# Himalaja Dancing

Вячеслав Нургалиев

Himalaja Dancing


Слава Нургалиев


Москва вошла в режим воды и листопада. Сопротивлялась крыльям. Но не долго. Опомнилась и тотчас расступилась. Чужое небо стало по колено. Колено аравийского восхода.

Рейс русский в Катманду. Знакомств пожар, обмен огнём, горячих тостов лава. Заправка в Шардже. Скуповато, жарко. Ошибка Лота. Полисмэна столб заиндевел от бесполезной соли. Пыль Эмиратов. Спекуляций пыль.


Очередное небо высоко. А там, где юг- на тропики похоже. Открыть бы небу рот- иллюминатор. Поймать за шею бы безхозного жирафа.

Предгорий раж. Палитра сухожилий отважных кряжей. Вспухшая земля от ложной грыжи громкого пространства..

Как сахар колотый вершины под рукой. И на десерт бери их сколько хочешь. Так близко тут до вкусных исполинов. Что хочется в ладонях их обнять...


Королевство непальское, здравствуй!


Порт воздушный. Борьба за извоз. Гомон, сыск и куда только смотрит король. Всё с уставом в разрез. Даже мент сухопарый бессилен. Колготится всё, носится и колобродит. Шустрых боев ватага уже уложила багаж. Куш шоферу. Бои бойко бегут за машиной. Машут громко руками. Часовые туризма не спят. Словно солнце для них чаевые. Дети машут. Прощанье и просьба в одном. До свидания, милые дети. Мы увидимся с вами во снах.

И "Maunt-Blan"- наш отель. Балаган. Бал горячей московской крови в ярких омутах сказок восточных. Кахри-ром и ракси из напитков. На десерт - этнография жён. Тугокожа, смугла здесь печаль равнодушных наперсниц разврата. Лон усталых и трудоспособных сераль. И Дворцовая площадь направо. Всюду люди, избравшие промыслом - дым. "Hash" - пароль. И за всё это доллар в ответе. Уличенные улицы сна.

Ночь. Сваямбунатх. К ступе ступени. Бесконечные марши наверх. Удержаться бы только в пространстве. Здесь так много огня, электрических столько тут звезд, что не просто понять, где же небо. Ночь. Сваямбунатх. К ступе ступени. А макаки бесстыжие курят, всё воруют подряд и кусают за дающие руки туристов, кропотливо идущих наверх. После них хоть deluge. Онанизм обезъяний отчаян. Всё здесь в сперме приматов. Их время проникнуто чувством.

Только музы не спят этой ночью. В рикш пролетках нестись по излучинам ярким Тамеля. Песни русские петь и не спать.

День. Сожжение нового трупа. Чем-то пахнет Пашупатинатх? А потом их пускают в Багмати воды вечности слушать и пить. Чем же пахнет Пашупатинатх ? Ворох дров. А под ним чьи-то пятки. Что-то больно зелёные с виду. Инквизиция реинкарнаций тоже пахнет паленым белком. Индуизм и пора превращаться. И ни плача, ни стона тебе. Словно срезали старую розу.

Сквер Дурбар. Весь буддизм здесь в торговле.. В лоб за лепту суёт одуванчик беспризорный и ласковый садхи


На руках все пермиты. И в утро вмуровано солнце. Едем под гору, в Покхару. Чичероне желает удачи. Поздравляет с почином. Вот, хват. На прощанье - отрыжка загула.

Перегруженный пыльный

с утомительным правым

и вечно орущим клаксоном

автобус. На крышу заброшены вещи.

Им проще. Никто не пихает их в пах.

Серпантин. Мы въезжаем в долину.

Хозяйкою в ней Аннапурна.

Весь ее выводок нас провожает на трекинг.

За небо подвешены айсберги гор,

словно марионетки. Видно им не хватало начала.

Театр кукольный. Занавес. Завершились они или нет?

Но какие огромные горы...


Покхара


Покхара. Свора таксёров. Все дрожит от напора. Победа - 5 рупий.

Пятибожье глядит Аннапурны, что-то пурпурной очень с утра. Мачапучхара тоже спросони. На ладони лежит словно хвост. Рыбий хвост молодых Гималаев. В устремленности здесь невесомость. По периметру сказки - Lake Side . Храм на острове. Лодки. Sale street. И везде сухопарые люди, углеводы отдавшие солнцу. Влаги нет в них, один лишь покой. Беспризорный и равновеликий бесмятежности утренних гор.

Все собаки беспечны. Заметить людей им не просто. Пьют покой, им сорваться на лай невозможно. Равнодушны коровы. Бесцельно блуждают по миру. И священные мины кладут...

Вектор трасс изменён. Без стесненья все едут по встречной. Дань британскому прошлому. Левосторонний каприз. Перезвон двухколёсных. Рожков и клаксонов крещендо. Духовые в азарте. И трейлеров дивертисмент заглушает желание слышать.

Всюду яркие кляксы туристов. Промокашки за ними снуют попрошаек и уличных садхи. Кто-то должен их лоск вытирать.

Под платаном Snake show. Рептилия явно с похмелья. Даже флейтой змеи добудится, добиться не просто. Ну не лезет на дудку змея. Йог вспотел. Фикус религиозус. "Намасте-е-е, Намасте-е-е" рассылается всем, в ком еще не угасла надежда, что удав запоёт и откроет...твоё портмоне.

Арендованный байсикл. Город. Разведка за 45 рупий. Уместиться у края. Не сдаться гудку, и колёсам не остаться непальским на память.


Курортного спокойствия, вам, тени в безветренные вечера любви.

Здесь темнеет с шести. "Моны Лизы" корма за спиной, отплывающей к Дхаулигири. На плечах Саранкота летучий голландец висит. Словно неба корсар бороздит океаны галактик.

Новолуние. Так что безветренно даже. Всё старается спать. Монстры пастбищ ушли по Пенатам. Стойла сыты. Пенаты полны. Завтра в новый полёт. Но гастрит, черт возьми, перед постригом в завтра настиг. На диете отваров живот. Остаётся подсушивать перья. Ах, и как мы еще полетаем, зацепившись за крылья планеты.


Покхара-Джомсон


Пересечение авианеба. С южного берега Аннапурны в пункт "Б" под названьем Джомсон. Мини-лайнер унёс на борту. Ему уступают дорогу семи тысяч уступы. Слишком быстро все движется в небе. Только вздрогнул едва от восторга, как тебе уже под ноги трап.

Воздух резок и остр. Пики сверху и лоджии в прикуп. Но какие огромные горы. А растут из-под ног. Набекрень всё пространство и я.

"Marco Polo". Dormidory. Тесно. Попечитель- в Мустанг трековод. Фотография Месснера. Рядом - сам хозяин. Наверное- друг. Всё без изыска тут и с окном с ярким видом на кипень застолья.

Свинг-кураж до Сваянга. Скорей, небольшая прогулка к Эдему. Небо вышло навстречу ко мне. Наконец-то в пути. Словно кили, мантр катушки здесь в редких потоках никуда не спешащих проулков. Все молитвы по кругу налево. Из углей справа гомпа. Утёс. Что ещё?. Человечество в люльке. И сзади - только прошлое время и ночь.

Экспертиза Ниппурны. Как странно. Семитысячник в няньках сегодня .

Близнеца своего опекает от жалящих камер укусов, ракурсов всяких и фокусов разных диоптрий. Без надрыва однако. Без зла. Исполин безмятежен и мил. Да и что ему фотощекотка.


Где на яблоках воздух настоян, начинается Марфа Тибета. Всё здесь в двух этажах и буддизме. Жаль закончилась Agfa. В кубышку спелёната плёнка. Марфа. Миф. Похоронено время. И в раю нету яблок спелее. Сида нет на них. Движется небо. Караваны ослов в галунах.

Чанг под музыку Петти у Бабы, у хозяина местной таверны. Ну а чанг - это местное пиво. Что-то, вроде, кумыса в саке.

Расступаются мантры буддистов, приглашая к прогулке по небу. Где поют - отгадать невозможно. Да и нужно ли, если поют.

Бесконечные горы по кругу. И круги бесконечные мантр. Пики гор. Приговоры пространства для ужатого видеоряда. Agfа кончилась. Фото- укоры. Возвращенья холодный регтайм.

Словно археоптериксы неба, вертолёты плодят ротозеев. И в надежде одной - через час проглотить их обратно. Через день, через два, через ночь. Зацепившись за снежники крылья жужжат себе что-то под нос. Нет в их песнях начала, любви.

Безымянное небо. К затерянной горпе дорога. Огорожена в озере рыба- форель. Залихватски отважна арча. Сутр прозрачные флаги. Сквозь них на просвет видно старое солнце. Дацан.

Снизу - пашни. Нарезана площадь. Разопрела под паром земля. Ярко выглядит агрокультура в ожидании совокупленья. И не чахнет она без зачатья В каравайных ломтях - рис в палитре - ниши вкусных и пёстрых террас.


Гомпа. Гонги. Алтарь. Чин дацана. Голос ветра из раковин труб. Будда в золоте. Йог. Авалакитештара. Проявлением круглого Будды. Сны разбужены будущим Богом. Препарация теста и масла. Дзамба. Гомпа. И чай с молоком. Пересолен как-будто.

Съезд всех лам из окрестных долин. Праздник тог, босых ног и такого же вечного утра. Первородства здесь нет. Право вечности - сакраментально как сан. Сын второй сможет стать только ламой. Отмолить всю семью и уйти в никуда.Ежегодная смена фигурок из дзамбы. Друг - Великий Немой. Высекает из камня слова. Проводи до обрыва, Глас Бога.

Вид на семь тысячь лет и на семь тысяч метров над уровнем моря. Проводи меня на день вперед. Завтра можно идти. Завтра - солнце.


Воды барьеры. Камня барельефы. Вцепиться в гриву вихря из Мустанга. И песней пролететь Кали Гандаки. Песок скрипит во рту. И сердце в горле.

Мустанг все ближе. Рубикон Гандаки. Путь до Кагбени. Полутон в квадрате. Воздушный поцелуй Тибета. Крепость. В дом - целый город. Город из песка. Упавшим солнцем словно битой в бабки играют дети. Разбивают - пайцы. Пересечение границы. Нелегально и судорожно похищенье кадра. Вихрь и песок. Песок и вихрь. Кагбени.


Из амстердамской ручки Apple Brandy. Нажива ночи - громкие созвездья. Клюёт, как будто. Выпьем эту ночь. Подъём с похмелья. Вид Дхаулагири. Смещенье солнца в сторону любви. Восход. И ручка на прощанье машет, машет. I see you later, may be, russian frend.

Попутных ветров, вам, Колумбы новых суток. Ночь отстаёт. И каждый - первопуток. Поломанная флейта у ручья. Мечты привычка. Менестрель тропы. Забыл мотив. И снова всё в закате.

Случайная луна на содержаньи еще полуслепого неба. Шепчет вслух. Как одноглазы исповеди ночи. Цвет рассечён. И радуга в огранке оставлена долину сторожить.


Дыханье завтра. Як бежит навстречу. Гонг соблазнителен и радость в бубенцах провозглашает Новый День Мустанга. Так близок может быть лишь Муктинатх. Буддийских солнц и света кладовая. Хроническое воспаленье псалма. Молитва всюду, даже в лепестках. Воспалена хронически молитва.

Лишь Торонгла одна в лимонной тишине и в перспективе тополей осенних. Кряхтенье рюкзака. Плечо горы на дуло окуляра столкнул печально неуклюжий як. Теперь они едины. Он и Canon. И всюду пилигримы-пилигримы. Проворных, ярких сари кавалькады, смиренных тог и босых стоп движенье. И столько ветра, солнца, столько Индий в ногах паломничества, долгих и сухих.

Джаркот попутный. Разве расстоянье измерить звуком. Хороводом песен. В развалах крепости раскормлена луна. Настойчивому утру на закланье. Отеля "Плаза" выползшая крыша. Всё уплывает медленно в ничто.

Отставшие от времени канадки. Травою придорожной убаюкан их сладкий мир. Они себе лишь снятся.


Почти отвесные ступени в Муктинатх. Всё в осени, полёте и в труде.

Ногам молитесь, добирась к небу. Когда все географии ни к чёрту. Лежат и тухнут в черепах туристов. Наука съедена и больше не нужна. В широт корсетах тесно здесь Тибету. На что ему для Азии быть частью. Когда он сам собою континент.


Буддитских солнц святыня, Муктинатх.

С мансардой лоджия и вид на пирамиду Дхаулагири. Рядом Тукуче мозолит свет своею диадемой. И сумерки как старые лакеи ей толстым пледом тело укрывают.

Семейный вечер с общими ногами под длинным прогреваемым столом. Угли под пологом. Пельмени по-тибетски. "Мо-мо" вегетативно до предела. Голландцы и баварцы...на закуску. Непальский ром и вновь порыв не спрятать. Кабак "Боб Марлей". Регги из скворешни тоскующего Рима по горам.


Заснежены дороги Торонглы. И, кажется, бессмысленней нет солнца. В глазах потухло время. Одиноко.

На столько многочисленных Тибетов - всего одна Любовь. Храм. Муктинатх.

Новомарксистский чичероне в раже. Восторг в нём вечен и экстаз идеен в его гигантских лупах чёрных глаз.

Святое омовение по кругу. Из каждой клетки вырастают руки, чтоб небо от паденья удержать. И ты опять приговорён к полёту. Над головою - песня. Снизу - пики.


А горы не измерить кинокадром..


Им было тесно в сломаной земле,

Их распирало от любви и прыти,

И плоскости законы обманув,

Они решили заблудиться в звездах;

Рванули в направленьи ярких солнц

И, вытолкнув просроченное время,

Раздвинули нависший небосвод,

Пожав плечами, небо расступилось.

Большие горы. Сломана земля.


Непроходимо небо. Словно вдруг на землю туша белая упала. Свалился рыхлый, сумасбродный снег. Зарос туманом перевал. Шанс съеден. И пропадает день-за-днём запас суровой синоптической отваги.

Похищен плёнкой полусонный Джонг. Киношный изыск тополиной рощи.

Дрожь золотая кряжей, чёрных пнёй. И солнце неуклюжее звенит в ветвях бесстрастных тополей рефреном тибетской осени. Речитатив ручья. Как перефраз Фассбиндера. По Кали прошли мы аки по суху. Слеза долины. Корни гор распятых. Серебряного вымысла игра. Ван-гоговские посевные. Вспашка засохшей почвы... древними плугами сочащегося песнями народа. Моложе человечества не сыщешь. Юннее нету песен. Vote for Plug. Удачного вам сельского хозяйства, участники зерна и бороны. Янтарной вам и спелой кукурузы. Бустрофедона, Вам, уверенного яка. Горит арча и тонет пастораль в протяжных звуках самых долгих песен.

Прогулка ламы с яком под уздцы. Настырно ноздри рвут короткий повод. Як возмущён. А лама щупл, но смел. Каприз не признаётся. Кто-кого. Турнир канатоборства. Як набычен. И оба выбиваются из сил.


Еще раз Время вышло. Голова, когда-то породившая секунду, усечена. Висят на тополях хронологические уши мирозданья.


Джонг. Гомпа. Сторож откровений. Итоги звезд танцующих .Дбу-чан. В бамбуковых лежат паллиативах тысячелетья будто текст один. И, видно, надо снова вспоминать забытое давно названье мира.

За Муктинатх один сто сотен снов. В коляске инвалидной - тело солнца. Вмурованное в тучу тихо спит. Провален перевал. В снегу по пояс и в будущем уснула Торонгла. Бай-бай, бай-бай, непройденное небо, до свиданья.


Небо залито свинцом. Для выстрела пулей отлито.

Облачным жиром заплывшее старое солнце.

Просто висит.

Не хватает клыков, чтоб впиваться в тяжелые скалы

И перелистывать саги сверкающей стали ему уже нечем.

Мертвые стулья мансарды отеля Гуръянга

Напоминают отныне только скелетов в музее.

За длинным столом лишь чета из Тироля осталась.

В Ho-la-rio уместить бы им новое небо,

Но покуда погода преградой,

приходится пить им биг-потами чай,

сотни рупий проигрывать в скат

или просто бездумно скучать,

упершись в чугунный кулак небосвода.


Цветы лалигурансов увядают.

И разбухает самый мокрый снег.


Нас ноги призывают к возвращенью. Джаркот повторный. Школа ламаизма. Сотрудничество камня и воды. Уроки мантр. И всё в бордовых тогах. Ладошки к Богу. Ладушки скорей.


Ну, вот и Лупра. Песня на отшибе растущих в полночь трекинговых троп. Бон-по в фаворе. Дождь забыт на крыше. И воздух весь в слезах. Не разглядеть. Устройство мира сквозь подкрылки свастик. Пока магистр шара не прочтёт, не развернёт потерянное небо во рву обочины как свиток, как хрусталь. И, кажется во благо - удалённость. Забыто небо на краю земли. Изнанка шара. Жизнь здесь заодно с бессмертием. Во благо - удалённость.

Пласт вывернут. Дно встало на попа. Проломлен грозный череп океана. Крушения кураж. Всё - набекрень. В третичном танце Афрощит с Гондваной в соитии своём верншин достигли. С геологической, вас, правдой, дни творенья!


По лону скал - извилины волны стремительно и жадно разбежались. Петроглифы просроченной воды. В одной ладони - миллионы лет. И Древний Бог выходит нам навстречу. В одежде, вытканной из редких хвой и рюш, воспетых океаном и бессмертьем.

Но небо к перерывам не готово. Эпоха третьей и седьмой воды в провинции Империи Моголов. Провал без просветленья. День - за днём. Снег по утрам как орды белых мух. Серебряные стрелы - вечерами.


Лупра как фактор бытоописанья


Отхожие места промозглы до нельзя...Все совершается на кафельных подошвах. Стерильность достигается ковшом из лона металлического бака.

Стекла тут нет. И прочих электричеств. Ночь стерегут здесь ставни со свечами. Всему, что только празднует желудок, здесь головою - хлеб из кукурузы. Он из гортани громкого тандыра огромными глазищами глядит. Тандыр прожорлив. Хвою ест с арчою. Тепло давно приручено и мышь.

Пьют чанг с кумысом из напитков гор. Под толстый шомпол выструганы ступы. Из дерева. Пока хватает сил колотят скалкой молоко кобылы.

Упершись в гобеленов мир, сидят стройнее лотоса на древней, ячьей шкуре. Столешниц фраза - свастика и то, что движется куда-то вместе с ними в обратном направлении луны, полунедельной, голубой, далёкой.

С углями ступа медная - от всех напастей холода здесь средство и аптека. В ногах её поставят, длинным ртом её раздуют, и тепло в крови. Пожара чтобы углям не стеснятся, из ступы чудо-прорези глядят. А если сверху недостаток жара - за фибулы её подвесят к небу и можно снова думать о любви.

В Непале крепче нету мест чем лбы. Пермудрость такелажная Тибета. Провизий груды, горы снаряжений, дрова, домашний скарб и утварь. В огромных и бамбуковых корзинах к их ликам приторочено монгольским. Лбы шерп куда ослов надёжней. Нет троп устойчивей, когда мощь сухожилий ног и спин уверенность с полётом заодно. И больше ни при чем сиюминутность, судьба и безымянность человека. Ногам молитесь, добирась к небу!

Съянг на прощанье угощает чангом. От напасти нет лучше медицины Внутри опять приходит всё в движенье. И только небеса преступно немы.

Печально белый голубь провожал до самого последнего порога. Ладошками порхали на прощанье "Таши Делек" большие дети Съянга.

Лупра, до встречи. До свиданья горы без возраста и люди без призора. И небылью измеренное небо до будущего вымысла прощай.


Маршрут знаком. О камни и о небо вновь спотыкаюсь и иду назад. С дорогой начинаю я якшаться и с возвращеньем в шахматы играть. Оно мне мат поставило в цейтноте. Джомсон всё тот же. Только по колено раскисший, ставший с тучей заодно.


Всё в турье и грязи ..Все надеются на проясненье.

В ладушки скука играет с бездельем.

Лучший досуг - напиваться, в чужих снах путешествовать,

мечтать о чужих перевалах, и скитаться по небу,

опять напиваться и роялистски быть преданным

тайным желаниям страсти.


Джомсон тот же Лондон. Те же фонемы "о"-"о"

также пасмурно, тот же туман,

та же выправка женщин и то же наречье,

связь пространств и надежд,

ожиданий и тайн

for your dream, Down Caroline.


В объятьях полумертвого стекла зажата ретушь гималайской ночи. И шелест губ похож на хвойный джин. Созвездья подчиняются игре и увязают в музыке осколков. Мир опереточный созвездья Сaroline. Тропической надежды оперенье. Воды живой и первой колыбель. Внушённое желание пожара.

Всё станет песней, если до утра рука не выронит как мел огромный ветер. Им рисовать так ясно и светло на небе песни, строить голоса...Как высока печаль! Услышать сны. Ответа не найти. И не узнать. В серебряных серпах чьи посиделки? Зажги свой факел, чтобы разглядеть. Бамбуковая кожа не обманет.

Звезда последняя. Горнисты разнесли в казармы гуркх кинжалы пробужденья. Начало дня. Всхлип трекинговых бот по пасмурной земле и в напраленьи утра. Гелиокоптер бдит и лопасти его перенимают эстафету света. О первых едоках хлопочет пацанва дородной и внушительной Диди. Британский вымысел. Куда пропала ты, дочь утренней серебряной долины, пера и бестолкового "люблю"? Расправленные крылья на пути твоих волшебных и воздушных снов. Созвездий постаревших лепестки срывай, встав на пуанты долгой ночи. Сюр разворован. И в ошмётки, в клочья декалькомани будущей картины.


Направленье на юг. Кали Гандаки зовёт нас ...в последние дни октября. Успех равен мужеству ног и прямому достоинству спин. Поднебесье открыто. Как шедевры мутации неба, как обломки надежд - облака. Как скульптуры, как пластика, гипс.

Марш. Ларджунг. Сердце схоже с тальнкой. Всё в осколках разбитого неба. Хоровод зодиака. Металлурги всходящей луны. Она в стане прокатном. В сиянии газовых перьев словно рыба летит. Ночь опасна для острого взора. Возвращение к смерти. Пора.


Глетчер Дхаулагири


Под старым ледником лежит оазис таких тяжёлых гималайских сосен - подушкою под ребра исполина. Еще Нилгири даже не в ущербе. Она всего лишь в карауле сна и гордых саблезубых василисков. Держать глаза на мушке постоянно - задача двух гигантов равноправных.

Под водопадом - серебро струится. Растопленной вершины кубометры. Сад заповедный умерших камней. И тропы стерегут здесь два орла. В тени их крыльев воскресает вечер. Лалигурансы. Галька. 3 и 200. Бамбук нередок, правда худосочен. И только здесь подагра льда расскажет как наледи чернеет кожура и вязнут ноги в волдырях сугробов. Как голос звонок вздорных ручейков.

Скользят высоты - атрибуты страсти. Цепляются за плечи облака. По кряжу, по облезлому, назло всё жадно рвётся вниз. По языку шершавому навстречу разложенью, опустошенью, новой пустоте. Небес упавших вид свиреп и мутен. И бесприютен многогорбый мир, когда обледеневшее пространство подранком воющим ложится в чистый гроб. Слагаемые разложенья. Сон и лёд.

Жизнь отступила. Трещины спешат по следу рыхлому. И жадно ртами рыщут. Мгновенья мутные капканов и силков. Одна надежда на мениск и мозг проворной, неизношенной ступни. Тяжёлым снегом смытые селенья, деревьев повреждённые сердца - не больше, чем слепые очевидцы пространства при смерти и суеты сует.


Игра лепестков


Спуск в Лету. Значит вечность по соседству. В колючей робе вихря из песка. С мостов сдувает, cносит с ног и с неба. Калигандакских бриджей рубежи. Гимнаст воздушный словно на батутах я прохожу летящие мосты. От своего бы не отстать дыханья. За ветром бы неистовым успеть.

Ритм падающей капли - Леты ритм. Утёс с утёсом строят безмятежность.Сырая радость вечносочных гор. Оптических шедевры откровений. Мы исчезаем. В капле и в дыму.

Коленных чаш активный диалог под утренний речитатив Гандаки. И мы в пути. И колотое солнце в огромных лёгких сказку стережёт. Огня сыны и и дети откровений.

Сны в Татопани. Время стало уже. И небо уже тоже и ущелье. Щелей всё меньше для затвора, кадра. темнеет раньше . Все спускаться ниже. и времени и неба - меньше-меньше.

И снова вниз. Под тамбурины, флейты носильщиков на прибыльных привалах.. И до любви к печальной высоте- дистанция тонального размера. Лбы

отдыхаютот труда и нош.

Очередной парад четвероногих. Парнокопытных - если присмотреться. В шеренгу - бунт горящих галунов. И в каждом лбу живёт зеркал созвездье. На каждой шее - гогот бубенцов..

Непальский урожай на плоских крышах. Разнобобова, балобольна снедь. Большой горох готовится к долп-хату, и кукуруза в тестовый замес. под скаты ниш подвешены початки за косы пожелтевшие свои.

Рупса. И водопад. громокипящий кубок. Взрыв ртутной колбы. Брызги серебра. Прикосновенье самой острой бритвы к ущелья неухоженной щетине. Музыка неба голого и льда. Вихрь, рухнувший в пучину мирозданья.. И я бы стал его разнорабочим, но слишком сыро и дорога вновь бросает утомительный ошейник. Уводит и уводит в никуда.

Бамбук с бамбуком спорят по дороге. Когда кора в себе находит буквы, тогда из стебля вырастает книга. А не найдёт - появится банан. .

Закат последний под пустым Нилгири.. А завтра скобки солнца Анапурна уже раздвинет утренним плечом.

дощатых стенок Татопани холод. Источник минеральный на цепи, посажен в кадку. Только тронь - согреет остывший пепел ветеранов дня.


День у источников. Садхи.


Из шоферов ушел в шиваиты.

Приложеньем к ветвям оккультизма

Не остался. Свободен как Бог.


Он - хороший художник,

живет в конуре...

у источника с жаркой водою.

Пропитанье от Бога, гашиш из травы,

инструмент самый главный - чубук,

пол-кило туда дыма войдет.

После всех пневматических действий

караулит безвылазно сны

у горячих и важных ключей,

бдит за самою первой звездой,

все ключи у него от созвездий...

и как только настанет рассвет

в разговор с металлическим стержнем

для железобетонных утех

молчаливо и нежно вступает -

род зарядки для солнца и садхи.

Хоть не ясно значенье и форма.

Но дизайн есть дизайн.

А творить - всё равно что дышать.


День. Индусский, оранжевый, красный.

караван пилигримов с Мадраса.

Возвращение из Муктинатха.

И полгода пути нипочём

Деревянным, натруженным ступам.

Они жадно скребутся у кадок.

Выскребают дорожную пыль

Вместе с прошлым своим и прожитым.

Впереди ждет дорога к Пун Хилу.

И надежда одна - подсмотреть

как проходит у горных величеств

Посвящение в тайны богов.


Здесь пространство настолько нежданно,

что нередко его за декор

принимаешь для пьесы абсурда.

Очень много условного здесь:

Если справа родится молитва.

То в мгновение слева - река.

Вот из кактусов изгородь гордо

Сторожит ярких цитрусов солнца.

А за ней дальше фикус с агавой

Прокололи на вылет луну.

И ни дня тебе вообщем, ни ночи.

Равнодушная статика сцен.

И ни целей, ни цельности нет.


Опять зрачок, съедая тонны неба, как целлулоид старого кино спешит собрать чужие эпизоды. Как в прочный невод. Одного лишь жаль, что я вновь вырезан за недостатком ветра. Жаль не удался солнечный монтаж. Во всей его доподлинной долине. На торг к горам опять пора идти. Суровой пустоте оставив сердце.

Очередной Check-Post. Ноябрь. Третье. Сличают снова лики и бумаги. Сторожка йога-садхи у моста. Он охраняет рубежи пространства. И крышей для него - бамбука куколь. Прощай, Кали Гандаки, Сандрамайя. Луна границу неба стережёт.

На ужин - Сикха. Ось больной планеты. Быстрее представлений о земле - сама земля. Юлой несётся в небе. И мысль - тяжеловесна и мертва.

Фанерных лоджий век ночной не долог. Под всхлипы впечатлённого турья. И пар супружеских в пружинах упражненья. В разгаре даже ночью посевные. Не долог ночи век. А жизнь длинна.


Лалигурансы, заросли любви. Крылом орла нарезанное небо как каравай.

Початки кукурузы ждут на насесте солнца и тепла. Дыханье переводишь как затвор. И движешься по направленью к Богу. Его мне все равно не обогнать.

Колени вылупляются из ног, птенцами скорлупу костей ломая. Наружу, чтоб быстрее улететь. Спина звенит от груза позвонков. И телу ломко, сыро, неуклюже.

Последние условия тропы. И Горепани - за удачный спурт.


Poon Hill


Welcome to Poon Hill.

Солнце поднимать из ковыля и фикусов за плечи. На пелену заката положить, глаза ему закрыть и рассказать о помысле своём смешать с ним сердце.

Пун Хил открытой челюстью сжуёт фрагменты горделивой панорамы. Клыки вершин остры и жаждут рвать на части ночь. Чтоб просыпалось небо. Чтоб просыпалось звёздным серебром оно в ладони томной Горепани. Скупы и мяты головы огня.


Ярмакра оптической глупости


Утро тоже имеет названье огня.

Антураж гуттаперчивых линз.

Линзы лижут в восторге,

короткометражном и глупом,

безразличную ясность любви.


Доминанта заката лилова.

Все в холодном огне. И уже

Все равно сдуть с ладони ль своей

поцелуй или ветреный пепел

на потеху сожжённого утра.


В саблезубые красные пасти

Аннапурны и Дхаулагири

гонят гордые волны холмов

ошалевшие ветры долин.

А луна - сантала, что в нагрузку.


Всё стремится к заре на Пун Хиле,

Фонарями буравя тропу,

В предвкушении лысого солнца

Выползают туристы на холм.


Отрыгая вчерашние лэнчи,

Недоспавшие пукают и

зло клянут, что Пун Хил так высок.

Ради толстого кадра взбираться

им на голую шею восхода,

чтоб свернуть эту голую шею...

в свиток пленки. Есть нонсенс и бред.


Но зато будет что показать,

описать сколько мужества, силы

приходилось вложить в этот акт...

И друзья заколотятся тихо

В коме зависти и уваженья.

А пока они пукают громко.


Бакалея больших объективов

На рассвете гимнастика линз.

Лотерея щелчков и затворов,

Взоров, взглядов. Деструкция глаз.

Гаммы сломаны, сорваный свет..

Океан багрницы Пилада.

Золотые напёрстки вершин

Купола рододендронов вдруг

Прошивают насквозь, пришивая

К ночи день, утро к глупости линз.

В их сердцах остановлено зренье.


Спуск с вершины в упавшее небо. Ералаш ботанических форм. Как на пенсии осень чудесна. Всё ликует. Как-будто весна. И в постриженной солнцем долине места нет для теней увяданья. Всё летит и живёт... в никуда.

Горепани, бай-бай. Долгих лет. Все дороги ведут к расставанью. Узловатые руки лиан. Рощи лалигурансов - на встречу. На десерт из реликтовых - хвощ . Его рёбра врезаются в солнце. Флора тропиков комом стоит. И, по-прежнему хочется жить.

Вновь этапы холодных таверн. " Глаз Голодный " долины всё видит. Даже то, что не снится ему. Всё идёт как всегда. Всё живёт. Фотовспышкой напуганный портер убегает навстречу заре, унося в коромыслах детей, лун грудных в одеялах янтарных.

Под мотивы цикад и ручья. Слух подмокший за их нежный стрекот на прищепках подвешен. Слух-мокр. Никогда не просохнуть ему. Всё, что слышит, насыщено ртом или раем, когда время не чувствует лжи в чуждых джунглях, в потерянном рае.

У кузнечиков переполох. И к помолвке готовятся птицы. Как стволы АКМ чистят глотки приматы любви. Отчего голозадым не петь?Всё, что слышит, готовится к солнцу.

Под Хинчули опять велика заселенность террас. Ощенилась золотая недавно долина. И слепые селенья - щенки нежно лепятся к брюху её. Время пить молоко матерей. Молоко молодого тумана.


Уллери


Остановка в Уллери. В объективе лишь улья.

Карамель под щекой. Вряд ли слаще название сыщешь.

Все дороги здесь встретились в наших ногах.

Наши ноги здесь встретились с миром.

Кавалькады стозвонных ослов.

Грядки .белого меха отар

Под призывный "Ош-ош".

Резкий посвист чабаний и посох.

Как должно быть здесь близко земля.

Гималайская вишня в цвету,

Там, где розовый преобладает.

Как роскошно, волшебно идти

посредине весны...

в ноябре...

Снисходительным дожем любви.


На закате - коровьи серпы.

Колокольчики звёзд- им навстречу.

И в огромном Эдеме небес

Заблудились слова и названья.

Вечереет. И рыбой сравненья

Всё стараются выскользнуть в ночь.

Удержать их за спины нельзя.

Чешуя их спасает от рабства.


Снова выкрики, спор воронья.

Яка грустного долгая нота.

Серпантины орлиц.

И Страна заресничного взмаха

Вновь из зеркала смотрит в тебя.

Перепутана с выдохом небыль -

Как хозяйка стекла

Средь фанерных и заспанных стен.

Плач младенца.Жужжанье пчелы.

Зов лягушки в прорехах бамбука.

Вечереет. И неба крыло

Опаляет надменный закат.

Эта птица навстречу любви

И осколкам разбитого шара

Благородно летела в ночи.

Ей созвездья махали платками

На прощанье. Ущелье, прости.


Бурунгди. Словно девка легла

На своё гималайское ложе.

Постепенно отходит вода.

Сколько новых долин нам родишь?

Сколько снов нарисуешь ещё нам?


Тамбурин свой достанет Гобин

И последний наш праздник объявит

Хималайя, танцуй, Тамбурин.

Хималайя, восторженный дансинг.

Километры всех песен твоих

Разбегаются в сторону утра.


Уллери - расставанье, разлука.

Здесь всё заново можно воспеть.

Откровение первого сердца

И последней вершины "прости".

На дремоту бессмертье похоже,

Если ртом Гималаев коснулся.

До свидания. Таши Делек.


В сон уходят плененные Богом корсары. Вновь разжалован хохотом звезд и стремительным ветром закат. Воспалённые сумерки жадно доедают прорехи окна.

В серебре колесница ночи. Я опять заблудился на небе. Танибад, Всем святым! Намасте, Намасте, Безымянность и Встреча!

Догорает свеча. И в поэму реки вдруг впивается гул электричек.

Стрелки рвутся в объятья больших станционных часов. Возвращенья включён механизм.


В пять с немногим утра отпирается погреб пространства. Начинается всё с бубенцов. Только суд оглашён - в гриву ночи вонзаются тотчас когти юной зари. Исцарапана кожа небес. В результате - ещё одно новое утро. Аппетитный рубец тлеет в теле восставшего света.

Не проспать гималайскре утро и последней тропою уйти. Взяв в дорогу пожар и бамбуковый посох Гобина. Мне мотив соловья вновь напомнит о маленьком Будде. Анапурны поломанный свет, госпожи обнажённого снега, мне напомнит о пике любви.

Время движется вспять. Ни секунды нет на вожделенье. Лишь желанье одно - небу зренье присвоить опять. Даже если от этого небо вновь прольётся в пустые ладони иль ярмом станет нимба на яркой твоей голове.


Сокрушение


Всё.- с лирикой ...Навстречу - первопутки. В распоряженье солнца и луны вступают бесполезно и ненужно. В руках зонты, на лицах - респиратор. Как студни обожжённые текут. Предусмотрительность мешает разглядеть....так хорошо спланированный отпуск.

Спуск резкий вниз..И тропики, и бег. Check Point и Анна - Пурна залезла на прощанье в голый фокус ...заворожённой сакуры и встреч. Сеньора, до свидания, гуд бай.

Пространство покорилось расставанью.

Разбег закончен. Я опять сличен со старым фото, ставшим мне ненужным. Чужой-мой паспорт скомкан и прочтён.

Асфальт. Как странно это тоже существует.

И за спиной опять меня зовёт

наверх поэзия непальских топонимов:

Копчепани, Джомсом, Эклобхати,

Съянг, Ларджунг, Наурикот, Муктинатх,

Биретанти, Уллери, Кагбени,

Татопани, Тукуче, Чи Тра,

Лете, Марфа, Кузьма, Лупра, Гара,

Калопани, Пхалате, Рупса,

Шикха, Дана, Джаркот, Горепани,

Всё зовут и зовут меня вдаль.


Взят последний автобус, в котором за 25 рупий с тесной крыши читается вся панорама. Нет здесь давки. Непальцев сюда не пускают. На их зренье наложен арест. Free Tibet. Как давно это было. Придорожная правда земли. Снова сеть электричеств охотится лезвием линий за твоей головою на крыше. Нужно кланяться вольтам усатым, чтобы жизни биение помнить.


Покхара


Ах, какая пивная держава - Непал.

Все - в рекламе пивных патриархов.

"Tuborg","Holsten", "American Pilsner" жара

И, действительно, хочется пива.


Полусонная Фева в плену туристических камер и глаз. Как у озера много привычек. По утрам её радует бриз - геометрия ряби и круга . Днём её навещает рыбак. Вечерами - натруженный ялик. Сколько звуков у солнца в воде? Знают только одни гондольеры. Отражаясь в потерянном небе. Ему голову ястреб вскружил и теперь оно ищет осанки.

Бесмятежность и ложный восторг. Повод стать на минуту швейцарцем, - горы, озеро, скука, перо - что ещё вдохновлению нужно. Каждый дышит царем созеранья.

Крылья копят в себе вновь полёт, чтоб подняться навстречу названьям...Фева прячет свои паруса в их тени, прячет в их оперенье желанье стать прообразом, зеркалом мира. В ястребиных дозорах живёт, предстоит алый вымысел Грина.


Fewa View.


Она в себе уверена настолько, что нечем крыть безхозному пространству. Порыв недопустим. Восторг низложен. Язык забыт. В меню лишь речевой с заиндевевшей коркой антрекот потомков Чосера и внуков Вальсингама. Да гомон простудившихся гудков. Механики здесь больше чем людей. И зов клаксонов нечем перекрыть. Мир регулярных будничных вещей в свои права вступает навсегда. Письмо лежать осталось на газоне из, кажется, британского ландшафта.


Опоздавший на день. Но вернувший для сердца столетья.

Фетишизм мёртвых дат уже ни к чему не ведёт.

Как чужая жена обманута глупая стрелка

И навеки, навеки в тюремный вмурована круг.

Не расторгнуть объятья ей этого круга,

Не нарушить границ меловых.

Как ей крылья внушить? Чтоб добрым и важным примером

ей тибетское небо в ночи

снова стало. Тибетское счастье, где время

лишь слепой эпизод из великой поэмы любви.


В промежутках забытых дорог только дети цветов и любви. Постаревшие, правда, на вид. Пилигримы в Империю дыма. Неприкаянным Вудстоком бродят

по дорогам забытой любви. Им решений не нужно. Проблемы решаются сами.


Саранкот


Смотровая площадка любви.

Под ногами разбросанный город

словно сладкий магический корм

для внезапной и утренней птицы.

Что всегда вместе с первой зарёй

Возвращается вновь словно в клетку

Из далёкой страны Анапурны

Под одним крылом солнце летит,

из цветков тамариска другое.

Весь полет - похищение тайны.


Запах местных закатов опять

Мне напомнит о мертвых кальмарах.

Рюмка брэнди одна на двоих

С осторожным и преданным шерпой.

Он пропах чесноком и луной,

И как-будто расстроен прощаньем.

Ноги строятся в Покхару. Вниз.

Израильское регги не в счёт.

В сердце - горы. В ногах - Пятикнижье.


Way to сapitol


Верстовые столбы как распятья. На крестах путешествие гаснет, чтоб однажды взойти во мне звонким, самым солнечным, шаром хрустальным. Все дороги ведут в Катманду. Это где-то в периметре сказки. Но уже не в пределах мечты. И увозит тебя туда скучный нечувствительный к песне автобус. Выхлоп жуток. Мотор привередлив. Я сижу на тринадцатом месте. Шутка фатума, тьма суеверья. Так и знал, отказали колодки. Под тринадцатым местом они. Не прошло и пол-дня или года как отправлен курьер за запчастью.

Всё томленье в пыли и разлуке. Все, кто мог помахали руками. От жары циферблаты расплылись. Не узнать по ним ход мирозданья. Время выжато тряпкой, припёрто к безымянной обочине. Душно. Пахнет потом от толстого солнца. Почесать ему что-ли затылок? Уместиться бы в капле Гандаки.

Через 5 часов снова в дороге. Резиденция царских величеств манит голь на товарные схватки. Почитается сан за осанку. За гирлянду на гордой груди. Королевские фото повсюду. Даже в пыльных уборных висят. Как скрипит голова от короны. Когда снова политикой дышишь.

Остановка. Долпхат. Нагонеям все часы по замене колодок. На прощанье трехрукий акын на двуструнном дутаре играет. Третья требует вознагражденья. Две

другие участвуют в звуке.

Гомон. Площадь. Разносчики фруктов, крупнозадых фисташек и лакомств. Все лотки на колёсах. В глазах - предвкушение рупий. Как-то нужно прожить и под небом. В белых гетрах - парадная власть. Полицейский - слуга перекрёстка. Тонет рафтингер. Бог сним, спасут. Небо тонет, Непалов полно и полётов.


Берегами заведует стирка. Сохнут тысячи ярких нарядов. Плед шотландский укрыл бёдра русла. И теперь в этих бёдрах - огонь. Сохнет громкое всё и дневное. Солнце Азии мытое сохнет. Кто же завтра оденет его?


Основное занятье хозяек - пыль отслеживать медленным взором, низкорослых вынашивать шерп, с обезьяньей сноровкой уметь выковыривать вшей друг у друга,-смоляные и длинные косы,- и мыть сиськи у всех на виду. Будто фрукты к обеду. Мужчин основное занятье - ракси пить, мерить яками бустрофедоны, раков с неводом ночью искать, недвусмысленно думать о Боге и... на мытые сиськи взирать. С сожалением. Без вожделенья..


Глас Тибета. Порыв демонстраций. "Free Tibet" и за рупии руки голосуют и пальцы сжимают. Все непальцы почти солидарны. Все повстанцы лукавы и громки , и, как кажется, деньги пропьют.... От них пахнет отчаянно водкой. Ведь политика - пьяное дело.

Вечереет. По-прежнему, стирка. А автобус всё лезет наверх. Лезет местная школа в автобус. Разместилась и, кажется, спит. Ученицу слегка укачало. Куры были копчёными очень. И узором теперь на окне. Растеклось всё её впечатленье. .

Автобан по-непальски мощён и вмещён, замурован в долину. Всё придавлено к руслу реки. Даже звук столитровых моторов. Мастодонты опознаны трасс. Тихоходы по имени "Таты". Как слонихи, влюбленные в груз они медленно движутся в небо. Можно взять их за бивень, за нос, проводить джентельменом на горку. Все равно здесь из всех величин не решается только пространство.

Чай. Арахис. Лотки. Катманду. Мандарины Фисташки. Столица..Мусли с колой. Мопед-катафалк. Его кузов из рыхлой фанеры загоревшим туристом забит. В конуру сразу шестеро входит. Вновь "Maunt-Blan". Но уже без огня. Нет в нём одури, выведен гомон. Завтра снова Москва. Катманду на прощанье играет на флейте...

(Как непросто найти свой отель. Как в Тамеле легко заблудиться. Если трезвым ни разу здесь не был. Топография улиц и стен вновь на толстом замешана дыме) .


Грудь раздвинув,

Как в ножны вложи

В неё небо, улыбку Гобина,

Тамбурин словно солнце Любви,

Шар вложи

Шар хрустальный вложи...

В свою грудь как в обугленный кратер,

Чтоб сбежать под регатту вершин

В арсенал поднебесных метафор.


Перелёт. Чтоб остыть от мечты. Кто-то выковал крылья из стали. Заперт ветер за круглым стеклом. Заперт свет. Лишь видны караваны холостых эластических солнц. Их увозят в Аркадию тьмы Где тайга догорает заката..

Вересковый просроченный джин . Шарджа проспана. Англия тоже. Репетиция обществ и чувств, обделённых на семь километров..

Возвращенье. И, вроде, Москва. Все сравненья ни к чёрту, не в пользу... Их вместить не способны глаза.


С молотка россыпь нежных метафор как никчемный балласт продана. Я пропитан опять подземельем, сном, похмельем и пасмурным утром. Нужно снова учиться ходить, вдоль углов пробираться наощупь, бить наотмашь, предчувствовать крэш и себе же навязывать финиш. Заземленья настала пора. В горле - провод один оголенный..


Ну, вот и Шереметьево. Москва. Прошёл режим воды и листопада. В Москве теперь арбуз и виноград в поставках. Всё в спекуляции и чёрном дефиците.


Last picture


Счастливого вам возвращенья, ноги! Не тесно, вам, в капкане гравитаций? Счастливого вам возвращенья, бронхи! На полный вздох - ни времени, ни сил. Чем зрение отныне мне измерить?

Где бои шустрые и реки без призора? В оправе изгородей кактусов цитрон, стыдливо прячущий совиный глаз в колючках? Где срезанные сербристой ночью серпами яков зерновые звезд? . Когда увлечься заново светилом возможно будет, кованую тень при этом не задев автомобиля, не натыкаясь на упрёк, на штык, испуг, матюк, курок и обещанье? Когда наступит новое вчера?

Идти когда удасться посредине весны цветущей в стылом ноябре походкой снисходительного дожа? Лететь на крыльях, ноги развязать в безумном танце смуглого народа.? И утопая в белых парусах уплыть на яхтах Гималаев в небо.

Всё - Тайна...Снова компас на руке..И жизнь - Мемориал воспоминаний.


Лишь сердце продолжает жить в Уллери. И слышать вечный Himalaja Dancing.

И зренье, перезрев от Гималаев, не узнаёт чужие города. В просторной голове разбиты пики, повсюду кряжи, ледники, долины. Агавы разбрелись, лалигурансы. Беременно всё вечным и немым. Мне больше ни к чему теперь слова...

Я все слова оставил в Гималаях....И не вернулся из своей мечты...


ноябрь-декабрь 1996, переработано лето-осень 2003


18