# Регенсбургский концерт

Cлава Нургалиев

Слава Нургалиев


Регенсбургский концерт


Cinema


Утробный мрак лакал из кубков бра

Густую карамель.

За чёрный полог шторы

Седой портье проворно убирал

В осколки острые рассыпавшийся город.


В дремучем зале стало слышно пыль

И тень застрявшую в углу,

но, вот, лавиной

Вдруг сдвинулась портьера,

и слепым

Лучом холодный

лёд экрана проломило


Пластмассовое солнце.

В сотни брызг

Взорвалась темнота, и

кадров кавалькада

Вдруг понесла, переходя на рысь,

В мир сладкого огня

и воспаленья взгляда.


Abendland


Не по-домашнему, безброво

Готический отточен Запад,

Как будто когтем процарапан

Средневековый лик Европы.


В насмешку будто бы над вздохом

Под контрабас щелей и лилий

Резцы и камни поделили

В наём им отданного Бога.


И Реймсы, Шартры здесь лишь рыбы,

Что виснут на костлявых рёбрах,

Дослуживая полумёртвым

Напоминанием прорыва.


За остролистый неба вымпел,

За сон в базальтовых ресницах,

В слепых здесь застревая птицах,

С ножом соперничает вимперг.


Не умещается в два глаза

Готическая перестрелка,

И в сердце трудится линейка

Над постиженьем Ренессанса


1999


Поединок


Где профилей и слёз лишённый облик

В единоборства таинстве отлит,

Два человека, самых непреклонных,

Вступают в долгожданную из битв.


Идут, толкая небо друг на друга,

В тяжёлом рту похоронив слова,

Чтоб в рукопашной исповеди духа

Стяжать все тайны пляшущего льва.


В их сердце правит гладиатор Рима

И сладкая арены кабала,

Когда решают квадратуру ринга

В стремительном порыве их тела.


Два человека, непреклонных, сильных,

Спеша понять, кто больше одинок,

Вступают в бой, не зная, где застигнет

Их колокол Валгаллы, словно гонг.


2002


В завалах хвои, урожае крепа

Нет никого. Один лоскут и свечка, -

Есть юноши, врастающие в небо

И их любви достойна только вечность.


В дыму Отечеств тлеет жар столетья,

Меняются герои на экране,

Меняются солдаты в лазарете

Своими неисправными ногами.


Сухие губы слизывают страстно

Запёкшуюся кровь c пустых бокалoв,

И веют в растопыренных пространствах

Цветные флаги мёртвых идеалов.


Египет


Где в губы целуются целые материки,

Где снам не хватает одних только сомкнутых век,

Где солнце смакуют и смоквами кормят с руки,

Мы станем с тобой продолжением неба и нег.


За пристанью пристань, и пристально ловит зрачок

Слепых, но всегда провожающих бабочек тень,-

Прощай, мой Египет, мой Рим, флорентийский смычок-

Беспечный кутила, жуир канифольных страстей.


Нас ждет расставанье, раскаянье, высохший снег.

За мужество слов под могильными плитами букв,-

Египет, прощай, мы сгорим с тобой, как фейерверк,

Как спелые смоквы в языческом пламени губ.


Ливерпульский стипль-чез


Напряженный до всех тазобедренных мышц,

Ливерпульский танцующий стипль-чез

Учащенными чашечками копытц,

Ах, какой удивительный мир исчез.


Как жокейский был люб дирижерский стек,

Как горела в огромных глазах слеза,

Как елозил в коленях от счастья бег,

Когда грозный борьер оставался "за".


Ни о чем не расскажет выносливость мышц,

И британская выправка больше не в счет, -

Бог покинул пустые тела божниц

И остался от мира лишь конский пот.


Ливерпульский танцующий стипль-чез

Через сотни построенных врозь фигур,

Ах, какой удивительный мир исчез, -

А его еще ждал аллюр.


Муза


За руку непослушную взяла,

Вплела мне в чуб классические розы,

В глухой, дремучий воздух повела

Чужим созвездьям на съеденье бросить.


Немые тайны открывала вслух,

Глаза манила к их сестрицам-звездам,

Как манят одинокую весну

На мировую ассамблею вёсен.


И я вступил туда. Упрямый шаг

Мне не дал оглянуться. Милый призрак

Остался только словом на губах,

Чуть вдохновеньем и чуть-чуть капризом.


...


Размашистых крыльев

лёт,

Стремительный воздух

смят,

Плавится неба

лёд,

В землю - последний

взгляд.

Света грудная

клеть

В ночь отпускает

звук -

Птицу,

стрелою спеть

Про тетиву и лук.

Взмах -

потерян след,

Вздох -

и короткий миг

Cквозь миллионы

лет

Вечность, увы, настиг.


Футбол 89 года


Футбол. Незавершенность линий

Полетов крапчатых мяча,

Непредсказуемость Феллини,

Разыгранная сгоряча.


Красив стремительный обычай,

Мяч избивается не зря:

Он драгоценною добычей

Становится для вратаря.


Недолог плен, - разжат перчаток

Чуть прорезиненный капкан,-

Пятнистому зверьку так сладок

Ошеломительный канкан.


Под кожей воздух снова весел,

И выпуклость опять резка,-

Ах, как ещё б накуролесил,

Когда б не чопорность свистка.


Питерский док.


Кормить с руки ленинградских блядей,

Предаваясь бессонной забаве,

До утра, до утра потеряв свою тень,

Обрести этот город ногами.


Хорошо быть вожатым больших фонарей

В костяной темноте Петербурга,

Когда воздух отчетлив, но много грубей

Без московской игры переулков.


Петропавловка неанонимный донос

На проспавших кукушек отправит,

И с коня, монархический высморкнув нос,

Ухмыльнется торжественный прадед.


Не ему терпеливым врачом разминать

Позвоночники улиц ногами,

Под собою услышав, учуяв, унять

Трехсотлетнюю кость или камень.


Манхэттэн


В ком-то - с приторным тоником джин или ром,

Лёгкий бриз дорогой сигареты,

А во мне проливной зазвучал саксофон,

Словно вишня в коктейле "Манхеттен".


Словно одурь Америки, вишня зажглась

В моем теле, холодном бокале,

Чтоб звучать, пока не израсходован джаз

Золотыми, как солнце, глотками.


Свежевыбритый бармен, холёный лакей,

В чёрном смокинге бледный барышник,

И- к чему это только - возьмёт за коктейль

И за aлoгo Армстронга в вишне.


....


Я котом лакал молоко,

Горлом в нос икал от "Клико",

Шит не лыком был - мог клыком

Раздолбать балык с шашлыком.


Я кормил хороводом ног

Горы, росшие на Восток,

Не арак - пил айран сколь мог,-

Пел не Байрона - пелось в долг.


Был на удаль - доил кобыл,

Хлеб приклеивал в шар - тандыр,

Даром неба не накопил -

Стал акыном. Стал легкокрыл.


Чтоб теперь лакать молоко,

Горлом в нос икать от "Клико",

Откликаться на жизнь клыком

И на небо глядеть тайком.


Иномарочная есениана


Шевроле, ты моя Шевроле,

Оттого, что я точно с Востока,

Я готов на тебя смотреть столько

Сколько будешь стоять во дворе,

Шевроле, ты моя Шевроле.


Оттого, что я точно с Востока,

Что "Москвич" здесь дороже в сто раз,

Не знаком Авиньон и Прованс

Майонезем известен и только,

Вероятно, я точно с Востока.


Я готов на тебя смотреть столько,

Сколько буду в стране дураков,

Сколько новых рессорных витков

Твоих выдержит наша дорога,

Я готов на тебя смотреть долго.


Сколько будешь стоять во дворе?

Я нисколько не чувствую боли,

Оттого, что я вырос в неволе,

Но такую же хочется мне.

Сколько будешь стоять во дворе?


Шевроле, не моя Шевроле,

Все серьёзней сгущаются брови,

Руки пробуют двери, пороги,

И замки на дверях...Ради Бога,

Уезжай ты своею дорогой,-

Мысль уже зародилась в уме:

"Отчего не моя Шевроле?"


Шевроле..., ты моя Шевроле,

Оттого, что я точно с Востока.


Раковина


Крылом застигнутого бурей альбатроса

Ломалось тростниковое анданте

Под плеск сосновый плачущих с утёса

Виолы-альта.


Буянило, царапалось, плескалось,

Рвалось из оркестровой ямы море

Аккордами-валами, в мёртвых скалах

Ища покоя.


И вот, мелодия, похожая на море,

С размахом разбивается о скалы,

И тотчас же застыла неприступность

Камней финала.


Последним валом Айвазовского разбита

Симфония, как-будто ураганнный

Кипящий сплав надутых щек и меди

Отлит в рапаны.


Всё замерло, как насмерть запороли,

Казнили берег-слух аккорды розог,

И только в раковине еще дышит моря

Гул, отголосок.


Бактрийская сказка


Лед голубой не расстает в горячих руках,

В ельниках зимних окон

ни за что не замерзнет жар-птица,

Азия

на четырех мусульманских быках,

Может, и мне в это серое утро присниться.


Небо читая, как голубоглазый шиит

Кардиограммы пророков Корана

и вязи газелей поэтов,

Вдруг мотыльковой закладкой во мне прозвучит

Оторопь - детский оранжевый гимн минаретов.


Серое утро останется где-то в неспешной дали,

Сбросив с лица паранджу, монолог статуэтки

Вяло закончив, и улыбнется Лейли

Робкому мне

или рьяному кеклику в клетке.


Ах, как он звонко в бактрийских скворешнях споет,

Шах очаруется сном и в мгновение мига

В книгу Синдбада с собою меня унесет

В бисере букв аравийских бычачья квадрига


Последнее "прости"


Не будет ни сплина,

ни соло Каррузо

и слов будет меньше, -

Кому по карману

салонная блажь адюльтера ?

Ты будешь сегодня

играть со мной в преданность женщин

В кураж героини Кавани

и в "Суку" Феррери.


Не будет ни яхт,

ни пикантных ужимок

за рюмочкой "Cherry",-

Роскошную чопорность чёлки,

кашне и реглана

Ты сменишь сегодня

на кожаный грязный ошейник

И будешь учиться искусству

зализывать раны.


Пусть кто-то другой

эротической розой отмечен

За томную ночь

под холеное соло Каррузо,-

Ты

будешь сегодня играть со мной

в преданность женщин,

Вложив в поцелуй

всю звериную

честность укуса.


Ноженьки


Ноженьки пешенькие,

ноженьки топанькие

Челночком пряженьку тропочек

сап-сап.

До зоренек по-раненьких

ряживают узорчики,

До утренек хвореньких чередят.


Ни усталочки,

ни страшиночки.

Веточки косматенькие с верший вислятся-

супятся,

Погудочки звёздные

давно тушены,

Пугари

и те землятся,

А ноженьки ходенькие, ноженьки шаганькие

Все шамают и шамают.

И никак не оконечится

Их ослеженная походь.

Ах, вы ноженьки пешенькие,

Ах, вы ноженьки топанькие,

сап - сап


Ты уходила


Ты уходила, как будто ты знала

симметрию мира,

И с ужасом верила в Бога, но формулы Жанны д'Арк,

Так и не вспомнила ты,

и напугана цветом оранж,

Вновь уходила в ноябрь

и прожитые ночи, как суки,

Словно стаи Венеций,

в подолы цеплялись тебе,-

Ты от меня уходила,

унося в своей клетчатой сумке...

Мою голову -

она улыбалась тебе.


ноя 93


Новая Джаконда


Она улыбалась искусственным ртом,

Здоровый лоск люстр отражая,

И зубы давно бы пошли напролом,

Когда бы так сильно не жали.


С ней тёплому флирту никто не мешал,

Да вот, выражаясь попроще,

Искусственный прикус немного смущал

Своей керамической мощью.


Какой бы за ней не стоял приворот,

Какой не горел бы Везувий,

Не всякий спешил отдавать в этот рот

Жар спелых своих поцелуев.


Но яркий протез шевелился, зовя

Со всей своей силой дантистской

Туда, где со свистом рождались слова,

Чтоб тотчас рассеяться в брызгах.


И не было большей отваги, чем сквозь

Плевки к ней почувствовать жалость.

Ведь важно не то, что похерена кость,

А то как она улыбалась.


2000


Рожденье последней звезды


Разбит мой глаз

Как солнечный луч

Об огромный зеркальный шар,

Теперь он уже не так колюч

И вряд ли гож на пожар.


Напрасно натянут зренья батут,-

Там нечему прыгать вверх,

И скоро его макраме расплетут

На тёплый ресничный мех.


Как солнечный луч

О зеркальный шар

Разбит мой огромный глаз,

Обломки его подберет клошар

И ночи за грош продаст.


Он идет за тобой


Чуткий как слух,

Чеканный как слог,

Взявший след

Человеческих ног,


Он идет за тобой.


Сильный как вздох

Атлантических рыб,

Линию лба

Превращающий в нимб,


Он идет за тобой.


Пьянящий как свинг

Под шотландский грог,

Трубящий в свой

Заклинательный рог,


Он идет за тобой.


Свивший свист

В продолжительный зов,

Смявший ночь

Желтым зрением сов,


Он идет за тобой.


Но только путь

Превратиться в круг,

Только губы

Сломают звук,


Он встретит тебя,

Онемевший от ожиданья...

Тобою неназванный мир


93.


Чтобы воздухом сыт был рот,

Я, от стольких уставший дел,

Из груди достал небосвод,

Размахнулся -

и улетел.


окт 92