# Баллада об "атаке стрелой"

Екатерина Александровна Останина

Повесть написана в соавторстве с Юлией Лакишик. Ей же и посвящается.

Баллада об "атаке стрелой"


Не надо меня лечить, не отнимай мой кошмар!


Я не хочу быть здоров один, я еще должен держать удар


За себя, за Него, и ударить в стекло


С шипами, в которые бился крылом


Он один, без меня, а я только ждал,


Слушал, просто смотрел в себя и искал...


Я не помнил, как рвали на части Его,


Но не верю, что нам не вернуть ничего:


Я ведь тоже - Ангел! Ангард! На меня!


Брат, мы вместе пойдем в этом шквале огня.


-- Как это мило с твоей стороны, Гийом, что ты решился заехать ко мне, бедному изгнаннику, -- при последних словах маркиз де Сад опустил свои фиалковые глаза и взял со стола большое и блестящее зеленое яблоко. Он помолчал секунду, а потом вновь вскинул трогательно-невинные пушистые темные ресницы. -- Не хочешь ли присоединиться к моей скромной утренней трапезе?

Гийом неприязненно оглядел комнату маркиза. Художественным беспорядком его удивить было крайне трудно, но на этот раз он чувствовал невыносимое отвращение, хотя и имел репутацию "самого опасного человека" при королевском дворе.

Утреннее солнце с трудом пробивалось сквозь плотные занавеси темно-зеленого цвета, и этот ядовитый инфернальный оттенок придавал всей обстановке что-то ирреальное, на что, видимо, и рассчитывал сам режиссер-постановщик.

Посреди комнаты стоял огромный стол, заставленный полупустыми бутылками вина, тарелками с остатками еды, между которых в изобилии попадались виноград, яблоки, персики, причем многие - уже надкушенные. Некоторые из участников ночного пиршества находились здесь же, но в состоянии явно невменяемом. Несколько существ непонятного пола вяло корчились на постели необъятных размеров, занимавшей весь угол комнаты. Одна из дам, мясистая, с безразличным выражением лица, перевешивалась через спинку кресла, причем ее длинные рыжие волосы свисали до самого пола, что придавало ей сходство с овечьей шкурой, приготовленной для разделки.

Мимо -- из одной комнаты в другую -- прошествовала еще одна дама в чем мать родила с тем же безразличным выражением лица, но по временем притормаживающая для того чтобы совершить некоторые телодвижения сексуального характера, ни к кому, впрочем, конкретно не относящиеся.

Гийом поморщился и откинул назад роскошные черные волосы своим обычным неподражаемым жестом.

-- С твоего стола я не возьму ни крошки, дорогой Донасьен, -- сказал он, перешагивая через очередную даму, распластавшуюся на полу без признаков жизни. -- У меня нет ни малейшего желания превращаться в одну из твоих кукол, -- и он обвел комнату глазами.

Донасьен усмехнулся:

-- Ну, как хочешь! Ты сам не понимаешь, какой потрясающий эксперимент я провел, и скоро мой... как ты его называешь "театр" докажет всему миру, что человек по своей сути -- всего лишь машина. Да, да, мой друг, и не надо делать такого лица, как будто ты только что вышел из монастырской школы... Кстати, напомни мне о монастыре, вернее, его воспитаннике! Я хотел как раз об этом поговорить с тобой.

А сейчас... Посмотри на этих мальчиков и девочек! Они ведут себя, как послушные мне машины. Мир абсурден, Гийом, и ты не хуже меня это знаешь. Наши условия существования безумны, и всё, что может согреть мертвые глаза людей -- это бунт, нарушение всех норм, революция! И можешь не усмехаться с таким презрением. Я уже много сделал для того, чтобы всколыхнуть ваше общество, застывшее в кукольном па придворного танца. А теперь мне совершенно необходим твой маленький "мотылек", который своими огненными крылышками способен зажечь это Мертвое море.

Гийом нахмурился, и его рука невольно легла на рукоять шпаги:

-- Ты и сам не понял, что сказал, Донасьен, ты не знаешь, с кем имеешь дело! -- Он надменно выпрямился, и за его спиной сверкнули прекрасные сине-черные крылья. Однако Донасьена, похоже, это нисколько не смутило.

Он тонко улыбнулся.

-- Я знаю, кто ты, Хранитель, и я знаю, что твой Даниэль -- тот самый потерянный Грааль, Ангел с Огненными Крыльями, и как не знать этого тому, чья родина -- Прованс, где Грааль остается до сих пор со времен последнего крестового похода Симона де Монфора?.. И кто сумеет всколыхнуть страну Содома, как не два Ангела, пришедшие в этот город перед тем как он был уничтожен огнем и серой?.. У нас общие цели, Гийом! -- Лицо маркиза раскраснелось. Он приблизился к графу, как заговорщик, не замечая, как неприязненно отстраняется от него его собеседник.

-- Мы вместе сбросим этого глиняного колосса, превратив его в ничто! И меня не волнует, согласитесь вы или нет! Я сделаю то, что задумал, и вы обязательно вспомните о моих словах в тот день, когда с лица земли будет стерта Бастилия! Я сделаю это! -- Его лицо буквально пылало. Он схватил Гийома за руку, но тот мгновенно отбросил ее в сторону, как если бы на кружева его рубашки опустился паук.

-- Тюрьма по тебе точно плачет, приятель Донасьен, -- сказал он таким же доверительным тоном, каким до этого говорил с ним маркиз. Его улыбка сверкнула солнечным лучом, преломившимся через ледяные волны изумрудной Адриатики. -- Или дурдом... А, может быть, и то, и другое вместе.


Ксавье проснулся от негромкого, но настойчивого звяканья и шелеста в соседней комнате. Каждый раз пробуждение становилось для него сущим кошмаром. Он еще не пришел в себя от такого яркого сна, к тому же недосмотренного. Он испытывал досаду оттого, что не может расшифровать это послание, пришедшее из страны, которой нет.

Некоторое время он просто лежал без движения, ожидая, когда пройдет приступ тошноты с одной-единственной мыслью: "Кофе сейчас мог бы воскресить меня..." Потом, когда реальность, ворвавшаяся в его жизнь так грубо и бесцеремонно, как уличная проститутка, поспешила напомнить ему о причине непонятных шумовых эффектов: сегодня Анри собирался на очередную войну и, похоже, никого ждать не собирался. Ксавье знал: максимум, что он услышит от уходящего парня - "Ну, пока". Он сразу ярко представил себе Анри - высокого тоненького мальчишку с медовыми глазами, так похожего на него самого, который еще через пару лет станет точной копией Ледяного Ангела.

Содрогаясь от приступов тошноты, Ксавье открыл глаза и приподнялся на постели. Рядом, отвернувшись к стене, спал Дани и, казалось, нет на свете такой силы, что способна разбудить его. Ксавье тяжело вздохнул: такое состояние у Дани продолжалось уже несколько дней, и оно начинало беспокоить Ксавье всё больше и больше.

Он поднялся и отправился на шум, по дороге привычно посмотрев на себя в зеркало. Да, стареешь маэстро: прозрачные зеленые глаза уже утратили обычную радостную яркость и, заглянув в них, он смог бы увидеть только трагическую цепь всех прожитых им жизней. В длинных волосах серебрилась седина, и он подумал, что похож на Казанову в его печальной старости. Осталось только писать мемуары... Он усмехнулся подобной мысли. Мемуары! Какая чушь! Он сейчас уже превратился в надгробный памятник самому себе, а его мемуары вряд ли будут интересны кому-то уже через пару лет после его смерти. Факт есть факт, Ангел. Кажется, тебе суждено навсегда остаться в этой Комнате для Ангелов, где они с Даниэлем добровольно заперли себя...

Он вошел в комнату Анри. Мальчишка даже не обернулся, занятый тем, что набивал солдатский мешок предметами, которые казались Ксавье идиотскими и, как минимум, неприятными - петардами, воздушными пистолетами и даже "мухами". По всему полу были рассыпаны плакаты с немецкой и русской агитацией времен Второй Мировой войны.

-- Господи, да когда же ты забудешь об этом, Анри, -- вздохнул Ксавье.

Анри обернулся, и легкая улыбка тронула его губы.

-- Это мне нужно, Гийом, -- сказал он.

Ксавье наклонился и поднял с пола один из плакатов, на котором посреди инфернального фона, где с легкой руки неизвестного художника смешались пространства, был изображен немецкий солдат в желтом кителе, прямо с поля сражения протягивающий руки к изможденному горожанину в очках - эдакому интеллигенту-доходяге, который протягивал ему на раскрытых ладонях несколько снарядов.

-- Мне это совсем не нравится, -- сказал Ксавье.

-- Я знаю. Дани тоже не нравится, -- коротко ответил Анри и тоже улыбнулся, и в этой улыбке ясно прозвучало продолжение того, что он не произнес вслух: "Но мне это совершенно безразлично. Я сделаю то, что запланировал, и ничто мне не помешает"

Он запихал в свой солдатский мешок "Книгу самурая" и, наконец, поднялся с пола:

-- Мне пора, -- произнес он. - А ты, Ксавье, лучше за Дани последи. С того времени как мы стали жить вместе, он почти не просыпался. Не знаю, как тебе, а мне это совсем не нравится. Вот посмотри, какое стихотворение он мне оставил:


У него есть крылья,

Но он боится упасть...

И видеть - невыносимо,

И хочется только спать,

Играть в ушедшие войны,

Искать обломки крестов...

И мысли его спокойны,

Глаза - прозрачнее снов...

Так спи, мой несбывшийся Ангел,

Тревожить тебя - нет сил.

Прощай. Уходи. Оставим

Всё то, что уже забыл

Ты прочно и так надежно...

В аллеях кружит листва,

И с каждым шагом так сложно

Найти простые слова.

"Вернись!" - не скажу под пыткой.

"Верни!" - он не скажет сам.

Сверкнут в полумраке крылья,

Которых так долго ждал

Один только я... И простился

С надеждой, летящей вслед

Осенним, ушедшим листьям...

Нас - больше - с тобою - нет...


-- Я отвезу тебя на твою войну, -- обреченно произнес Ксавье. - Пойдем. Не думаю, что за пару часов с Дани что-то произойдет... А потом я что-нибудь придумаю. Мне кажется, Дани сильно переживает за тебя.

-- Ерунда, -- отмахнулся Анри. - Я же вернусь. Он считает, что я уже ушел, но он ошибается.

Вместе они вышли во двор, залитый утренним солнцем, и Анри бросил прощальный взгляд на дом.

-- Мрачный вид, -- прокомментировал он. - А ведь когда-то это был мой замок... Везде - укрепления, гербы с горностаями... Помнишь? Отсюда чуть ли не вся Бретань просматривалась, как на ладони... Везде - леса и море, бесконечные леса и бесконечное море... И все время ветер, холодный, соленый...

Что-то кольнуло Ксавье прямо в сердце. Для него это всегда было нехорошим знаком. Он встряхнул головой, отгоняя мрачное наваждение, а потом подошел к машине.

-- Поехали, Анри, -- сказал он, открывая дверцу "шевроле".


Анри сел в машину и, резко обернувшись назад, плюхнул мешок со своими вещами на заднее сиденье.

-- Здесь жарко, как в консервной банке, -- раздраженно заявил он Ксавье, опуская стекло. - Прежде чем мы доберемся до станции, или расплавимся как часы на картинах Дали, или станем похожи на курицу Сикейроса.

Ксавье снисходительно улыбнулся и включил кондиционер.

-- Сейчас станет немного полегче, господин искусствовед, -- сказал он, глядя на парня, не отрывающего напряженный взгляд от дерева в конце дороги. - А что, собственно, с тобой происходит, Анри? Почему ты так нервничаешь?

-- Со мной ничего не происходит! - огрызнулся Анри. - Со мной все в порядке!

Он низко опустил голову и сжал ее изо всех сил тонкими загорелыми руками.

-- Я вижу, -- спокойно сказал Ксавье. - Как его зовут?

Он завел машину и тронулся с места.

-- Кого? - спросил Анри с плохо разыгранным изумлением. Он рассеянно смотрел по сторонам и делал вид, что его чрезвычайно интересуют однообразные красоты пропыленных провинциальных лесов, проносящихся мимо.

-- Да парня того... -- Ксавье опустил стекло со своей стороны и закурил.

Анри вздохнул.

-- Серж. Мой брат. Опять будет пальцы веером гнуть...

-- И ты опять вернешься к нему, никуда не денешься, -- мягко сказал Ксавье. - Думаю, у вас подобные стычки происходят постоянно...

-- Всё равно обидно, -- вздохнул Анри. - Он совсем ничего не умеет, только снимать бои на пленку, а как лезть под пули, -- так непременно приходится мне. К тому же я не уверен, что на этот раз у нас получится третья мировая война. Опять толкиенисты обойдут на вираже.

При воспоминании о возможных соперниках его лицо раскраснелось, и дальше слова полились уже из него неудержимым потоком, водопадом, как и у всех детей. Он говорил и говорил, а Ксавье даже не старался особенно вслушиваться в разговор, только улыбался мягкой подбадривающей улыбкой. Он с тревогой посматривал на небо, где в бесконечной синей дали темнело что-то дымное и легкое, похожее на перышко, однако, кажется, это перышко предвещало большую бурю, а ливень означал в понимании Ксавье только одно... -- Плохо.. Хорошему человеку плохо. Плохо будет Приносящему Дождь... Которого они бросили одного в пустой комнате. Ничего особенного... Но почему тогда он чувствовал себя так, будто совершает предательство?

Только Анри не замечал ничего. Его подсознание с некоторых пор приучилось заглушать все идущие изнутри сигналы "эларм!". Он прятался в своей войне, -- второй или третьей мировой, как спрятался бы и в самом Армагеддоне, с головой, -- лишь бы не затронуть такие болезненные для него воспоминания, лишь бы забыть о гибели братьев, поскольку эти мысли могли вызвать в нем только бессильную ненависть и сознание того, что ничего изменить невозможно, не стоит и пытаться. Один раз выбравшись из переделки, непременно попадешь в следующую, и каскад синих роз, который ослепил их так недавно снова превратится в медленное умирание Огненного Ангела, совершенно неприспособленного в этой земной жизни, где привыкли забрасывать огонь грязью. Впервые Анри не видел выхода, а в такой ситуации он просто зверел. Если он не мог ничего изменить, то к чему тогда вся эта его нынешняя жизнь? Неужели только боль и раздирающие на части по ночам воспоминания?

Он старался не думать о своих крыльях, и, к грусти Ксавье, это получалось у него довольно успешно. Вот и сейчас он уже смотрел не на дорогу, а в дамский детектив в мягкой обложке, где игривая красотка обнималась с крокодилом.

Ксавье только вздохнул.

-- Пить хочешь? - спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

Анри, не поднимая головы от книги, только кивнул.

Ксавье притормозил у придорожного магазина, рядом со стоянкой которого выжидающе стоял огромный негр с тележкой, выложенной льдом, посреди которого пестрели оранжевые бутылочки со свежим апельсиновым соком.

-- Одну секунду, -- сказал Ксавье и вышел из машины.

Он перебежал через раскаленную на солнце дорогу, и вдруг за его спиной завизжали тормоза, и мимо на бешеной скорости пронесся красный "корвет", из-под брюха которого валил темный дым и проблескивал желтовато бурый страшный огонь. За машиной тянулся длинный двойной тормозной след. Она проехала еще с десяток метров и остановилась в облаке неизвестно откуда взявшегося густого липкого пепла, и в воздухе распространился невыносимый запах горелой резины и плавящегося металла.

Мгновенно забыв об апельсиновом соке, Ксавье бросился к машине. Он совершенно не ожидал, что там, внутри этой груды покореженного огнем железа, может находиться хоть кто-то живой, и тем не менее, к его великому изумлению, из горящего "корвета" показался высокий человек в спортивном черном комбинезоне, сверкающем на солнце. Взглянув на Ксавье пронзительными глазами непонятного цвета, с лицом, черты которого невозможно было бы различить при всем желании от густой гари, он широко улыбнулся, так, если бы ничего особенного не произошло.

-- Взрыва не будет, -- сказал он. - Вы можете не волноваться, комиссар Фебюс. - Он достал из кармана мобильник и странно посмотрел на него. - Надо же! - воскликнул он. - Из-за такой ерунды! Мой мобильник не сработал! - Он развернулся в сторону леса, явно готовясь направиться в сторону от дороги. Он не нуждался в помощи, и Ксавье сразу это понял. Однако перед тем как скрыться в зарослях бересклета, странный водитель вдруг обернулся и посмотрел на Ксавье снова, приложив палец к губам:

-- Кажется, ваш мобильник тоже не сработал, комиссар... -- заговорщическим шепотом произнес он. - Смотрите, не опоздайте.

Ксавье почувствовал, как его рука помимо воли легла на рукоять револьвера, а тонкий, противный, чужой голосок в голове запел: "Любовь, Надежда, Вера... прижали к вискам револьверы!"


Дани открыл глаза как раз в тот момент, когда услышал шум отъезжающей от дома машины, и первое, что он почувствовал - чувство острого одиночества, брошенности. Конечно, они вернутся... Ксавье - раньше, Анри - немного попозже, даже улыбнется, счастливый и загорелый, выигравший очередную войну. Но это ничего не изменит. Что-то происходило с ним самим и с миром, который не желал принимать его. И теперь этот мир запер в своих стенах Грааль, чьи крылья всегда поджигали мир. Мир не хотел больше огня, как бы забыв, что вторым именем Дани было - Приносящий дождь.

Дани поднялся с постели и, как обычно, подошел к окну. Занавески вяло шевелились от ветра и, несмотря на то, что было только начало дня, всё в воздухе предвещало близкую грозу или, быть может, даже ураган. В которых снова обвинят только его одного...

Дани закурил, прошел на кухню. На столе еще осталась недопитая чашка кофе. Видимо, Ксавье так торопился (вернее, Анри так торопил его), что даже уехал, не позавтракав. Дани дотронулся до тонкого фарфорового края чашки. Раньше он так притрагивался только к губам самого Ксавье... Говорят, если выпить из одной чашки, узнаешь мысли друг друга... Дани усмехнулся. Сейчас он не был способен что-либо чувствовать. И чужой отвратительный голосок в голове пропел: "Любовь, надежда, вера прижали к вискам револьверы". Возможно, это действительно было бы для него "последней королевской милостью"... Тогда, во время "последней королевской милости" уничтоженный Анри Шахмезай еще был его другом...

Дани затушил сигарету в пепельнице и взял следующую.

В комнате становилось всё темнее; она окрашивалась в инфернальные оранжевые тона, а в воздухе, где-то высоко, звучал высокий и неслышный звук на одной ноте. Наверное, из-за таких же звуков бросались в море моряки с кораблей, случайно оказавшихся в Бермудском треугольнике.

Дани снова подошел к окну. Пейзаж менялся со скоростью курьерского поезда. Летнее утро, еще недавно такое солнечное, померкло, и его затянули низкие тучи, которые, однако, не обещали разразиться очищающим дождем. Нечто оранжевое, похожее на туман, стелилось над притихшей травой, которую не колебало ни одно дуновение ветерка. Если внимательно присмотреться к этому странному туману, то можно было увидеть, как он цепляется за кусты. Студнеобразный, он рисовал различные странные фигуры, контуры которых были расплывчаты и кривлялись, как будто издеваясь над чем-то, известным только им.

Один из кусков тумана оторвался от основной массы, выполз на аккуратную подъездную дорогу к особняку и превратился в полупрозрачного Шахмезая. Он стоял на дороге, не двигаясь, и просто страшно улыбался, глядя на Дани, как будто желал доказать своей улыбкой: Перворожденные неуничтожимы. "Возможно, -- сказал ему мысленно Дани. Он даже не удивился и не испугался такому неожиданному явлению. - Вы, перворожденные, лишены возможности развиваться... Вы останетесь с теми знаниями, что были получены вами при рождении. Именно поэтому будущее останется за Вторым, Последним, поколением Ангелов".

В ответ Шахмезай снова усмехнулся ("Посмотрим, посмотрим, за кем останется будущее, когда ты исчезнешь, полукровка... А ведь это так просто... Проще и быть не может!..), и вместе с этой усмешкой, высокий звук начал нарастать, делаясь совершенно невыносимым.

Дани выбросил в окно окурок сигареты и, не отдавая себе отчета в своих действиях, подошел к шкафу с лекарствами, висевшему на стене. Среди цветных этикеток, он безошибочно выбрал пузырек с красными капсулами. Его красно-золотые крылья стремительно меркли за спиной. Со стороны Дани напоминал ожившую куклу, которой кто-то руководит. Он положил в рот одну капсулу, как будто пробовал на вкус, а потом вдруг резко запрокинул голову и высыпал в рот всё содержимое пузырька. Он наклонился над раковиной, зачерпнул воды в ладонь и проглотил лекарство. Пузырек с тихим звоном упал на пол.

Дани подошел к столу, взял еще одну сигарету, и его губы произнесли без слов: "Последнее желание - сигарета", а потом вышел на крыльцо, совершенно не обращая внимания на колышущегося в воздухе Шахмехзая, который уже сделал несколько нетвердых шагов по направлению к дому. Дани подошел к гаражу и захлопнул за собой дверь. Он старался не смотреть по сторонам, потому что каждая травинка, каждое облако сказало бы ему яснее всяких слов, что он - безумен и, пожалуй, достаточно уже Ксавье тех мучений, которые он вытерпел из-за Дани во всех прошлых жизнях. Да, наверное, этого достаточно, и надо идти дальше.

Дани с сожалением бросил сигарету на пол, сел в машину, плотно захлопнул все двери и включил газ. Он закрыл глаза. В висках еще колотились последние стихи, и он еще что-то понимал, хотя и знал: это совсем ненадолго:


На губах - горький вкус сигарет,

В сердце - горечь стрелы отравленной,

По асфальту горячему тянется след

От крыльев, почти расплавленных.

Зелень глаз исчезает за лентой дождя,

Но огонь всё темней и суше...

Ветер, дым и полынь... От тебя уходя,

Повторяю: "Чем хуже, тем лучше..."


-- Ксавье, ну ты скоро? Долго мне еще ждать?

Ксавье вздрогнул от неожиданности, как будто его внезапно разбудили, и обернулся: Анри наполовину высунулся из машины, и весь его вид выражал крайнее нетерпение.

-- Опоздаем же! - снова крикнул он.

Внезапно поднявшийся жаркий сухой ветер взъерошил его темные волосы; солнце, почти обессиленное от надвигающегося марева, вырвалось из-за темной туманной тучи, и его слабый луч отразился в глазах мальчишки: они тоже блеснули сухо и жестко, внезапно сделавшись глазами того немецкого офицера, с которым Ксавье встречался в детстве.

Он шел к машине, а перед его глазами стоял сухой подтянутый человек в длинном черном кожаном плаще. Ему, тогда еще потерянному мальчишке из иезуитского приюта говорили, что с такими людьми лучше не встречаться, от них надо бежать как от бешеных собак. Но в прозрачных медовых глазах офицера застыла непонятная тоска, которую он никогда и никому не сможет высказать. Из-за этого он немного напоминал ястреба, который в своем полете поднялся слишком высоко в небо, и теперь воздушные потоки никогда не дадут ему спуститься вниз. Люди снизу смотрят на него и, быть может, слышат его пронзительный крик, но никто не понимает, что этот крик - прощальный, и птица уже никогда не узнает, что значит отдых. Ее сон может только стать вечным...

Теперь эта птица, похоже, на самом деле боялась подниматься в небо, чтобы не повторить своего последнего полета прошлой жизни.

Анри внимательно посмотрел на Ксавье.

-- Ну же, скорее, -- повторил он (снова те же властные сухие интонации офицера Генриха Риттера, который при желании мог настолько овладеть сознанием Анри, что заставить его забыть о тех прозрачных сине-черных крыльях, которые еще реяли за его спиной). - Да что вы оба, с ума посходили, что ли? Я - тот же, что был! Понимаете вы это? Вы с Дани? Просто вам был дан большой срок для отдыха, а мне - гораздо меньше! Я вообще пришел сюда в последний раз и только из-за вас!

Ксавье сунул апельсиновый сок ему в руку и взялся за руль. Тревога нарастала в нем, как и эта надвигающаяся гроза. Ему не нужно было даже включать радио, чтобы понять: шторм будет, и все мобильники мира разом вырубятся, и, пожалуй, только он один сможет прорваться сквозь эту страшную преграду, созданную всеми отошедшими в прошлое Наблюдателями мира. Только благодаря своим крыльям. Похоже, сейчас ему нужно было наращивать скорость, как и тот странный водитель, исчезнувший в лесу, беспечно бросив грудой железа свою догорающую машину. Интересно, кем же он был?..

Анри проводил глазами черный остов машины с оплывающей краской.

-- Вот чудак, -- сказал он задумчиво. - И куда его так несло?

"Чтобы предупредить меня", -- чуть было не сказал Ксавье, но промолчал. В его голове прозвучало неизвестное имя - Айшма, но не было времени думать о том, что оно означает. Надо было как можно быстрее отправить Анри на его войну, где, по его словам, ничего не могло измениться: он собирался только еще больше ("Все равно мне не стать таким, как все эти гребаные арабы!" - смеялся он вчера) загореть и стать достаточно сильным, чтобы противостоять Сержу, огромному, как танк. И в тот раз Ксавье тоже с трудом удержался, чтобы не ляпнуть ему: "А интересно, в каком из своих бесчисленных сражений ты грохнул этого человека, который в нынешней жизни является твоим братом? И интересно, сможете вы стать друг для друга братьями или нет? Мне всё больше почему-то кажется, что ответ на этот вопрос будет отрицательный... Тяжело жить с человеком, который когда-то, в забытой жизни, был твоим врагом, а теперь всё забыл, и помнит только, что ненавидит, и не может совладать с неконтролируемой ненавистью... Да, у нас всё было по-другому... К тому же у твоего нынешнего брата нет крыльев, а я на собственном опыте убедился, что вряд ли стоит тратить время на чью-то инициализацию..."

Тем временем ряд деревьев становился всё реже, все чаще в параллельные ряды подстраивались "дальнобойщики" и разноцветные малолитражки, развозящие продукты по магазинам.

-- Скоро будем на месте, -- сказал Ксавье. - Да не волнуйся ты так, Анри. Без тебя не уедут. - И он даже сделал слабую попытку улыбнуться, но вышло это у него как-то криво и неудачно.

-- Ага, -- отозвался Анри, обернулся назад и вытащил с заднего сиденья свой мешок.

Ксавье краем глаза посмотрел на него и невольно поморщился. Анри перехватил его взгляд и недовольно пожал плечами: "Не нравится - не надо, я всё равно сделаю так, как считаю нужным..." - "На здоровье, братишка, -- взгляд Ксавье стал темным и чужим, как это происходило каждый раз, когда он видел перед собой непробиваемую стену. Только теперь ему было больно от того, что эту стену старательно и не отдавая себе в том отчета, выстраивал сам Анри. - В дерьмо не вляпайся..."

Но теперь всё внимание Анри уже целиком завладело зданием вокзала, где его ожидали приятели, собиравшиеся на свою Третью мировую, как будто речь шла об Армагеддоне и спасении мира.

Едва Ксавье остановил машину на стоянке, как Анри выскочил из нее, махнув на прощанье рукой:

-- Ну всё, пока! Вон - ребята, меня уже ждут! - И он побежал к небольшой группе парней, одеяние которых заставляло вспомнить о конце Второй мировой и группах потерянных воинских подразделений или дезертирах, обшаривающих все леса в поисках пропитания. Выцветший и оборванный сброд, хотя наверняка большинство из этих юных "героев" были детьми вполне обеспеченных родителей, но стремились выглядеть как можно натуральнее. И это им, похоже, удалось. Ну, может, им и далеко было до победоносного вида армий Вермахта, в начале войны шагающих по всему миру, но финал был передан неплохо, вот только оптимизма этот финал почему-то не вызывал.

Анри слился с толпой парней, одетых в вылинявший камуфляж, а в голове его снова зазвучали стихи Дани:


Никогда -

Громыхают вдали поезда,

И опаленные перья падают

В темной комнате для Ангелов...

Никогда -

Шелестит во всех реках вода,

В которую не войти -

Собаки, конвой, конец пути...

Никогда -

Даже если губы прошепчут: "Да"

Июль раскрывает створки,

За которыми - темная осень.

У темных Ангелов в волосах проседь.

Огонь велят затушить, и - "pour qui?" -

Не спросишь, ибо всего три метра

Идти вперед, заслонясь от ветра,

И повторять лишь одно: "Никогда..."

Уходят Ангелы, дождь, года...

Не останавливайся

И иди дальше,

Спаси тебя Ангел

От зла и фальши...


Ксавье резко развернул машину обратно. Темное облако на горизонте выросло и приобрело инфернальные оранжевые оттенки, и это ему совсем не нравилось.

И снова он гнал машину по внезапно опустевшему автобану: видимо, все водители, в отличие от него, успели получить сигнал штормового предупреждения. Он сам не замечал, как стремительно ползет стрелка на спидометре: вот только что она дрожала на цифре "сто", но плавно начала перемещаться: сто двадцать, сто восемьдесят, двести... Он не замечал, что деревья за окном уже слились в одну коричневато-зеленую массу с желтоватыми прожилками - признаком неумолимо приближающейся осени. "Кто думает в самой середине лета об осени, Ксавье?" -- насмешливо спросил его внутренний голос.

Ксавье вынул сигарету из пачки "Житана" и закурил. Небо на горизонте постоянно меняло свой цвет, как бы совершенно не желая соглашаться с доводами внутреннего голоса Ксавье: оно напоминало уже огромное изорванное крыло с рваными черными прожилками. Устрашающее и омерзительное зрелище.

Смутные подозрения и неосознанная тревога Ксавье, наконец, начали приобретать вполне реальные очертания. Это крыло он не смог бы забыть и до конца жизни. Целый день, с самого утра, его преследовали знаки, и вот этот был, пожалуй, самым неприятным. Он мог означать одно: по крайней мере один из Перворожденных выполз оттуда, куда его загнал Грааль. Как и каким образом это ему удалось? Времени обдумать это совершенно не оставалось. Ксавье был уверен в одном: Шахмезай рядом, он не готов уйти окончательно, вернее, всеми силами не желает этого. Перед его глазами стояло широкое лицо, непрерывно меняющееся, как лицо одного и того же актера в разных кинофильмах: прищур "доброго доктора", вальяжная поза преуспевающего адвоката, холодный и жестокий взгляд наблюдателя-пирата Самиазы...

"Никому нельзя верить, -- подумал Ксавье, -- особенно тем, кто готов был назваться твоим лучшим другом. Он узнает твои самые больные места, а потом, выбрав подходящий момент, ударит тебя по самому больному и дорогому. Кажется, ты ничего в этой жизни особенно не боялся, Ксавье, кроме старости? Но теперь, когда ты уже почти забыл, что означает это слово, нашлось самое больное и дорогое, по которому можно бить бесконечно. И он будет наносить удары с тупостью нерассуждающей машины и, кто знает, кого еще он с собой приведет? В воображении (какое же оно у тебя всегда было яркое, Ксавье! Чересчур яркое! Даже странно, что ты не стал писателем, как Дани...) возникла, вскинулась к самому небу пестрая визжащая волна. Женщины, женщины, опять женщины... Обычные озверевшие вакханки и фурии и переодетые женщинами мужчины... Он почувствовал приступ внезапной тошноты и закашлялся.

Внезапно поднявшийся ветер резким порывом, словно огромной невидимой рукой, швырнул на лобовое стекло, огромную горсть листьев и поникший цветок желтой лилии. От неожиданности Ксавье затормозил и понял, что находится перед развилкой. Вдаль по-прежнему уходила пустая лента автобана, а совсем рядом змеилась небольшая обходная трасса, не имеющая даже цифрового обозначения.

Почти не раздумывая, Ксавье свернул на эту неизвестную трассу. По его подсчетам, если они с Анри добирались до вокзала час, то эта трасса могла сократить время почти вдвое, что было немало, поскольку откуда-то с этого смурного неба в окно уже долетали редкие дождевые капли, и их цвет казался Ксавье таким же желтым, как цвет всего окружающего пейзажа, впитавшего в себя больное солнце.

Ветер тем временем нарастал, и машине с трудом приходилось преодолевать его сопротивление, хотя стрелка спидометра уже перевалила за двести, и Ксавье рисковал оказаться в канаве, после чего продолжать путь пешком, как и его утренний неожиданный знакомый.

Издалека послышался беспокойный шум моря. Трасса бежала вдоль прибрежной полосы, и Ксавье мог видеть взлетающие вверх клочья белой пены - предвестники бури, вот только теперь они при всем желании не напоминали ему белых единорогов, вышедших из волн, чтобы спасти погибающий город.

Вот одна из волн поднялась выше всех, почти до самого неба, впитав его желтые и оранжевые краски. Она застыла в воздухе некоей библейской водяной стеной, которой, впрочем, не требовалось, преграждать путь фараону. Разве что теперь в роли этого фараона выступал ты, Ксавье...

Волна исказилась перед тем как обрушиться вниз, и Ксавье на мгновение увидел знакомую приземистую фигуру, отливающую всеми оттенками оранжевого. Он мог бы поклясться, что видит торжествующую ухмылку на его небритом лице и удовлетворенно сложенные на животе толстые руки. Секунда - и водяной монстр из прошлого рухнул вниз, рассыпавшись на тысячи брызг. И в это же мгновение мотор машины Ксавье заглох, как по волшебству.

В салоне воцарилась оглушающая тишина, и только чужой голос торжествующе объявил: "Всё, приятель, приехали! Не сработал твой мобильник!" Единственное, что понял в этот момент Ксавье - это чистая правда, и не стоит тратить время на то, чтобы ковыряться в моторе... Хотя бы потому что Шахмезай изволил неведомо как выползти из своего прогнившего угла. Видно, ему там здорово не нравилось.

Ксавье выругался и вышел из машины, посмотрев на нее с бессильной злостью, как будто она была в чем-то виновата. Отчаяние встало в горле жестким шершавым комком. Он пнул ногой колесо, вложив в этот удар всю свою бессильную агрессию, а потом, как совсем недавно Анри, обхватил голову руками и медленно направился к морю, дрожащему и переливающемуся в его глазах... Видимо, от слёз, которые он не замечал. Но это было не удивительно: ветер, холодный и беспощадный, бил по лицу наотмашь.

Ксавье присел на корточки, и каким-то чудом ему удалось закурить среди этого начинающегося светопреставления. Теперь уже он сам себе казался последним солдатом разгромленной армии, рассыпавшейся где-то по лесам, и помощи ждать неоткуда, разве что от этого ветра, так удачно прикидывающегося Шахмезаем и который, если будет на то его милость, просто порвет его на части, как Тузик грелку, избавив тем самым от невыносимой боли и уже абсолютно четкого ощущения, что "добрый доктор" уже сейчас, в этот момент, находится рядом с Дани, и каким бы ни был быстрым Ксавье, он, если и придет, то к концу представления и никак иначе...

Волны дробились слайдами в глазах Ксавье.

Вот он, юный, счастливый, золотой от загара, с веселым смехом бежит к краю бассейна с длинноногой Марианной, тающей от счастья - сейчас, через минуту, она окажется вместе с ним в этой прозрачной, как их любовь, воде... Марианна, с легкой улыбкой отвращения преуспевающей кинодивы, вполглаза просматривает костюмный кинофильм, посвященный двум братьям. "Как это пОшло, Ксавье..." И он, не понимая, что с ним происходит, вдруг вскакивает и кричит что-то невразумительное о том, какая же она идиотка, пресыщенная жизнью буржуазка, которая не знает, не понимает и никогда не поймет, что он чувствует! И как он ненавидит их приличное общество, которое ему больше всего хотелось растоптать, уничтожить! Он швыряет на пол вазу с букетом черных роз. Розы падают на пол, до боли напоминая ему что-то... Если бы он мог хоть что-то вспомнить в своем неожиданном припадке ярости... Испуганное лицо Марианны, хватающей без разбору свои вещи и выбегающей за дверь. Ее последний взгляд. Ксавье кажется, что на ее лбу красным маркером написано: "Ксавье, я не верю... Это не может быть концом наших отношений! Так не бывает!" Но он очень скоро доказывает: бывает; он уже всё решил и прислал ей на прощанье большой букет черных роз, и даже приказал оставить его на постели. И он лежал там, похожий скорее не на цветы, а на огромную засохшую лужу крови...

Вот в каком-то гламурном кабаке друзья подводят к нему роскошную блондинку со словами: "Посмотри, Ксавье, как она похожа на тебя! Со стороны вы кажетесь братом и сестрой!" Слово "сестра" отзывается в его сердце отголоском такой непонятной и острой боли, что через несколько месяцев лже-сестра становится его женой. Его первый сын... Он ничего не чувствует... Жена сидит вместе с ним за одним столом и вдруг с исказившимся лицом, ставшим почти уродливым, со всего размаха швыряет ему в голову большую тарелку, надеясь попасть ему в висок острым краем. Он мгновенно уворачивается, но тут же память озаряется ослепительно-яркой кровавой вспышкой, и он даже видит почти прозрачный силуэт неизвестного молодого человека, стоящего на коленях в луже крови. Ему кажется, что в этот момент его ударили под ребра заточкой гопника. Он молча встает из-за стола. Его глаза кажутся совершенно спокойными, прозрачно-зелеными, чужими. Он уходит, чтобы никогда не вернуться и чтобы через несколько лет услышать от сына единственную правдивую фразу: "Ты мне не отец!" Тогда ему не было больно...

Он уже разучился чувствовать боль к тому времени. Он боролся за отмену смертной казни и однажды, чтобы понять, что чувствуют осужденные, положил голову на гильотину. Это было не просто страшно... Ему показалось, что вслед за этим опытом точно последует дурдом, потому что он ясно услышал крик того молодого человека, который однажды уже появился вспышкой в его видении: "Гийом! Я люблю тебя!" А потом он почувствовал боль, страшнее которой на этой земле нет ничего. Он понял: этот молодой человек был казнен. А потом был сплошной алый туман. Он вскочил и бросился в туалет, где его рвало до полной отключки. А на следующий день у него начался жар...

Слайды, слайды... Гламурные кабаки, девочки, мальчики... Чья-то рука на бедре... Мужская, женская? Какая разница? Он склоняется над стеклянной полкой в туалете и через купюру втягивает в себя дорожку кокаина. Сразу в носу делается холодно, а по мозгам как будто чья-то невидимая рука проводит расческой. Теперь он может выдержать еще один вечер, прожить его, удержавшись от искушения лезвия бритвы в теплой воде ванной комнаты.

Ему, уже поседевшему, но по-прежнему привлекательному, неотразимому Ледяному Ангелу, молодая девушка клянется в вечной любви на ломаном французском. Он уже так устал, что готов поверить во что угодно, даже в то, будто сможет стать счастливым. Иллюзия развеивается через несколько лет, и он снова видит себя, тупо сидящим перед телевизором в компании огромной собаки и бутылки коньяка. И он всё чаще взвешивает револьвер на руке, он всё еще ждет чего-то и ненавидит себя за это...

И так было до того дня, когда появился Он, его брат, Огненный Грааль, в пламени темной Любви, бед, несчастий, счастья... Потому что, если любишь, не думаешь о том, что всё теряешь. Этого Всего не существовало больше, потому что он отдал всё за Путь, которым они шли вместе... Так неужели же этот путь должен был так бессмысленно прерваться здесь, на морском берегу? - Кажется, он прокричал эти слова, как будто хотел бросить вызов этому небу, превратившемуся в сплошное желтое крыло с черными прожилками. Отвратительное мертвое крыло...

-- Эй, кого я вижу! - раздался позади него веселый голос. - Ксавье!

Ксавье обернулся. Из-за грохота волн он даже не заметил, как рядом с его машиной остановилась серая "ламборджини". Рядом с ней стоял его старинный приятель Филипп Кавалли. "Приятель... -- подумал Ксавье. - Громко сказано! Какие сейчас могут быть приятели! Скорее уж - приятный конкурент..."

-- Ты что, следишь за мной? - откликнулся он на приветствие не совсем вежливо, однако подошел ближе. - Типа "не расстанемся с тобою никогда?.." - он уже почти смеялся, однако его улыбка напоминала скорее усмешку волка.

-- Ага, -- охотно рассмеялся шутке Филипп. - Ты что тут делаешь один в такой романтичной обстановке, на берегу моря, противный?.. У тебя какие планы на вечер? - он говорил, не замолкая и совершенно не замечая, как внезапно взгляд Ксавье становится всё более внимательным, а глаза темнеют. - Давай как раньше - смотаемся в кабак, девок возьмем, покажем, на что мы еще с тобой способны!

Молчание Ксавье он воспринял как знак согласия и дружески похлопал его по плечу.

Ксавье встрепенулся, и его лицо озарила прежняя солнечная улыбка.

-- Конечно, дружище! - произнес он и, открыв дверцу машины, сел за руль. - Тачка у тебя классная! - подмигнул он Филиппу и немедленно врубил газ, оставив ошалевшего от такого, не вписывающегося ни в какие рамки, поведения бывшего приятеля по гламурной жизни, в полном одиночестве на бушующем морском берегу...


Ангел мой, ты смотришь на море,

Сияющее, как глаза твои,

Последним сиянием вечной любви...

Я знаю, с тобой мы увидимся вскоре,

И будет закат, багровый, как крылья,

Которые вспомнить ты так и не смог,

И будет ливень, без слез и тревог,

Без прошлого, что нас с тобой опалило,

И всё, что так дорого было, не унесёт

Соленый ветер, свободный, как счастье,

И только полет будет в нашей власти,

И, вспомнив меня, ты вдруг вспомнишь ВСЁ...


Предметы расплывались в глазах Дани, становились зыбкими, колеблющимися, и в этом мареве, уже наполненном острыми запахами приближающейся грозы, пробивающимися сквозь газ, возникла смутная, вся в оранжевом свечении фигура Шахмезая. Дани мог даже рассмотреть каждую морщину на его лице и даже некую небрежную небритость. Бывший наблюдатель широко улыбался.

-- Все-таки, я всегда говорил, что ты - послушный мальчик, Дани. "Не расстанемся с тобою никогда!" И в аду тоже! Ты всегда считал, что ад возможен только на земле, но я покажу тебе нечто более интересное и, надеюсь, что Ксавье, застрявший сейчас на берегу своего любимого моря, не отправится за тобой, как Орфей за своей Эвридикой. Правда, насколько мне помнится, поход Орфея завершился полным провалом, а в конце жизни ему, как и вам обоим, оторвала голову толпа обезумевших вакханок! - Он уже хохотал в полный голос. - А все потому, что любить надо кого положено, а не того, к кому вас тянет ваше нежное сердечко! А потому и конец жизни у вас, милейший д'Азир будет не как у всех нормальных людей - с кадрами прожитой жизни (оставим это кино вашему драгоценному Ледяному Ангелу!) Лучше посмотрите нечто другое, Темный Свет, который всегда не оставлял после себя камня на камне, что в истории, что в человеческих душах...


Она целовала его губы, прижималась к нему всем своим влажным телом, ее темные волосы струились по стройной спине тонкими змеями.

-- Дани, -- шептала она. - Дани... Ты только мой... А я - навсегда твоя, мой Огненный Ангел. Я не могу без тебя, я люблю тебя...

А он не чувствовал ничего, кроме обычного (ну почему же "обычного"... если уж быть до конца откровенными, то сильного, очень сильного...) желания, к тому же, кажется, сдобренного каким-то напитком, предварительно подсунутым ему отцом очаровательной Марианны, дворецким Жермоном Самиазой, который в последнее время взял в привычку регулярно навещать опального маркиза де Сада в его Лакосте. Даниэль не задумывался о его частых отлучках, как никогда не думал ни о чем другом, если рядом с ним находился Гийом, заменивший ему весь мир, всё небо, всё солнце. Он и был его солнечным божеством, и если бы в этот момент его голова не была окончательно одурманена неизвестно какой травой, он мог бы подумать, что скажет это божество, застав в своем доме такую сценку, впрочем, для своего времени совершенно обычную.

Он закрыл глаза. Ему постоянно казалось, что откуда-то издали доносится торопливый стук копыт коня.

-- Скажи, что любишь меня, -- шептала Марианна, целуя его грудь.

-- Люблю... -- прошептал Дани.

-- "Люблю тебя", -- поправила Марианна, зарываясь пальцами в его волосы.

-- Гийом... -- так же тихо произнес Дани. - Люблю тебя... Прости меня... Я виноват перед тобой... Но я сам всё исправлю... Люблю тебя...

-- Чёрт! - воскликнула девушка. - Да посмотри же ты на меня, Дани! У меня такие же темные волосы, как у него! У меня такие же зеленые глаза, как у него!

-- Но ты - не он, -- сказал Дани.

В следующую секунду дверь в комнату распахнулась: Гийом едва не вышиб ее ударом ноги. За его спиной маячила встревоженная физиономия дворецкого Самиазы (этого типа, скорее всего, беспокоил возможный расчет, а оставлять свое место по каким-то одному ему ведомым причинам он не собирался ни за какие блага мира).

Отшвырнув в сторону шляпу, он подошел к постели и, ни секунды не церемонясь, стянул с нее покрывало.

Марианна взвизгнула и вспыхнула не столько от стыда, сколько от гнева и возмущения.

-- Что за блядство?! - мрачно произнес Гийом, резко откинув назад гриву темных волос. - Пошла отсюда вон, проститутка! А с тобой, Даниэль, я разберусь позже! Да и со всеми в этом доме! - Он обвел глазами комнату.

Поскольку Марианна отползла в дальний конец кровати и, похоже, выбираться оттуда не собиралась ни за что (она как будто стала каменной - ослепла и оглохла), то Гийом поднял вверх руку, затянутую в перчатку, подзывая дворецкого.

-- Если тебе дорого это место, -- сказал он, отчеканивая каждое слово. - Сию же секунду забери отсюда свою блядь. И если при мне еще раз покажется на глаза - в Париж отправлю, в публичный дом! Дядюшка мне в этом деле поможет! - он нехорошо расхохотался.

Самиаза немедленно, с невесть откуда взявшейся простыней, подбежал к Марианне, укрыл ее, как маленькую девочку и, взяв на руки, направился к двери.

-- Да... -- медленно выговорил Гийом, останавливая его на половине дороги. - Если точно установлю, какое дерьмо от моего приятеля Донасьена ты подсунул Даниэлю, я тебе его полную жопу напихаю, понял? А теперь - вон пошел!

Только когда дверь захлопнулась, его плечи слегка вздрогнули, как от озноба. Его пальцы судорожно сжимали эфес шпаги.

Он сбросил на пол камзол, подошел к окну и задернул его тяжелыми шторами. Сиреневая ленточка, которой были перехвачены его волосы, соскользнула вниз, и длинные волосы рассыпались по плечам. Его глаза были прозрачны, как зеленые волны моря, через холодные волны которых внезапно преломился солнечный луч.

Даниэль с трудом поднялся, молча подошел к нему и опустился перед ним на колени, склонив голову и как бы отдавая свою жизнь в его полное распоряжение. "Ты имеешь полное право убить или прогнать меня, -- говорила сама за себя эта поза. - И это - одно и то же. В любом случае я умру, я это заслужил..."

И столько покорности и раскаяния было в нем, что Гийом опустился на колени рядом с ним и осторожно приблизил к себе его лицо, залитое слезами.

-- Я могу любить только тебя.... - беспомощно прошептал он и приник к его губам. Последним, что он слышал, были отголоски чьих-то слов: "В этом замке самые мягкие шкуры оленей..."


Ветер, ливень, битое стекло...

Кружится весь мир в безумном танце...

Сразу понимаешь, что прошло

Сто столетий, нам пора расстаться.

Скольким я заглядывал в глаза

Ласковым, морским и невозможным,

Как волна морская, бирюза...

Сам себя опутывая ложью.

Я взлететь хочу, как ветер, ввысь,

Зная, что вернуться не сумею.

В темноте белеет лишь карниз,

Ты зовешь... Я глаз поднять не смею...

Я иду... Лишь протяни мне руку...

Что мы называли ТАМ разлукой?..


Издали - возможно, из-за надвигающейся бури, -- дом казался окруженным призрачным оранжево-красным сиянием, как будто он горел в огне, и даже с десятка метров можно было различить каждую трещинку, каждый сучок на деревянных перилах. Ступени были засыпаны листвой, сорванной ветром с деревьев, из-за чего дом казался совершенно необитаемым. Конечно, можно было бы предположить, что Дани так и не выходил сегодня на улицу и, возможно, по-прежнему лежит сейчас на кровати, как и много дней подряд, напоминая навсегда заснувшего принца из неведомой сказки.

Первые крупные капли дождя упали на землю, а через секунду ливень обрушился сплошной стеной, сгибая молодые деревья и грозя полным обесточиванием всей округе. Но даже ливень не мог разорвать клочья оранжевого тумана, так напоминающего кривляющиеся фигуры, не подходящие к дому близко, но как будто ожидающие чего-то с огромным нетерпением.

Ксавье с силой ударил по педали, и тормоза издали резкий визг. Машину немного занесло на мокрой земле, и она остановилась прямо перед крыльцом. Ксавье бросил руль, рванул дверцу автомобиля и вылетел из него, как будто внезапно вспомнив о своих крыльях. Его первым движением было -- броситься к ступеням, ведущим в дом.

"Нет, -- мелькнуло в мозгу яркой вспышкой. - Не туда! Остановись, или потеряешь время!" Это был настолько четкий и властный голос, что Ксавье остановился, задыхаясь, и быстро огляделся вокруг, пытаясь не обращать внимания на сбившихся в кучу оранжевых призраков тумана.

Гараж был закрыт. Как обычно. И все же что-то здесь было не так. Ксавье привык доверять своему шестому чувству, почти звериному чутью. Быстрым шагом он подошел ближе и понял, что дверь заперта изнутри. Больше не раздумывая, что делает (все подобные действия он уже научился совершать на автомате), он стремительно вернулся к машине и достал из багажника лом. Через минуту он взломал замок гаража, и Ксавье рванулся к стоявшей там машине. Он всё понял за какие-то доли секунды.

-- Дани! -- дикий, душераздирающий крик вырвался из его горла.

Он с остервенением дергал за ручки. Все было наглухо заперто, только в одном из окон мелькнул знакомый призрачный оранжевый силуэт, прильнул к стеклу, распластавшись об него в безумной торжествующей усмешке. Шахмезай был здесь и никуда уходить не собирался.

-- Дани! Нет!

Ксавье размахнулся и нанес еще один удар ломом. Стекло боковой дверцы машины покрылось паутиной трещин. Ксавье тут же отшвырнул лом в сторону, локтем высадил стекло, просунул руку внутрь салона и открыл дверцу. Дани сидел на сиденье неподвижно с откинутой назад головой. Удушающий газ валил из салона. Ксавье невольно закашлялся и схватился руками за горло. Сейчас он видел только его побелевшее лицо и закрытые глаза. Он рванул руку изо всей силы, так как что-то мешало ему, как раньше это что-то не давало ему на морском берегу двигаться дальше. К черту! Все силы ада во главе со своим желто-черным Шахмезаем не смогут помешать ему! Ксавье его собственные движения казались нереально замедленными, а каждое усилие давалось с трудом поистине титаническим, как бывает только в страшном сне, когда не никак можешь сдвинуться с места. В страшном сне, когда нужно найти в себе силы закричать и стряхнуть с себя этот кошмар... Он нашел в себе эти силы.

-- Что же ты делаешь? Как ты можешь со мной так поступать? -- закричал Ксавье, вытаскивая брата из машины. -- Я же люблю тебе! Я не представляю жизни без тебя!

Странный туман застилал глаза и, хотя туман преследовал его целый день, привыкнуть к нему было невозможно. И еще что-то горячее струилось по лицу. Слезы? Он смахнул их рукой. Схватив бездыханное тело брата на руки, он выбежал из гаража на улицу, под ливень. Издали доносился торжествующий шелестящий смех бывшего наблюдателя Шахмезая.

Ксавье уложил Дани прямо на мокрую землю и припал к его холодным губам.

-- Дыши! -- он умолял, уговаривал, просил и требовал одновременно. -- Дыши же, черт тебя подери!

Отчаяние, злость и любовь смешались в этом диком крике. Он снова и снова прижимался своими губами к губам брата, вдыхая в них воздух.

-- Если надо, я буду дышать за тебя! Но ты будешь жить! Или мы погибнем оба!

Но прошло еще много мучительных минут, прежде чем его безумные мольбы были услышаны. "Надолго ли?" -- где-то совсем рядом хохотнул Шахмезай. Ресницы Дани дрогнули, а через минуту он с трудом открыл затуманенные глаза.

Возвращение к жизни в очередной раз оказалось более чем болезненным. Его тело выгнулось дугой от боли, судорожно глотнул воздух, смешанный с дождем и, оттолкнув в сторону Ксавье, буквально отполз в сторону. Его вырвало, и ливень хлынул с утроенной силой, смывая всю отраву, которую успел проглотить Дани.

-- Что же ты делаешь? -- повторил Ксавье и прижал его к себе.

Он целовал его волосы, его глаза и губы и шептал:

-- Что ты делаешь?.. Я могу бороться за тебя со всем миром. Но мне приходится бороться еще и с тобой... За тебя и против тебя же... Как ты не понимаешь? Как ты не понимаешь, насколько это невыносимо! Я люблю тебя! Люблю больше жизни! Больше всего на свете...

Внезапно он заметил на белой рубашке Дани следы крови.

-- А это еще что, малыш? Ты ранен? - Ксавье быстро осмотрел его, но ран не нашел.

Но теперь уже Дани с ужасом, на какой еще был способен его затуманенный разум, смотрел на него. Ксавье перехватил направление его взгляда и посмотрел на свою руку. Все запястье было залито кровью. Вероятно, он порезался осколком стекла, когда открывал дверь. И теперь кровь хлестала из раны ручьем.

Заметно дрожащими от слабости пальцами... ("Французы, еще одно усилие!" -- пропел в его голове издевательский голос "божественного маркиза" Донасьена. Его лавандовые глаза...) он сорвал с себя насквозь промокшую рубашку, свернул ее жгутом и обмотал раненное запястье Ксавье. Крепко завязать жгут руками он уже не мог, поэтому затянул его зубами. В это движение Дани вложил последние силы и рухнул без сознания.

А призраки тем временем пришли в необычайное оживление. С визгом и глухим утробным воем они бросились, как истомившиеся от жары купальщики, в лужи крови, и первым - Шахмезай, который нигде и никому не желал уступать свое первенство. Они переливались всеми оттенками оранжевого под хлещущей с неба водой. Они на глазах превращались из подобия туманных фигур в существа из плоти и крови. И эта трансформация происходила на глазах изумленного Ксавье, продолжавшего прижимать к себе Дани. Единственное, что он сейчас понимал: у него на руках находится еле живой брат и что через несколько минут свора инфернальных существ, стремительно наливающихся силой, набросится на них обоих, и вряд ли им выстоять... Разве только... Разве только забыть хотя бы на время о своей нечеловечески измученной оболочке, добраться до дома, до оружия... А что делать дальше... Думать о том, что будет дальше, сейчас казалось Ксавье совершенно непростительной роскошью. Оторваться от них на время... Хотя бы на время... Это уже само по себе представлялось невероятным подвигом.

-- Дани, Дани... -- только и смог прошептать он.

Ледяной дождь, струями стекавший по бледному, как мел, лицу Дани, видимо, привел его в чувство. Он открыл измученные серые глаза и, увидев, обретающих плоть выходцев из преисподней, улыбнулся, хотя это и казалось невероятным.

-- А, приятель Шахмезай, -- выговорил он с трудом. - Да как всегда - не один, а с целой сворой... С батальоном... Подполковник гребаный...

Он поднял глаза на Ксавье, прозрачные, почти счастливые. Он снова видел выход, но по-своему, а Ксавье, вымотанный до предела событиями этого дня, был просто не в силах оторваться от страшной картины воплощения тех, кто совсем недавно казался ему прочно запертым в преисподней. В его голове билось лихорадочно только одно: "Что еще я сделал не так? Что еще нужно сделать, чтобы они исчезли навсегда?" И эта мысль граничила уже с отчаянием, естественным при виде неуничтожимого противника.

-- Ксавье... -- произнес Дани. - Прости, брат, я сейчас не смогу идти сам... А они через несколько минут станут настолько реальными, что мы вряд ли от них отобьемся... К тому же... Кажется, ты повредил сухожилие и не сможешь драться правой рукой.

-- Я одинаково хорошо владею обеими руками, -- в голосе Ксавье зазвенела сталь.

-- Ну тогда... -- Дани торопился сказать всё, что хотел, потому что боялся - если силы неожиданно кончатся, и он отключится... Нет, лучше даже не думать об этом... -- Брат, у нас еще есть совсем немного времени. Беги в дом, бери шпаги и иди сюда... Всё равно другого оружия у нас сейчас нет.

Ксавье только теснее прижал к себе Дани:

-- А как же ты? Что ты такое говоришь? Я не могу оставить тебя одного!

Еще немного, и он не поверит!

-- Гийом! - почти выкрикнул Дани. - Ты не сможешь помочь мне с одной здоровой рукой! А я не могу идти сам! Понимаешь ты это? Скорее беги в дом, не теряй времени!

Но Ксавье все еще колебался:

-- Но... малыш...

-- Умоляю, брат... -- прошептал Дани.

Отвратительная масса в нескольких метрах от них копошилась всё активнее, а их крики сделались совершенно невыносимыми, и Ксавье, решительно встряхнув головой, как будто хотел отбросить в сторону все посторонние мысли, быстро сказал:

-- Через минуту я буду здесь. Пообещай мне, что за это время ничего не случится, Дани!

-- Да! - выдохнул Дани, глядя на него так, будто хотел запомнить на всю жизнь. - Разве ты забыл, что у меня, возможно, остались еще Огненные Крылья?

Несколько метров... Всего несколько метров... Больше не говоря ни слова, Ксавье вскочил на ноги и бросился в дом. Когда он скрылся за дверью, Дани обессиленно откинулся на землю и, глядя широко открытыми глазами в небо, с которого хлестал уже не желтый, а светлый дождь, радостно рассмеялся: теперь он был уверен, что его брат находится вне опасности.

Когда через две минуты под этим радостным светлым дождем оказался Ксавье с двумя шпагами в руках, двор был совершенно пуст. Казалось, весь сегодняшний кошмар ему всего лишь приснился: исчезли выходцы из преисподней, исчез Дани, исчезла машина Филиппа Кавалли... Остался только бесконечный дождь...

Ксавье медленно опустился на ступени лестницы. Он чувствовал себя не просто опустошенным - мертвым... Всё, что он делал сегодня, всё, ради чего рвался, сражался, вдруг превратилось в ничто. Дани снова вызвал огонь на себя, освободив своего брата. Монстры пришли за ним, и они добились своего, они забрали его с собой... И только дождь шелестел стихами, от которых сейчас Ксавье хотелось даже не заплакать... Просто разбить себе голову об стену...


Дерзкой улыбкой, последней грозой

Мир полыхнул, и не крикнешь: "Постой!"

Здесь не нужны больше крылья Ангелов.

Мимо крестов и соборов оставленных

Я прохожу, прикасаясь слегка

К каменным крыльям, и только рука

Чувствует холод, как след от ножа...

Все времена под ногами лежат.

Ветром с морей, криком птичьих стай

Вздох мой последний - "Брат, прощай..."


Ксавье не помнил, сколько прошло времени. Дождь становился все тише; он еле слышно шелестел в траве, и если бы у него хватило сил поднять вверх голову, он мог бы увидеть, как сквозь тучи пробился алый луч закатного солнца. Легкая рука легла на его плечо, и Ксавье, только что чувствовавший себя совершенно мертвым, вдруг вздрогнул, вскрикнув:

-- Дани!

Это действительно был он, светловолосый полупрозрачный Ангел с красно-золотыми крыльями и, казалось, всё кругом озаряет их тихий свет. С мягкой улыбкой он посмотрел на Ксавье и опустился рядом с ним, обняв его, и Ксавье только в этот момент почувствовал, как же он продрог. Его буквально трясло от холода в этот летний день. Он опустил лицо в ладони Дани и прошептал:

-- Малыш, скажи... Скажи, что весь этот кошмар только приснился мне.

Он чувствовал тепло его тела, тонкий запах лилий, которыми всегда пахли его светлые волосы.

Дани поцеловал его склоненную голову и произнес:

-- Нет, Ксавье... Это, к сожалению, не приснилось тебе... Я не знаю, где я нахожусь. Вернее, я не знаю, где находится моя оболочка... Но я всегда был и останусь только с тобой, вечная любовь моя...

Ксавье поднял лицо, залитое слезами:

-- Но... Как же я смогу найти тебя? - прошептал он. - Ты ведь знаешь, -- жить без тебя я не смогу... Я люблю тебя...

-- Если захочешь, то ты найдешь меня, -- произнес Дани. - Если я действительно нужен тебе, то это придаст мне силы дождаться тебя, где бы я ни находился.. Ты слишком устал сегодня, мой учитель фехтования... А я знаю, что с горем надо пережить всего одну ночь, а потом ты найдешь силы справиться со всеми выходцами из преисподней. И я буду с тобой всю эту ночь... И быть может, ты вспомнишь что-нибудь важное для нас обоих и что поможет тебе понять, как победить этих тварей...

Он ласково обнял Ксавье за плечи, и тоска, от холода которой тот едва не умер, хлынула потоком нежности и безграничной любви. Он поднялся со ступеней и прижал к себе Дани, чувствуя, как трепещет его сердце. Он осторожно коснулся губами его холодных губ.

-- Пойдем... -- нежно сказал Дани, слегка отстраняясь от него и увлекая за собой в глубину дома.

В его серых огромных глазах отражалось закатное небо. И только на мгновение оно вдруг померкло, и перед Ксавье возникло страшное видение: Дани волокут по темному и длинному коридору, со стен которого срываются мутные капли воды, страшные существа в лохмотьях, похожие на оживших мертвецов. Вот только лиц их невозможно было разобрать. Впереди решительной походкой шел Шахмезай, положив ладонь на рукоять мизерикордии, которая торчала у него из-за пояса. Дани совершенно не сопротивляется, он кажется потерявшим сознание (в мыслях Ксавье сразу мелькнуло мгновенное видение длинной иглы с желтой каплей на конце, переливающейся, как капля змеиного яда), его голова бессильно опущена. Он явно не понимает, что с ним делают.

Дойдя до конца коридора, Шахмезай дергает за тяжелую медную ручку огромной двери, и она с трудом, со скрипом, поддается, открывая полутемный зал, по периметру которого расставлены чадящие свечи. Ксавье почти не видит, что происходит, только спины монстров, которые швыряют Дани на пол, к стене. Они смотрят на него горящими глазами, но не решаются приблизиться; видимо, ждут команды своего предводителя. А тот внимательно смотрит на стену и удовлетворенно улыбается. Он наклоняется к Дани и резким рывком вздергивает его наверх. А потом Ксавье с ужасом видит живое распятие: Дани привязан за запястья к железным кольцам, вбитым в стену. Его голова по-прежнему бессильно склонена набок.

-- Через сутки его руки вылетят из суставов! - говорит Шахмезай тоном доктора, ставящего диагноз. Его лицо искажается отвратительной усмешкой, и Ксавье кажется, что он чувствует исходящий от него смрад, как от прогнившего мяса. - Если только... Если только его драгоценный братец не согласится выполнить наши условия!

Заметив, как изменилось лицо брата, Дани решительно встряхнул головой. Солнечный луч померк.

-- Что это? - только и смог выдавить Ксавье хрипло.

-- Пойдем же, -- настойчиво повторил Дани, увлекая его за собой в комнату и почти силой заставляя лечь на постель.

Он опустился рядом с Ксавье и доверчиво прижался лицом к его плечу.

-- Сегодня забудь обо всем, -- прошептал он. - Завтра, любовь моя... Ты непременно узнаешь об этом завтра...

Ксавье чувствовал его легкое спокойное дыхание. Он обнял Дани и в ту же секунду провалился в сон.


Гийом поднял вверх голову. В этом месте даже солнце казалось запутавшимся в густом переплетении ветвей деревьев. Густые тени ложились на потрескавшиеся от времени могильные плиты. Тихо шелестела трава, и вокруг царила почти вселенская тишина, нарушаемая только стрекотом цикад, упоенная песня которых возносилась к самому небу. "Огромный храм цикад", -- почему-то подумал Гийом, но вслух произнес:

-- Не понимаю, почему наш заклятый друг назначил встречу на кладбище. Неужели сейчас при дворе вошло в моду устраивать на кладбищах дуэли? Рационально, конечно... -- он усмехнулся. - Хорошо бы ввести в традицию мгновенные похороны убитого...

Дани завладел его рукой и, глядя в его прекрасные изумрудные глаза, улыбнулся немного смущенно:

-- Ну что за черный юмор у тебя сегодня, Гийом... Ты же знаешь: наш общий приятель Донасьен пригласил меня сюда для пятиминутной беседы. Мне даже в голову не пришло поинтересоваться - почему именно здесь... Какая разница? - В его глазах сияло только безграничное доверие.

-- Какая разница? - возмущенно воскликнул Гийом. - Наивный ягненок! Безнадежно наивный! Ты читал его последнюю писанину о подругах-либертенках? О том, как они втроем отправились на прогулку к жерлу Везувия, а потом две из них сбросили третью в пропасть только потому, что она им надоела!

Для Донасьена не существует ничего, кроме его окаменевшей души, которую он постоянно пытается реанимировать своими экстремальными опытами! Поэтому я и не позволил тебе идти на эту встречу одному! Да и ни на какую вообще встречу не отпущу одного, не надейся!

Дани покраснел и опустил глаза, тихо сказав:

-- Но ведь я уже не маленький мальчик, Гийом...

Гийом расхохотался:

-- А кто же ты еще?! Я вообще не знаю, повзрослеешь ли ты когда-нибудь или нет! Кстати, я хотел немного поговорить с тобой о наших уроках фехтования... Только мальчишка может так часто применять "атаку стрелой". Разве ты не заметил, что я почти не использую ее? Да когда я сражаюсь с тобой, мне зачастую не надо даже с места сходить! Подразнил немного - и ты уже срываешься и летишь на меня, вернее, на мой клинок! Сколько раз я мог бы убить тебя? Не считал?

Дани прижался к его плечу и сказал совсем тихо:

-- Так ведь я уже убит тобой, Гийом... В самое сердце. С первого раза, окончательно и бесповоротно. Я люблю тебя... Я по несколько раз за день умираю и воскресаю снова... Я никого и ничего не помню, кроме тебя... Ты давно стал для меня этим миром - ветром, солнцем, морем, воздухом, дождем...

-- О, какое милое признание в любви! - раздался совсем рядом с ними голос, полный ядовитой иронии.

Из-за кустов белого шиповника выбрался маркиз де Сад, беспечно улыбающийся и с откровенностью, граничащей с неприличием, разглядывающий Гийома и Дани.

-- Нехорошо подслушивать, друг Донасьен, -- хмуро отозвался Гийом. - Хотя... Я понимаю: законы не для тебя писаны. Либертен...

-- Как и вы оба, между прочим, -- мгновенно отпарировал Донасьен. - Ты успокойся, граф, ничего я с твоим братишкой не сделаю. Между прочим, это даже хорошо, что ты решил сопровождать его... Это так мило! А потому, во первых строках письма - сразу же предупреждаю вас обоих: не стоит быть... слишком откровенными в вашем любимом Булонском лесу или в Люксембургском саду. Вы не представляете, с какой четкостью работает наша отважная полиция. Мне известно, что на каждого гражданина прекрасной Франции у них заведено особое досье.

Меня, например, недавно выследили в Люксембургском саду. Только сговорился с одним смазливым парнишкой о цене, как из кустов вылетел флик, и вместо райских объятий я заработал несколько часов в полицейском участке. И вы тоже, милые мои, не сомневайтесь: на вас существует такое досье, и весьма обширное! Попомните мои слова: когда король больше не сможет управлять страной, все эти досье превратятся в листовки, которыми будет оклеен весь Париж, и что с вами обоими сделают в этом случае, вы сможете узнать из моих романов! - он довольно расхохотался. - Читайте меня, друзья мои! И выбирайте себе любую смерть! У меня она никогда не бывает одинаковой!

В продолжение тирады маркиза лицо Гийома становилось всё темнее.

-- Ты только за этим вызвал сюда Даниэля? - глухо спросил он, и его рука привычным жестом легла на эфес шпаги. - Угроза? Шантаж? Что ж, это вполне в твоем духе! Сначала - шантаж, потом - постель?! Это в твоем духе и в духе этого времени! - в его, почти черных от гнева глазах, блеснула молния.

-- Ну как ты можешь думать обо мне так плохо, Гийом?! - всплеснул руками Донасьен. - У меня и в мыслях не было ссориться с тобой! Я же знаю: тот, кто приблизится к Даниэлю на расстояние одного метра, рискует быть уничтоженным тобой! Ты уж прости, Гийом... -- его лавандовые глаза озорно блеснули. - Но у меня сегодня вечером назначено свидание с одной очаровательной дамой, и мне хотелось бы предстать на нем целым, безо всяких лишних дырок. - Он буквально излучал дружелюбие. - А потому перехожу сразу к делу... Меня уполномочили сказать, что Ее Величество нынешней ночью, когда часы пробьют два, будет ждать господина д'Азир в саду... Кажется, она большая поклонница его стихов... Как и ее близкая подруга, принцесса Мария-Луиза. И как ты понимаешь сам, мой ревнивый друг, от таких предложений не отказываются!.. А засим... -- он подчеркнуто вежливо поклонился. - Позвольте мне удалиться, господа...

Он развернулся на каблуках и снова исчез в зарослях шиповника.

Дани смотрел на Гийома широко распахнутыми, ничего не понимающими глазами.

-- Малыш... -- Гийом обнял его, и Дани почувствовал, что он весь дрожит. - Я знаю: этот выродок специально всё подстроил. Весь мир хочет отнять тебя у меня! Но мир этого не дождется! - Он поцеловал Дани в лоб, и на его губах мелькнула усмешка, не предвещающая ничего хорошего. - Ничего... И здесь прорвёмся... Королева, насколько я знаю, очень дорожит своей репутацией (и чего больше всего боишься, именно то с тобой и случается!)... Зато я знаю, чего попрошу у нее в обмен на твои стихи!

Он высоко вскинул голову, и Дани показалось на миг, что за его спиной полыхнули огромные и сильные, черные с синевой крылья...


-- Что бы ни ожидало нас сегодняшним вечером, урок фехтования я не отменяю никогда, не так ли, Дани? - стараясь выглядеть строгим, спросил Гийом, но тут же, не удержавшись, коснулся губами его лба, как будто целовал своего любимого ребенка.

В его глазах светилась нежность и бесконечное счастье, из-за которых они снова стали похожи на яркие изумруды или волны невозможной, пронизанной солнцем Адриатики. Солнечный ветер играл цветущими ветками деревьев сада перед их роскошным парижским особняком, где-то в вершинах старинных платанов пели птицы, и Дани показалось на мгновение, что на всей земле они остались одни...

-- Оставайся здесь, Дани, -- сказал Гийом, -- А я ненадолго зайду в дом за рапирой и дагой. Ты можешь оставаться здесь со своей шпагой. Всё равно, я уверен, ты не сможешь меня коснуться, -- и он мягко улыбнулся, видимо, опасаясь, что Дани сможет задеть его последнее замечание.

-- Я не смогу тебя коснуться клинком, потому что люблю тебя, -- негромко произнес Дани. - Но если тебе будет угрожать опасность, я справлюсь с любым количеством противников. Всё-таки, ты в Париже - лучший фехтовальщик, и уже из-за одного этого я был бы просто обязан хорошо владеть шпагой, чтобы никто не осмелился сказать, будто ты плохо учишь меня. - Он откинул со лба светлую челку бретерским жестом. - Иди, конечно, я подожду тебя.

Когда Гийом скрылся в доме, Дани снял камзол и шляпу и небрежно швырнул их в траву. Он вынул шпагу из ножен и поднял вверх клинок, на котором сразу же победоносно засияло солнце.

Еще один день счастья с Гийомом... Для Дани это было немало. К тому же он всегда жил одним днем, забывая предыдущие дни из-за своей амнезии и помня только того, кого любил больше всего на свете - своего брата. Он наслаждался пением птиц, вдыхая полной грудью свежий воздух, напоенный душным ароматом трав. Легкий ветерок играл его прозрачной белой рубашкой, как будто хотел подарить ему ощущение полета и память о его красно-золотых Огненных Крыльях.

-- Ну надо же! -- его счастливый полет был бесцеремонно прерван грубым и насмешливым голосом. -- Опять урок фехтования! И не наигрались еще, господа?

Дани повернулся на голос и с досадой узнал дворецкого Жермона Самиазу.

-- Помнится, один из прошлых уроков закончился для вас, господин Даниэль, довольно печально! - эта фраза прозвучала, как угроза, и Дани увидел перед собой мрачное и злое лицо человека, привыкшего промышлять разбоем.

Дани молчал, а Самиаза продолжал, медленно приближаясь к нему вплотную.

-- Твой братец украсил тебя таким шрамом, что сам Дьявол позавидовал бы! -- С этими словами он дотронулся правой рукой до лица Дани.

Этого жеста, совершенно невозможного, неприемлемого Даниэль не ожидал. Холодное, влажное, будто грязное прикосновение его ладони заставило всё внутри сжаться от отвращения.

Дани стремительно отдернул от него голову, отступил назад, и в этот момент из дома вышел Гийом, сжимающий в одной руке рапиру, а в другой дагу. Увидев эту сцену, он мгновенно понял, что могло здесь произойти, и снова за его спиной темным пламенем полыхнули черные страшные крылья. За какие-то доли секунды он оказался между братом и дворецким, заслонив Дани собой.

Глаза его метали молнии. Затем в них померк свет, и вокруг наступила такая тьма, что Гийому даже показалось, будто он потерял сознание. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит посреди сада, сжимая в руках острую дагу. Лезвие даги было окровавлено, и густые капли крови падали с нее на траву. Самиаза истошно вопил, зажимая левой рукой то, что осталось от правой. Гийом не слышал его. Он медленно опустил глаза и увидел отсеченную ладонь, лежащую в пыли. А дальше произошло нечто невозможное. Отрубленная ладонь стала на глазах высыхать и через несколько минут превратилась в нечто скрюченное, похожее на куриную лапу. "Вот мерзость!" -- подумал Гийом, невольно содрогаясь от невыносимого отвращения.

-- Вы заплатите мне за это! -- закричал Самиаза. -- Вы мне за все ответите! И за то, что сделали только что - вы, господин граф, -- со мной, и ваш брат - за то, что он сделал с моей дочерью Марианной!

-- Заткнись, скотина! Никто не смеет прикасаться к моему брату! Ты хорошо понял меня? - Никто! -- четко выговаривая каждое слово, словно отрубая его, произнес Гийом.


Поздней ночью Гийом стоял в густых кустах жасмина, пристально глядя на то, как Даниэль беседует с дамой в маске и длинном шелковом плаще, которые, однако, не могли скрыть характерной прямой осанки королевы и ее несравненной изящной фигуры. Рядом с королевой стояла ее близкая подруга, принцесса Мария Луиза, тоже в маске, но и ее можно было узнать без труда по роскошным белокурым волосам. Ни одна придворная дама не могла бы похвастаться такими удивительными волосами и бесподобной грацией. А Даниэль смотрел на них огромными оленьими глазами принца из сказки, абсолютно не понимая, зачем столь высокопоставленным дамам захотелось услышать его стихи посреди ночи, тем более что они часто слышали их в литературных салонах.

Ночь была настолько прозрачной и тихой, что Гийом слышал каждое слово собеседников. Вернее, говорила пока только королева.

-- Господин д'Азир, -- произнесла она голосом тихим и слабым, как у ребенка. - Я позвала вас для этой недолгой встречи, чтобы предупредить вас... Сегодня у меня был долгий разговор с мадам Катрин Тео... Надеюсь, вы слышали это имя?

Даниэль слегка наклонил голову:

-- Конечно, слышал. Говорят, что мадам Тео - прорицательница, способная видеть будущее и предсказавшая даже собственную смерть. Она говорит, что является женщиной только по телесной оболочке, а на самом деле - мужчина.

-- Да, -- сказала королева. - И я верю ей... Верю, несмотря на те печальные события, которые она предсказывает. Несмотря на то, что от судьбы не уйти, и будет всё именно так, как она говорит. Я верю ей в отличие от многих, которые предпочитают брать пример с соплеменников несчастной Кассандры.

Она слегка наклонила голову. Ее пальцы еле заметно двигались, как будто она слышала неизвестную, никому не слышимую мелодию, и ей так хотелось бы немедленно исполнить ее на клавесине. Наконец, она снова заговорила:

-- Мадам Тео предсказала, что в стране скоро грядут большие перемены... Настолько большие, что все реки потекут не водой, а кровью, и с неба хлынет кровавый дождь... Все церкви будут разрушены и заброшены, а на немногих уцелевших престолах воссядет богиня зла. Это будут времена, когда людей будут сотнями истреблять и рвать на куски, а даже слабых женщин не защитит их пол: они тоже будут казнены, и им даже не предоставят священника, который отпустил бы им грехи перед смертью и успокоил их душу... Впрочем... Это мало волнует меня... Я знаю: все, кто погибнет в это время, будут отомщены высшим, не человеческим судом.

"Будут искать агнца для заклания, -- сказала мадам Тео. - Слуги служителей преисподней быстры, но безглазы. Они не смогут найти агнца, а потому будут истреблять всех подряд в надежде, что найдется среди тысяч жертв один, тот, который нужен, тот, кто до этого удерживал мир - Грааль погибших альбигойцев и друидов исчезнувшего Изумрудного Острова... Только один Иной знает, где находится Грааль. У него желто-черные крылья и имеет он истинный образ крылатой собаки, покрытой рыбьей чешуей. Он сделает всё возможное, чтобы уничтожить Грааль и не допустить кровопролития, которое скоро начнется во Франции, а дальше - в течение многих веков, будет продолжаться по всей Европе, обрекая ее на революции и войны..."

При этих словах королева замолчала, как бы не в силах продолжать дальше. Впервые за все время разговора она подняла голову и пристально и внимательно посмотрела в глаза Даниэля.

-- Ваше Величество, -- произнес Даниэль, -- Так, может быть, и в самом деле будет лучше, если Грааль будет уничтожен сейчас... Лучше один, чем тысячи невиновных...

Но королева только покачала головой.

-- Это судьба, и ее не изменишь... И... кроме того... Они ищут агнца, и убьют множество невинных младенцев. Но младенцы эти получат свое воздаяние. Я опасаюсь только одного: что они обнаружат агнца и убьют его вопреки Священному Писанию. И тогда мир погрузится во Тьму... Берегите себя, господин д'Азир... Вот и всё, что я хотела бы сказать вам, и я признательна вашему брату, что он сопровождает вас.

Она повернулась в сторону кустов жасмина, где расположился Гийом и сделала знак рукой:

-- Прошу вас, господин де Монвиль, Ледяной Ангел, подойдите к нам.

Гийом медленно приблизился к королеве и почтительно поцеловал ее узкую руку, затянутую в перчатку.

-- Берегите Грааль, Хранитель, -- сказала королева. - Если вы не сможете исполнить возложенной на вас миссии, нам всем еще долго не будет покоя.

-- Я сделаю всё возможное, -- отозвался Гийом. - Если они и сумеют взять Грааль, то лишь в том случае, если я буду мертв... Большего я пообещать не могу.

-- И еще одно... -- королева нервно сжала руками веер. - Мадам Тео сказала, что нельзя прогонять со двора Пса с крыльями. Лучше, если он будет у вас на виду, и вы сможете убить его, когда он впадет в бешенство... Если, конечно, раньше он не убьет вас...

Гийом спокойно смотрел на королеву. Его глаза были прозрачны и холодны, как волны далекой Адриатики.

-- Хорошо, Пса смердящего я не стану выгонять на улицу, -- медленно произнес он. - Но хотя бы от одного пса вы могли бы освободить меня прямо сейчас, Ваше Величество. Я имею в виду маркиза де Сада, известного своей распущенностью и постоянно преследующего моего брата.

Королева только тихо вздохнула.

-- Нет ничего проще, и я выполню вашу просьбу, граф де Монвиль, тем более, что в полиции заведено серьезное дело против маркиза. Завтра же он будет в тюрьме, хотя нам с вами вряд ли станет от этого легче... Прощайте господа...

Она быстро отвернулась и быстро пошла по дорожке по направлению к дворцу. Принцесса Мария-Луиза немедленно проследовала за ней, и только проходя мимо Даниэля, окинула его долгим взглядом, проникающим в самое сердце, как будто она хотела сохранить в памяти его образ на всю оставшуюся жизнь.

Гийом обнял Дани за плечи:

-- Пойдем, братишка, -- сказал он. - Здесь нам больше делать нечего. Сейчас тебе - самое время вспомнить мои уроки и стараться избегать твоих любимых "атак стрелой".

Даниэль смотрел на него взглядом, полным безграничной любви, а Гийом слышал его не произнесенные вслух стихи:


Клянусь, я не пущу тебя вперед,

Смотри лишь мне в глаза, мой Ангел.

Кровавым пойлом тешится народ...

Нам дела нет, ведь мы живем без правил.

В твоих глазах - рассветы и закат,

И крылья, и свобода без предела...

Безумствуют? Люблю тебя, мой брат,

И мы в огне... Нам, право, нету дела

До их знамен и свергнутых богов,

Чьи меркнут в пыль поверженные лики.

Пылает Красота, взлетает лишь Любовь -

Ангард! Вперед! На них, на эти пики...


И, словно в ответ на эти стихи, Тьма вдруг зашевелилась, и из кустов показались шестеро огромных людей в длинных черных плащах и масках.

-- Ангард, Дани! - тихо скомандовал Гийом, выхватывая шпагу.

На этот раз противники не стали даже обмениваться обычными для этого случая репликами. Убийцы молча бросились на братьев, и ночь, без того темная и беззвездная, стала совсем черной в глазах Дани. Он успел увидеть, как Гийом мгновенно отбил выпады двоих нападавших, и первый, пораженный стремительным ударом, вырвавшимся как молния из тучи, сразу же рухнул к его ногам. Третий убийца бросился на выручку подельникам, но Гийом успел схватить второго и развернуть его лицом к третьему, и шпага врага пронзила его насквозь. Гийому осталось только отбросить в сторону бесчувственное тело.

А Дани почти не видел своих врагов. Они стояли перед ним, и ему казалось, что он мог бы увидеть под черными масками их торжествующие улыбки. Они даже не посчитали нужным поднять свои шпаги и стояли, с опущенным оружием, то ли наслаждаясь предвкушением легкой победы, то ли выжидая, когда Дани сделает первый удар, который станет для него последним. И вдруг произошло то, что никто не ожидал: за спиной молодого человека, казавшегося совершенно беззащитным, полыхнули красно-золотые Огненные Крылья, озарившие собой всё пространство.

Бандиты в ужасе от неожиданности и непонимания, заслонили глаза рукой, а Дани, не понимая, что делает, бросился в "атаку стрелой", и эти Крылья сами несли его вперед. Он очнулся только когда поскользнулся на скользкой от крови земле: все трое противников лежали без движения, а со шпаги Дани капала чужая кровь.

-- Гийом... -- прошептал Дани, будто внезапно проснувшись, и с отчаянием посмотрел вокруг, ища брата глазами.

Последний противник ему попался на редкость сильный, и Гийом до сих пор обменивался с ним ударами, становящимися все более жесткими и непредсказуемыми. Громила в маске взял шпагу Гийома в железный захват, и впервые в жизни, она вылетела из его руки. Обезоруженный Гийом перепрыгнул через ветку дерева, а бандит ударил со всего размаха по тому месту, где он только что находился, перерубив толстый сук пополам. Еще мгновение, -- и он окажется рядом с Гийомом, и тогда ничто не спасет его. Дани это понял мгновенно, и снова страх за брата и любовь к нему, подняли его в воздух. Сейчас его могла спасти только "стрела". В одну секунду Дани оказался рядом с бандитом и вонзил шпагу в его шею.

Дани думал, что убийца немедленно упадет, однако тот развернулся в его сторону с утробным воем, по-прежнему огромный и страшный. Он непроизвольно вскинул руки, чтобы схватиться за смертельную рану. Его шпага упала в траву, а громила из последних сил бросился на Дани, опрокинув его на землю, схватив его за горло слабеющими руками и стараясь задушить его весом своего тела.

-- Грааль должен умереть! - прохрипел он.

Дани задыхался под его тяжестью. Уже теряя сознание, не в силах больше владеть шпагой, он выхватил дагу, и начал наносить удары куда попало по живой массе, которая душила его, как заживо погребенного. На него хлестала кровь убийцы, а в голове уже разорвалась ослепительная вспышка, и он потерял сознание.

Когда Дани пришел в себя, судорожно хватая ртом воздух, Гийом находился рядом с ним и бережно прижимал его к себе.

-- Всё кончено, малыш, -- тихо сказал он. - Слуги Пса мертвы...

Дани с трудом приподнялся, опираясь на руку. Рядом с ним лежал последний убийца, и из его спины торчала дага - решающий удар, нанесенный Гийомом и освободивший его.

-- Сегодня ты сделал сразу четыре "атаки стрелой", -- с улыбкой сказал Гийом. - И все они оказались удачными, и мне всё больше начинает казаться, что у тебя есть своя собственная школа фехтования...


Темное пространство революционного Парижа звучало стихами Даниэля, которые дворецкий Жермон Самиаза слушал с нескрываемым ликованием:


Мы смотрели в зеркало,

Видя, как нам волосы отрезают,

И это все - на потеху вам,

Решившие, что достаточно знают,

Что есть братство, свобода и равенство.

Опрокинулся алый закат в пруды.

Что же, рвите на мясо и празднуйте:

Всюду - кровь, не хватает воды.

А Его Величество, раздосадован,

Что в лесах его, как пред бурей, мертво,

Бросил взгляд на дождь и, не вняв словам

Темных Ангелов, произнес: "Ни-че-го..."


Дворецкий шел твердой и уверенной походкой, держа курс на светящиеся где-то вдалеке, переливающиеся огоньки. Это действительно был его Париж, его немыслимо грязный ад, и к тому же ад революционный. Он продирался по узким улицам, путаясь в длинной шинели и давясь от кашля: вонь шла как волна из кривых переулков; она догоняла его и на широких улицах. И в этой кромешной тьме шла напряженная жизнь, настоящая работа. Огромный город под беззвездным и безлунным небом не спал. Пьяные "граждане" ревели революционные песни. Самиаза попытался пройти к площади, миновал какой-то монастырь, как он понял по очертаниям здания. За ажурной решеткой монастыря, осененные католическими крестами, солдаты закалывали штыками людей, причем еще живые жертвы ожидали своей участи, довольно спокойно стоя у стены. Самиаза успел заметить, что среди них были только мужчины.

-- Эй, Жак, я устал! - крикнул один из палачей. - Долго ты еще собираешься прохлаждаться?

-- Иду! - немедленно откликнулся второй. - Мы тут с одним кюре поспорили по поводу эпизода из Священного писания! - и он захохотал, очень довольный своей шуткой.

Заняв место первого палача, он заявил:

-- Подходите, господа, но соблюдайте очередь. Если же вы не подойдете, то нам придется сделать это принудительно. Выбора у вас все равно нет. Что делать, -- раньше у вас было все, а теперь пришло время расплачиваться за все, что вы получили исключительно, дав себе труд родиться!

"А он Бомарше читал", -- подумал Самиаза и, совершив неосторожное движение, свалился в канаву. Его шинель и руки оказались в чем-то удушающе-вонючем и отвратительно-липком.

-- Вот черт! - едва не взвыл Самиаза, выбираясь из канавы. Несколько раз он пытался забраться на тротуар и несколько раз срывался, снова опускаясь в эту отвратительную жижу. Наконец, ему удалось вырваться из своей ловушки. "Чертовы полукровки!" - подумал он с бешенством. Свет одинокого фонаря качнулся и бросил свой безжизненный свет на его руки: с них капала кровь. Самиаза почувствовал, как желудок взметнулся к самому горлу. Он понял - сейчас его вырвет. Он хотел вытереть руки о шинель, но вскоре понял, что это - безрезультатно: шинель до пояса была залита все той же багровой кровью.

Какой-то круглый тяжелый предмет ударил его в спину. "Мяч", -- подумал Самиаза и в бешенстве обернулся. Так и есть, перед ним стояла стайка чумазых смеющихся мальчишек в оборванной одежде.

-- Разве сейчас время для игры в мяч? - гневно спросил он.

-- А это не мяч, -- простодушно ответил один из сорванцов. - Это голова.

-- Что? - воскликнул Самиаза.

-- Ну да, -- пояснил мальчишка. - Там их много, у гильотины. Одной больше, одной меньше; какая разница? - он застенчиво улыбнулся и махнул рукой куда-то в сторону площади.

Самиаза посмотрел себе под ноги. Действительно, это была голова, если рассмотреть хорошенько. Закрытые глаза, синие губы, вмятый от пинков нос, пятна крови на этой жуткой застывшей гримасе смерти. Он заскрипел зубами. Снова этот безобразный сон, из-за которого вся его налаженная жизнь пошла насмарку! Он пожалел в это мгновение только об одном: это не была голова Грааля или хотя бы Ледяного Ангела, а он много дал бы за то, чтобы взять их головы в руки.

-- О чем задумался, гражданин? - кто-то крепко ударил его по плечу, и Самиаза поднял голову. Рядом с ним стоял здоровенный горожанин с ножом в руках.

-- Дети... Играют... -- неловко выговорил Самиаза.

-- И пусть играют! - захохотал горожанин. - Игры с головами врагов - это именно то, что требуется нации в наше время!

Он внимательно осмотрел Самиазу и одобрительно хмыкнул:

-- А ты, как я вижу, тоже хорошо поработал, гражданин!

Самиаза криво усмехнулся:

-- Не так хорошо, как хотелось бы.

-- Не нашел кого-то? - посочувствовал горожанин.

Самиаза кивнул.

-- Ничего, от нас не уйдет, -- успокоил горожанин.

-- Если бы я был верующим, то сказал бы - "амен", -- горячо откликнулся Самиаза.

Тем временем вокруг них собралась небольшая толпа.

-- Смотрите, как работают истинные патриоты! - показывая на Самиазу, его испачканную одежду и руки, с которых все еще капала кровь, заорал здоровенный горожанин.

-- На фонари аристократов! - дружно грянула толпа.

Какая-то женщина с безумными, горящими черным бешенством, глазами, крикнула:

-- Этот гражданин работал там, в монастыре! Почему наши дети не видят всего этого?

-- Да, да! - поддержали ее собравшиеся. - Детей! Пустите туда детей! - и толпа, подгоняя впереди себя детей, до этого развлекавшихся игрой с отрубленной головой, потекла к монастырю, где слышались крики раненых и стоны умирающих. Через мгновение Самиазе показалось, что от восторженного шума он сейчас оглохнет.

Он закашлялся, прижимая к больному горлу руки. Снова мороз пробирает его до костей, снова ему хочется лечь и заснуть спокойно и никогда, никогда не видеть снов. Он не может сделать этого только из-за проклятых Грааля и его Хранителя, которые зашли в его мозги без разрешения, завели в этот безумный ад и бросили. Из-за них он мог потерять свои огромные желто-черные крылья и звание Наблюдателя! И теперь ему был нужен только один человек, в это безумное время освобожденный из разрушенной до основания Бастилии и восседавший сейчас в Конвенте. Он мог дать ему многое и не просто дать... Самиаза рассчитывал обойти его в своей игре, сделать низшим, забрать всю его силу себе и возвыситься над всеми.

Самиаза огляделся вокруг. Нет, кругом ничего нет, кроме мертвой пустоты! Хотя... На миг ему показалось, что в свете мертвых фонарей мелькнула и пропала белая батистовая рубашка. Он был готов поклясться, что видел длинные черные волосы и блеснувшую на мгновение ослепительную улыбку Ледяного Ангела и его изумрудные глаза, которые Самиаза хотел бы вырвать лично, своими руками, без помощи посторонних предметов. Пока Хранитель находится рядом с Граалем, ничто не сможет повредить ему, а, значит, миссия Самиазы превратится в ничто! Этого допустить он никак не мог!

-- Стой, сволочь! - заорал он, бросаясь за призраком.

-- Эй, гражданин, -- приостановил его здоровенный горожанин. - Возьми мой нож! Пусть тоже послужит революционному делу! Для меня это будет честь!

Самиаза схватил нож и помчался по улице, то и дело спотыкаясь о вывернутые из мостовой камни. Призрак шел какой-то издевательской, танцующей походкой. Он явно не спешил, то пропадая в темноте, то вновь мелькая в свете фонарей. Самиаза был готов поклясться, что слышал, как человек насвистывает легкомысленную мелодию из оперы. Вот Самиаза заметил черную розу в его тонких пальцах аристократа. Теперь он точно был уверен: это Ледяной Ангел: розы всегда были признаками Сил... Ему даже в голову не пришло, почему в охваченном волнениями городе, юный аристократ разгуливает так свободно и не боится быть разорванным на куски. Самиаза мчался бешеным галопом, не боясь снова провалиться в канаву. Он видел перед собой только издевательскую улыбку Ангела, который дразнил его и издевался над ним.

Двери трактира распахнулись, свет хлынул на улицу, и вместе с ним вывалилась пьяная гомонящая толпа, во главе которой шел самодовольный, пошатывающийся, как во время морской качки, солдат. Он, видимо, был центром внимания всего общества, одобрительно смотрящего на него и хохочущего так, словно тот показывал цирковое представление.

-- Стой, гражданин! - остановила его какая-то женщина. - Полюбуйся на нашего дорогого Перно!

Самиаза понял: сопротивление бесполезно. Он видел смеющиеся страшные желтозубые хари, которые сливались перед ним в одно жуткое и безобразное лицо. Он почти не понимал, что ему говорят, и что хочет этот Перно, толстый и морщинистый, так потешно поджавший усатые губы. Он недоуменно пялился на этих уродливых паяцев, думая только о том, что Ледяной Ангел уходит от него безвозвратно.

-- Он не понимает! - захохотала женщина.

Толпа ответила ей дружным ревом.

-- Смотрите на его усы, гражданин! - крикнула женщина. - Вам это ничего не напоминает?

Самиаза присмотрелся. Понял. Его желудок скрутило так, что он оперся о стену дома и скорчился в спазмах рвоты. Люди захохотали так, что у него едва не лопнула голова. Их голоса звучали в его голове, как молоты:

-- Смотрите, понял! Это то место, которым принцесса Ламбаль привлекала мужчин! - И новый взрыв хохота.

Перно с силой, надо думать - из добрых побуждений - ударил по плечу Самиазу так, что тот едва не присел.

-- Ничего, гражданин, бывает! - засмеялся он. - Ты сегодня, наверное, сильно перетрудился: это видно по твоей одежде и по рукам. Но нельзя же заниматься благим делом на совершенно трезвую голову! За целый день упаришься - ясное дело.

-- Принесите ему вина! - закричала женщина с черными безумными глазами.

Ей подали жестяный стакан с красной жидкостью.

-- Выпей, гражданин! Это придаст тебе силы.

Самиаза выпил и почувствовал, как вино огнем разливается по его застывшим от холода сосудам. Его лицо покраснело, а в глазах появился зеленоватый блеск.

-- Вот, совсем другое дело! - расхохоталась женщина.

-- Что это было? - блаженнно улыбаясь, спросил Самиаза. Тонкая красная струйка стекала из его рта по подбородку.

-- Настоящая кровь аристократа! - сказал Перно. - Что, вкусно?

-- Здорово! - подтвердил Самиаза.

-- А куда ты так бежал, гражданин? - спросила женщина.

-- Я видел человека... -- начал Самиаза, крепко сжимая нож. - Аристократа. Я должен был убить его. Он - мой враг. Личный враг.

-- Аристократы - наши общие враги, -- рявкнул Перно. - Он никуда от нас не денется, успокойся, гражданин. Можно сказать, что ты попал на того, кто тебе нужен. Я проведу тебя в Конвент, и там мы вместе сможем найти твоего врага. Если надо - пошлем за ним целую армию.

-- Хорошо бы, -- сказал Самиаза, кашляя. - Он довел меня до исступления, этот дьявол.

-- Дайте гражданину еще нашего революционного вина! - крикнул Перно.

Следующий стакан за победу революции вместе с ним пили все. И снова пламя разливалось по его венам и ударяло в мозг. "Неужели они все пьют кровь? - подумал он. - Хотя... Какая разница, если в этом может быть такой кайф. Жаль, что это - не кровь "ледяного ангела".

-- А теперь я отведу тебя в Конвент, -- сказал Перно, -- Гражданин...

-- Самиаза, -- представился тот.

Самиаза шел за своим проводником по безумному городу. Вокруг него царили смерть и разрушение, а надо всем этим кошмаром, который гражданин Самиаза, как ни странно, воспринимал совершенно нормально, нависало свинцовое небо, по которому время от времени пробегали вспышки молний. Громоздящиеся в темноте здания казались одной огромной декорацией к сюрреалистическому спектаклю. Перно и Самиаза примкнули к огромной толпе, которая с революционными песнями, больше напоминающими дикие пьяные вопли.

-- Они тоже идут к Конвенту, -- пояснил Перно Самиазе.

Тот кивнул. На него многие смотрели, но с каким-то трепетным уважением. Наверное, выглядел он и в самом деле необычно: бледный, с желто-зелеными огоньками в глубине зрачков, в окровавленной шинели, с испачканными кровью руками и ртом. Через некоторое время Самиаза заметил, что люди, идущие рядом с ним, окружают небольшую группу мужчин, несущих на руках кресло, на котором восседала совершенно голая женщина, единственным украшением которой была корона на голове. "Богиня Разума", -- понял Самиаза. Но ему некогда было разглядывать голую богиню: он то и дело смотрел по сторонам, надеясь увидеть того, кого он жаждал найти больше всего на свете: черноволосого зеленоглазого Ангела. Казалось, вот-вот, и его стройная фигура мелькнет в свете факелов и фонарей. Но все было бесполезно: он исчез безвозвратно. Самиаза понял это каким-то чутьем дикого зверя: добычи рядом нет, она скрылась, и самое страшное - неизвестно, в каком направлении ее искать.

Безумная компания приблизилась к огромному зданию, ярко освещенному призрачным оранжевым огнем, который бросал длинные черные тени на высокие колонны и плясал на широкой лестнице, ведущей к огромным как триумфальная арка, дверям.

"Всех поставлю раком", -- подумал Самиаза, и эта мысль наполнила его неведомым доселе наслаждением и предвкушением будущего возвышения. Вместе с толпой и голой женщиной в кресле он ввалился в просторный зал, весь затянутый черной материей. Посреди зала был установлен огромный скелет, под ногами которого валялись королевская корона, скипетр и белое знамя с вышитыми на нем золотыми лилиями. Рядом со скелетом установили кресло с "богиней Разума". Самиаза заметил: женщина боялась лишний раз пошевелиться и, видимо, основательно замерзла, судя по тому, что она вся покрылась "гусиной кожей". Поставив кресло на место, носильщики почтительно отошли в сторону и остановились в дверях. Все смолкли и ждали чего-то или кого-то.

И этот кто-то появился, как будто из пустоты. Дверь, искусно задрапированная черной материей, отворилась, и из нее появился человек огромного роста, с длинными, до плеч, косматыми волосами, которые, видимо, от рождения не знали, что такое расческа, и лицом рыхлым и плоским, из-за чего он оставлял ощущение ожившего под рукой сумасшедшего алхимика земноводного.

-- Он поможет тебе, гражданин, -- шепнул Перно Самиазе. В голосе его слышался страх и почтение. - Я представлю тебя сейчас.

Но ему не потребовалось представлять Самиазу, потому что огромное земноводное улыбнулось во весь широкий и огромный, почти безгубый рот и подошло к Самиазе, смотря на него своими бесцветными глазами почти любовно:

-- Я вас ждал, драгоценный гражданин Самиаза, -- произнес человек.

Самиаза поклонился.

-- Называйте... Впрочем, называй... Меня, ну, хотя бы - гражданин де Сад. Не узнал? - и земноводное довольно расхохоталось, щуря бесцветные, когда-то лавандовые глаза. - Я -- божественный маркиз! Воистину божественный, ибо род наш ведет начало от предка, возложившего камень в основание города Авиньон, Темного Ангела. И теперь этот Ангел пришел править миром! Я, божественный маркиз! И теперь, чтобы моя воля распространилась по всей земле, мне не хватает совсем немного, и ты знаешь - чего...

Чудовище пристально посмотрело на дворецкого.

-- Только ты, Наблюдатель, можешь выдать нам Ангела с Огненными Крыльями, и ты сделаешь это! Ведь ты и сам хочешь этого, не правда ли?

Бывший маркиз Донасьен несколько минут осматривал Самиазу, как будто делал рентгеновский снимок.

-- Ну что ж, -- пробормотал он себе под нос, как будто ни к кому не обращаясь, -- Может быть, всё может быть... Может, и подойдет.

-- Знаешь ли ты, гражданин Самиаза, -- сказал Донасьен, наклоняясь к Самиазе так, что на того повеяло запахом болотной тины, и уводя его в сторону от прочих присутствующих, -- Что есть самое страшное в мироустройстве?

-- Отсутствие свободы? - робко спросил Самиаза, вспоминая настойчивую пропаганду либертинажа маркизом де Садом. Рука, лежавшая на его плече, казалась свинцовой и придавливала к земле.

-- Ерунда! -- захохотал Донасьен и, обернувшись, рявкнул на сбившихся в кучку у двери людей: Что встали? Вон! Ждите на улице. Позову вас, когда будет нужно!

Теснясь и едва не сбивая друг друга с ног, "граждане" бросились из дверей. Двери захлопнулись, но за ними слышался негромкий гул.

-- Подождут, -- сказал Донасьен, ободряюще хлопнув Самиазу по плечу. - Скоро они понадобятся тебе: в женщин переоденешь. - он сделал паузу, как будто хотел дождаться хохота, но его не последовало. Донасьен досадливо пожал плечами и продолжал: А пока... Так на чем же мы с вами, дорогой гражданин, остановились? О том, что есть самое страшное для миропорядка? Ты удивишься, гражданин, но это очень смешно на первый взгляд, а на второй - страшно. Скажу тебе по большому секрету - это... мечта. Да, да, не удивляйся, -- повторил он, перехватив удивленный взгляд Самиазы. - Казалось бы, ты и сам должен был бы в этом убедиться. Иначе, почему бы ты сейчас гонялся по всему городу за прекрасным призраком? Почему твоя жизнь погибла? Из-за мечты, и заметь, -- чужой мечты. А чем ты занимался до сих пор? Что было твоей профессией? - Уничтожать чужие мечты, и ты справлялся с этим очень успешно, в связи с чем я сейчас разговариваю с тобой и даже могу дать ряд ценных советов. Не будь только таким дураком, сумей ими воспользоваться.

Самиаза заскрипел зубами.

-- Я здесь только из-за этих чертовых полукровок, и готов идти за ним хоть до самой преисподней.

-- Похвальное рвение! Думаю, именно туда ты и придешь... - снова хлопнул его по плечу Донасьен. - Граф де Монвиль с его драгоценным братцем - наши общие враги. Они опасны для нас, во всяком случае, для твоего существования, гражданин и скверный наблюдатель Самиаза - он - смертельная угроза.

-- Мне казалось, я видел его сегодня вечером в городе. Я бежал за ним, но не успел! - крикнул Самиаза и взмахнул ножом, который до сих пор сжимал в левой руке.

-- Это не был он сам, гражданин, -- усмехнулся Донасьен. - Это была только твоя ненависть, дразнящая тебя столь пленительным образом юного аристократа с черной розой в руке. Бывает, гражданин. Имей в виду и поразмышляй, как можно уничтожить его. Он - это мечта, идеальная мечта, а потому, казалось бы, убить его невозможно. К тому же, он - не твой, а это еще сложнее. Он создан не тобой и не тебе решать, что с ним будет, хотя, конечно, попытаться ты можешь... Этот шанс тоже будет тебе предоставлен. Есть и еще одна сложность. Ты наивно полагаешь, что граф де Монвиль - твой единственный враг. На самом деле - он только часть, он - половинка. "Как две половинки одного сердца", -- насмешливо процитировал чьи-то слова Донасьен. - Так вот. Тебе известно, что у него есть брат Даниэль. Они не могут существовать один без другого. Даниэль - это душа, пусть неприспособленная к жизни, непосредственная, тайная, детская, а Гийом - сила, идеальная красота, воплощение мечты. Ты не сможешь уничтожить одного, не тронув другого. Вот и подумай теперь, гражданин, как тебе быть, как тебе выйти из этого положения. Но я еще немного помогу тебе.

-- А мне казалось, я видел его сегодня, -- произнес Самиаза почти с отчаянием. - Как я хотел перерезать ему глотку!

-- Да слышал ли ты то, что я говорил тебе только что? - грозно нахмурив брови, спросил Донасьен, и Самиазе вдруг почудилось, что за его почти безгубым ртом блеснуло подобие желтоватых клыков. Самиаза вздрогнул.

-- Наверное, я слишком плохо понимаю, -- пробормотал он, ощущая, как холодный липкий страх собирается в его животе комком.

-- Ничего, для первого раза я прощу твою непонятливость, но имей в виду, что впредь ты должен уметь соображать гораздо быстрее, -- сказал Донасьен. - Но уж если ты в ступоре, ладно, сейчас объясню тебе наглядно.

Обхватив Самиазу за плечи, он провел его в соседнюю комнату, так же, как и первая, затянутую черной материей. В ней не находилось совершенно ничего за исключением громадного - до самого потолка - зеркала.

-- Зеркало Сен-Жермена, -- объяснил Дантон. - Впрочем, тебе это, наверное, ни о чем не говорит, гражданин. Однако ты сможешь понять то, что я пытался объяснить тебе в нескольких предложениях. Смотри туда и не отвлекайся.

Самиаза смотрел на мутную поверхность стекла, в котором мерцали красноватые отблески свечей, но, как ни странно, не было его собственного отражения. Через мгновение ему показалось, будто его качает невидимая волна, и ему захотелось раскачиваться ей в такт. На стекло наплывал туман. Он клубился и вновь рассеивался, и тогда Самиазе начинало казаться, будто он способен разглядеть через него деревья, траву. Изображение становилось все более четким в то время, как на глаза Самиазы опускалась страшная тяжесть. Он видел лес, громадные дубы, пожелтевшую от засухи траву, опускающееся за морской горизонт солнце и двоих всадников на белых конях. Они приближались. Их лица вырисовывались все более четко и, наконец, стали совершенно узнаваемыми - Ледяной Ангел, черноволосый Гийом, за спиной которого реяли огромные и сильные сине-черные крылья и Даниэль Д'Азир - просто очень уставший сероглазый мальчик ("и тебе тоже бывает холодно, Даниэль?"). Туман качался и вновь рассеивался, туман плавал по комнате, и запах его чем-то неуловимо напоминал опиум. Даниэль вдруг вскинул голову, и за его спиной засияли красно-золотые Огненные крылья, крылья Грааля.

Сквозь туман до Самиазы донесся голос "божественного маркиза":

-- Мне нужна его кровь, и ты принесешь ее мне... Я выпью ее, и стану инкарнацией самой страшной войны в истории Земли, а ты, Самиаза, будешь моей правой рукой. Поверь, тебе не придется жалеть ни о чем... Это будет последняя война в истории Земли...

-- Я сделаю всё так, как велит мне мой божественный маркиз, -- почтительно проговорил Самиаза, опустив глаза, чтобы чудовище, находящееся перед ним, не догадалось о его мыслях. Шахматная партия, такая простая и легкая, мгновенно сложилась в голове Наблюдателя, мечтающего расправить во всю мощь свои желто-черные крылья.

Однако Донасьен, кажется, ни о чем не догадывался. Он наклонился к Самиазе так близко, что его с головы до ног обдало запахом жареного мяса.

-- И вот тебе сигнал... -- заговорщически проговорил маркиз. - Завтра ты принесешь мне кровь Грааля, Наблюдатель. Сделать же тебе надо всего ничего: приколи в прическу своей дочери Марианны цветок желтой лилии, и по этому знаку половина Парижа пойдет за вами, чтобы уничтожить единственное препятствие на пути к Граалю: его Хранителя, Ледяного Ангела.


-- А сейчас, девочка моя, ты сделаешь то, о чем я тебе попрошу, -- сказал Жермон Самиаза, глядя в светлые, всегда как будто немного чем-то испуганные глаза Марианны.

Этим тихим сентябрьским утром они стояли в Люксембургском саду, уже давно наполовину разгромленном революционерами. Самиаза посмотрел на небо и улыбнулся широко и удовлетворенно:

-- Тихо-то как! - воскликнул он. - Никогда я не верил такой тишине. У нас, моряков, она означала, что того и гляди можно ожидать грозу...

Он наклонился к разоренной клумбе и сорвал оттуда чудом уцелевшую маленькую, но очень свежую желтую лилию. Этот цветок он приколол к волосам Марианны и отступил от нее на шаг, любуясь проделанной работой.

-- Красавица! - воскликнул он. - Сейчас мы с тобой пойдем навестить наших господ... -- его лицо перекосилось в скверной усмешке. - Хотя еще проходя по улицам, мы увидим бесконечное множество листовок, рассказывающих об их похождениях...

Марианна отвернулась в сторону. Ничего не выражающими глазами она смотрела, как трепещут золотые листья старого платана, вероятно, помнившего еще славные времена кардинала Ришелье. С того дня, как Гийом так грубо выдернул ее из постели, где она признавалась в своей безумной любви к Даниэлю, девушка не произнесла ни одного слова.

-- Тебе что-то не нравится, девочка? - почти ласково спросил Самиаза. - Этот щенок всё равно никогда не полюбит тебя, но, клянусь чем угодно: сегодня он заплатит за всё! И так я сразу убью двух зайцев - сделаю то, что от меня требовала "Кварта", а заодно заставлю забыть его о своих Крыльях. В следующей жизни он нескоро вспомнит о них, и тогда вы снова встретитесь, и ты снова убьешь его, уже бескрылого, не Ангела-полукровку, но просто человека! Вот так умеет платить за нанесенные оскорбления пес с перепончатыми крыльями! А теперь... Я пойду вперед, Марианна, а ты - сразу же за мной, и не дай тебе бог отстать или свернуть в какой-нибудь переулок: я тебя и под землей найду и четвертую, несмотря на то, что ты - моя дочь! - В его глазах промелькнула алая искра, и сомневаться не приходилось, что свою угрозу он выполнит в точности.

Больше не глядя на девушку, Самиаза двинулся по улице, уже начинающей понемногу оживать: кое-где распахивались окна, слышался звон ножей, который почему-то на этот раз не вызывал мыслей о мирном завтраке в кругу семьи. Солнце сияло, как в последний раз в жизни, и бывший пират, широко размахивая завязанной в лиловый платок правой рукой, шествовал по улице как предводитель невидимой армии, а в нескольких шагах от него, низко опустив голову, шла Марианна, и солнце сверкало на желтом цветке лилии, как будто он был сделан из драгоценных камней. И улица за ее спиной становилась все оживленнее. Марианна шла и не видела, как вслед за ней из всех переулков устремляются женщины с темными, горящими ненавистью глазами, ножами и топорами, которые они небрежно прикрывали своими грязными промасленными передниками.

С высоты птичьего полета казалось, что со всего Парижа живые ручейки людей сливаются в одну бурлящую реку. И эта река текла к особняку графа де Монвиль... Туда, где по воле Самиазы отсчитывали последние часы жизни Красно-Золотой Грааль и его Хранитель.


В этот день Самиаза впервые поднялся по лестнице особняка графа де Монвиль как хозяин. Сегодня должен был наступить его праздник, настоящий, когда он, наконец, станет самым сильным из Темных Ангелов, Наблюдателем Шахмезаем, под началом которого будут сотни таких же темнокрылых перворожденных.

На лестнице было пусто и тихо: все слуги давно покинули особняк, ставший опасным. Ни для кого уже не было секретом, что дни господ уже сочтены, а вместе с ними могут прихватить на тот свет и слуг. Самиаза уверенно подошел к двери спальни (где же еще искать этих двоих, как не в спальне! Всему Парижу уже известно об их преступной любви, и разве не сам Самиаза приложил к этому руку, расклеивая по ночам листовки самого гнусного содержания в рабочих кварталах?) И с их уничтожения, с этого безоблачного сентябрьского дня, начнется самая страшная резня в Европе, пожалуй, со времен Монсегюра, от которой содрогнется вся Европа!

Он толкнул дверь ногой и вошел в комнату, ожидая увидеть их, кого ненавидел больше всего на свете, в постели. Он уже предвкушал, как успеет насладиться их растерянным видом. Наверняка они начнут метаться не хуже загнанных крыс, как только увидят, что им под окнами назначили свидание несколько сотен озверевших от жажды крови женщин. Наверняка, этим фуриям не понадобятся даже ножи: они порвут их голыми руками, выцарапают ногтями глаза, а мужчины, переодетые женщинами, не дадут возможности проявиться их природному милосердию и добросердечию.

Они стояли у распахнутого настежь окна: два юных Ангела, один черноволосый и зеленоглазый, с сине-черными прекрасными крыльями, второй светловолосый, с мерцающими огнем Красно-золотыми крыльями. Приникнув друг к другу всем телом, они, казалось, прощались навсегда и никак не могли решиться на последний шаг. Вокруг них, как будто темные пятна засохшей крови, лежали черные бархатные лепестки роз, запах которых заполнял всю комнату ароматом увядания, умирания. Появления Шахмезая они даже не заметили: в этот момент для них существовали только они одни, и никого больше в целом свете. Они, не отрываясь, смотрели в глаза друг друга, как будто хотели сохранить любимый образ навсегда, на все будущие жизни, которых вряд ли будет много, скорее всего, только одна... Они видели друг в друге свое отражение, в их взглядах читалось только бесконечное количество раз повторенное: "Я люблю тебя... Я люблю тебя..." Мгновенно оценив обстановку, Шахмезай притаился за дверью, зная, что ждать ему придется недолго.

Наконец, Гийом решительно встряхнул головой и, хотя в его прозрачных, как морская волна, глазах, отразилось бесконечное отчаяние, на губах скользнула легкая улыбка.

-- Малыш... -- его голос дрогнул. - Я должен выйти совсем ненадолго. Я скоро вернусь. Пусти меня... -- И он сделал слабую попытку высвободиться из рук Дани.

-- Нет! - испуганно вскрикнул Дани. - Ты никуда не уйдешь без меня, Гийом! Они всё равно убьют нас, но, по крайней мере, это будет вместе! Ты слышишь, вместе! Иначе всю следующую жизнь мы будем бесконечно искать друг друга!

Гийом нервно повел плечами.

-- Дани, с этой толпой справиться - проще простого! Достаточно просто прикрикнуть на них, а не мямлить, как наш драгоценный король при попытке бегства в Варенн, как правитель, который в день взятия Бастилии записал в своем дневнике: "14 июля. Ничего!"

Он всё больше беспокоился, потому что вопли: "На фонари растлителей наших детей! Долой поганых аристократов!" становились всё более отчетливыми, яростными. Где-то неподалеку с глухим стуком упал камень.

-- Кончено! Пусти, Дани! - крикнул, наконец, Гийом, вырываясь из рук брата. - Если тебе так не терпится, можешь присоединиться ко мне, как только приведешь себя в порядок!

Его последние слова прозвучали уже почти грубо. Он окинул взглядом прозрачную батистовую рубашку Дани. Больше всего на свете в этот момент ему хотелось бы прижать его к себе, защитить от всего мира, повторить, как он любит его...

Он оттолкнул от себя Дани так резко, что тот едва не упал, и быстрым шагом направился к двери, успев произнести на ходу:

-- Теперь моя очередь провести, наконец, "атаку стрелой"!

-- Гийом! - дико закричал Дани и бросился к двери, но неожиданно путь ему преградил Самиаза, захлопнувший дверь и подперший ее спиной, зная, что Хранитель сюда больше не вернется, -- захваченный одной-единственной мыслью - спасти свою любовь, отдать себя толпе в слабой надежде, что, получив его, она успокоится, съев его - насытится...

Дани едва не вскрикнул от неожиданности. Самиаза стоял перед ним, улыбаясь так, как может улыбаться только палач, и поигрывал мизерикордией, с которой никогда не расставался.

-- Стойте, молодой господин, -- почти ласково произнес он. - Не торопитесь так. Вам больше некуда торопиться!

Дани заметался, дрожа, как загнанный олень, но не от страха за себя, а за брата, которого сейчас уже, наверное... Дальше он не мог думать. Всё происходящее казалось ему дикой фантасмагорией. Казалось, перед ним, этим невыносимо солнечным сентябрьским утром, предстали все его кошмары.

А Самиаза тем временем неумолимо надвигался на него.

-- Я сделаю так, что вам больше никогда не придется ни о чем тревожиться, мой господин! - Улыбка дворецкого становилась всё шире, и в какой-то момент его образ изменился в глазах Дани, и он увидел истинное обличье Шахмезая - ощерившуюся в оскале и покрытую грязной рыбьей чешуей собаку с желто-черными перепончатыми крыльями.

Шпаги! Надо немедленно добраться до стойки около стены! Дани бросился вперед, и в тот же момент Самиаза, как хищник, прыгнул на него. Ему удалось схватить Дани за тонкую рубашку, и она затрещала, мгновенно расползаясь под его руками. Дани оступился, и немедленно почувствовал, что правое бедро обожгло будто огнем: Самиазе удалось всадить в него мизерикордию. Со стоном Дани опустился на колено, и дворецкий сразу же повалил его на спину. Он нависал над своей жертвой, тяжело дыша, обдавая лицо Дани отвратительной смесью жареного лука и табака. Он замахнулся ножом, пытаясь ударить Дани в грудь, но тот ужом выскользнул из-под него, думая только об одном: как можно скорее добраться до шпаги!

Он так резко рванулся вперед, что Самиаза со всей силы грохнулся об пол, и кровь из разбитой губы бывшего пирата брызнула во все стороны, однако это только вызвало у него приступ неудержимого веселья: он захохотал и снова размахнулся ножом, опять зацепив ногу Дани.

Дани вскочил на ноги и швырнул в него кресло. Он старался не думать о ранах, которые вот-вот должны были свалить его. Крылья полыхнули за его спиной огнем, и он рывком достиг стены и выхватил шпагу из стойки.

За окном раздался такой дикий вой, что Дани сразу понял: непоправимое уже произошло. Алый туман застилал его глаза. Он почти ничего не видел перед собой. Темная тень Самиазы ползла по стене. Дани бросился на эту тень "стрелой", и через секунду раздался вопль:

-- Проклятый щенок!

Его удар пробил дворецкому плечо и пригвоздил его к стене, как бабочку. Самиаза выл от ненависти и отчаяния, что ему не удастся убить Дани. Он так хотел сделать это собственными руками! Он, конечно, обречен, его кровь - уже проданный товар, но какого удовольствия он лишил Самиазу!

А Дани тем временем бросился к окну. Там колыхалось обезумевшее человеческое море, которое на глазах превращалось в собачью свору, остервенело уничтожающую свою добычу. Они, рыча, как звери, руками рвали на части Гийома, на счастье потерявшего сознание: его ударили камнем в висок, и вряд ли он сейчас чувствует, как древняя старуха ножом для разделки рыбы буквально отпиливает его голову, и кровь хлещет на мостовую из рассеченной артерии. Несколько сине-черных больших мягких перьев блеснули в счастливых лучах черного сентябрьского солнца.

-- Гийом!

Это был последний осмысленный крик Дани. Его глаза навсегда закрыл черный туман, и только огненные крылья вознесли его на подоконник, а потом швырнули вниз, к растерзанному на части брату. Последняя "атака стрелой" Дани в этой жизни стала его падением на мостовую, скользкую от крови. Огненный Ангел, стоящий на коленях в луже крови собственного брата, превратился в сумасшедшего, который до последних минут своей жизни на эшафоте, больше не увидит солнце и человеческих лиц, -- только звериные морды, скалящиеся из сумрака. Он больше не видел изумрудных, сияющих безграничной любовью, глаз брата. Он даже не почувствовал ничего, когда тяжелый, как судьба, нож гильотины с отвратительным стуком опустился на его шею... В тот день не плакал никто, кроме дождя, который надолго затянул Париж нескончаемой серой пеленой. Так бывало всегда, когда Приносящий Дождь покидал землю...


Последний ливень, последняя ночь твоего Сентября,

И я рядом с тобой - ни слова не говоря.

Ты меня не видишь - лишь трепетных мотыльков

Средь свечей оплывающих и твоих несбыточных снов.

И глаза прозрачны, и уже ничего не жаль,

Брат мой, Ангел безумный, огненный, темный Грааль...

Если б голову мою не несли по Парижу на пике, как в танце,

То я мог и сейчас лишь с тобой остаться...

И твой бал продолжается в бешеной свите огня.

Я с тобой... Дождь и листья платанов шумят: "На меня!"

Я тебя провожу до трона, и Крыльев твоих алый свет

Изменит и мир, и нас обоих на много лет,

Разорвет на два берега: "помнить" или "забыть"?

Пламя в полном безветрии... Будут тебя винить,

В чем возможно только... Голову приклонить -

Тебе; мне - до трона, до эшафота тебя проводить

Сквозь толпу, от которой крылом я тебя укрою

И скажу: "Дайте нам обоим лет сто покоя..."


Через два дня Шахмезай нашел их головы во рву Булонского леса. Здесь кто-то небрежно сбрасывал трупы, потому что в Париже больше не хватало места хоронить казненных, убитых, растерзанных безумной толпой, задыхающейся от жажды крови и странного любовного экстаза. Садического экстаза, который с легкой руки "божественного" маркиза де Сада катился по несчастной стране, как цунами.

Их головы застряли в кустах терновника, и если бы Шахмезай не знал их в течение многих лет, то вряд ли смог бы узнать в этих изуродованных до неузнаваемости лицах бывших прекрасных Ангелов-полукровок.

-- А теперь небольшая рокировочка, друг Донасьен, -- усмехаясь, сказал Шахмезай, поправляя повязку на плече.

Он вынул из кармана кружку, поднес ее к мертвой голове Даниэля и сжал его шею изо всех сил. Он был давно мертв, и Шахмезаю каким-то чудом удалось выдавить из него всего одну каплю крови. Дрожа и рыча от возбуждения, Шахмезай слизнул эту каплю, а потом его рычание превратилось в дикий собачий вой. Дворецкий Самиаза менялся на глазах: он увеличился в росте, кожа приобрела коричневый оттенок, как будто его долго прожаривали на огромной сковородке, а за спиной появились огромные перепончатые желто-черные крылья.

-- Ну что, друг Донасьен, -- громко произнес он. - Не быть тебе в этой жизни инкарнацией войны! В благодарность за оказанную мне услугу я позволю тебе дожить до старости в сумасшедшем доме! - и он расхохотался, как безумный. - Зато теперь я - предводитель всех Темных Перворожденных! И сейчас об этом уже знают небеса! И самые ужасные войны на этой земле будут продолжаться до тех пор, пока на ней снова не появится Приносящий Дождь, а это произойдет очень нескоро! А как только появится, я снова уничтожу его! И любого, кто осмелится встать на моем пути!

В Париже шел бесконечный дождь, оплакивая погибших Ангелов, и кроме него, сделать это было некому... Дождь плакал стихами Дани:


Тонкие пальцы порхают, словно над клавесином...

Бесконечный дождь и твои глаза... Пары кружатся в танце старинном,

Всё, что мы так любили, уходит - как в Сене вода,

Мы уйдем, а река останется навсегда.

Я уйду, но запомни мои глаза,

"Я люблю тебя..." - это всё, что я мог сказать,

Даже когда... Ты помнишь? - Пылали платаны,

И волны темных морей погребали в безумии страны.

Нам обоим отрежут волосы и скажут: "Пора хоронить"

Ангел мой, нас нельзя сломать, можно просто убить...

И последний дождь скрывает волны реки,

Так пойдем же, мой Ангел, пока еще крылья легки, --

Над толпой подняться, что лилии топчет в грязи,

Мы с тобой слишком ярко пылали. Теперь уже нас не спасти...

Нам осталось - в объятья друг друга упасть последним рывком

И не думать о том, что порвут нас... Всё будет - потом...


Как только сон начал постепенно рассеиваться, а реальность грубо заявлять свои права на этот мир, Ксавье сначала почувствовал, как его сердце понеслось вперед бешеным галопом, желудок подступил к самому горлу, а в голове разорвалась ослепительная белая вспышка боли.

-- Дани... -- простонал он и открыл глаза.

Рядом с ним никого не было, и его рука лежала на совершенно несмятой половине кровати, как будто всё, что произошло вчера с Ксавье, было только реакцией безумно уставшего организма, готового вот-вот сойти с ума. Дани, пришедшего к нему вчерашним вечером, не было, но зато он не сомневался в реальности монстров, похитивших его. От боли и отчаяния слезы выступили у него на глазах.

На кухне звякнула чашка, потом что-то зашипело, и по комнатам потянулся запах пригоревшего кофе.

-- Дани! - вскрикнул Ксавье, как безумный и вскочил на ноги.

-- Доброе утро, -- вежливо сказал Анри, входя в комнату с чашкой кофе в руке.

Улыбка, блеснувшая было на лице Ксавье, сразу потухла, а приступ острой боли снова пронзил сердце.

-- У меня теперь никогда не бывает доброго утра, -- мрачно произнес он и потянулся за сигаретами.

-- Ну, тогда - привет! - ничуть не смутившись, произнес Анри, подавая Ксавье чашку и придирчиво окидывая его взглядом.

-- Ну и видок у тебя! - с холодной иронией проговорил он. - Как будто тебя в канаве вываляли, а потом ты лег спать, не раздеваясь. Теперь тебе, Ксавье, можно с чистой совестью идти на паперть церкви: каждый нищий примет тебя за своего! - Он внимательно осмотрелся по сторонам. - А почему я нигде не вижу Дани?

При этом вопросе Ксавье обжегся горячим кофе и резко отставил чашку в сторону, глубоко затянулся сигаретой, закашлялся. Он затравленно озирался по сторонам некоторое время, а потом вдруг схватил чашку с кофе и швырнул ее об стену. Следом за чашкой полетела измятая за ночь рубашка, которую Ксавье сорвал с себя.

-- Всё ясно, -- флегматично произнес Анри, глядя на Ксавье невозмутимыми ясными глазами.

Он ушел в соседнюю комнату, и через минуту Ксавье услышал, как он щелкнул пультом телевизора. Ксавье швырнул в пепельницу недокуренную сигарету и взял следующую. В этот момент затрезвонил его мобильник.

Ксавье молча поднес трубку к уху.

-- Привет, Хранитель, -- раздался совсем рядом веселый голос Шахмезая. - Можешь ничего не говорить, только принимай информацию к быстрому размышлению. Через полтора часа мы с ребятами будем ждать тебя на набережной Сены у моста Александра III. Поговорим о дальнейшей судьбе твоего брата. Думаю, что предупреждать тебя не надо: в полицию обращаться не имеет смысла. Вчера ты имел возможность убедиться, насколько хорошо и слаженно мы умеем работать. Постарайся не опаздывать: я не буду ждать тебя более десяти минут.

И он тут же отключился, а Ксавье медленно подошел к окну. Он стоял в любимой позе Дани, курил и раздумывал над тем, как его машину с разбитым стеклом воспримут в Париже. В конце концов - плевать! Он переоделся и вдруг его взгляд упал на стойку со шпагами. Солнечный луч скользнул по шпаге Ларошжаклена, и оружие сделалось абсолютно невидимым. Ксавье подошел к стойке и вынул из нее шпагу. Он прекрасно чувствовал приятный холод эфеса, словно пульсирующего в его руке от желания вступить в сражение. Это было самым настоящим чудом: другого оружия у Ксавье не было, а человек с обычной шпагой вызвал бы у парижан легкий шок.

-- Ну что ж... -- сказал сам себе Ксавье. - Спасибо за подарок, Белен. Еще знать бы, как им распорядиться...

И он зашел в комнату Анри.

Мальчишка валялся на диване, вполглаза наблюдая за фильмом "Код Да Винчи", где в этот момент Том Хэнкс метался по темным коридорам Лувра, больше напоминающим подземелье, и в поисках тайных примет убийцы-маньяка переворачивал полотна великого живописца эпохи Возрождения. При виде этой картины Ксавье даже поперхнулся от возмущения:

-- Анри! - его голос сорвался на крик. - Да как ты можешь!.. Когда твой брат... -- дальше он не мог продолжать.

Анри приподнял голову, внимательно посмотрел на сигарету, дрожащую в руке Ксавье, на его судорожно сжатую правую руку. Его глаза были ясны и прозрачны, почти безмятежны. Он медленно встал с дивана и, глядя прямо в черные от ужаса и растерянности глаза Ксавье, четко произнес:

-- Если ты чего-то не понимаешь или не знаешь, это вовсе не означает, что этого не существует.

Мимо остолбеневшего Ксавье он прошел к книжному шкафу и вынул оттуда огромную старинную "Энциклопедию символов" и большую карту Франции, сложенную в несколько раз. Карту и книгу, мгновенно раскрывшуюся на знаменитой картине Пуссена "И я был в Аркадии", он разложил на ковре, а сам опустился рядом с ней. Он провел длинными тонкими пальцами по камню, изображенному на иллюстрации и пробормотал про себя: "Мне понадобятся еще несколько статей отсюда"... Потом он взял карту Франции и начал методично и аккуратно складывать ее в местах пересечения южных дорог страны.

-- Да что же это ты делаешь?! - закричал Ксавье. - Мне только что позвонили... -- Дальше он не мог продолжать.

Он задыхался от бешенства и чувства абсолютного бессилия. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты, когда негромкий голос Анри заставил его остановиться:

-- Ксавье... -- медленно произнес он, и за его спиной мгновенно мелькнули и снова исчезли большие сине-черные крылья. - Глупостей не наделай... Имей в виду - Хранитель не имеет права распоряжаться вверенным ему сокровищем.

-- К черту! - воскликнул Ксавье. - Сейчас речь идет о жизни и смерти! О жизни или смерти моего брата!

-- Хотя бы обратно сюда вернуться не забудь, -- произнес Анри, высоко вскинув голову. По его губам скользнула еле уловимая улыбка. - Как там говорят в русских сказках: "Я тебе еще пригожусь..."

И он снова опустил глаза в карту Франции, став необычайно серьезным и совершенно забыв о фильме, который наращивал темпы на экране. В одну секунду его перестало интересовать накручивание сюжетной линии, как будто ему с избытком хватило того, что он уже успел увидеть - всего один эпизод.

Ксавье быстрым шагом вышел из дома и отправился пешком на дорогу ловить первую попавшуюся машину. Солнце заливало деревья ярким светом, настолько невозможным, что, казалось, временами его золотые искры превращаются в легких мотыльков. Мимо пролетела пара лесных голубей, и Ксавье вдруг почему-то подумал, что даже не спросил Анри, почему он так рано вернулся со своей войны: буквально на следующий день. "Дождь лил так сильно, и так оплакивал кого-то, что я понял: моему брату срочно требуется помощь", -- раздался в его голове тихий голос Анри. - "Прости, Анри, -- мысленно обратился к нему Ксавье. - Я обязательно вернусь к тебе, и мы обязательно..."

Огромная синяя бабочка, сияющая, как драгоценный камень, трепеща нежными крыльями, запорхала над белоснежным, почти прозрачным цветком белой лилии, а потом опустилась в ее влажно раскрытый ей навстречу венчик...

"Мой бедный мотылек..." -- вспомнил он, и его сердце едва не взорвалось от боли. На его счастье, буквально через минуту после того, как он вышел на дорогу, показалась красная "альфа-ромео".

Водитель, коротко стриженый светловолосый парень с полным румяным лицом, распахнул дверцу перед Ксавье и, не дожидаясь вопроса, сразу сказал почти утвердительно:

-- В Париж, месье? Садитесь быстро!

Ксавье сел на заднее сиденье, и машина рванулась с места. Солнце сверкало в глазах Ксавье, рисуя удивительные картины, и он уже не мог понять - то ли спит, то ли уже окончательно сошел с ума.

Он видел себя сидящим на склоне холма, поросшего густыми кленами, начинающими уже облетать, отчего всё пространство казалось переливающимся золотыми и багряными оттенками прозрачного света. Под холмом петляла песчаная дорожка, уходящая в глубь темного леса. Когда-то давно, в прошлой жизни, Ксавье заставлял Дани делать длинные пробежки перед уроками фехтования. И, на миг судьба, словно сжалившись над ним, уже почти сошедшим с ума от горя, показала ему того, кого он любил больше всего на свете.

Дани, весь в ореоле солнечного света, легко, почти не касаясь земли, бежал по этой дорожке, в золотом сиянии осени, и ласковый ветер, то холодный, то снова теплый, как летом, играл его белоснежной прозрачной рубашкой. Багряная листва, сквозь которую преломлялись солнечные лучи, бросала на него причудливые отсветы, рисуя за его спиной прозрачные огненные крылья.

Вот перед ним неожиданно предстали два оленя и, без малейшего страха посмотрев на него своими огромными глазами, стремительно рванулись с места, и исчезли в чаще леса. Ксавье видел их грациозный полет, великолепные головы, увенчанные рогами, и белоснежные хвосты. И сам Дани в этот момент напоминал ему оленя: светловолосый, окруженный солнечным ореолом. Казалось, его лицо покрывает тончайшая цветочная пыльца, и этот светлый след тянется за ним в темную глубину леса.

Ксавье закрыл глаза, чтобы снова и снова прокрутить в памяти эту чарующую картину: Дани, как воплощение самой любви и изящества, летящего вперед вместе с ветром, листьями, деревьями. Ксавье знал, что от этого безмятежно-прозрачного неба и глаза Дани становятся такими же прозрачными, счастливыми до бесконечности.

Ксавье поднялся с травы и обошел склон холма с другой стороны, где, как он знал, Дани должна была ожидать его лошадь. При его приближении животное повернуло голову в его сторону. Белоснежный конь заржал тихонько, как будто приветствуя своего хозяина. Ксавье тихо подошел к коню и взял узду там, где ее касались пальцы Дани. Ему даже показалось, что он может почувствовать его запах - тонкий аромат белых лилий.

Спокойное безграничное счастье заполняло его. Он осторожно коснулся губами узды, которые, казалось, еще хранили тепло рук Дани. Кругом стояла звенящая тишина, и только сердце Ксавье непрестанно повторяло, отдаваясь громом во всем притихшем мире, застывшем в страшном предчувствии грозы: "Я люблю тебя, я люблю тебя..."

Ксавье поднял еще затуманенные счастьем глаза, и вдруг перед ним мелькнуло страшное видение: какие-то люди тащили к колоде, залитой кровью, в которую был небрежно воткнут топор, олененка со стрелой в боку.

"Что вы делаете?!" -- едва не закричал Ксавье, но картина уже изменилась: он видел, как Дани, смотрящего вокруг огромными оленьими глазами, со связанными за спиной руками, тащат на эшафот, где вздымала вверх красные уродливые руки мадам Гильотина. Кто-то из ликующей, орущей и хохочущей толпы, швырнул в него камень. Кровь потекла по виску Дани, а солнце по-прежнему играло призрачным ореолом на его светлых волосах. Палач швырнул его под нож, и Ксавье внезапно подумал, что если уж бог способен допускать такие шутки, то что бы он сам, Ксавье, ни натворил в своей жизни, любой его поступок померк бы перед этим кошмаром. И едва он так подумал, как увидел Дани теперь уже в виде живого распятия: голова бессильно склоняется набок, запястья пригвождены к кресту деревянными клиньями, и только светлые, прилипшие к вискам волосы, по-прежнему озаряет солнечный луч. Ксавье закричал и проснулся.

-- Что-то страшное приснилось? - понимающе спросил водитель, быстро взглянув на Ксавье.

-- Да, -- с трудом выговорил Ксавье, дико оглядываясь по сторонам.

Еще немного, и водитель примет его за сумасшедшего. Ксавье вынул сигарету из пачки "Житана" и закурил.

-- Будьте добры, мне нужен мост Александра III, -- хрипло сказал он.

-- Ровно через две минуты, -- отозвался водитель.

Через окна машины Ксавье уже мог видеть Набережную Сены, и серые волны реки, так болезненно напомнившие ему снова и снова глаза Дани и его стихи...


Снова дождь идет, обо всём забудь,

Невозможность моя, моя невстреча,

Заклинаю - будь... Ангел, только будь...

Больше я никогда не замечу,

Как струится в темной Сене вода

И как осень нас обнимает...

Я люблю тебя... И летят года

Вдаль испуганной птичьей стаей.

Все слова растеряны, лишь "я люблю",

Да и то звучит глуше, тише,

Мои темные крылья горят в огне...

Ангел каменный, ты не слышишь...

Взгляд холодный и светлый, и блеск острия...

Бей же в сердце, любовь моя...


Сколько времени прошло с тех пор, когда Шахмезай захватил Дани, он не знал. В подземельях всегда теряется всякое представление о времени... Казалось, прошло много долгих и мучительных часов, быть может, целая вечность. Невыносимо болела голова, всё тело разламывалось на части, и ему казалось благом возможность немедленно разбить себе голову об стену. Он закричал от саднящей боли, но его голос эхом отразили только равнодушные стены. Здесь можно было кричать сколько угодно: всё равно ни одна живая душа не услышала бы его. Он попробовал дернуться, чтобы освободить руки, и мгновенно потерял сознание. Через несколько минут он снова пришел в себя, думая о том, что в его состоянии подобные отключки стали бы настоящим благом, последним милосердием от какого-то безумного божества, которое можно умолять сколько угодно: "Убей или освободи". Можно повторять эти два слова бесконечно, рыдая и надрываясь... Бесполезно. Бог не услышит и не освободит его... И он останется именно там, где сейчас находится...

Где-то мерно падали капли воды, и Дани почувствовал, как же безумно ему хочется пить. С огромным трудом он поднял голову и, насколько это было возможно, осмотрелся в темноте. Свет от чадящих зажженных свечей, расставленных по периметру стен, стал заметно тускнеть. Некоторые свечи уже погасли, но, кажется, никто и не думал их менять. В помещении не было ни единой души - ни живой, ни мертвой. Дани, помня о своей предыдущей несчастной попытке, уже осторожно пошевелил руками, поморщившись от боли, немедленно вступившей в свои права, и до крови закусив губы, чтобы не кричать, вдруг понял, что старые веревки, которыми он был связан, ослабли. Более того, так неожиданно стало понятно, что он смог бы без особого труда высвободить руки из петель.

И тут же сердце в груди вздрогнуло и заколотилось в бешеном галопе. Бежать! Луч надежды, тусклого света в конце темного и бесконечного туннеля.

Бежать... Как? Когда? Куда? Он не хотел думать об этом: в этом месте думать было бесполезно, но знал, что должен это сделать. Иначе он умрет здесь. Хотя сейчас смерть представлялась ему необычайным благом. Но он так же знал, что легкая смерть ему не светит: в противном случае его прикончили бы на месте, а уж если приволокли в такое дьявольское место, значит, приготовили для какого-то страшного изуверского ритуала. Побежденный им Шахмезай сделает всё возможное, чтобы превратить в реальность его кошмары. Он способен на всё, что только может подсказать его извращенное воображение: содрать с живой жертвы кожу, вырывать из нее куски, срезать лицо, поедая эту жуткую еду прямо перед глазами измученного человека, наслаждаясь всем своим испорченным существом чужими мучениями, получая от этого не только сладострастное удовольствие, но и мощь, возрастающую буквально на глазах.

Превозмогая страшную боль, Дани медленно вытащил руки из петель. Голова сразу закружилась, и он пошатнулся на нетвердых ногах, почти не ощущая пол. И все-таки луч надежды, которая, как известно, умирает последней, был настолько силен, что Дани, превозмогая нечеловеческую слабость, шатаясь и то и дело хватаясь за стены руками и оседая на пол, поплелся к двери. И тут же мелькнула страшная мысль: "А что, если дверь заперта?" В принципе, в этом не было ничего невозможного. Наоборот, это было бы очень естественно.

Медленно он добрался до заветной цели. Дверь была массивной, -- такую и здоровенный мужчина вряд ли смог бы выбить, не то что Дани. "Наши предки строили на века!" - хохотнул в голове ехидный голос. Однако, проведя пальцами по железным скобам, на которых держался висячий замок, Дани быстро выяснил, что одна скоба отходила от двери, и при желании ее можно было вырвать.

Если говорить о желании, то его у Дани было предостаточно. Хватило бы сил! Он схватился обеими руками за скобу и потянул к себе. Она поддалась, но совсем немного и с большим трудом. Стиснув зубы, Дани повторил попытку. Расцарапывая в кровь пальцы, сдирая ногти, он раз за разом все сильнее отгибал мощную железную скобу. Либо он выберется отсюда, либо умрет! И, наконец, она оторвалась совсем со страшным скрипом и лязгом, и дверь приоткрылась. Просунув руку в образовавшийся небольшой проход, он наконец почувствовал долгожданное дыхание свежего ветра. Кровавый пот застилал глаза, но в воспаленном мозгу горело счастливое слово "Свобода!". Он уткнулся лицом в свои израненные руки и заплакал как ребенок.

Когда он поднял влажные от слез глаза, ему показалось, что наступает утро. Зеленовато-оранжевый рассвет дрожал и переливался на востоке, бросая отсветы на грубую кладку полуразрушенных стен: видимо, какого-то заброшенного древнего монастыря. Это мрачное строение, как показалось Дани, он уже где-то видел, но подумать об этом времени у него не было.

Сейчас его занимало только одно: неужели солнце уже встает? Если он упустит этот шанс, то другого уже не будет! Он не мог больше оставаться здесь! И шагнул вперед. Оказавшись на свободе, он зашатался, словно опьянев от воздуха и ветра, и ухватился руками за стену, чтобы не упасть. Еще минута, и он сможет пойти. Только минута...

Время плыло мучительно долго. Он двинулся вперед, хотя не имел ни малейшего понятия, куда нужно идти. Его окружала каменистая, уходящая едва ли не до самого горизонта, пустыня, и только где-то вдали мелькнули густые заросли, напоминающие лес. Он направился туда. Это стало его главной целью. Добраться до леса, а там будет видно. Но сколько бы он ни шел, лес ближе не становился. Он словно отдалялся с каждым шагом, уходя куда-то за горизонт.

Дани мысленно умолял подождать его, будто разговаривал с живым существом. Но лес, миражом дрожащий в его глазах, вовсе не собирался облегчать ему путь. Ноги заплетались все сильнее. Он несколько раз спотыкался и падал. И с каждым разом подниматься было все труднее. Он уже чувствовал под ногами траву вместо песка, и все же до леса было еще далеко.

Упав в очередной раз, Дани ударился головой об огромный серый камень и на несколько

минут потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал солоноватый привкус крови во рту и скрип песка на зубах. Он выплюнул кровь и песок. Нет, нельзя сдаваться! Он дойдет до этого леса, чего бы это ему не стоило! Но подняться уже не было сил. И тогда он пополз. Он полз, цепляясь руками за траву, вырывая ее целыми пучками. Иногда чей-то чужой голос ласково уговаривал его: "Остановись... Ты так устал... Передохни немного, от этого ничего не изменится. Тебе же так хочется положить голову на траву и уснуть. Поспи..."

-- Пошел вон... -- кажется, он сказал это вслух назойливому голосу перед тем как провалиться во тьму.


Когда Дани снова открыл глаза, то увидел все тот же выщербленный и холодный бетонный пол, а где-то рядом потрескивали свечи, тусклый свет которых кривлялся на стенах причудливыми тенями. Нет, этого не может быть! Неужели они нашли его? Отчаяние сдавило сердце. Он зажмурился и снова открыл глаза, в надежде, что все окажется просто бредом, просто приснившимся ему кошмаром. Но нет, все было реальностью. Дани с трудом приподнял голову, отчего в глазах на мгновение замелькали красные пятна, и осмотрелся. И понял, что бредом было все, что он видел до этого. Никуда он не бежал, не было опьяняющего свободного ветра, не было никакого леса. А ведь он поверил, что свобода была так близка!

"Судьба у тебя такая! -- хохотнул голос в голове. -- Бороться, искать... и не найти! Видишь, сколько усилий напрасно потрачено! Ты всё равно никогда не найдешь его, как бы ни старался!" Плевать на этот голос. Пусть говорит, что хочет... "А твой брат тебя продал!" Дани вздрогнул, как от удара.

"Ты прости, я сыграл с тобой злую шутку...с этим побегом!" -- продолжал голос, все больше напоминая отвратительное воронье карканье.

-- Оставь меня в покое, -- выдавил Дани и, кажется, его просьбу услышали.

Потому что воцарилась тишина. Правда, ненадолго.

"А хочешь, я покажу тебе, как тебя продавали?" -- спросил голос и, не собираясь дожидаться ответа, заявил. - Смотри". В ту же секунду стена вдруг стала похожа на жидкое зеркало. Затем поверхность застыла, и можно было совершенно ясно увидеть, что происходит по ту его сторону. А там, на берегу Сены, собралась довольно живописная группа: пятеро неизвестных с лицами, напоминавшими чудовищ с картин Босха, однако в шикарных костюмах "от кутюр", и черноволосый зеленоглазый Ангел. Но куда делись его прекрасные крылья?

Они стояли, облокотившись о парапет Набережной, и негромко беседовали о чем-то, нисколько не привлекая внимания прохожих и туристов своим живописным видом. Впрочем, в Париже уже настолько привыкли к всевозможной экзотике, что горожан вряд ли могло бы что-либо удивить, разве что вход русских танковых войск в столицу.

-- Не понимаю, зачем вы пригласили меня сюда, -- мрачно говорил Ксавье, не глядя в сторону собеседников и закуривая сигарету. - Деньги? Вам они не нужны... Да у меня их практически не осталось... Тогда что же?

-- Да на рожу твою хотел посмотреть, граф, -- откровенно издевательски заявил Шахмезай, отбросив с лица длинные сальные волосы. - Будешь ли ты в данной ситуации сохранять невозмутимость Ледяного Ангела!

И он захохотал. Ксавье молчал, и смех оборвался буквально на полуноте.

-- А вообще-то хотели мы провернуть с вами одну сделку, -- прищурившись, продолжал Шахмезай. - Притом сделку справедливую, если учесть, что вы с вашим братцем сотворили со мной. - Он протянул прямо к лицу Ксавье обрубленную руку, культя которой торчала из-под безупречно белых манжет. - Думаю, нам надо поступить как в библии - "око за око", и немного укоротить вашего дорогого братца. Не так ли, бывший хозяин? Во-вторых, по вашей вине у меня не складывается личная жизнь, и я не могу жить со своей Марианной, так же пострадавшей по вине вашего братца и вас самого. А в третьих... А что в-третьих - останется моей маленькой тайной. Сюрприз будет!

-- В любом случае - даже если бы мы с вами заключили какой-либо договор, я не был бы уверен, что вы вернете мне Дани, -- сказал Ксавье.

Шахмезай вынул из кармана дорогую сигару и один из его приятелей, юркий, с глазами цвета лаванды, услужливо предложил ему крохотные ножницы, чтобы отрезать ее кончик.

-- Естественно, -- согласился Шахмезай. - Не для того мы его брали, чтобы отдавать его вам. Он нужен нам для... Впрочем, неважно для чего. Для вас сейчас важно другое - умрет он без относительной боли или же... Мы можем продлить этот процесс очень надолго, регулярно присылая вам, месье Деланси, оригинальные подарки в виде частей тела вашего брата и записей его голоса. Можем даже на видеопленку разориться - вы же такой поклонник изысканного кино, а потому наверняка будете в восторге от фильма, снятого вживую. Согласитесь, это совсем небольшая плата за крылья, которые вы отняли у меня, и я верну их во что бы то ни стало. С помощью вашего братца.

Шахмезай говорил медленно и внятно, глядя прямо в глаза Ксавье, темнеющие всё больше и больше и его каменеющее лицо.

-- Например, при желании мы могли бы скормить его крысам или угрям... -- продолжал Шахмезай.

Ксавье решительно вскинул голову.

-- И все-таки, он нужен вам для чего-то другого. Месть... Конечно, я понимаю, что пират, выползший из преисподней, хотел бы отомстить и уже делает это, но не думаю, что вами движет только это... Не так ли, бывший друг де Сад? - И он быстро взглянул в лавандовые глаза одного из адских созданий, которое при этом мгновенно опустило глаза.

"Попал... -- подумал Ксавье. - Не знаю, куда, и что за игру они затеяли, но я попал..."

-- Давай короче, урод, -- сказал Ксавье, чувствуя, что едва сдерживается. Он держал руки за спиной, а правую ладонь так и обжигал подрагивающий от нетерпения эфес невидимой шпаги, обладающей неотразимым ударом. Со стороны же казалось, будто он просто впервые в жизни не знает, куда девать руки. - Чего вы хотите, чтобы отсрочить свой гнусный ритуал?

-- Ах, простите, кажется, я совсем расстроил вас, господин граф! - усмехнулся Шахмезай. - Понимаю, как вы расстроены, и как плохо соображаете сейчас. Вы же потеряли все свое состояние! И исключительно благодаря своему братцу, который имеет привычку уничтожать всё, что попадается на его пути! Что ж, тогда мы будем вынуждены забрать у вас то, что осталось.

-- Что? - недоуменно и настороженно спросил Ксавье.

-- О, сущий пустяк! -- расхохотался главарь. -- Вы даже и не заметите, что у вас что-то взяли!.. -- затем стал более серьезным. -- Мы заберем всего лишь вашу душу. Не сомневаюсь, что вы отдали бы что угодно за жизнь этого ублюдка, нужного только вам и никому больше!

Ксавье чувствовал себя нечеловечески уставшим.

-- ...Что я должен делать? - упавшим голосом спросил он.

Главарь достал какие-то бумаги из кейса, услужливо поданного ему одним из

его подчиненных, и протянул их Ксавье вместе с ручкой. -- Подпишите здесь. - И он ткнул толстым пальцем в нижний край бумаги.

-- Любопытно... -- Ксавье занес уже ручку над бумагой, но остановился. - Сейчас договоры о продаже души уже подписываются обычными ручками?... Да и зачем вам нужна моя душа?

-- Для кучности! - хохотнул Шахмезай. - А если серьезно... Вы нужны нам, как представитель Сил. К тому же... Став одним из нас, вы вернетесь к себе - прежнему, станете таким, каким были, верно служа своему сюзерену де Монфору. Вы сами, своими руками, исполните приговор, который мы уже вынесли вашему брату и притом с огромным удовольствием. Вы освободитесь, граф де Тур, от наваждения, которое преследовало вас на протяжении многих веков и благодаря которому вы ничего не приобретали, но только теряли! Вы обретете самое лучшее, что только может быть на свете - свободу! Вы почувствуете себя по-настоящему сильным! А уже после того, как вы подпишете бумаги, я смогу сообщить вам о своих планах... Ибо вашего братишку мы все равно, при любом раскладе уничтожим. Ему уже ничто не поможет, однако, быть может, он получит небольшое удовольствие, приняв смерть от вашей руки, граф...

Ксавье нехорошо усмехнулся:

-- Значит, смерть от моей руки может быть удовольствием? - эхом переспросил он. В его глазах полыхнуло отчаяние, и он, мгновенно выбросив вперед руку с невидимой шпагой, вонзил его в одного из выходцев из преисподней.

Вспыхнула короткая яркая вспышка, отразившись от серых волн Сены, и приятель Шахмезая исчез в воздухе с легким хлопком, который мог бы издать только мыльный пузырь.

-- Стой! - крикнул Шахмезай, видя, что вслед за одним мыльным пузырем, точно так же того и гляди полопаются и все остальные. - Это же глупо! Ты всё равно не знаешь, где находится твой Грааль! И даже если ты уничтожишь всех нас, он всё равно погибнет через сутки! Неужели ты думаешь, что я не предусмотрел такой вариант? Рядом с ним постоянно находится наш человек, который, не получив от меня нужный сигнал ровно через пять минут, начнет медленно и со вкусом резать твоего брата на куски! - И в подтверждение своих слов он достал из кармана мобильник.

-- Если я нажму всего одну из кнопок, твой братец еще проживет некоторое время, в течение которого ты будешь испытывать самые настоящие адские мучения, что, надо сказать, мне приятно... Если же нажму другую, ты услышишь его первые предсмертные вопли! А шпагу свою спрячь, граф, потому что я владею тоже неплохим клинком - только не ледяным, как у тебя, а огненным...

И в его левой ладони сразу же мелькнул острый огненно-красный луч. Он сверкнул лишь на миг и тут же исчез, потому что бывший "божественный маркиз" с необычайной прытью схватил своего предводителя за руку и быстро и умоляюще заговорил:

-- Умоляю вас, не сейчас... Не надо... Мы еще недостаточно сильны, чтобы... -- он осекся и даже прикрыл рот рукой, как будто боясь сболтнуть лишнее.

Однако этого оказалось достаточно для того чтобы Шахмезай снова приобрел спокойствие и уверенность.

-- Ты прав, друг Донасьен, -- произнес он лениво. - Сейчас и в самом деле не время. Время настанет тогда, когда в соответствии с положением небесных светил, мы получим от Огненного Грааля всю его кровь, а он будет так добр, что не откажет нам в этом: не зря же мы накачиваем его таким невероятным количеством наркотиков!

Он швырнул в реку недокуренную сигару.

-- А уж коли наш граф за все прошедшие столетия ничуть не изменился и остался таким же упрямым... -- он сделал кому-то невидимому знак рукой в воздухе. - То пусть готовится пока часто встречать почтальона! Я знаю: получать письма и посылки - всегда так приятно! А я немножко понаблюдаю за тем, как с получением каждой посылки он всё больше и больше сходит с ума, притом - буквально!

Рядом с компанией Шахмезая взвыли тормоза, и остановился громадный серый джип, выглядящий совершенно противоестественно на узких парижских улицах. Ксавье не успел опомниться, как шикарно одетые монстры исчезли в недрах машины, которая тут же взревела и скрылась из глаз, обдав Ксавье облаком серо-зеленого газа, совершенно раздавленного и уничтоженного. Он машинально вынул из пачки сигарету и закурил, неотрывно глядя на катящиеся перед ним волны Сены. "А, быть может, достаточно всего одного прыжка..." -- произнес в его голове чужой вкрадчивый голос.

-- А, может, и не стоит, -- произнес рядом с Ксавье чей-то ироничный голос с легким иностранным акцентом. - Туда мы всегда успеем. Жизнь короче, чем кажется на первый взгляд.

Ксавье с огромным трудом оторвал взгляд от притягивающей его магнитом темной воды и удивленно поднял голову. Рядом с ним стоял молодой мужчина с узким смуглым лицом и миндалевидными желтоватыми глазами, в которых время от времени мелькали шальные искры. На мгновение Ксавье показалось, что этого человека он уже видел, причем совсем недавно, но где?.. Сейчас он не мог думать ни о чем: только о Дани, с которым неизвестно что могут делать в данный момент. Он изо всех сил сдерживал свои исключительные способности к воображению. Сейчас они могли подвести его и подтолкнуть к сумасшествию, от которого он и без того находился буквально в двух шагах.

-- Не узнаете? - спросил человек и вынул из кармана мобильник, продемонстрировав его Ксавье.

-- Этот лучше, чем прежний, -- сказал он. - Тот никуда не годился. Помните, как он подвел меня?

Ксавье мгновенно вспомнил сгоревший до основания остов машины и гонщика в черном костюме, равнодушно удалившегося в лес со словами: "Не беспокойтесь, на этот раз она не взорвется".

-- Да, да, это я, -- мужчина слегка наклонил голову, отвечая на мысли Ксавье. - Позвольте представится, господин Деланси... Айшма.

Ксавье закурил и спросил равнодушно:

-- Чем могу быть вам полезен, господин Айшма?

Сегодня он уже утратил способность удивляться чему-либо.

-- На чашечку кофе хотел пригласить вас, -- как ни в чем ни бывало отозвался Айшма, искоса глядя на Ксавье.

-- Настроения нет, -- мрачно ответил Ксавье.

Айшма звонко рассмеялся:

-- Кажется, господин граф, вас в детстве учили, что разговаривать на улице с незнакомцами - дурной тон! Но мы с вами знакомы ближе, чем кажется... Просто вы забыли... Вы вообще забыли очень многое, и многое вам еще предстоит вспомнить... Правда, это будет очень больно, предупреждаю вас... Хотя и поможет вам спасти вашего брата. Я могу подарить вам эту боль вместе с вашим братом или наоборот - избавить от боли. Ведь на человеческом языке меня зовут Асмодей. - Он еще раз наклонил голову, незаметно и ненавязчиво подводя Ксавье к столику в кафе на улице.

-- Присаживайтесь, господин граф, -- сказал он, кладя на стол пачку "Житана" и тоже закуривая. - Давайте минут пять поговорим, как равные... Мы ведь с вами равные, не так ли? - Он быстро взглянул на Ксавье, в глазах которого по-прежнему не отражалось ничего, кроме бесконечной безнадежности и подозвал жестом официанта. - Месье! Два кофе! Двойных!

Он закурил и неторопливо выпустил вверх струйку дыма, явно любуясь ею.

-- И кто это придумал назвать меня демоном разврата и гордости? - как бы рассуждая сам с собой, начал он. - Люди прячут свое ханжество под множеством личин, а потом приписывают мне свое лицемерие, не желая быть самими собой. Они боятся взглянуть самим себе в глаза... -- при этих словах он наклонился к Ксавье и посмотрел в его глаза так, как будто хотел проникнуть в самую глубину его души, а потом изрек. - И потом они осмеливаются называть чью-то страсть, любовь, которой я откровенно любуюсь, преступной!.. Не так ли, господин граф? - И он резко откинулся назад, на спинку субтильного стула, крикнув в пространство: Эй, так как там насчет кофе?

Ксавье взял свою пачку сигарет, заглянул в нее и, убедившись, что она совершенно пуста, с неожиданной злостью сжал ее в кулаке и швырнул на стол. Айшма слегка улыбнулся и подвинул к нему свою пачку "Житана".

-- Мы их сделаем, -- сказал он серьезно.

Ксавье закурил и в первый раз тоже посмотрел в глаза собеседника.

-- Простите, господин Айшма, -- глухо произнес он. - В последнее время мне становится всё труднее и труднее доверять людям... С какой стати я должен верить и доверяться вам?

-- Да хотя бы потому, что доверять вам больше просто некому, -- спокойно отозвался Айшма. - Во-вторых, я, как вы понимаете, -- не человек вовсе. И ведь я по доброй воле пришел к вам. Так что прошу учесть это обстоятельство, -- последняя его фраза снова прозвучала почти шутовски.

-- Действительно, -- подхватил Ксавье. - Почему бы вам не примкнуть к этим отморозкам из преисподней? Шахмезаю с его гребаной компанией? - В его взгляде был откровенный вызов. - Да и как, собственно, вы сможете мне помочь в этой совершенно безвыходной ситуации?

-- Господин Ледяной Ангел, -- Айшма выпрямился и словно сделался выше ростом. - Вы забываете о своих крыльях, а в такой ситуации это - самое последнее дело, поверьте. Почему я решил помогать вам? Ну уж конечно не оттого, что добр по натуре. Я не знаю, что такое доброта и жалость, мне неведомо понятие эстетичности и еще многое другое, но по натуре я - игрок. И, скажу вам откровенно, мне нравится эта партия!

-- Кажется, вы ставите не на ту лошадь. - Ксавье воткнул сигарету в пепельницу и немедленно взял из пачки следующую.

-- Никто не в состоянии просчитать все ходы этой игры, -- сказал Айшма, и в его желтых глазах мелькнуло нечто, заставившее Ксавье подумать, что собеседник что-то слегка недоговаривает.

-- Вовсе нет, -- мгновенно отреагировал на его мысли Айшма. - Эту важную деталь вы узнаете чуть позже: сейчас она вам будет просто мешать... А пока... Думайте, что мне нравится делать ставки на лошадей, которые оказываются как бы не в фаворе, зато потом срывают весь банк. Вот я и рассчитываю на часть этого выигрыша, дорогой граф.

А сейчас... Переходим к делу. Ваша главная проблема на данный момент - время, и я дам вам его. Я смогу задержать его, но, конечно, не бесконечно, но в известных пределах - так, чтобы вы могли действовать очень быстро, но не в условиях невозможного цейтнота, из-за которого вы сейчас уже близки к помешательству. Кроме того, я предоставлю вам свою новую машину. Вы должны оценить ту красавицу - "ягуар" с турбонаддувом. Это поможет вам и еще одному маленькому ангелочку из армии Второго Поколения преодолеть расстояние до южных районов страны в рекордно короткое время, хотя ваш ангелочек так расстарался, что того и гляди даст фору мне самому...

Ксавье предпочел не задавать вопросов по поводу Анри и его странных изысканий с картой Франции. Он боялся, что его имя, будучи произнесенным вслух, привлечет и к нему оживших монстров из глубин земли.

Внезапно с поблекшего неба хлынул ливень, и Айшма резким движением поднялся из-за столика.

-- Кажется, не судьба нам сегодня дождаться кофе, господин граф, -- сказал он, надевая черные очки. - Слуги в этой стране стали слишком нерасторопны. К тому же вам пора немного отдохнуть, а заодно и вспомнить кое-что... Сейчас машину поведу я, а вы поспите, пока мы добираемся до вашего дома: глядишь, и вспомните что-нибудь важное...

Ксавье подчинился безропотно. Кажется, у него и впрямь не оставалось другого выбора -- как только подчиниться этому перворожденному с миндалевидными желтыми глазами. В конце концов, какая разница - броситься с моста в реку или попытаться сделать хоть что-нибудь?..

-- Вот именно, -- подтвердил Айшма, открывая перед ним заднюю дверцу мощной машины, готовой в любое мгновение рвануться с места. - Меня всегда умилял излюбленный вопрос русских: "Что делать?" - "Что делать?" - Иди и делай!

Дождь за стеклом машины шелестел мягко и убаюкивающе, и Ксавье слышал в голосе плачущего неба стихи Дани:


Ты ничего не помнишь, и я опускаю глаза,

Бесполезны слова, и твой город течет, как река...

Если б можно было пройти по нему, волны не тронув... И чья-то слеза

Обжигающая падает с неба, и над нами идут облака,

Две минуты живущие, помнящие все дожди,

Мы в них отражаемся, и небесный идет ледоход,

Бесконечно холодный, тебя не тревожащий... Жди,

Мой Ангел, спи, мой Ангел, и горечь уйдет...

Я душу твою не встревожу ничем. Спи, мой зеленоглазый, твои крылья давно устали...

Для тебя я стану дождем или ливнем безумным, который так ждали,

И ты слышишь мои слова, и настежь открыто твое окно, в бесконечные памяти дали

И ты счастлив... Ты смотришь свой сон... Кино в пустом кинозале...

Спи, мой Ангел...


Глаза Ксавье закрывались сами собой. Несколько минут он еще пытался бороться со странной дремотой, а потом рухнул в сон, настолько реальный, что он отказался искать грань между этими мирами. Он заснул.


Такого странного сна у него еще не было никогда в жизни. Сначала Ксавье услышал чей-то отвратительный голос: "А теперь посмотри, как твоего брата продавали..." И он увидел огромные серые, оленьи глаза Дани, в которых навсегда застыли слёзы. Слёзы, которые он не позволит увидеть ИМ... Эти глаза, замутненные болью и наркотиками, которые были не в силах совершенно освободить свою жертву от страдания, мгновенно накрыла темнота, и Ксавье понял, что его брат потерял сознание от двойной боли - физической и душевной, и неизвестно, какая из них была страшнее...

Он видел сон Дани. Он чувствовал всем телом воздух...Хотя вряд ли это можно было назвать воздухом... Он был тяжелый, давящий, вязкий. Дани показалось, что сейчас даже легкие слипаются. Только страшным усилием воли он заставил себя дышать, приказал сердцу биться, разгонять кровь по венам. Кровь, которая всем была так нужна Шахмезаю для совершения какого-то ужасного ритуала...

Невозможно даже думать... Стоит только отвлечься, пойти вслед за какой-нибудь мыслью, как совсем недавно он всей своей сутью отдался своему воображению и позволил ему увлечь себя в уходящий за горизонт лес... Нет, если сейчас он начнет думать, сердце остановится, кровь застынет, легкие замрут, не в силах выносить смрад этого проклятого места, в котором - он понимал это яснее и яснее - в течение веков совершались какие-то страшные ритуалы... Он почти узнавал это место, он был в одном шаге от того, чтобы вспомнить страшную сцену... Нет, не сейчас... Сейчас невозможно... Потому что как только он увидит жуткое событие, в котором каким-то образом участвовал, воздух опутает его своей тяжелой ледяной паутиной, сдавит горло, задушит...

Мысли, самое ценное, что у него было, вдруг превратились в предателей... Может это к лучшему? Нет...наверное, время, к которому он так стремился, еще не пришло. Поэтому он со странным для самого себя упорством продолжал бороться с липнущими к нему зловонными ледяными нитями...

Видно, зря... Как и всё, что он делал во всех своих жизнях... Теперь он услышал высокий звук, от которого леденела кровь. Он был тонкий, как натянутая струна, острый, как бритва. Значит всё кончено. Он не успел...он попал к ним окончательно, безнадежно...в их руки...к чудовищам в человеческой шкуре... Острая боль взорвалась в его теле... Все тело превратилось в сгусток пульсирующей боли. Тысячи ножей вонзились в его сердце и мгновенно разорвали его на части...Его больше нет.

Значит всё уже не важно. Звук - это конец. Дани физически ощутил, как он приближается. Словно тоже почувствовав звук, ничего похожего на который в природе не было, никогда не существовало от начала времен, воздух начал сильнее сдавливать его тело. Его липкие щупальца уже невозможно остановить. Сердце мечется в дикой пляске. Единственное, что оно может -- судорожно выговаривать: "Конец... конец". Это тот самый звук, с которым всегда идет смерть...Он уже совсем близко...бежать некуда...

Но он не хотел уйти просто так. Дани понимал: если звук его догонит, он больше не вернется. А ему еще обязательно надо было вернуться. Кто знает, может в следующей жизни он еще встретится с Ним? Шанс есть, и его надо использовать...

В этом сне Дани не был опутан веревками, благодаря которым он по-прежнему являл собой живое распятие. Было подземелье, где совершались страшные ритуалы, и под кожей его стен что-то зловеще ворочалось, но он мог хотя бы бежать по его переходам, затянутым вековой желтой паутиной и пылью. Дани повернулся в сторону, свободную от высокого звука, и побежал. Затхлый воздух посерел. С каждым шагом он всё больше сгущался, но Дани из последних сил рвался сквозь него.

Пусть его огненные крылья давно обломаны, пусть силы на исходе, пусть сердце растерзано, пусть Его нет...но надежда жива. Глупо. Но она жива. И она рядом... И он бежал, бежал, разрывая омерзительно пахнущий воздух, не обращая внимания на глубокие порезы, остающиеся по всему телу от его нитей и тянущиеся широкими кровавыми следами по руками, по груди, по спине... Он лишь чувствовал, что звук приближается...Воздух густел все стремительнее и, словно живой, пытался затуманить ему глаза, но Дани решил, что найдет дорогу Туда даже вслепую. Поворот коридора. Грубая, готовая в любой момент обрушиться, каменная кладка... Другой поворот. Еще несколько метров... И вот он. Обрыв.

Пропасть...такая глубокая, что в полумраке совсем не видно дна... Дани всегда любил горы и обрывы, во всех своих жизнях. Сколько времени он провел здесь, сидя на краю. Когда-то во времена Монсегюра, виконт Тренкавель называл это "бессмысленным сидением". Для кого-то, может, оно и было бессмысленным, но не для Дани...И хотя все его жизни заканчивались то в огне, то от удара в спину, то под ножом, но у него всегда было чувство, что он умрет здесь.

Правда, сейчас у него не было желания встретиться со смертью так скоро. Но жалеть поздно, то, что было - было уже в другой жизни. В жизни, в которой мы... (зеленые, прозрачные, как море, и серые, как парижское небо, глаза...) Мы знали, что такое улыбки и смех, что такое счастье и Любовь...

Любовь...Он не смог сдержать горькой усмешки. Зачем она нужна в этом мире, откуда уже давно изгнали всех Ангелов Второго Поколения, прокляли за их Любовь? Зачем возвращаться вновь и вновь в этот мир? Дани уже перестал это понимать...Люди глупы и жестоки, они не достойны её...Они могут только время от времени пользоваться ею, крича громкие слова о вечной любви, надругаться и выбросить вместе с бесполезным хламом. Как высохший букет почерневших от горя и боли роз... Гнусные, никчемные твари, вы прольете еще много слёз за это... Любовь всё терпит, всё прощает, но ничего не забывает...

О Боже, почему ты не уничтожишь их, весь этот грязный, порочный мир? Зачем ты посылаешь сюда наши души, от которых все всегда требовали света, но называли воплощением зла, Тьмой? Так зачем же мы нужны здесь? Чтобы страдали, мучились и погибали?...как Он...и как я... Да, я сейчас умру. Но вы не сможете добраться до меня. Я не дам вам насладиться моей темной кровью, использовать ее так, как вы хотите, сделаю всё без вашей "помощи".

Ну всё, хватит...это пустые, бесполезные мысли...Выбор сделан уже давно. В тот самый день, когда мы, наконец, встретились. А теперь пришло время его осуществить...

Дани обернулся...они находились уже совсем рядом...И разве это люди? Они были хуже зверей, бледные, огромные твари, омерзительнее которых он еще не видел... Длинные ряды острых кабаньих зубов... Безумные волчьи пасти, опьяненные ароматом крови, перепачканные в чем-то засохшем и страшном...Они жаждут его крови... И они получат ее...

Последняя невольная слеза из глаз...Всё кончено. Вам не под силу убить Ангела Второго Поколения.

Дани раскрыл объятия навстречу кровавому закату и взлетел прямо в него. Капли крови из его ран превратились в огромные и прекрасные, сияющие Красно-Золотые Крылья, распахнувшиеся у него за спиной...Он никогда не достигнет этой грязной, этой несчастной, бесполезной, никогда ни во что не верящей земли...Его сердце взорвалось от боли, и, словно в ответ на вспышку этой боли закат вспыхнул переливающимся алым светом, прекраснее которого не было никогда...Конец? Или только начало? Над этим лучше не думать, потому что ...Он Там...

Люблю тебя, мой Ангел...Я иду к тебе, чтобы больше не расставаться никогда...

Удар в лицо наотмашь...

Кричать нет сил и, наверное, уже не будет никогда... Больно...Смертельно холодно...Темнота... Темнота, звенящая его собственными стихами...


Куда ни посмотришь - кругом зеркала,

Как ночь - темные, как призрак зла,

Как черные крылья январских ворон,

Как подземелья кошмарный сон.

Удар заточкой из-за угла;

Смеется, ощерясь, влюбленная мгла,

Перед тобою - стеной - войска,

И дальше, чем память, твоя рука...

Стреляй же по крыльям, любовь - расплата

За то, что я тоже, как ты - крылатый.

Удар прямо в сердце... Но я стою

Всегда под огнем, всегда на краю...

Глухонемая Любовь моя...


"Я не глухонемой! Я слышу тебя! Я иду к тебе!" - хотел закричать Ксавье. Он рвался из железных объятий сна, но никак не мог вырваться. Сон не отпускал его, и единственное, на что был способен Ксавье - это закрыть глаза, отвести их в сторону, чтобы не увидеть Дани, распластанного на земле в темной луже собственной крови. И все-таки даже сквозь закрытые веки он ясно видел его лицо, спокойное последним, страшным спокойствием. Его серые глаза спокойно смотрели в алый закат, готовый вот-вот брызнуть дождем, светлые волосы как будто золотились пыльцой королевских лилий, на губах застыла счастливая улыбка освобождения от боли, непрерывно преследовавшей его, а из угла рта стекала, мгновенно впитываясь в темный песок, тонкая струйка крови.

Ксавье застонал во сне, и картина перед ним мгновенно сменилась.

Он видел густой лес, когда-то зеленый и прозрачный от солнца и счастья, а теперь пожелтевший от солнечного зноя, поникший. Деревья склонили ветви, словно в ожидании грозы, которая вот-вот должна была разразиться на мрачном горизонте, темном, мрачном от туч, собирающихся вместе наподобие огромных, угрожающе наклоняющихся над землей башен.

На поляне перед огромным дубом стояли множество людей в длинных просторных одеждах белого цвета - символе траура. Их головы были склонены вниз, хотя они избегали смотреть на двоих молодых людей, пронзенных стрелами, лежащих у их ног - светловолосого, как будто еще озаренного светом своих огненных крыльев, и его брата - черноволосого красавца с темно-синими, почти черными крыльями. Труп их наставника Хантера лежал поблизости, и в его груди зияла страшная рана - удар от рога белого единорога.

Из толпы вышел старик с белой длинной бородой.

-- Сегодня у нас день великого траура, -- произнес он громко и торжественно, как смертный приговор. - Мы не смогли уберечь нашего короля, Приносящего Дождь, и великий Белен не простит нам смерть своих детей.

-- Замолчи, старик, и не смущай своими нелепыми предсказаниями благородных граждан нашей страны, -- из толпы вышел невысокий полный человек с самодовольным взглядом, единственный, одетый не в белые одежды, как остальные, а в желто-черные, какие носил всегда - главный советник королевства.

Старик взглянул на него, и глаза его метнули молнии.

-- А уж не ты ли, Шахмезай, своими лживыми речами смутил наставника Хантера? Что ты посулил ему в обмен на жизнь тех, чье присутствие удерживало нас от набегов соседних племен?

Шахмезай только усмехнулся.

-- Глупые люди! Вы готовы в каждом, кто думает не так, как вы, найти козла отпущения! Вместо этого я вам предлагаю другое, лучшее решение! - Рядом с этим камнем... -- Он указал на огромный священный менгир с изображением светлого Белена, -- и этим священным деревом... -- его палец уперся в дуб, трепетавший всеми листьями. - Мы устроим жертвоприношение Белену! Мы отдадим ему на этот раз его детей, не отдавая их земле. - И столько властности и напористости было в его голосе, что никто из жителей города не посмел возразить ему. Дрожащие от ужаса, они могли только смотреть на него широко распахнутыми, полными слёз глазами. А он тем временем, бесцеремонно отодвинув в сторону старого друида, приказал своим слугам: -- Привязывайте их прямо к дереву! Сейчас нет времени на всякие жреческие условности! Надо скорее умилостивить богов!

Его слуги мгновенно бросились исполнять приказание своего господина, который уже распоряжался, как будущий король, а люди, уже не пытаясь скрыть слез, смотрели, как они хватают мертвые тела молодых людей и прикручивают их к дереву веревками. Друид в ужасе закрыл лицо руками, чтобы не видеть, как даже после смерти белокурая голова Дана склоняется на плечо его брата.

А в руках Шахмезая уже пылал факел, и его черно-красный огонь заволакивал всё вокруг. Он швырнул факел под корни священного дуба, и в этот момент из иссиня-черной тучи блеснула молния, и перед испуганными людьми предстал прекрасный молодой человек с искрящимися золотыми - до плеч - волосами. Его лицо было омрачено гневом и скорбью, а у его ног сидел огромный белый волк с безразличным выражением морды.

-- Вы обезумели, люди! - произнес Белен. - Вы поддались на лживые речи этой змеи! - он бросил быстрый взгляд на Шахмезая. - Как вы посмели думать о том, чтобы принести мне в жертву моих же детей после того как не уберегли их! Я дал вам великое богатство и процветание, а теперь ваша страна будет захвачена многими племенами, служащими темным силам - от англосаксов до римлян, а на этом, священном для меня месте, они соорудят свой страшный храм богине, которая готовится убить олененка. И еще много страшных жертв будет принесено на этом отныне проклятом месте! А теперь... Посмотрите, чьи речи вы слушали так долго! Посмотрите, кому отныне здесь будут поклоняться - не людям, но псам смердящим! Здесь будет выстроено новое святилище, но святилище Тьмы!

Белен указал своим жезлом на Шахмезая, и все увидели, как он согнулся пополам, на глазах превращаясь в отвратительную собаку, покрытую грязной рыбьей чешуей, со слипшимися на спине желто-черными перепончатыми крыльями. Собака злобно скалилась и рычала на юных Ангелов, но не решалась подойти: гневный взор Белена и равнодушный взгляд волка удерживали его, и он только рыл длинными желтыми когтями землю, как бы обещая отомстить... Всегда мстить, когда только они встретятся еще раз на этой земле, а в том, что встречаться они будут постоянно, пес не сомневался. С его ощеренной морды на землю стекала длинная пенная струйка слюны.

Белен закрыл лицо рукавом плаща, и ливень обрушился на землю. Никто не решался уйти, все стояли и смотрели, как рядом с Беленом встали два погибших молодых Ангела - светловолосый, с красно-золотыми Огненными Крыльями, и зеленоглазый, темноволосый, с сине-черными Крыльями. Они обнимали друг друга и по-прежнему видели свое отражение только в глазах друг друга... "Я люблю тебя..." - эта тихая фраза была слышна всем сквозь непрерывно звучащий гром и оранжевый блеск молний.

Мир светлых Ангелов и белых единорогов уходил. Приходил мир Тьмы, в которую сразу же обрушился Ксавье, невольно ставший заложником собственного сна.


Низкое небо хочется разорвать крылом,

И сегодня, я знаю, ты не придешь в мой дом;

Сердце ветром выстужено насквозь,

И мы с тобой - как вода и пламя - врозь,

И всё же ближе, чем кажется... Можно на небо взглянуть,

Оно не выдержит - брызнет ливнями слёз когда-нибудь;

Ты подойдешь к окну, улыбнешься, как я просил,

И снова поймешь, что мы вместе. Вернее, я вовсе не уходил,

И ты поймешь, что я - только сказка, твой сладкий сон,

Отраженье заката, запертого в тишине окон,


Не больше, чем Ангел, не больше, чем птица,

Не больше, чем жар в крови,

Не больше, чем зеркало, где отразится

Великолепье твоей любви...


И, глядя в меня, ты видишь себя -

Серебряный Свет Дождя...


Он видел странный и мрачный лабиринт. Голые каменные стены, покрытые зеленоватой плесенью, вверху плавно переходили в потолок, с которого с инфернальной медлительностью падали зеленовато-желтые капли. Сначала жидкость собиралась на потолке, затем угрожающе провисала и, в конце концов, от нее отделялась мутная капля, а затем следовал характерный звук, когда она ударялась о пол. И между этими ударами были абсолютно равные промежутки, как будто кто-то невидимый вымерял время секундомером. Сырость и холод от стен, затканных столетней паутиной, пронизывали до самых костей.

Ксавье шел по коридору в поисках выхода, но этот лабиринт не заканчивался. Он выходил из одного коридора в другой, и везде видел одну и ту же угнетающую чувства и разум картину. Он почувствовал, как ледяной страх, помимо воли, сковывает его, лишает его способности двигаться. Чтобы не поддаваться этому, он постарался замедлить шаг и идти спокойно. Его не оставляло ощущение, что он блуждает по кругу.

Каждый новый поворот, каждая новая лестница до боли напоминали уже пройденные переходы и лестницы. Ксавье мог бы даже с закрытыми глазами сказать, в каком именно камне есть трещина и какого она размера. И его не покидало ощущение, что он уже видел все это, что был здесь, только забыл, когда.

Он шел, наверное, уже целую вечность. Он даже не смог бы сказать, когда именно в его мозгу возникла спасительная мысль: он спит. Да, конечно! Ведь такие жуткие коридоры, похожие один на другой, могли быть только во сне, в его кошмаре. Это только сон, и он без труда может все прекратить, надо просто проснуться. Он рвался изо всех сил, чтобы разорвать липкую паутину сна, но у него ничего не получалось.

А обстановка тем временем изменилась. Он вышел в огромную круглую и от этого еще более мрачную залу с высоким, теряющимся в темноте куполом. Прямо посередине была круглая дыра в полу, а сам пол был выложен под углом так, что одно неловкое движение и, поскользнувшись, можно было проверить, какой глубины колодец потрудились здесь вырыть. Он даже боялся подумать, что можно увидеть в самых потаенных глубинах этого колодца, и для какого существа... или существ... он предназначался. В стене напротив чуть выше уровнем находился еще один коридор, к которому вела растрепанная и прогнившая от времени веревочная лестница, начинавшаяся прямо у ног Ксавье. Но не это сейчас привлекало его внимание. Он увидел окно в стене, наглухо заколоченное досками, завешенное уже изрядно потрепанными выцветшими шторами, со щелями, забитыми сеном и трухой. Он бросился туда и принялся лихорадочно отдирать доски руками.

Вот он -- выход! Отшвырнув несколько досок на пол, он внезапно расхохотался

безнадежным, почти истерическим смехом. "Бедный, бедный Ксавье! Неужели ты и вправду мог поверить в то, что в этом лабиринте дьявольского святилища могут быть окна?" Конечно, за досками скрывалась все та же серо-зеленая стена. На миг ему показалось, что насквозь промокшая штукатурка странно бугрится, как будто под ней ползают огромные существа. Его воображение услужливо нарисовало ему огромных и отвратительных белых крыс с острыми, как иглы, зубами. Но теперь у него не оставалось выбора. Нужно подняться по веревочной лестнице, в прочности которой он сильно сомневался. Даже был уверен, что она рассыплется от одного его прикосновения. Но какая разница: вернуться назад и снова блуждать в бесчисленных коридорах или провалиться в колодец? Кто знает, вдруг там, на дне -- выход, который он так долго

искал? И он стал подниматься, с каждым движением ожидая падение, как ему казалось -- неминуемое. Но, видимо, он недооценил свой сон, в котором уже ничего не контролировал.

Лестница вопреки всем ожиданиям выдержала, и он благополучно добрался до нового коридора. А далее последовало все то же безнадежное блуждание в поисках выхода.

И вдруг впереди мелькнул еле различимый стройный силуэт. Здесь был кто-то еще.

-- Эй! -- крикнул Ксавье и пошел за незнакомцем, убыстряя шаги. -- Подождите!

Но тот словно не хотел, чтобы его догнали. Ксавье уже бежал. Однако в какой-то момент он потерял его из виду. Страх снова охватил его. Он успокаивал себя лишь тем, что он здесь не один. Он хотел найти этого человека. Вдруг почувствовал, что это было для него сейчас важнее, чем найти выход из лабиринта. Он бродил среди мрачных каменных стен, нависавших над ним, и звал этого человека. Однако все бесполезно. Отчаяние снова стало охватывать его, как вдруг он наткнулся на незнакомца, сидевшего у стены, обхватив одной рукой колени. Человек взглянул на него, и у Ксавье дрожь пошла по телу.

-- Дани?.. -- произнес он глухо и замолчал.

-- Здесь так холодно... -- брат посмотрел на него своими огромными серыми глазами, а потом опустил взгляд, будто был виноват в чем-то.

У Ксавье подкосились ноги. Он опустился возле брата на колени и осторожно

обнял его. И только тогда почувствовал, что он дрожит. Ксавье пытался согреть его своим теплом. Его дрожь постепенно унималась.

-- Дани, -- прошептал Ксавье, -- я заберу тебя отсюда...

Дани не ответил. Некоторое время они сидели молча.

-- Пойдем, -- Ксавье помог ему подняться и, все еще не выпуская его из объятий, повел к выходу.

Как ни странно, теперь он точно знал, где выход. Только Дани вдруг остановился.

-- Что? -- забеспокоился Ксавье. -- Что-нибудь случилось?

-- Я не могу, -- произнес Дани, глядя на брата почти с ужасом. -- Иди один...

-- Нет! Я не пойду без тебя! Пойдем со мной!.. -- умолял Ксавье со слезами на глазах.

Дани отступил назад и покачал головой. Ксавье снова видел его глаза. Он читал в них боль и безнадежность.

-- Пожалуйста, Дани! -- воскликнул он и сделал шаг к нему. -- Пойдем со мной!

Но тот снова отступил. Ксавье протянул к нему руку и снова попросил:

-- Пожалуйста, братишка, пойдем... Я заберу тебя отсюда -- только дай мне руку...

Дани не двинулся, пряча руки за спиной. Ксавье подошел к нему и прижал к себе. Потом обхватил его руками и повел за собой. Дани не сопротивлялся. Но по мере того как они приближались к выходу, ему становилось все труднее идти.

Откуда-то подул ветер. Ксавье крепче сжал его в объятьях, боясь, что если отпустит, то он исчезнет. Теперь, когда он вновь нашел его, он так боялся его потерять! Но ветер нарастал. Ксавье чувствовал, что не может его удержать. Но продолжал идти и вести его за собой. Наконец Дани сам остановился.

-- Что ты делаешь? -- испугался Ксавье. -- Нам нужно идти дальше!.. -- и добавил, чтобы успокоить брата. -- Мы сможем!

-- Ксавье, -- внезапно произнес Дани каким-то чужим голосом, -- останься со мной...

Ветер превратился в ураган. И Ксавье почувствовал, как его брата вырывают из его объятий. Он пытался его удержать. Но не мог. Он звал его, выкрикивая его имя. Но не смог ничего сделать... Последним, что он услышал, были стихи Дани:


Сквозь сплетенье кустов и сквозь шепот дождя

Я пришел, чтоб увидеть тебя,

Твои тонкие пальцы дыханьем согреть...

Я боялся к тебе не успеть, --

Ведь сюда никогда не идут поезда...

Только дождь и в тумане звезда,

Как тогда - среди роз и туманных аллей...

Ангел мой, ни о чем не жалей.

Не грусти, что меня здесь на части порвут...

Этот дождь состоит из минут

Бесконечных, что мы лишь с тобой проведем...

Ангел каменный под дождем...


Ксавье закричал в отчаянии и, наконец, открыл глаза, хотя сон по-прежнему не желал отпускать его.

-- Был бы правоверным, сказал бы - "слава богу"! - На него смотрели миндалевидные желтые глаза Айшмы. - Нет у вас, господин граф, практики "ловца снов". Еще немного - и могли бы остаться там навсегда. И в этом случае я не позавидовал бы вам... Спасибо вашему брату: вовремя остановил вас.

Ксавье только смотрел на него, не в силах произнести ни слова.

-- Ну что я могу сказать... -- Айшма выглянул в окно, за которым стояла непроглядная ночь. - Вот мы и дома. Осталось только дойти до постели, а что делать завтра, покажет завтрашний день, так что не возражайте и не сопротивляйтесь. Пока вы всё равно еще не знаете, в какую сторону вам двигаться. Свой "ягуар" я оставлю вам. Думаю, ваш маленький ангелочек оценит его.

Айшма вышел из машины и помог выбраться из нее Ксавье, который чувствовал себя совершенно одурманенным и не мог произнести ни слова. Вокруг стояла тишина, только ветер тихонько играл листвой деревьев и шелестел в траве.

Айшма провел Ксавье в дом, уложил на постель, а сам сразу же заглянул в другую комнату, где прямо на ковре спал Анри рядом с раскрытой книгой, и его рука лежала на камне, изображенном на иллюстрации Пуссена "И я жил в Аркадии..." Вторая его рука сжимала сложенную совершенно причудливым образом большую карту южных районов Франции.

-- А мальчик-то умнее, чем я думал! - восхищенно прищелкнул языком Айшма. - И крылья какие сильные! Тоже сине-черные, просто залюбуешься! И как только они его до сих пор не заметили? Бесспорно, мальчик подает очень большие надежды!

С этими словами он вышел из дома, бросив в пустоту:

-- Если что, я буду поблизости! Спокойного всем сна, господа! - И исчез в ночном мраке.


Едва Айшма удалился, исчез, словно его и не было вовсе, Ксавье очнулся от оцепенения. Он вскочил и сел на кровати, пытаясь отдышаться. В комнате было темно и так тихо, что он слышал только бешеное биение собственного сердца, которое, как будто независимо от него, жило в его безумном беге по страшным коридорам святилища неизвестного темного божества, где теперь находился Дани. Ксавье встал с постели и отправился на кухню. Машинально он заварил себе кофе и закурил.

Его не оставляло ощущение, что все, увиденное им в машине Айшмы, не было простым кошмар, это не был обычный сон. И разве сам Айшма не намекал, что таким образом он должен был что-то понять? Там должна скрывалась какая-то подсказка. Может, там у него была возможность найти своего брата? Но где находится это "там"? Он не знал.

Ксавье выплеснул остатки кофе в раковину и вернулся в комнату. Он должен был заснуть, должен был непременно снова попасть в тот сон, найти там брата и вывести его оттуда! Он лежал на кровати, но теперь уже бешено бьющееся сердце не давало возможности закрыть глаза даже на минуту.

Что ж, у него был еще один вариант, как заснуть. Таблетки Дани были где-то в аптечке, он всегда пил снотворное, потому что плохо засыпал. Ксавье быстро отыскал то, что нужно, а через пару минут уже крепко спал. Но сон его нельзя было назвать безмятежным.

Он вновь оказался в том же лабиринте. Это не было неожиданностью, но все же по спине побежали мурашки, когда он увидел эти мрачные стены и ощутил леденящий липкий холод свисающей со стен паутины. Только теперь он знал, что искал здесь. Но снова блуждал по лабиринту, не находя брата. Он слышал только шуршание неведомых хищных тварей, прячущихся в стенах. Казалось, найти Дани в этом адском месте нет никакой возможности. Его воображение рисовало Дани, разложенным на страшном алтаре, как жертвенное животное, над которым Шахмезай заносит кривой нож; ему виделись железные клетки с огромными голодными крысами, и лучше было не думать, какую еду они ожидают, визжа от нетерпения... Ксавье молил про себя, чтобы Дани был здесь. Но казалось, время остановилось. Наверное, таким образом отчасти Айшма исполнял данное Ксавье обещание. В переходах царила кромешная мгла.

Эхо от шагов Ксавье гулко разносилось по темным коридорам. Он боялся, что из-за этого не услышит неслышных шагов брата. Тогда он позвал его. Но ответа не было. Чем дальше он шел, тем сильнее нарастало беспокойство. Стены внезапно обрели возможность двигаться, стали живыми. Они вырастали, надвигались на него, словно стремясь доказать ему его ничтожность перед ними. Он почти чувствовал их отвратительное холодное дыхание с запахом болотной плесени. И все же он не желал сдаваться. Нужно было идти вперед, искать брата. Временами ему чудилось, что он слышит шаги где-то вдали. Тогда он бежал на этот звук, но потом понимал, что это были лишь отголоски его собственных шагов.

Иногда у него появлялась безумная мысль, что, вернувшись сюда, он попался в чью-то ловушку. И все же мысль о брате заставляла его идти вперед, и он готов был бродить здесь сколько угодно, пусть целую вечность, лишь бы найти его.

"Найти его, найти его..." - бесконечно повторял он во сне...


Если бы Дани мог еще удивляться, он поразился бы, что сумел поднять голову с ледяного цементного пола. Повсюду он слышал равномерное шлепанье капель воды, громом раздававшееся в его ушах. Кажется, адские твари решили на время снять веревки с его рук и, кажется, это именно они расплывались и корежились перед его глазами нечеткими силуэтами.

Один из силуэтов, полный, с непонятными желто-черными ошметками за спиной, подошел к Дани и изо всех сил пнул его под ребра:

-- Ну, что, очнулся? - сказал он холодным, не предвещающим ничего хорошего голосом. - Знаю, что ты слышишь меня сейчас, молодой господин. Я принес тебе неутешительные новости: твой брат отказался от сделки с нами, и теперь ты полностью находишься в наших руках. В моих руках! - он особо подчеркнул последнюю фразу. - И ты ответишь мне за всё - за отрубленную руку, за потерянные крылья, за все свои дурацкие "атаки стрелой". И я постараюсь, чтобы и твой брат испытал то же, что и я - настоящие адские мучения - сначала здесь, на земле, а потом и в преисподней! - Он расхохотался.

Брат! Что они хотят сделать с ним?! Это казалось невероятным, но Дани приподнялся на израненных руках и потом встал на ноги.

-- С братом вы не сделаете ничего, -- глухо произнес он разбитыми губами.

Ненависть, которая никогда не была ему ведома, нарастала с каждой секундой, а вместе с ней он почувствовал, как вспыхивают за его спиной огромные огненные крылья. Влажные стены зашипели от огня, а прячущиеся за ними твари зашипели и завизжали, обожженные светом.

Подземелье пылало золотым огнем Любви, и выходцы из преисподней шарахнулись в стороны, стараясь укрыться за камнями и выступами пещеры.

-- Остановите же его! - крикнул Шахмезай. - Стреляйте!

И снова Дани взлетел в воздух - стрелой - навстречу выстрелу: бывший маркиз де Сад успел вскинуть ружье, заряженное шприцем. Огненное крыло полоснуло небритую щеку Шахмезая, отчего он взвыл, как раненный кабан, и в тот же миг шприц вонзился в грудь Дани, который мгновенно рухнул на каменный пол. Его глаза медленно закрылись. Огненные Крылья тихо таяли, погружая подземелье в привычную ему темноту.

Шахмезай наклонился к его бесчувственному телу и жестом профессионального врача вынул шприц: на груди Дани осталась только маленькая ранка с крохотной алой каплей крови.

-- Ну вот и опять успокоился, -- удовлетворено произнес Шахмезай, еще раз размахнувшись и пнув ногой безжизненно распростертое тело Дани. - Я смогу тебя успокоить получше, чем твой дорогой братец... Получше, чем все революционные команды твоей прошлой жизни...


Нас пугают - а нам не страшно,

Бьют под ребра - а нам не больно,

Среди снов, как средь листьев опавших,

Мы живем, и своей неволей

Мы сумеем распорядиться.

Жгите перья, ломайте крылья,

Кровью пишем мы на страницах,

Что друг другу мы говорили.

У последней реки нас встретит

Тот, уставший от слёз, крылатый,

Он лишь наши слова заметит

И не станет грозить расплатой,

Он псалмов нас петь не заставит,

Да и сам не станет, конечно,

И вопрос, как огонь, расплавит

Ледяную, стальную вечность:

"Вы любили?" - И мы обнимем,

Как всегда... Как тогда... друг друга

"Я люблю тебя..." -- Вкус полыни

У любви двух Ангелов, -- с луга,

Где растет лишь один бессмертник,

Отравляющий кровь и душу...

Надпись стертая на конверте...

"Я люблю..." Это дождь... Послушай...


Это было великой честью - быть приглашенными на завтрак к самой королеве, которая всерьез увлекалась творениями Жан-Жака Руссо и принимала теперь гостей исключительно в своем псевдодеревенском доме, специально выстроенном для нее лучшими садовниками в Версале.

Гийом знал, как придворные завидуют ему и Даниэлю, но сам принял это приглашение с огромной неохотой.

-- Женщины от тебя просто тают, -- хмуро сказал он Дани, но не в силах удержаться, поцеловал его теплые светлые волосы.

Даниэль только изумленно посмотрел на него:

-- Гийом... Ты же знаешь: я могу любить только тебя... -- И он ласково прижался головой к плечу брата.

-- Ну да, -- говорил Гийом, а сам уже гладил его, как ребенка и едва удерживался от желания поцеловать его глаза. - Я только и слышу, как ты одариваешь их комплиментами!

-- Но ведь при дворе нельзя иначе, -- робко возразил Дани. - К тому же... Я не могу обижать их...

-- А меня обижать, значит, можно? - Гийом взъерошил его волосы и ласково коснулся губами его губ. - Не надейся, ни одна из них тебя не получит. С этой минуты никто не приблизится к тебе, я не позволю. И если до сих пор мне приходилось часто видеть тебя приходящим под утро с ошалевшими глазами, то теперь этого не будет. Я сделаю всё возможное, чтобы сама королева попросила удалиться от двора нас обоих!

Даниэль слушал его, рассеянно перебирая лепестки белых королевских лилий.

-- Как скажешь, Гийом, -- сказал он и улыбнулся. - Я сделаю всё так, как скажешь ты... Я люблю тебя...


-- Господин де Монвиль, почему вы совсем ничего не едите? - ласково спросила молодого аристократа изысканная женщина. Ей, королеве Марии-Антуанетте, было немногим больше тридцати лет и выглядела она на редкость хорошо: лицо, словно вылепленное рукой искусного скульптора, прекрасные холеные руки, изящная прическа, безупречно подобранное кремовое платье с небольшим бутоном чайной розы, приколотой к вырезу.

-- Благодарю вас, Ваше Величество, я ем, -- откликнулся Гийом. - У вас великолепная клубника. Просто на диво хороша.

-- А почему вы не хотите попробовать форель? Мой повар очень старался: телятина и куропатки - это вообще моя гордость. Я угощаю ими только самых дорогих гостей.

-- Я не голоден, -- мягко улыбнулся Гийом, взяв апельсиновый сок.

-- Он, наверное, влюбился, -- вставила подруга королевы, принцесса Мария-Луиза.

Королева внимательно посмотрела на них:

-- Надеюсь, вы не поссорились? - с изящной небрежностью произнесла она.

-- Конечно нет, -- отозвался Гийом, -- разве я могу вообще с кем-нибудь поссориться?

-- Ну да, -- сказала Мария-Луиза, и ее щеки вспыхнули. Она хотела добавить что-то еще, но внезапно, скомкав свой кружевной платок, вскочила из-за стола, опрокинув кресло и бросилась почти бегом в свою комнату.

-- Ах, Гийом, опять ты обидел мою лучшую подругу, -- вздохнула королева, но голос ее даже сейчас звучал ласково. - Вы не хотите догнать ее и извиниться?

Гийом пожал плечами:

-- Если бы я еще знал - за что.

-- Вероятно, принцесса как-то не так поняла вас.

-- Или она считает, что мужчины виноваты перед женщинами уже самим фактом своего рождения, -- продолжил Гийом.

-- Значит, вы все-таки поссорились, -- заключила королева.

-- Я не ссорился, -- сказал Гийом, и в его голосе послышались нотки раздражения. Он сжал салфетку, и королева поняла: в следующую минуту он швырнет ее на стол, а следом за салфеткой полетит в траву и кресло.

-- Тогда забудем об этом, -- быстро произнесла она, нежно глядя на Гийома, -- Сегодня, кажется, будет отличная погода, как вам кажется?

-- Да, мадам, -- подала голос графиня Женевьева д'Этуаль, осторожно поглядывая на Даниэля.

-- Какие у вас планы на сегодняшний день? - спросила королева.

-- Мы с господином Д'Азир отправляемся к морю на прогулку, -- ответил Гийом.

-- Одни, без дам?

-- Да, -- кивнул Гийом, -- Я думаю, у наших дам будет занятие получше. Вон, мадам д'Этуаль, как я вижу, прячет под столом "Опасные связи" Шодерло де Лакло, а у принцессы Марии-Луизы сейчас настольная книга - "Жюстина". Произведение, так сказать, маркиза де Сада, как вам известно. Думаю, маркиз серьезно болен и окончит свои дни в приюте для душевнобольных.

-- А вы, мой дорогой граф, кажется, не одобряете вкусы моих милых дам? Между прочим, это сейчас - самые популярные авторы.

-- Я знаю, -- сказал Гийом, глядя прямо в глаза королеве, -- и даже читал. Я вообще многие вещи знаю, но не люблю.

-- Неужели вы поссорились из-за литературы? - удивилась королева.

-- Да, наверное, -- согласился Гийом. - Я полагаю, что молодым женщинам не стоит увлекаться подобной литературой. Да и всем прочим тоже. - Он бросил стремительный взгляд в сторону Дани. -- Все это -- только начало, а потом подобная свобода даст свои ядовитые плоды.

-- Вот уж не ожидала от вас морализаторства, граф де Монвиль. От кого угодно, только не от вас, известного либертэна.

Гийом некоторое время молчал, и только его взгляд наливался какой-то свинцовой тяжестью.

-- Пастушки, пастухи, графини, переодетые молочницами, цирюльники - герои дня! - вдруг воскликнул он, ударив по столу кулаком. - Когда эти пастухи и пастушки станут резать вам глотки, каким голосом и какие арии вы будете петь?

Женевьева д'Этуаль тоже зарделась, как за минуту до этого - Мария-Луиза и, пробормотав быстро: "Простите, королева, мне что-то нездоровится", вышла из-за стола. Гийом выпрямился и все-таки швырнул на стол превратившуюся в бесформенный комок салфетку.

-- Граф де Монвиль, вы сегодня просто несносны, -- улыбнулась королева, поднимаясь со своего места и подходя к нему. - Посмотрите, что вы сделали: всех напугали и разогнали.

Гийом молчал. Королева грациозно подошла к Даниэилю, не проронившему ни слова во время всего этого разговора, и встала за спинкой кресла. Она нежно провела рукой по его волосам.

-- Бедный мой мальчик, -- произнесла она. - А это что? Травинка, кажется? Вы что, на сеновале спали? Тоже Жан-Жака Руссо читаете и хотите стать ближе к природе?

-- Ваше Величество! - воскликнул Гийом.

-- Ну что вы, граф, тише, тише, -- почти прошептала королева, -- я вовсе не хотела, чтобы вы так нервничали по пустякам. Вот так всегда: хочешь, как лучше, а получается, что наступаешь на чьи-то больные мозоли...

Гийом повернулся к ней:

-- Ваше Величество, это никакая не больная мозоль! Я не знаю, что вы тут все навоображали...

Королева прижала палец к губам совершенно очаровательным жестом.

-- Все, не говорите ничего больше. Я очень люблю вас, господа де Монвиль и д'Азир, а с дамами, я думаю, вы сами разберетесь. Во всяком случае, меня все это не касается. Я тоже, пожалуй, сейчас оставлю вас с Даниэлем. Господин Даниэль... Только одна просьба... Поцелуйте меня на прощание, -- королева провела веером по его груди.

Гийом буквально остолбенел, видя с каким восторгом смотрит Даниэль на великолепную женщину. Его мгновенный извиняющийся взгляд: "Но ведь ты понимаешь... Я люблю только тебя одного... Я же говорил тебе: иначе здесь невозможно..."

И только королева не замечала ничего, и озорные искры мелькали в ее светлых глазах.

-- Мой прекрасный мотылек, мой сладкий обманщик... -- она сама наклонилась к Даниэлю и поцеловала его в губы долгим поцелуем, несколько более продолжительным, нежели тот, что приличествовал ее положению королевы. - Теперь и я сыта до самого ужина, -- промолвила она и, не оборачиваясь, ушла, легко помахивая веером, изящная и стройная, как лесная лань.

Гийом выразительно посмотрел на Даниэля.

-- Я, наверное, совсем ничего не понимаю, -- произнес тот, -- что вообще происходит?

-- Да ничего, -- небрежно бросил Гийом, -- Просто иногда мне кажется, что все принимают тебя за пирожное. Знаешь, брат, чувство - не из лучших.

Даниэль молчал, но прежнее чувство безумной тоски подступало к самому сердцу. Он опустил голову.

-- Эй, -- сказал Гийом, -- только не плакать, хорошо? Ну, подними голову.

Даниэль подчинился.

-- Я не знаю, почему мне так плохо, как будто все считают меня виноватым в чем-то, а я и сам не знаю, в чем.

-- Ты ни в чем не виноват, -- сказал Гийом. Он встал со своего места, подошел к Даниэлю и поцеловал его глаза, -- и чтобы никаких слез! - добавил он.

-- Я люблю тебя, -- неожиданно для себя сказал Даниэль.

-- И я тебя, -- улыбнулся Гийом, -- разве я не говорил этого? И разве я не обещал тебе, что при дворе мы больше не появимся никогда?

Он потянулся с гибкой грацией молодого хищника.

-- Сегодня будет жаркий день, -- сказал он, расстегивая рубашку.

Даниэль тоже улыбнулся: брат стоял рядом с ним как олицетворение радости жизни; как живое обещание невозможного счастья. Солнце переливалось золотым ореолом на его черных волосах.

-- Ну вот, так-то лучше! - Гийом неподражаемо небрежно помахал кому-то рукой в окна замка.

-- Кто там? - спросил Даниэль.

-- Там? - переспросил Гийом. - Там - все!

Он быстро развернулся и пошел в глубину парка. Даниэль слышал, как он крикнул:

-- Рене, лошадей, быстро!

Даниэль остался за столом один. Алые розы в огромной фарфоровой вазе роняли тяжелые бархатные лепестки на золотистую скатерть. На мгновение ему показалось, что все это уже где-то было. Это явно было "уже виденное", но задумываться он не стал. Даниэль поднялся и пошел в парк, туда, где слышался веселый голос брата, отдававшего приказания слугам.


Если в воздухе душном застыла дрожь,

Это значит, что ночью прольется дождь;

Если крылья пылают, и всюду пепел,

Значит, ты обретешь то, что не заметил;

Если сердце плавится от огня,

Значит, сегодня найдешь меня.

Если б дождь... Если б мне удалось уснуть

И тебе присниться... Когда-нибудь...

Если б тебе удалось узнать,

Как я всю жизнь мог в молчанье ждать,

Как полыхнет в тишине гроза,

И ты на меня вдруг вскинешь глаза

Прозрачно-зеленые...


Но если одурманенный наркотиками Дани мог видеть, быть может, в последний раз, редкие мгновения своего счастья, то Ксавье по-прежнему никак не мог выбраться из лабиринта кошмаров. "Ты ищешь здесь то, чего здесь нет", -- внутренний голос твердил это уже долгое время. С каждым разом эта фраза звучала всё сильнее, всё настойчивее. Но Ксавье упорно не желал слушать. Он не останавливался, продолжая убеждать себя в том, что будет искать, что найдет своего брата, чего бы это ему не стоило. Если бы он мог увидеть внешние приметы этого жуткого лабиринта-святилища... Но нет... Он видел его только изнутри и ему казалось, что успел уже изучить каждый изгиб коридора. Вскоре внутренний голос умолк и вместо него послышались странные звуки, идущие откуда-то из самых темных глубин лабиринта. Ксавье остановился и прислушался.

В такт с его шагами раздавался глухой стук. Раньше он не замечал этого стука, так как считал его эхом. Но теперь-то он стоял на месте, а стук продолжался с той же размерностью. Он словно звал его, указывал ему путь. И Ксавье пошел на эти звуки. И чем дальше он углублялся в темные жерла переходов, тем сильнее становился стук. Его сила возрастала с каждым шагом, словно кто-то бил в огромный барабан где-то в закоулках лабиринта.

Внезапно где-то в самом конце коридора мелькнула всё та же стройная фигура того, кого он безуспешно пытался догнать всю эту длинную ночь. Изящный силуэт в ореоле золотистых крыльев мелькнул всего на один миг, чтобы тут же исчезнуть, затеряться где-то во тьме.

-- Дани! -- закричал Ксавье и бросился за ним. И тут же стук стал просто невыносимым. От него сотрясались стены, он рвал слух и, казалось, еще немного, и от него из глаз сами собой польются кровавые слезы. Ксавье стиснул зубы от боли, зажав уши руками и невольно согнувшись пополам. Но даже это не спасало. Он прислонился к стене, уже не обращая внимания на многовековую желто-серую паутину, изо всех сил сжимая голову руками и закрыв глаза.

И вдруг в его сознание ворвалась, словно молния, яркая вспышка. Он видел странный танец каких-то демонических фигур. Через некоторое время он догадался, что сейчас станет свидетелем древнего ритуала. Толпа людей в широких одеждах и в масках на лицах в виде кабаньих, собачьих и крысиных голов, исполняли странный ритуальный танец. Они явно были чем-то одурманены, потому что их тела неестественно выгибались в танце, и их пугающая гибкость была неподвластна человеку в трезвом разуме. Руки и ноги в причудливых браслетах взлетали в воздух, выписывая линии невероятных форм. И всё это сопровождалось дикими гортанными выкриками танцующих. И Ксавье находился прямо в центре всего этого безумия. Он дико озирался по сторонам, ощущая нечеловеческий страх, предчувствуя нечто ужасное.

А они плясали вокруг него. Сердце бешено колотилось в груди. И тут его осенило: это было не его сердце! Он видел и чувствовал то, что переживал кто-то другой. В тот же момент всё

прекратилось. Он снова находился в своем лабиринте. Барабанный бой перестал быть таким устрашающе сильным.

Ксавье огляделся. Вокруг было по-прежнему пусто, всё те же стены обступали его. И он поймал себя на мысли, что уже почти привык к этому. Но неужели, как только он привыкнет к одному кошмару, появится другой? Дальше он не успел додумать. Вдали снова показался стройный силуэт. Теперь он стоял, протягивая к Ксавье руки, словно звал его, словно хотел заключить его в объятия. И Ксавье бросился к нему, чувствуя, что его силы уже на исходе, что этот странный и длинный сон медленно убивает его самого. Но призрак Дани вновь исчез, а через минуту появился, но намного дальше и продолжал удаляться.

-- Куда же ты? - выкрикнул Ксавье в отчаянии, больше не надеясь на ответ.

Он пошел за ним. Силуэт удалялся от него уже с такой скоростью, что ему приходилось бежать. А в стенах вместе с ним и за ним бежали полчища других тварей. Он слышал скрежет их когтей по камню и готов был поклясться, что слышит так же и их тонкий смех. Они стремились обогнать его, успеть появиться там, куда должен был добраться он, раньше. При этой мысли Ксавье словно полетел на крыльях. Он должен двигаться быстрее, чем эти мерзкие твари! Он не просто бежал, крылья проносили его через каждый коридор, каждый поворот и каждую лестницу в погоне за почти призрачным силуэтом. Ворвавшись в узкое помещение, оканчивающееся тупиком, он едва успел остановиться.

Прямо перед ним на полу лежало Нечто, откуда исходил тот странный звук, который сводил его с ума. Наверное, сейчас Ксавье должен был бы отшатнуться, отойти от этого кошмарного зрелища. Но он продолжал стоять, как вкопанный, и не отрывал взгляда от...

Это было сердце. Сердце, лежащее на полу под ногами, в пыли. И оно содрогалось, билось. То, что Ксавье принял за барабанный бой, на самом деле было его биением! Только оно было слишком большим для человеческого. Наверное, оно принадлежало какому-то животному, возможно, быку.

И снова вспышка молнии прорезала его сознание, и он увидел уже продолжение виденного им ритуала. На самом деле это был обряд жертвоприношения, которым во все времена несчастные люди пытались умилостивить всех богов.

Туша уже мертвого животного лежала на огромном плоском камне, представлявшем собой жертвенный алтарь. И судя по потемневшей поверхности, его часто использовали по назначению. Верховный жрец, одетый ярче остальных участников ритуала, с головой убитого ранее зверя, скрывавшей его лицо, огромным ножом вырезал сердце жертвенного животного и поднял его высоко над головой, отчего все присутствующие взвыли в экстазе. Затем он откусил

кусок священного сердца и передал его в следующие руки. Участники жертвоприношения по очереди откусывали от сердца, и оно переходило от одного к другому, пока они, наконец, не съели его. Тогда жрец взял чашу, вырезанную из камня, и подставил ее под струю крови, стекающую с алтаря.

Чаша вскоре наполнилась, и он таким же движением, как раньше сердце, поднял ее вверх. Жрец приподнял свою маску и осушил чашу. Это послужило сигналом для остальных. Каждый подходил к алтарю со своим кубком, наполнял его горячей кровью священного животного и пил. Крови было так много, что они испачкались в ней с головы до ног. Они пьянели от нее. И после этого пиршества снова начали свой демонический танец...

Ксавье опомнился, осознав, где находится. Он всё так же стоял и смотрел на сердце. Сердце, лежащее под ногами... Это было тоже жертвенное сердце? Во все времена все жертвы были напрасными. Неужели люди не понимали, что их боги не слышали их? Нет, они продолжали убивать -- сначала животных, потом людей. Убивать в надежде получить обещанное им кем-то прощение. Значит, кому-то это было выгодно... Все жертвы напрасны...

"Все ли? -- переспросил внутренний голос. -- Те были недобровольными. А что, если жертва сама разорвет свою грудь, достанет оттуда живое, трепещущее сердце, чтобы КТО-ТО нашел выход..."

Тонкий смех за спиной заставил Ксавье поморщиться. Ему даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять: те твари, огромные крысы, уже здесь. Они учуяли запах добычи и примчались сюда. Они пришли за этим сердцем, которое все так же лежало на полу, и продолжало биться, хотя это было невероятно.

Ксавье остолбенело наблюдал, как они выползают из своих щелей и медленно

тянутся к заветной цели. На их грязных омерзительных мордах даже играло некое подобие ухмылки. Еще немного, -- и они доберутся до своей добычи, будут рвать ее когтями и зубами, пьянеть от этого. И сцена повторится, только с другими героями.

Этого Ксавье допустить не мог. Он тут же наступил одной из крыс на длинный лысый хвост. Она злобно оскалилась и попыталась дотянуться острыми зубами до его ноги. Но Ксавье молниеносным движением отбил ее голову, как футбольный мяч. Тварь мгновенно распласталась по полу, а изо рта у нее потекла отвратительная желтая жидкость. Но в то же время другие крысы продолжали добираться до сердца. И как только одна из когтистых лап коснулась его, оно вспыхнуло ослепительным ярким светом и рассыпалось в прах. Этот свет сжег большую часть тварей. А те, которые остались живы, недоуменно озирались ослепшими глазами, шевеля опаленными усами и водя почерневшими мордами из стороны в сторону. Даже слепые, они

продолжали искать то, что их сюда привело.


-- Ксавье! Ксавье! Просыпайся немедленно!

Ксавье вздрогнул всем телом и открыл глаза: Анри стоял рядом с ним и изо всех сил тряс за плечо.

-- Что такое? Анри? - Ксавье всё никак не мог понять, в каком измерении находится, и что вообще происходит.

Он дико огляделся вокруг и, увидев знакомые стены, дом без Дани, со стоном откинулся на подушку:

-- Мальчик... Ну что же ты делаешь?..

Глаза Анри лихорадочно блестели:

-- Нет, это ты скажи, Ксавье, что ты делаешь?! Я разбудил тебя, потому что ты не дышал! Слышишь? - Во сне у тебя остановилось дыхание!

Ксавье снова закрыл глаза, прошептав:

-- Может быть, это было бы к лучшему...

Он внезапно вспомнил смуглое лицо Айшмы, его улыбку, с которой он говорил, что в его силах избавить Ксавье от страданий. Вероятно, именно такой вариант он и предложил Ксавье, который чувствовал, что буквально за два дня его сердце сгорело дотла. Однако Айшма, видимо, как и все божества, был не из тех, кто заставляет что-то делать насильно. Не хочешь - не надо, особенно если с тобой рядом находится еще один Ангел Второго Поколения, крыльями которого он имел возможность насладиться нынешней ночью.

-- Вставай! - резко и сухо скомандовал Анри тоном немецкого офицера, и Ксавье, невероятно удивленный звуком этого голоса, уже слышанного им в далеком детстве, теперь окончательно проснувшись, открыл глаза и поднялся с постели.

В комнату проникали зеленоватые лучи наступающего утра и скользили по обоям причудливыми тенями, как будто вязкий сон Ксавье никак не желал отступать и отдавать его солнечному свету. Хотя трудно было назвать эти проблески солнечным светом: всё небо сплошь затягивали тучи, грозившие вот-вот разразиться ливнем.

-- Пойдем на кухню, -- сказал Анри и, твердо взяв Ксавье за локоть, увлек его за собой.

На кухне он усадил его за стол и придвинул к нему, едва не расплескав, большую чашку кофе, пачку "Житана" и пепельницу. Ксавье машинально закурил и только тут с изумлением заметил, что на столе лежит книга, раскрытая на иллюстрации с известной картины Пуссена "И я жил в Аркадии". Анри застыл над этой книгой, не в силах сдержать дрожь, с маркером в руке, занесенным над страницей.

-- Пей кофе, -- он взглянул на Ксавье исподлобья. - Ты же сам так торопился вчера! Я даже боялся, ты решишь не заезжать домой.

Ксавье поднес к губам дымящийся кофе и невесело усмехнулся.

-- Да, я торопился вчера... И я понимаю, что времени у меня остается всё меньше и меньше, но теперь... Теперь я просто не знаю, в каком направлении мне двигаться, хотя во сне успел предельно четко разглядеть это дьявольское место. Вот только изнутри...

-- Зато я знаю, -- сказал Анри. - Смотри...

Он начал обводить надгробный памятник, изображенный на картине, захватывая также фигуры персонажей.

-- Ну что? - спросил он. - Что это тебе сейчас напоминает?

-- Дольмен, -- мгновенно ответил Ксавье. - Кельтский дольмен...

-- Идем дальше... -- Анри торопился, и его маркер летал над бумагой, обводя всё новые и новые невидимые на первый взгляд абрисы. Теперь линии захватывали детали пейзажа вокруг дольмена. - А так?

-- Это... Это напоминает римский храм... -- прошептал Ксавье. Он не понимал, что происходит, но давно уже забыл о своей сигарете, и теперь длинный столбик серого пепла того и гляди грозил упасть прямо в его кофе.

-- Тоже верно, -- подтвердил Анри. - И еще выше... -- Его маркер поднялся уже к самым деревьям. - А вот так... Так получаются развалины замка... То, что осталось после революции от моего замка Ля-Рош-Гийом... Если бы я продолжил сейчас линии до облаков, ты увидел бы, каким он был в своем первозданном виде.

Странное это было место... Правда, в своей позапрошлой жизни, -- когда мы все трое были еще вместе, я не особенно замечал что-то необычное в своем жилище. Я постоянно находился или при своем Аквитанском полку или в твоем замке. Но однажды... Помнишь, когда мы оставили там Даниэля одного, а сами вынуждены были отлучиться, то по возвращении нашли его без сознания. Он потерял память о том, что произошло с ним в наше отсутствие, он не мог говорить много месяцев... Его глаза больше никогда не были такими счастливыми, как раньше... И мы с тобой до сих пор не знаем, что же там тогда произошло...

В своей прошлой жизни... Когда я был немецким офицером, мой полк остановился в этом замке, и только тогда я понял, что такое - настоящий ужас. А начиналось всё совсем невинно... Дело в том, что в старом замке появились крысы... Множество крыс, огромных, омерзительных, размером с собаку. Конечно, можно было бы объяснить это крысиное нашествие неизбежным спутником войны, разрухи и голода, но... Я уверен, -- это не были обычные крысы!

Как-то я начал замечать, будто по ночам крысы скребутся и возятся за гобеленами. Они так пищали, что не давали мне заснуть и буквально сводили с ума. Однажды я не выдержал и проткнул своей шпагой гобелен в том месте, где он топорщился и буквально выплясывал какую-то дикую пляску смерти. Каково же было мое удивление, когда острие шпаги уперлось в глухую каменную стену! Казалось, крысы живут в стенах этого замка! Но, сам понимаешь, не мог же я так и доложить об этом, а потому велел всюду расставить ловушки для крыс. Каждое утро эти ловушки оказывались захлопнутыми, но внутри я не находил ни одной из тех мерзких тварей.

Каждое утро из соседней деревни ко мне приходили донесения о нападениях крыс на людей по ночам. Их находили с обглоданными лицами, и эти зверства приписывали моим подчиненным! Мне грозило увольнение из Франции, и я должен был как можно скорее разобраться с крысиным нашествием.

Я спустился в подвал замка, и каково же было мое изумление, когда я обнаружил там римские колонны, исписанные странными письменами - от кельтских, огамических, до египетских и латинских. Я не мог разобрать все эти слова, которые внушали мне безотчетный ужас, хотя, возможно, на меня влияла и сама затхлая атмосфера подвала, где даже воздух казался липким, как паутина, и только из какого-то угла тянуло почти свежим, но устрашающим воздухом, пропитанным неизвестными испарениями, с которыми я не встречался в жизни до этого и не смог бы определить их природу... Но, чем угодно клянусь тебе, Ксавье, это было ужасно!

Я разобрал только одно слово, от которого мне немедленно захотелось бежать - "Аттис". Египетское божество с бычьей головой, которому приносили жертвы. Божество - аналог римской Гекаты, держащей за рога жертвенного олененка... -- Анри говорил быстро, как будто боялся, что не успеет всё рассказать. К тому же он видел, как смертельно побелело лицо Ксавье, слышавшего свой собственный недавний сон, а он должен был узнать всё, что известно Анри!

-- Внизу я увидел люк, откуда явственно доносилось крысиное визжание и скрежетание. С ужасом и отвращением я взялся за крышку люка, приподнял ее и... то, что я увидел... едва не заставило меня поверить, что я сошел с ума. Там были кости... Бесчисленное множество костей, наваленных друг на друга... Некоторые из них давно превратились в прах, а другие сохранились в виде обглоданных дочиста скелетов, и эти скелеты лежали в позах, выражавших предельный ужас... И еще, кажется, там было множество клеток... И снова кости... Я нашел место ритуальных убийств, которые совершались здесь в течение многих веков. Мне даже показалось, что на мгновение передо мной мелькнула отвратительная морда, крысиная, но все-таки странно приплюснутая, отчего походила на собачью. Я услышал, как щелкнули желтые и острые кривые зубы. Откуда-то сильно потянуло нечищеной рыбой, и я почувствовал, что мой желудок сейчас не выдержит... Я видел веревочную лестницу, спускавшуюся вниз, но в этот момент мой фонарик потух, и я остался в кромешной тьме.

Задыхаясь от дурноты и отвращения, я поднялся наверх и услышал, что двое моих солдат ночью самовольно отправились на охоту в окрестные леса. Дело в том, что в течение двух дней нам не подвозили продовольствия. Я уже готовился распорядиться с этими моими подчиненными, нарушившими приказ не отлучаться ночью за пределы замка, соответствующим образом, как мгновенно потерял дар речи: я услышал, что моих солдат обнаружили совсем неподалеку от замка. Оба они были мертвы и обглоданы крысами, причем у одного из них лицо было съедено до костей... Я отправился на место происшествия, чтобы лично убедиться в том, что всё это - не сказки местных жителей. Когда я увидел их, то понял: они стали жертвами тех страшных тварей, одна из которых мелькнула передо мной в подвале. Тварей, похожих на бледных огромных крыс с собачьими мордами, которые пахнут протухшей рыбьей чешуей...

Рядом с моими погибшими солдатами сидела страшная женщина в лохмотьях. Ее возраст невозможно было определить. Ее уродливое лицо, которому могло быть как двадцать, так и пятьдесят лет, скрывали длинные черные волосы. Она подняла на меня красные глаза и обнажила в усмешке желтые зубы, и я сразу же увидел прежнюю собачью морду. Ведьма бросилась на меня, пытаясь вцепиться в горло. Я машинально выстрелил, и она упала, безумно хохоча даже в агонии. На следующую ночь мне рассказали, что видели трупы загрызенных крысами солдат на воротах замка, и застреленная мною ведьма кружилась над ними в мертвенном свете полной луны, время от времени впиваясь зубами в их плоть и выгрызая из мертвых куски...

После этого мой полк перевели... Ксавье, Ксавье, что с тобой?!

Ксавье сидел перед остывшей чашкой кофе и казался потерявшим сознание: из бумажно-белого его лицо сделалось мертвенно-серым.

В эту минуту зазвонил дверной звонок. Ксавье смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом и ничего не видел. Анри вскочил из-за стола, отодвинув в сторону книгу и закрыв ее, заложил страницу сложенной странным образом картой Франции и бросился открывать.

На пороге стоял почтальон со смуглым узким лицом и желтоватыми миндалевидными глазами, в которых время от времени мелькали шальные искры.

-- Здравствуй, мой маленький ангелочек, -- сказал он, улыбаясь. - Не примешь ли первую посылку для господина Деланси?

-- Ксавье! - крикнул Анри. - Ксавье! Да очнись же! Ты ждешь какую-нибудь посылку? От кого?

-- Дани... -- только и смог простонать Ксавье, словно был ранен навылет. - Айшма... Ты же обещал...

-- Обещал, -- подтвердил Айшма. - И я слово свое держу. Что же касается этой посылки... Прошу вас не торопиться и не готовить заранее мыло и веревку. Взрывных устройств в ней нет, я лично проверил. Это первое. А второе заключается в том, что содержимое этого послания только станет для вас стимулом к действию. Надеюсь, мой "ягуар" сослужит вам хорошую службу. Вы сможете успеть, не так ли, мой маленький ангелочек? - И он, заговорщически подмигнув Анри, сунул ему в руки посылку, обернутую золотистой бумагой и перевязанную голубой муаровой лентой.

С этими словами он исчез за дверью, а Анри медленно подошел к столу и поставил на него посылку. Поскольку Ксавье только в ужасе смотрел на нее и не делал ни одного движения, молодой человек, развязал ленту и снял тихо шуршащую бумагу.

Внутри посылки оказалось письмо в плотном конверте.

-- Не надо, -- выговорил, наконец, Ксавье глухо. - Я сам...

Он разорвал конверт и вынул оттуда дрожащими пальцами прядь светлых волос с кусочком кожи. Под этими, такими знакомыми золотистыми волосами, на листке бумаге был грубо изображен рисунок: часы, в центре которых Ксавье увидел распятого человека с бессильно опущенной головой, и, однако же, в этом лице без труда можно было узнать черты Дани, под ногами которого, пробитыми деревянными клиньями, лежал олененок со стрелой в боку.

-- Ненавижу... -- прошептал Ксавье, непроизвольно обводя комнату полубезумным взглядом, и Анри понял: он ищет шпагу.

-- Погоди, Ксавье, -- сказал Анри. - Здесь еще что-то есть...

Он заглянул внутрь коробки и достал оттуда видеокассету.

-- Может, я один посмотрю это? - он бросил вопросительный взгляд на Ксавье.

Но Ксавье смотрел на него уже совершенно черными от бешенства глазами. Он молча взял из рук молодого человека кассету и вставил в видеомагнитофон.

На экране появился один-единственный кадр: осклизлые камни подземелья из его сна, стену, бурлящую живущими внутри нее тварями, и Дани, безжизненно лежавшего у самой стены на ледяном полу. Его руки были до крови стерты веревками, глаза закрыты, голова немного неловко запрокинута назад. Рядом с ним появился Шахмезай с мизерикордией в руке. Он наклонился над Дани и клинком начертил на его груди непонятный знак.

"Знак жертвы, которая будет принесена Аттису и Гекате..." - прошептал Анри.

Ксавье смотрел на экран, не в силах отвести взгляд. Разбитые в кровь губы Дани вздрогнули, и Ксавье понял, что брат пытается произнести его имя.

-- Убью... -- глухо и страшно произнес Ксавье, и огромные черные крылья вспыхнули темным пламенем за его спиной.


Он, не отрываясь, смотрел на бледное лицо Даниэля, и ему казалось невозможным, что настолько истерзанный человек способен улыбаться, пусть даже накачанный наркотиками, и забытое ощущение "дежа вю" вспыхнуло в нем ярко, как никогда. Казалось, Ксавье видит ту же картину, что и его брат в данный момент, которого готовили к роли жертвы на ледяном полу дьявольского подземного лабиринта...


Сегодня ливень, и все спешили

Захлопнуть окна... А я - в небо рвался -

Как дождь - вверх - от земли к шпилям

Соборов, с которыми я расстался

Уже много лет, и встречи не будет,

И поезд летит, отсчитывая минуты...

Глаз не поднять, и дым сигареты

Делает мир, словно призрак, смутным...

Я не увижу, чего хотел бы:

Колючая изгородь речи не пустит...

Мне вслед за Шенье пора. Я не первый

Из тех, кто уходит наверх без грусти.

Но крылья горят на последнем пределе,

На рваном дыханьи, исходе сил...

Рукою коснувшись заветной цели,

Скажу лишь: "Поверьте, я вас любил..."


Откуда звучали эти стихи? Наверное, из подсознания. Даниэлю казалось в последнее время, что он все ближе и ближе к тому опасному состоянию, которое зовется помешательством. Он совсем перестал выходить на улицу, как будто желая отгородиться от ужасной реальности, где каждый день приносил только известия о новых зверских кровопролитиях и расправах с представителями аристократии. И вот, кажется, назревает новое, только еще более страшное. Герцог Брауншвейгский, так опрометчиво пообещавший привести в Париж свою армию, кажется, не торопился. Зато патриоты, напротив, проявляли очень живое беспокойство. Они требовали крови. Раз герцог хочет освободить этих аристократов, находящихся сейчас в тюрьмах и так весело ожидающих его прихода, то надо как можно быстрее лишить их этой радости. В конце концов только эти господа с голубой кровью виноваты, что в стране сейчас хозяйничает чужеземная армия, которая, стоит ей добраться в самом деле до Парижа, устроит революционно настроенным гражданам повторение Варфоломеевской ночи. Так зачем ждать подобного развития событий, если можно их опередить?

Даниэль догадывался, что со дня на день в Париже произойдет нечто страшное, но, казалось, ничего не хотел слышать. Едва Гийом заводил разговоры об обстановке в городе, как он молча выходил из комнаты и в тот вечер больше не появлялся в его обществе. Как и сейчас, он предпочитал плотно задергивать шторы и не видеть, не слышать о том, что ждет их всех впереди. Особенно сегодня... Когда Гийом, видимо, желая наказать Даниэля за все его выходки с представительницами прекрасного пола, исхитрился увести из дворца под покровом тьмы саму королеву. Это казалось совершенно невероятным, тем более что все знали о том, как бережет королева свое доброе имя, и всё-таки эта изящная и обворожительная женщина находилась совсем рядом... Наверное, когда чувствуешь смерть так близко, уже начинают теряться представления о всякой чести, гордости и еще множестве пустых слов: перед лицом страшного кровавого призрака, стоящего перед всеми ними такие слова превращались в пустые звуки, в ничто...

Осенний сумрак заволок как будто сиреневым туманом его просторную комнату, совершенно скрыв очертания предметов. Даниэль задернул не только шторы, но и плотные занавеси на кровати, но все равно слышал, как сладко постанывает молодая женщина в объятиях Гийома. Это казалось ему все более невыносимым. Даниэль поднялся и ощупью, потому что не желал зажигать свечи, добрался до бюро и выверенным, сто раз проделанным движением, открыл один из ящиков и достал небольшую бутылку с настойкой. Так же, ощупью, он взял бокал и плеснул в него наугад жидкость из пузырька.

Так он делал уже не единожды, и порой ему начинало казаться, что, если бы он внезапно ослеп, то ничего не изменилось бы в его жизни: точно так же задергивал шторы, сбрасывал одежду, находил свой пузырек, который помогал ему найти забвение среди окружавшего его всеобщего безумия. Он считал, так лучше, потому что, приняв настойку опия, он мог хотя бы заставить себя смотреть вокруг себя, тогда как в другое время он часто сидел часами, просто закрыв глаза и отчаянно завидуя слепым и глухим.

Даниэль выпил настойку, равнодушно гадая, сколько опия проглотил он на этот раз и когда же, наконец, ему посчастливится оказаться за той гранью, откуда никто не возвращается. Пожалуй, его даже немного забавляла такая игра со смертью; он дразнил ее среди ее же неудержимого разгула на улицах. Он вернулся на постель и лег, ожидая, когда же придет желанное равнодушие и прострация. Ему было плохо: его тошнило и, стоило закрыть глаза, как чернота начинала пульсировать и разрушаться на куски как в отвратительном калейдоскопе. Куски падали вниз, а Даниэль думал, что, возможно, на этот раз ему не удастся проснуться... Нет, каждая клеточка тела протестовала и заявляла, что не станет спать, даже если его голова лопнет от невыносимой боли.

Дверь тихо отворилась, и Даниэль почувствовал такой родной и неотразимо влекущий, манящий, завораживающий тонкий аромат ежевики и луговых трав. Он почувствовал легкое движение воздуха рядом с собой.

-- Гийом? - спросил он.

-- Да, -- шепотом ответил он, ложась на постель рядом с Даниэлем. - Ты же знаешь, прекрасная королева не заснет, пока не получит того, что хочет.

Он прижался к Даниэлю, а потом приник губами к его губам, отчего у Даниэля перехватило дыхание и закружилась голова. Он понял, что под легким шелковым халатом, который накинул на себя Гийом, нет больше совершенно никакой одежды. Нежно и осторожно Гийом прижимался к Даниэлю все теснее, и тот, боясь задохнуться от счастья, чувствовал каждый изгиб его пылающего тела. Все в нем превратилось в существо, имя которому - желание; он превратился в олицетворенное желание счастья, любви; он буквально излучал желание.

-- Слушай, Даниэль, -- по-прежнему шепотом произнес Гийом, -- ты читал одну греческую историю про пастухов? Их звали, кажется, Дафнис и Хлоя.

-- Я не понимаю, -- растерянно и прерывисто сказал Даниэль.

-- Сейчас поймешь. Эти двое любили друг друга...

-- Как мы с тобой? - невольно вырвалось у Даниэля.

Гийом тихо рассмеялся:

-- Наверно. Так вот, они все тоже мучились, потому что были невероятно невинны и не знали, как утолить свою любовь. Они пробовали лежать обнаженными и прижиматься друг к другу, ласкать друг друга... -- при этих словах он ласкал плечи Даниэля и прижимался губами к его шее. - И ничего у них не получалось. Что ж, и это было естественно...

Вероятно, опий уже начинал оказывать свое воздействие, потому что Даниэль видел самого себя в неизвестном месте - огромном лесу, по которому стлался белый как молоко туман. По лощине, ведущей в долину, спускались два прекрасных оленя, увенчанных горделивыми коронами ветвистых рогов. Даниэль чувствовал каждое движение их гладких мышц и атласной кожи. Время от времени прекрасные животные наклоняли головы, чтобы дотронуться мягкими губами до нежных шелковых травинок, и тогда он ощущал себя этой травинкой, которой доставляет острое наслаждение, смешанное с болью, это прикосновение. Олени скользили губами по поверхности земли. Даниэль чувствовал, как все его тело при этом содрогается. Со стоном он произнес - и не понял - во сне или наяву: "Я люблю тебя", но внезапно слоистый туман немного рассеялся: в него ворвался тускло-золотой свет свечей, и Даниэль услышал голос королевы, а потом увидел и ее - почти неодетую, с распущенными по плечам длинными белокурыми волосами. Казалось, что ее голос звучит откуда-то издалека, из-за высоких серых облаков, почти задевающих верхушки красно-золотых осенних могучих дубов. Даниэль видел, как струится под их шершавой корой сок; подойдя к дубу, он прижался к нему щекой, слушая мелодичные слова:

-- Наконец-то я дождалась, когда вы все-таки решитесь отдать себе отчет в том, что такое идентификация. Это так трудно, я понимаю, постоянно останавливает любовь, страх, уважение, привитые с детства представления о морали... Но вам удалось перешагнуть эту грань, господа, поздравляю.

В ответ прозвучал немного удивленный голос Гийома:

-- Я думал, вы уже отдыхаете, Ваше Величество.

Мелодичный смех рассыпался по осенней долине Даниэля звоном серебряных колокольчиков:

-- Как тут можно заснуть, когда слышишь такие сладкие стоны... И разве я могу оставаться в стороне, когда назревает столь увлекательное приключение, которого в моей жизни еще не было? Гийом, прошу тебя, меняй положение и перебирайся за спину Даниэля, а я хочу видеть его глаза.

А Даниэль шел по огромному лесу под непрерывно накрапывающим дождем, мимо львов, горделиво возлежащих подобно царям на высоких утесах. Он искал глазами оленей, которых чувствовал так глубоко. Они шли немного поодаль, и он все-таки мог ощущать спиной, как бешено колотятся их сердца. И сердце Даниэля тоже билось им в унисон. Горячая, просто огненная, прожигающая кожу, рука Гийома лежала на его груди, как раз напротив сердца, и это несчастное сердце хотело одного - оказаться в его ладони, а пересохшие губы твердили только одно - на каждом выдохе: "Я люблю тебя", и в ответ слышалось неизменное эхо: "Я люблю тебя".

Лесная дорога вся была выстлана густым ковром листьев - алых, коричневых и золотых, кругом, среди небольших озер высились платаны, клены и дубы, а в озерах грациозно взмахивали крыльями оранжевые фламинго и белые японские аисты. Они опускали в воду клювы и втягивали ее с наслаждением, и Даниэль чувствовал это наслаждение, испытываемое водой, когда клювы обхватывают ее и втягивают в себя. Кажется, при этом он даже не мог сдержать страстных стонов, хотя на самом деле хотелось кричать.

Когда перед ним возник огромный грот, он вошел внутрь, не задумываясь, с восторгом ожидая новых чудес. Там было тепло, сыро и темно, по полу то здесь, то там словно из ниоткуда возникали озерки со светящимися серебряно-сиреневым светом крохотные медузами, рыбками ярчайших расцветом - природа не боялась объединять самые смелые цвета - лимонный, ярко-зеленый, алый, черный, удивительными живыми, вырезанными искуснее чем кружево лучшей из кружевниц - кораллы - нежные и ритмично колышущиеся в такт движению воды. "Я никогда не забуду этот день, -- произнес Даниэль вслух. - Это был лучший день в моей жизни".

Кругом падали, сверкая серебром, водопады, откуда-то сверху спускались сочные зеленые лианы с огромными листьями, благоухали огромные розовые и желтые в яркую крапинку орхидеи. Даниэль миновал деревянный мост, под которым, между камней лежали огромными бревнами крокодилы, но они не вызывали страха. Выйдя из грота, он увидел над собой бесконечное осеннее небо, желающее вот-вот опрокинуться навзничь. Оставалось совсем немного: подойти к скале, где незадолго до этого отдыхали львы, и броситься вниз (или вверх?), отдаться ощущению полета. Он знал, был уверен, что не упадет на камни, он взлетит к этим бесконечным серым облакам, сквозь которые просвечивали голубые лоскутки чистого неба.

Стая белоснежных японских журавлей снялась с воды и устремилась к изящному строению, где, видимо, обитала, и снова Даниэль ощутил одновременно безумную вспышку боли и острое наслаждение. Он чувствовал, что уже успел подняться - взлететь в небо вместе с этими журавлями, хотя точно так же мог бы на миг понять это манящее к себе бесконечное пространство, когда его поднял бы к нему на копьях этот сброд патриотов, разгуливающих по парижским улицам, одержимых жаждой крови. Сквозь собственный крик, смешавшийся с долгим стоном Гийома, он услышал, как обычно, слегка насмешливый голос королевы:

-- Вам, видно, очень хорошо, граф? Мне, признаться, тоже. Сказать тебе честно? Никогда мне еще не было так хорошо, никогда еще так не билось сердце, как сейчас. Ты знаешь, что мне теперь в голову пришло? Только не говори, что, как обычно - глупость. Хотя, конечно, сейчас ты в таком состоянии, что вряд ли сможешь возражать мне... Кажется, у ассирийцев была такая древняя легенда, что люди сначала были сделаны из глины и служили бусами - украшением одной великой богини. Потом богиня случайно порвала нить, на которую они были нанизаны, и долго горевала, потому что потеряла надежду иметь в первозданном виде свое украшение, а люди с тех пор сделались свободными.

-- К чему вы все это рассказываете, Ваше Величество? - слегка утомленно и рассеянно спросил Гийом.

-- Да просто вспомнила, глядя на Даниэля, -- шаловливо, как маленькая невинная девочка, засмеялась молодая женщина. - По-моему он стал одной из этих бусин, а мы с тобой - той нитью, что прошивает их насквозь.

Осеннюю лесную долину Даниэля снова заволок слоистый молочный туман, и ему показалось: еще немного - и он потеряет сознание, а потом в сознании загорелась черная вспышка, вернувшая его к действительности, теперь уже окончательно и бесповоротно.

-- Даниэль, Даниэль! - закричала королева, поднося свечу к самому его лицу. - Посмотрите на него Гийом, мне кажется, ему плохо. Смотрите, он почти не реагирует на меня, и зрачки так страшно расширены, как будто он уже умер!

Гийом схватил его бессильно повисшую руку и проверил пульс.

-- Жив, -- быстро произнес он. - Но явно наглотался этой дряни.

-- Опий? - спросила королева.

-- Да, -- мрачно подтвердил Гийом. - Я ведь ясно сказал всем, что все лекарства должны приниматься Даниэлем только из моих рук. Конечно, я понимаю, меня не было какое-то время, когда я уезжал в свое поместье по делам, но этот чертов дворецкий, Шахмезай, не не понять, что с ним происходит?

-- Да я вообще в этом ничего не понимаю, -- невинно откликнулась королева, небрежно играя распущенными по плечам белокурыми волосами. - Да, мне приходилось быать у него, граф... Он долгое время страдал без вас, поэтому, если в его поведении и можно было обнаружить какие-то странности, то они с тем же успехом могли называться "тоска". А его постоянно расширенные зрачки, от которых его серые глаза становились черными, честно признаюсь, сильно возбуждали меня. Если хотите, я скажу честно: вы, Гийом - непревзойденный пианист, а Даниэль - по натуре - музыкант, а потому каждая встреча с ним - сюрприз, сказка, неожиданность; никогда не знаешь, что ждет тебя сегодня.... - Она мечтательно вздохнула. - Мой бедный сладкий мальчик... -- королева погладила его руку. - Он сильный на самом деле: я знаю - через десять минут он уже будет в полном порядке.

-- Даниэль, Даниэль, -- звал Гийом. - Ты слышишь меня? Тебе плохо?

Даниэль с трудом приоткрыл глаза и его блуждающий, подернутый неизвестной мечтой, взгляд встретился с встревоженными, цвета темных изумрудов, глазами брата. Он чувствовал себя опустошенным до предела, и не только физически; казалось, из него вынули душу и на ее месте не осталось ничего, кроме бесконечной пустоты.

-- Мне хорошо, Гийом, -- прошептал он, пытаясь улыбнуться.

-- Как же это могло произойти? - снова и снова повторял Гийом. - Самиаза должен был заметить, что происходит неладное.

Юная красавица пожала плечами:

-- Между прочим, Даниэль - уже большой мальчик, и это - его выбор, его решение.

-- Да плевать я хотел на это! - крикнул Гийом. - Как теперь его отучить от этой дряни? И где она вообще? Он же умереть мог!

-- А, может, он хотел умереть? Почему вы считаете себя вправе распоряжаться чужой жизнью? - возразила молодая женщина.

-- Да потому, что он мне - не чужой. Я люблю его!

Королева только молча махнула рукой, показывая, что не желает продолжать разговор в таком духе.

-- Ну ладно, -- продолжал Гийом. - Тогда я хочу знать, кто приносил ему эту гадость. Не сам же он ходил к лекарю! Сам он не пошел бы ни за что!

-- Ваш дворецкий, наверное, -- безразлично откликнулась королева. - Но ведь он действовал, как я понимаю, по просьбе самого Даниэля...

-- А вот этого я не знаю! - Гийом метался по комнате, швыряя на пол ящики вместе с их содержимым из секретеров и бюро. - Я расцениваю его поведение как сознательное вредительство!

Обнаружив, наконец, флакон с опием, он размахнулся и швырнул его об стену. Осколки веером рассыпались по полу, слабо поблескивая в свете свечей.

-- Если не возражаете, господин граф, -- подала голос королева, -- дальнейшее пусть происходит без меня. Ваши проявления эмоций не должны меня касаться. Мне все это попросту неприятно.

-- Да я сейчас просто убью его! - воскликнул Гийом, схватив кинжал.

-- Погодите, не торопитесь, -- остановила его королева, -- Оказывается, мне известно больше, чем вам. Ваш дворецкий уже вот как две недели исчез. Просто ушел из дома с очередным поручением и не вернулся. Вы даже не заметили его отсутствия, наверное, были слишком поглощены какими-то своими переживаниями, -- и она вновь усмехнулась, а потом продолжила, -- А может быть, это мы его так напугали...

-- Не понимаю, -- удивленно поднял брови Гийом.

-- Да вы вообще ничего не понимаете и замечаете, милый граф. Однажды, когда мы с вами - втроем - находились в постели, краем глаза я заметила, что Самиаза стоит в дверях, держа в руке свечу, и смотрит на нас с таким видом, словно его только что ударили по голове... После этого он исчез.

Гийом бессильно опустился на постель, продолжая сжимать в руке кинжал.

-- Так я пойду, -- сказала королева и скрылась за дверью.

-- Даниэль, как ты мог? - с тоской произнес Гийом.

-- Когда ты уехал в поместье, я думал, ты никогда не вернешься, -- прошептал Даниэль. Глаза у него закрывались, и он безуспешно пытался бороться со сном. - Да, ты прав, я просто не хотел жить.

Гийом лег рядом с ним, обняв его и уткнувшись лицом в его шею. Его плечи чуть вздрагивали от с трудом сдерживаемых рыданий.

Дверь снова скрипнула.

-- Простите, что вынуждена потревожить вас, господа, -- раздался спокойный голос королевы, -- но дело настолько срочное, что не терпит отлагательства.

-- Что случилось? - спросил Гийом, поднимая голову и глядя на нее своими прозрачными изумрудными глазами, поблескивающими от слез, из-за чего больше чем обычно напоминающими соленые волны Адриатики.

-- Только что моя служанка принесла анонимное письмо, где говорится, что с завтрашнего дня по всему Парижу начнется массовое избиение аристократов. Место, где мы с вами и особенно я, находимся, им тоже известно. На нас поступил донос, обвинение в содомском грехе и еще многом таком, за что и в старые времена, при королях, казнили людей самыми страшными способами. А эти так называемые патриоты нам устроят такое судилище, что вы и вообразить не сможете. Например, простите, могут засунуть порох в задницу и поджечь или еще что-нибудь остроумное в таком же роде... Но, надеюсь, вы достаточно разумны, чтобы уехать. Что же касается меня, то я никуда не уеду. Мне просто некуда уезжать из собственной страны...

Гийом внимательно посмотрел на Даниэля, беспомощно раскинувшегося на постели и не подающего ни малейших признаков жизни, на темно-сиреневые тени, окружившие его закрытые глаза, а потом произнес решительно:

-- Отправляйтесь сейчас же во дворец, Ваше Величество. Конечно же, вы правы, нам пора уезжать. Вот только сейчас вряд ли что получится, потому что Даниэль слишком плохо себя чувствует...

Она с иронией покачала головой:

-- Да, серьезно вы его заездили, господин де Монвиль.

Гийом молчал. Он снова опустил голову и даже не попрощался с королевой, которая тихо вышла из комнаты, не позаботясь прикрыть за собой дверь. Он долго смотрел на спящего Даниэля, казавшегося таким спокойным и безразличным к этой жизни, как будто смерть уже отметила его. Он взял в свои ладони руку брата и поднес ее к губам.

-- Я люблю тебя, -- повторял он, -- я люблю тебя.

И губы Даниэля дрогнули так, словно он даже во сне произносил:

-- Я люблю тебя...


Это преступно, когда мы вдвоем,

И мы целуемся под дождем,

И мечется птицей от счастья листва,

Повторяя наши слова...

Дождь смыл все слёзы, прохожих, всю ложь...

Теперь я знаю: ты не уйдешь,

Как невозможно от ветра уйти,

От солнца, от моря, что ждет впереди...

Любовь моя, выше! Пылает закат,

И сердце сгорает, и крылья горят,

Что скроют тебя, мой несбыточный путь,

И стоит тебе лишь под утро заснуть,

Твои поцелую глаза, уходя

В свой вечный город дождя...


-- Я люблю тебя, -- произнес Ксавье, как в бреду. - Сколько же безумных глупостей мы наделали с тобой, братишка...

Анри неожиданно сильным и резким движением взял его за плечи и отвернул от монитора, на котором закольцевалась одна и та же картина: Шахмезай вычерчивает на груди Дани знак Аттиса.

-- Не смотри туда больше и слушай меня! - отрывисто произнес он. - О нравственности как вашей, так и Ее Величества мы поговорим, когда будем в дороге. У нас хватит на это времени. А сейчас... Сейчас я немного расскажу тебе о своей прошлой жизни. Он вынул из лежащей на столе книги сложенную карту Франции. Итак...

Нашу дивизию враги всегда называли "дивизией призраков", потому что я понял одну очень простую вещь: не существует рекордов, которые невозможно было бы преодолеть. На войне это чувствуешь особенно остро: если человек по статистике за час проходит пять километров, то найдется такой, который пройдет это расстояние за четыре с половиной минуты и так далее...

Я умел продвигаться с бешеной скоростью, потому что в моей позапрошлой жизни мои братья погибли из-за того что я был недостаточно быстрым. И я учился. Всю прошлую жизнь учился быть быстрее всех, и сейчас я почти так же быстр, как и ты сам, Ксавье...

Поход на Тобрук, переход через Арденны, считавшиеся непроходимыми, когда я сделал крюк через Бельгию и ударил по англичанам, ждавшим меня у Мажино и, заметь, еще очень нескоро!

Ты скажешь, что моя сложенная карта - всего лишь бумага, и расстояние на земле невозможно сложить таким же образом, но сейчас я докажу тебе, что это возможно! Мы окажемся около Ля-Рош-Гийом менее чем за час! - Он говорил, а его лицо сияло ослепляющей красотой юного Ангела, наконец-то в полной мере почувствовавшего, что такое Крылья.

-- У меня зашкаливало компасы: их стрелки вращались, как в эпилептическом припадке, часы останавливались! Я научился находить проходы в пространстве посредством стремительного передвижения во времени! И чего только я не увидел в Арденнах и африканских пустынях! Ксавье, ты когда-нибудь видел комаров величиной с воробьев? Бабочек размером с птиц? А я видел это, и ты сейчас это увидишь! Однажды, когда я добрался до места назначения, то обнаружил на своем карбюраторе прилипшего к нему хорька размером с камышового кота. От него воняло рыбьей чешуей, а на спине я разглядел слипшиеся желто-черные рудиментарные крылья. Существо вцепилось своими острыми громадными зубами в машину, как будто хотело прогрызть ее насквозь, но вместо этого было расплющено скоростью, которую задал я! Я стал самым быстрым, Ксавье! А сейчас... -- он указал ему на карту. - Посмотри на эту линию... Наш путь пройдет через лес, который раньше назывался Броселиандой. Представляю, сколько интересного тебе придется увидеть. Поведешь машину, конечно, ты, только не снижай скорость! Помни: она должна держаться на отметке триста километров в час. Я буду говорить тебе, где и в какой момент сворачивать. Главное: действовать очень слаженно, чтобы не проскочить нужный поворот, поэтому мне нужно, чтобы ты собрался и отбросил в сторону свое богатое воображение: оно сейчас может сослужить тебе очень плохую службу...

Ксавье решительно отбросил челку со лба, подошел к стойке и взял оттуда клинок Ларошжаклена.

-- Это тоже понадобится, нисколько не сомневаюсь в этом, -- сказал он.

Шпага блеснула в солнечном луче, и через секунду Ксавье уже чувствовал только эфес, горячий и, словно живой, подрагивающий от возбуждения в его ладони.

-- Я тоже возьму себе шпагу, -- сказал Анри и вынул шпагу из стойки вслед за Ксавье. - На всякий случай... -- И он ослепительно улыбнулся, так, что Ксавье невольно залюбовался им: когда-то так мог улыбаться только сам Ксавье - улыбкой, напоминающей луч солнца, растворенного в ледяной воде.

-- Что ж, пойдем, братишка, -- отозвался Ксавье. - Нам действительно пора, Самый Быстрый. Я опасаюсь только одного: тот, кто хоть раз научился преодолевать временные проходы, сам может стать кем-то иным...

-- Ты думаешь, меня это испугает? - гордо возразил Анри, и перед Ксавье на миг мелькнуло страшное и прекрасное существо, похожее на сине-черного дракона.

Луч солнца погас, и видение исчезло. Ксавье закурил и сразу же невольно поднес руку к сердцу: болело оно невыносимо, но он никогда не признался бы в этом, как никогда не сумел бы позвать на помощь. Просто не был приучен.

-- Вперед, Анри, -- произнес он просто. - Карту не забудь.


Ксавье вдавил педаль газа, а потом уже плохо помнил, что происходило. Анри изумленно смотрел на него, держа карту в руках, но вид у него при этом был такой, словно он видел своего брата в первый раз: перед ним больше не было прежнего усталого, отчаявшегося, поседевшего человека... (Мгновенное видение: тонкий, светловолосый Дани играет с большим седым волком, и этот волк и есть Ксавье... Или Гийом?.. Волк - священное животное Белена. Белый... Седой... О боги, кем же он может стать после того как они минуют Броселианду?..)

От Ксавье просто невозможно было глаз оторвать, в лице его появилось что-то дикое, прекрасное, пугающе-свободное. Анри подумал, что в него может влюбиться сейчас кто угодно - неважно женщина или мужчина... Раньше он никогда не понимал Дани, и понял его только в этот момент, когда видел перед собой черноволосого Ангела с яркими зелеными глазами и легкой улыбкой, напоминающей луч солнца, преломившийся в адриатической волне, холодной и бездонной, которая может быть и ласковой, и страшной... За его спиной реяли сильные черно-синие крылья и, казалось, силой своего взгляда он может просто испепелить на месте... Ангел Второго Поколения, сын Белена...

На нем были черные джинсы и старая белая рубашка с закатанными рукавами, но сейчас казалось, что он одет в струящиеся белые одежды, как сам Белен, который управлял движением солнца и приходом дождей и ураганов. Единственной разницей было то, что вместо небесной колесницы солнечного божества у него была машина. И теперь Анри понимал Дани и его невыносимое желание прикоснуться к этому юному божеству, и умереть, увидев в его глазах то же чувство, что испытывал и он сам...

Белое одеяние казалось уже серебристо-золотым, и оно вьется, как паутина. Его тонкие густые волосы отброшены назад, на висках видны небольшие темные ямочки. Божество гонит своих лошадей, не обращая ни малейшего внимания на то, что лошади тяжело дышат, они почти загнаны, а он продолжает гнать их вперед с криком: "Быстрее! Еще быстрее!"

Сначала они ехали знакомыми лесными дорогами, во всяком случае, Ксавье мог бы сказать, что три из них он узнаёт, но потом, повинуясь командам Анри, он сообразил, что находится в совершенно неизвестных местах. Кругом простирались бесконечные леса, которые наверняка не видели не только машин, но даже снегоходов. "Ягуар" гораздо лучше смотрелся бы на автобане или даже на улицах Парижа, но не здесь, между огромных стволов деревьев, где он летел пулей, разбрызгивая грязь из-под колес. Машина то взлетала на холмы, то обрушивалась в лощины, и всю ее окутывал призрачно-зеленый свет, проникающий сквозь густые древесные кроны.

Запахи леса проникали сквозь открытые окна. Это были ароматы чего-то древнего, забытого, нетронутого, заповедного. "Вот они, запахи Броселианды..." -- прошептал Анри. Машина птицей пролетала даже заболоченные места, где сквозь почву просачивалась густая грязь, а внезапно растрескивающиеся огромные камни вдруг начинали сочиться чем-то похожим на кровь. Узнавая во всех приметах свою прошлую жизнь, с которой никак не хотел расстаться, Анри смеялся, как ребенок. Все-таки, несмотря на свою старую память, он оставался ребенком, -- подумал Ксавье.

Он заметил, что многие древесные стволы совсем сгнили. Наверное, человек в этих местах не появлялся с незапамятных времен. Теперь здесь были только два Ангела Последнего Поколения, звери и птицы. Вокруг стояла мертвая тишина, которую нарушал только звук мотора. Казалась невозможной мысль, что в этих местах не может быть людей: всё в такой небольшой стране, как Франция, было давно обжитым, и все-таки Ксавье был уверен: если бы у него вдруг появилось желание взобраться на дерево, он ничего не увидел бы, кроме бескрайних лесов и ни малейшего намека на человеческое жилье.

-- Так и должно быть, -- прошептал Анри. - Мы уже находимся во временном проходе Броселианды, и никаких людей ты не увидишь при всем желании, Ксавье. Так уже было много раз во время моей прошлой жизни. - Его глаза горели темным, горячим и азартным огнем.

Ксавье даже не посмотрел в его сторону: его глаза тоже блестели, а волосы развевались от ветра. Мимо промелькнул какой-то особенно высокий холм, и ему показалось - в последний раз - что он узнает эти места, а потом он больше просто не думал об этом.

Неожиданно лесные дороги кончились, и вместо них появилась неплохая автострада, но без указателей. Со всех сторон дороги стояли густые ряды деревьев, похожих на ивы. Какая-то вспышка древней памяти черным огнем загорелась в мозгу Анри, и он чужим сухим голосом, привыкшим отдавать команды (немецкого офицера Генриха?) произнес:

-- А вот здесь надо быть как можно осторожнее!

И тут же ветка дерева с такой силой хлестнула Ксавье по лицу, что от нее остался ожог, похожий на след от удара шпагой. "Теперь мы с Дани будем на равных, -- подумал Ксавье. - Я просто получил то, что должен".

Погода была совершенно безветренной, но ветви деревьев тянулись к машине со всех сторон. Что-то непонятное и влажное, темное, пряталось среди этих ветвей, но из-за бешеной скорости разглядеть эти существа было невозможно. Одна из веток, узкая, со змеиной гибкостью, просунулась в окно машины и вырвала с головы Анри клок волос:

-- Черт, больно! - закричал он и счастливо расхохотался. Он, Самый Быстрый, находился в своей стихии, и ничего не боялся.

Когда ветка попала в окно машины, Ксавье вынужден был немного пригнуться, и машину слегка повело в сторону. В этот момент, поневоле, краем глаза, ему удалось увидеть тайную жизнь Броселианды. В ней всё шевелилось и колыхалось, как будто живое. Змеилась трава, узловатые стволы деревьев, помнивших кельтских друидов, непонятно усмехались, но в том, что они были живыми, сомнений оставаться не могло. На одном из пней сидела непонятная тварь, чем-то отдаленно напоминающая кошку, но гораздо большего размера и с мордой, до боли напоминающей приплюснутое человеческое лицо в короне опавших листьев.

Внезапно полумрак закончился, и машина оказалась на вершине холма.

-- Ты хорошо выполнял все мои указания, Ксавье, -- произнес Анри с достоинством, а потом взглянул на него с искренним мальчишеским задором и добавил: Впечатляют тебя мои маршруты? - Таким тоном он мог бы спрашивать, понравилось ли Ксавье в Диснейленде, в том доме, где живут монстры.

-- А теперь посмотри на часы, -- добавил Анри. - И заметь, что мы уже почти находимся на месте, и солнце еще не село!

Ксавье посмотрел на часы: на них застыло то же самое время, в которое они вышли из дома.


-- Быстро добрались, не правда ли? - раздался позади них спокойный ироничный голос, и Ксавье с Анри недоуменно обернулись.

На заднем сиденье расположился Айшма, и смотрел на них своими желтыми веселыми глазами.

-- Вы оправдали свое имя Самого Быстрого, ангелочек, -- обратился он к Анри. - Такими быстрыми способны быть только Драконы. Они давно уже исчезли с лица земли, но, кажется, один из этого великого племени разумных существ все-таки остался. Черный Дракон, самый быстрый, самый красивый, самый безжалостный.

-- Да как вы вообще здесь оказались? - сказал было Ксавье, но потом сразу понял, что вопрос был на редкость глупым.

Айшма сидел, развалясь в небрежной позе.

-- Мне теперь нельзя отходить от вас далеко, -- заявил он. - К тому же у нас есть немного времени, а вы, по-моему, еще в доме хотели затеять разговор о нравственности, не так ли, господин граф?..

И, поскольку Ксавье молчал, Айшма достал из кармана почти истлевший листок бумаги и немного издевательски продекламировал:


Во дворце золотом она вечно одна,

Изящна, нежна и немного грустна,

Королева моего сна...

Любила она лошадей и цветы,

По ночам слушать дождь и свои мечты...

Мой Ангел, ну где же ты?..

Ждала и искала его глаза

Среди лиц, которым верить нельзя,

И алмазы сверкали, словно слеза...

Она ждала, когда он придет,

Пусть крылья - как ночь - она всё поймет...

Он рядом - она живет...

И он пришел к ней, в стихии огня,

Его крылья сверкали пожаром дня,

Где не будет больше тебя, меня...

Все обезумели, превратившись зверей,

Святыни сбросили с алтарей,

Ему - под нож, и туда же - ей...

Ее судили - она улыбалась,

Как будто струн небесных касалась

Тонкими пальцами... Что значит - "старость"?

Ей никогда не узнать...

Она прошла к эшафоту за ним,

Сквозь злобу и мрак, проклятья и дым,

И вниз смотрела, как со скалы...

Только шаг, и ее голова упадет,

Его крылья вьются, и шторм ревет,

Темный Ангел, она лишь к тебе идет...

Туда, где дождь и покой...


-- Вот вам пример беспредельной до неприличия наивности, -- прокомментировал Айшма.

-- Но ведь это - стихи Даниэля? - недоуменно спросил Ксавье. - И я не понимаю, почему вы...

-- Он никогда не мог понять, что одного человеческого сердца и даже сердца Ангела не хватит на многих. Трое... Ну, четверо... Кого можно любить по-настоящему. Приятели, знакомые, любовницы, коим не было числа в ваш, как говорили, "порочный", он же - "золотой" век... Не следовало ему раздаривать себя так щедро, но, видимо, иначе у Грааля не получалось. Уж так вы устроены, господа короли мутантов... -- он хихикнул.

-- Ну и шуточки у вас, господин Айшма, -- нахмурился Анри.

Айшма смешно взмахнул руками:

-- Вы полагаете, я издеваюсь? Да ни в коей мере! Даже Талейран говорил, что жизнь была до 1789 года. После нее жизни не было, что, впрочем, неудивительно: они добились исчезновения Грааля, и жизнь во Франции, да и везде, прекратилась так же, как до этого - на Зеленом Острове, от которого теперь остались одни воспоминания...

Как же слаженно они действовали! В тот черный сентябрьский день около вашего дома собрались едва ли не все, кто преследовал вас в течение прошлых жизней. Как, собственно, и сейчас...

-- Позвольте... -- осторожно возразил Ксавье. - В тот день... В тот день около нашего дома собрались только женщины...

-- Ага, -- кивнул Айшма, -- часть из которых была переодета мужчинами, а другая часть - просто мужчинами в женском теле. Обычное явление. Как, например, ваша незабвенная Марианна, дочка Самиазы, и некая рыжеволосая цветочница по фамилии Фаншон, дама с манерами весьма грубыми, поскольку почти не покидала своего Сент-Антуанского предместья, -- разве что увидеть господина Даниэля и в очередной раз бесполезно преложить ему букетик фиалок. Эти две дамы были мужчинами во времена Монсегюра, и именно они привязывали вас к столбу, на котором вы оба должны были сгореть. Это нормально: палачи всегда испытывают необъяснимую, но невероятно сильную страсть к своим жертвам...

Когда вас резали, господин граф, а ваш брат, уже сошедший с ума, стоял на коленях в луже вашей крови, Марианна просто упала в обморок, как обычная слабая девушка, зато Фаншон... Фаншон была гораздо сильнее. Она понимала, что не в силах соперничать с самой королевой, которая однажды соизволила с поистине королевской небрежностью заглянуть в вашу спальню, господа - он усмехнулся. - Наверное, в чем-то листовки, расклеенные Самиазой по всем заборам, были правы: святой Ее Величество не была. Другой вопрос: а надо ли было быть святой? И надо ли было быть настолько наивным вашему брату? Возможно, весь этот сброд орал бы не так громко, если бы Ее Величество не приказывала каждый день видеть под окнами своего дворца клумбы с новыми цветами, из-за чего тысячи садовников, а вслед за ними - тысячи простых горожан - буквально зверели... Попробуйте представить себя на их месте...

Думаю, при мысли о цветах королевы Фаншон тоже зверела. Ее невзаимная любовь так легко обернулась ненавистью, что она уже не знала, чего хочет больше - оказаться в постели господина Даниэля или убить его. Всю жизнь она занималась тем, что не привязывала к столбам осужденных, а перевязывала цветочные букеты, а теперь, видимо, решила освободить... При помощи ножа... В тот день она ненавидела вас обоих так сильно, как сильна может быть только любовь. С ножом в руке она бросилась к господину Даниэлю и рванула его за плечо, к себе, и в первый раз увидела так близко его глаза. И в этих глазах отражалась только ее бесконечная адская бездна: пылающий ало-черным пламенем костер и два осужденных на нем, которые, вместо того чтобы кричать от дикой боли, кричали: "Я люблю тебя!", и их прикончили раньше, только бы не слышать этого. Бедняга Фаншон едва не оглохла от этих криков в тот момент, которые сливались с криками тех, которые разделывали вас, господин граф, как тушу животного на своих прилавках.

-- Замолчите! - закричал Анри, видя, как побледнел Ксавье. - Зачем вы всё это нам рассказываете?

-- Вы попали в очень глубокий капкан, господа, -- серьезно произнес Айшма. - Такой глубокий, что вам всем троим, несмотря на весь прошлый опыт, придется перенести его. Из вас и так выжигали любовь и чистоту по кускам, пока все вы не превратились из белого света Белена в темный, сжигающий огонь Грааля, и если вам удастся соединиться вместе... А потом столкнуться с Шахмезаем, в жизни земли произойдет нечто фатальное... И в этот момент я буду с вами.


А Ксавье только смотрел на расстилающийся впереди безрадостный пейзаж и слышал стихи Дани.


Этой ночью ливень хлестал,

И твой Ангел сошел с ума...

Среди молний сверкающих - пьедестал,

Что ему приготовила Тьма,

И кругом - только мрачный полет валькирий,

Поющих войну для него одного,

Ты уже встаешь, расправляешь крылья...

Снова в пламя? - Улыбка: "Ну, брат, ничего...

Я сегодня один взойду

На костер. Этот трон - лишь мой,

Посмотри - закат в последнем бреду,

Я останусь - дождем - с тобой,

И при встрече случайной в тумане аллеи,

Где нет боли и слёз, крылья реют из-за плеча,

Ты меня узнаешь - алая полоса на шее -

Роспись быстрая моего палача...


Он чувствовал, что приближается, что его брат где-то совсем рядом. Как будто невидимый свет притягивал его настолько сильно, что буквально втягивал его в свое сердце. Это яркое свечение эхом отдавалось в его груди. Что-то там, за огромными холмами, желало Ксавье. Чьи-то тонкие светлые руки, как Крылья, обвивали сердце Ксавье, и чьи они - он знал наверняка.

Этот свет был заточен в старом замке, о котором Анри рассказывал такие страшные вещи.

-- Ну что ж, нам пора, -- просто сказал Ксавье. - Всего доброго, Айшма.

-- Крохотное напутствие на дорогу, -- отозвался Айшма. - Там, впереди, перед замком, вы увидите опустевший город... Не самое приятное зрелище, но однако же и не самое опасное... Немножко напрячься придется, когда вы будете пересекать долину с необычными деревьями. Они, видите ли, господа, плотоядны. Так что долго на одном месте задерживаться не советую. Берегите ноги одним словом!

-- Спасибо за напутствие, -- сказал Анри, и непонятно было, иронизирует он или нет. - Вперед, Ксавье.

Они вышли из машины и, больше не оглядываясь назад, направились в сторону долины, в направлении замка Ля-Рош-Гийом.


В этом подземелье почти не было света, и даже свечи, темно горящие вдоль стен, почти потухли, уменьшившись до крохотных оплывших обрубков, но и эти последние искры догорающего света заставили Дани застонать от боли. Они как ножом резанули по глазам, и у него мелькнула мгновенная мысль, что, наверное, теперь он не сможет перенести даже привычного всем солнечного света.

Он очнулся, и вместе с сознанием всё внутри взорвалось от боли, как от термоядерной вспышки. Голова разламывалась на части, все мышцы сводили судороги, и даже его затуманенный разум был способен осознать, что причиной этого являются не столько побои и издевательства выходцев из преисподней, сколько отсутствие лекарства, которое они неизвестно сколько раз вводили ему.

Со скользких шершавых стен капали мутные капли воды. Как же он хочет пить! Это чувство, наверное, такое же сильное, как и боль. Он не может даже решить, какое сильнее... Мышцы рук, которых он уже почти не ощущал, свела такая сильная судорога, что он закричал от боли и снова выскользнул из веревок, удерживающих его, со всего размаха ударившись о ледяной каменный пол. Новая вспышка боли и, кажется, на какое-то время он потерял сознание, но когда с трудом оторвал голову от пола, то понял, что никто не отозвался на его крик. Неужели они оставили его одного? Массивная дверь, как и прежде, кривляясь и расплываясь, маячила перед глазами Дани, как будто дразня и напоминая о неудавшемся побеге, который он едва не совершил... Правда, этот побег был только во сне, в его больном воображении.

Скорее всего, ему не выбраться отсюда никогда. Скорее всего, он никогда не дождется брата и, быть может, даже лучше для всех, если бы он не пришел, потому что из этого подземелья не вышел бы никто. Это казалось совершенно невероятным чудом. Зато реальным было всё более настойчивое отвратительное шуршание крыс за стеной. Они как будто готовились вот-вот прорвать ее и вырваться наружу, чтобы наброситься на него, когда он обессилит окончательно, и ждать им недолго, это ясно. И последним, что увидит в своей жизни Дани, будет его собственное отражение в красноватых хищных глазах одной из крыс. Он увидит самого себя и не узнает это изуродованное до неузнаваемости лицо и слипшиеся от крови поседевшие волосы. Единственное, чего ему не удастся увидеть - огненных крыльев, один взмах которых мог бы уничтожить всех его врагов.

Сделав над собой невероятное усилие, Дани пополз к двери, дразнящей его призрачной возможностью свободы. Каждое его движение отдавалось во всем теле такой болью, что он едва сдерживался, чтобы не кричать и не замечал, как по щекам непроизвольно текут обжигающие слезы.

Его пальцы сделались на удивление непослушными. "Интересно, -- сказал внутренний голос. - Что тебе оттяпают в следующий раз: только палец или всю кисть руки, чтобы не мелочиться? Как тебе нравится такая перспектива, один из лучших фехтовальщиков Парижа?" Боль впивалась в затылок, не давая возможности даже задуматься над смыслом этих слов. Его пальцы, стараясь ухватиться за неровности в полу, вдруг коснулись знакомого стеклянного предмета. Дани сделал еще один рывок вперед, и ему удалось взять в руку этот предмет. Он почти ничего не видел, но догадался, что это тот самый шприц, из которого ему много раз делали инъекции вещества, погружающего его в сон, в темноту, в те мгновения, когда он когда-то чувствовал себя счастливым...

Дани поднес шприц к глазам и увидел, что он наполовину заполнен желтоватой жидкостью. Его первым желанием было отшвырнуть от себя скользкий и холодный предмет, но в следующую секунду боль снова пронзила его, заставив сильнее сжать шприц в руке.

А что если?.. Один раз промелькнув, эта мысль больше не хотела исчезать. Он всё равно скорее всего погибнет в этом жутком подземелье, и адские существа со смехом будут наблюдать за его агонией. Или же он еще раньше погибнет от боли, которая не дает ему сейчас преодолеть буквально несколько метров до двери, за которой, как наивно он предполагал, его могла бы ожидать свобода. Но, вероятно, он просто слишком хотел этого...

А если эта отрава, несмотря ни на что, поможет продержаться до прихода брата? Он уже не верил в подобную возможность, но какая-то часть сознания никак не желала отказываться от такой, пусть даже совершенно фантастической возможности.

А если боль отступит на время, и это даст ему возможность добраться до двери, выбраться наружу? Он готов был поверить всем этим аргументам, смотря, как зачарованный, на желтую жидкость.

А если это и в самом деле отрава, введенная к тому же грязной иглой, специально подсунута ему? Если он сразу же (или опять же - не сразу?) умрет после введения наркотика? - Ведь ему неизвестно, какое количество вещества находится здесь... Этот единственный аргумент "против" мгновенно потонул в боли, нахлынувшей на него, как прилив огненной волны. К тому же, вероятно, в его положении смерть - не самое худшее из возможных решений.

Дани принял решение. Закусив губы, собравшись изо всех последних сил, он взял шприц так, чтобы рука не дрожала и поднес к просвечивающей сквозь кожу голубоватой вене. Боли от удара иглой он не почувствовал, но, окончательно обессилев, рухнул на влажный холодный пол, прижавшись к нему грудью и пылающим лбом.

Через секунду боль начала постепенно отступать. Начался отлив. Дани снова мог дышать, тело слушалось его и не дрожало как в лихорадке.

Он легко поднялся с пола и подошел, вернее, рванулся к двери так, как раньше делал свои "атаки стрелой", и дверь сама распахнулась перед ним.


Остановись... Постой...

Не иди дальше за мной.

Свет Огненных Крыльев слишком ярок во тьме...

Прекрасные мотыльки, не летите ко мне.

Я был рожден стихией, которая уничтожит,

Меня рвут на части собственные слова,

Мой лёд режет мне вены и тех, кто всего дороже,

От погибшей под ливнем лаванды уже вся земля мертва,

Но крылья, даже сломанные, крыльями остаются,

И пустыня безмолвия горит светом негаснущих фраз,

И дождь оплакивает того, кто не сможет вернуться,

Миражи рисуя - нас - слившихся вместе в последний раз...


Зеленые, прозрачные, как луч солнца, растворенного в холодных водах Адриатики... Ослепительная солнечная улыбка, которая однажды уже выжгла насквозь сердце Даниэля. Его глаза, настолько прекрасные, что можно было просто умереть на месте, прочитав в них ту же фразу, которую Даниэль столько раз повторял про себя, вслух, в бреду, на костре - "Я люблю тебя".

-- Брат... - только и сумел выговорить он, задыхаясь от сознания невозможности такого счастья. - Сколько раз я мечтал об этом дне... Я уже не верил... Я всегда верил... Что ты придешь... Ты не мог не прийти ко мне. Я люблю тебя больше всего мира, больше жизни. В тебе - весь мой мир...

Гийом обнял его, и Даниэль почувствовал знакомый, такой пьянящий аромат его волос - полевых цветов. И целый мир простирался за ним - огромный и чистый: бесконечно синее бездонное небо, зеленые поля, пестрящие цветами и взлетающими мотыльками - синими, белыми, красными. И где-то совсем рядом тихо плескалось море, ожидая только их.

-- Я люблю тебя, -- произнес Гийом, осторожно касаясь губами его губ, и в этот момент с чистого ясного неба хлынул настоящий ливень, каскад воды, сминающий высокую траву и заставляющий склоняться высокие деревья. Вся природа склонялась перед стихией с благодарностью, словно с этим ливнем к ней пришло давно ожидаемое благословение, которое смоет всю грязь, всю боль, все разлуки, оставляя только бесконечную любовь...

А два юных Ангела, стройных, как юные боги, стояли, обнявшись, под хлещущим дождем и счастливо смеялись, видя только друг друга, только отражение Любви - в друг друге - как в зеркале. Их Крылья - сине-черные и золотисто-красные сплетались друг с другом, скрывая их в невозможно ослепительном, непостижимом для простого глаза сиянии.

Всё вокруг пело и играло Радугой Отражения Любви, опаляющей, преступной, ради которой всегда существовал и будет существовать этот мир...


И сколько бы лет ни прошло - опять перед нами - море,

И голоса всех наших жизней прошедших сливаются в хоре,

Волн и пены, солнца и скал -

И это - мир, которого ты так ждал -

Наполненный счастьем, любовью и пустотой,

Дай руку, Ангел мой, теперь этот мир - с тобой.

Он - мой и твой. Наш, мое крылатое счастье.

Где те, что когда-то искали власти?

Где те, что искали для речи повод?

Нас обманули. Всего три слова

Имеют смысл: "Я люблю тебя" -

Слова деревьев, слова дождя...

И содержанье нашего мира...


Свет обжигал глаза. Он уже не был тем ослепительным светом счастья и любви, который оказался настолько коротким для Дани. С трудом открыв больные глаза, он понял, что над ним стоит Шахмезай с короткой свечой в руке. В ее неверном красноватом свете он казался не то гипнотизером, не то актером провинциального театра. Наверное, он выглядел бы смешно, если бы не грубая, почти неистовая, нехорошая страсть, с которой он смотрел на Дани.

-- Маловата доза оказалась? - спросил он, усмехаясь. - Как бы она не стала для тебя последней, мой бывший друг! - И он уже, не сдерживаясь, расхохотался от души.

Дани попытался приподняться, но понял, что его руки снова связаны. При первой же попытке пошевелиться, боль снова пронзила всё тело, и он со стоном рухнул на пол. За стеной отчаянно заверещали крысы, как будто чувствовали близкую поживу, до которой мешают добраться всего лишь какие-то камни... Но твари также чувствовали, что все в этом адском месте находится под властью этого страшного человека, способного превратиться в им подобных - пса, похожего на крысу, покрытого грязной рыбьей чешуей, с жалкими, слипшимися на спине ошметками крыльев.

-- У меня к тебе есть вопрос, -- заявил Шахмезай. - Я знаю, что твой брат, как и ты, относится ко Второму Поколению Ангелов, но даже Второму Поколению не под силу мигрировать через миры с такой скоростью, как это сделал он. Каким образом это получилось, и кто научил его делать это?

Дани смотрел на него с нескрываемой ненавистью.

-- Даже если бы я знал, я не сказал бы вам этого, -- проговорил он.

Пламя свечи придвинулось к нему совсем близко. Шахмезай наклонился над Дани и дернул его за руку. В нее, связанную в течение долгих часов, как будто вонзились стальные иглы. Дани дернулся, хотя в его положении это было совершенно бесполезно. Он был обессилен, а хватка Шахмезая была на редкость крепкой.

Как будто действуя кинжалом, он вонзил горящую свечу в ладонь Дани. Нестерпимая боль пронзила всю руку, а потом всё тело. Дани закусил губы, чтобы не закричать. Его лоб покрывали мелкие капли пота. Тело больше не слушалось его, он весь дрожал.

-- Обычно дьявол должен покидать тело с криками, -- провозгласил Шахмезай. - Если же мы не наблюдаем этого, значит, должны повторить урок. А для начала я повторю вопрос: кто научил твоего брата мигрировать между мирами с такой скоростью?.. - Он шумно вздохнул и продолжил: Итак, мой упорный друг, фехтовать правой рукой ты уже не сможешь. Возьмемся теперь за левую. - И он снова поднес свечу к самому лицу Дани.


Больше не оглядываясь на оставленную машину, Ксавье и Анри пошли вниз по шоссе, инстинктивно придерживаясь обочины. Возможно, это и было правильным для военного времени, но Ксавье быстро понял, что они не правы, стоило только ему увидеть первое из деревьев у самой кромки дороги. У него были темные, почти черные, ствол и деревья, покрытые неровной бугристой корой. Между ветвями и корнями дерева можно было без труда заметить сложные переплетения ядовитого плюща, лакированные огромные листья которого масляно поблескивали на тусклом солнце. Некоторые из ветвей уже опали, и от них в стволе дерева остались круглые белесые отверстия, которые в упор смотрели на приближающихся к ним людей. Листья шуршали не так, как у обычных деревьев, но устрашающе, плотоядно. Казалось, у этого дерева шелестят даже корни, а вернее, шипят, как змеи, говоря только одно слово: "Нашшшшшшшш...."

Ксавье с некоторым беспокойством посмотрел на Анри в надежде, что тот еще не успел разглядеть дерево во всех деталях и тронул его за рукав:

-- Знаешь что, дружище, -- сказал он. - Давай перейдем на другую сторону дороги. Здесь мне не совсем удобно.

Он уже слышал, как совсем рядом с сухим треском лопается земля, под которой корни дерева и плюща пробивали себе дорогу к ним.

Анри выглядел немного рассеянным.

-- Мне казалось, так мы придем быстрее, -- сказал он, протянув руку к придорожному кустарнику. А впрочем... Всё равно. У нас еще есть время, и, кроме того, Айшма ведь обещал...

Потом, видимо, что-то услышав, он бросил быстрый взгляд через плечо, а потом в первый раз неловко взял Ксавье за руку.

-- Это ведь было не совсем обычное дерево, Ксав? - спросил он, и в его голосе прозвучали беззащитные интонации обычного ребенка. - То самое, одно из тех, о которых предупреждал Айшма?

-- Думаю, да, -- отозвался Ксавье. Его беспокойство было пока еще смутным, но он чувствовал: еще немного, и оно грозит затопить его с головой как штормовой волне. Этого он никак не мог допустить. Он посмотрел на часы: стрелки на них по-прежнему показывали то самое время, когда они с Анри выехали из дома.

-- Я даже не думал, что долины так близко, -- задумчиво произнес Анри. - Хотя вроде бы местность должна быть мне знакома, но я не узнаю пока ничего. Раньше по крайней мере этих деревьев здесь не было. Интересно, много там, впереди, еще таких?

-- Какая разница, Анри? - спросил Ксавье с некоторым раздражением, как будто он хотел сказать: "Зачем ты задаешь вопросы, если догадываешься, каким будет мой ответ?". - Конечно, будут. Может, много, может, нет, -- откуда мне знать? Постарайся держаться от них подальше, и всё будет хорошо. Какие бы они ни были, это всего лишь деревья.

И тем не менее, шоссе становилось всё темнее и темнее от деревьев, нависавших над ним со всех сторон. Их переплетения были столь причудливы, что Ксавье поразился, как самое лучшее на свете - деревья - можно до такой степени извратить и исказить. Вот, например, впереди виднелись два плотно переплетенных ствола. Ксавье прекрасно помнил тот платан, который был символом любви - его и Дани - два дерева, сросшиеся воедино, но эти... Корявые стволы так навалились друг на друга, что эта картина гораздо больше напоминала не любовь, а насилие.

Воспоминания обжигали его, как шрапнельные очереди: мадам Дюбарри, ее негр, Дани...

В коре этих страшных деревьев открывались страшные черные дыры, словно это были рты, посылающие к небу самые страшные проклятия. Их корни дрожали и шипели то же самое слово: "Нашшшшшшшшшш..." И в такт этому слову дрожали и шипели низкорослые уродливые растения странного сероватого цвета, под цвет низких туч, обложивших небо со всех сторон. Внезапно их прорвал тусклый луч оранжевого солнца. Прорвал этот воздух, который с трудом можно было назвать воздухом, потому что весь он был пропитан запахами солярки и сладковатого разложения. Здесь даже солнечный луч превращался в питательную среду для адского пламени, которое могло жить только отравой.

Но Ксавье готов был шагнуть куда угодно, в том числе и в этот ад, потому что уже отчетливо слышал тихое биение сердца, голос, не узнать который невозможно: Дани был рядом, здесь, а ради этого он прошел бы любой из возможных миров, любой ценой спасти его жизнь.

Притихший Анри медленно шел немного позади. Ксавье стиснул зубы. "Я сделаю это, -- сказал он самому себе. - Пусть я пройду сквозь тысячи миров, все, которые существуют, я сделаю это. Слышишь ты, выродок? Если уж ты хотел убивать, то тебе надо было убивать обоих братьев. Но теперь - будь уверен - я вытащу его. Я сделаю это."

-- На редкость уродливые деревья, -- тихо произнес Анри. - Они поразительно напоминают мне разбойников.

Ксавье заслонил собой от него переплетенные корни дерева, среди которых без труда угадывался маленький скелет в полуистлевшей одежде, которая, по всей видимости, когда-то была школьной формой. Ксавье сжал руку Анри и буквально потащил его за собой. Еще через несколько минут они в первый раз заметили очертания замка Ла-Рош-Гийом.

Этот замок располагался у самого моря. Его окружал небольшой город, прилипший к скалам, как полипы к корабельному дну. По склонам складчатых гор ползли, цепляясь за выступы, домишки, приспосабливая свои рельефы к неровным очертаниям скал. Дорога шла вниз мимо высоких деревянных стен, огораживавших город, но явно уже - для вида, поскольку было понятно, что дерево этих стен давно уже прогнило от времени. За стенами тянулось длинное здание с ржавой крышей, очень напоминающее какой-нибудь склад, а дальше виднелось море самых разнообразных крыш, терявшихся среди нисходящих террас. Среди этого каскада крыш дорога терялась окончательно, как бы красноречиво свидетельствуя о том, что идет она только в один конец и обратного пути изначально не предполагается.

С того места, где стояли Ксавье и Анри, можно было разглядеть окна домов. Серые и пропыленные, они внушали безотчетный страх, и невозможно было бы даже предположить, что из этих окон выглянет кто-нибудь. Такой же пустынной была и простиравшаяся впереди дорога, по которой время от времени ветер гнал крохотные смерчи оранжевой пыли.

Город выглядел совершенно заброшенным, и Ксавье был уверен, что там давно уже ждут его Шахмезай со своей командой и... Дани звал Ксавье, биение его сердца физически тянуло его вперед. "Я здесь", -- еле слышно прошептал Ксавье и пошел вперед.

Буквально через несколько шагов он увидел сверкнувший в тусклом солнечном луче черную краску идеально отполированной задней части лимузина, и кому он принадлежит, сомнений не было никаких. Серая волна с грязной пеной нахлынула на берег, и над крышами домов и складов пронеслось еле уловимое движение. "Помоги..." -- тихий голос Дани тянул к себе как магнитом. Еле заметное, еле слышное чистое пламя среди страшного города, готового в любой момент сжаться наподобие кулака и задушить его. Флюгер на вершине одной из башен замка вращался с бешеной скоростью, как будто совершенно не завися от ветра, от законов природы. Хотя именно так и должно было быть в этом месте, которое с давних пор стало преддверием ада.

Даже от крыш вымершего города исходило такое дуновение, которое осязаемо чувствовалась, как пощечина. Ксавье казалось, что вся земля здесь сочится кровью: только наступи на тонкий слой песка, и она фонтаном хлынет из-под ног. А флюгер вертелся по-прежнему бессмысленно, и Дани по-прежнему все еще звал Ксавье: "Иди сюда... Скорее... Скорее..."

-- Это самое гиблое и проклятое место во всей стране, -- произнес Анри так, как будто он разом потерял половину своей смелости.

Ксавье внимательно посмотрел на него. Отступать уже было некуда, а потому, даже если бы Анри вздумалось сопротивляться, он протолкнул бы его сквозь стены замка, в который ему уже совсем не хотелось возвращаться.

-- Анри, мы это сделаем, слышишь? - сказал он. - Я понятия не имею, какую очередную гадость они для нас приготовили, но мы сделаем это. Они не смогут нам помешать. - Он помолчал секунду, а потом добавил свою любимую фразу, которую так часто говорил на своих уроках фехтования. - Пусть численное преимущество противника станет его качественным недостатком.

Они сделали несколько шагов вперед. Задние огни лимузина на секунду загорелись, а потом так же стремительно потухли. Автомобиль взял резкий старт с места и исчез из виду.

Ксавье почувствовал себя по-настоящему вооруженным. Даже если бы все в городе знали о его прибытии, у него была шпага, знающая только неотразимые удары, и у него были крылья, еще достаточно сильные и способные донести его хотя бы до самого замка, и до этого момента никто не причинил бы ему вреда.


Этот город напоминал запертую комнату в доме, в которую долгое время никто не входил. В ней всё оставалось таким, как в тот день, когда ее заперли, и только слой пыли на мебели со временем становился всё толще. Дорога, покрытая трещинами, тонула здесь в нагромождении построек, частично выгоревших. А что касается домов, оставшихся в относительной целостности, то они здесь и были той самой мебелью, -- покосившиеся, опустевшие, с дверьми от собственной тяжести слетевшими с проржавевших петель, с почерневшей от времени каменной кладкой. Они сиротливо смотрели на двух прохожих, непонятно каким образом оказавшихся здесь, но уже не ждали ничего. А эти прохожие только

зябко поводили плечами, стараясь не особо смотреть по сторонам. Всё здесь навевало уныние.

Возможно, когда-то в этих домах жили люди, работали на складах, ходили в магазины. При взгляде на некоторые из них можно было представить, как они выглядели когда-то. Время от времени на дороге попадались выгоревшие корпуса автомобилей, буйно заросшие сорной травой. Фундаменты кое-где пробивали корни деревьев, прорвавшиеся сюда из долины. И снова под одним из густых сплетений корней Ксавье увидел горстку побелевших до синевы костей.

Солнце по-прежнему то являлось на небе тусклым пятном, то исчезало совершенно. На одном из перекрестков, среди явно оголодавших деревьев, криво висел мертвый светофор. Окна во многих домах и витринах магазинов были разбиты, из-за чего вызывали ассоциации с пустыми, бессмысленными глазами идиота.

-- Ксав! -- внезапно воскликнул Анри. -- Ты слышишь?

Ксавье прислушался.

-- Колокол звонит, -- произнес он немного недоуменно.

Звук был настолько монотонным, заунывным, похожим на морской прибой, что на него не сразу обратили внимание. Но этот звон не прекращался ни на минуту с того момента, как Ксавье и Анри вошли в город и, несомненно, так же звонил еще задолго до этого.

Ксавье и Анри, не ускоряя шаг, пошли туда, где слышался звон, и Ксавье не удержался и провел рукой по стене одного из домов, словно желая проверить, реально ли всё это. В конце улица раздваивалась на два переулка, а сбоку стоял собор, имевший такой же заброшенный вид, как и все здания в городе. Широкая деревянная дверь висела на единственной петле и, слегка покачиваясь, жалобно поскрипывала.

Ксавье и Анри медленно подняли глаза наверх и увидели тот самый звонящий колокол. На веревках, за которые его раньше дергали, сзывая прихожан на мессу, теперь висело тело священника, облаченное в полуистлевшую рясу. И несмотря на то, что погода стояла совершенно безветренная, оно беспрерывно покачивалось, заставляя колокол звонить. Оно словно маятник двигалось туда-сюда. И Ксавье напряженно следил за этим движением, не в силах оторвать глаз.

Где-то на другой улице послышались голоса людей. Сначала это были неясные голоса. Затем они слились в один непрерывный вой, из которого то и дело выделялись женские визги и крики. Вой приближался, становился всё более угрожающим. И внезапно Ксавье понял, что этот город вовсе не был заброшенным, как показалось сначала. Он жил, жил своим последним днем. Он застыл в этом дне, который здесь никогда не заканчивался. И двери в домах были сорваны, а не слетели с петель под собственной тяжестью. Точно так же, как петли проржавели, и камни почернели вовсе не от времени, а от крови, пролитой здесь в этот последний день.

Кто-то резко схватил Ксавье за руку, и он вздрогнул всем телом.

-- Ведьмы идут! -- Ксавье услышал чуть хрипловатый голос и увидел прямо перед собой того самого священника. Ледяное прикосновение его руки заставляло всё внутри сжиматься, но Ксавье даже и не подумал отстраниться.

А священник продолжал, глядя безумными глазами в глаза Ксавье и кивая на переулок:

-- Они уже близко! Уходите, граф!

Он отпустил руку Ксавье так же резко, как и схватил, и только тогда Ксавье почувствовал, что Анри тянет его за рукав.

-- Пойдем! -- уговаривал он.

-- Это совсем не заброшенный город, -- проговорил Ксавье. -- Почему же Айшма

ничего не сказал об этом?

-- Может, он думал, что так ты не увидишь ничего, -- объяснил Анри. -- Если ты будешь смотреть на это, то вскоре станешь частью этого города и навсегда останешься в нем!

Как только они повернулись, чтобы уходить, за спиной снова послышался крик

священника им вдогонку:

-- Не теряйте головы, граф! -- а затем он расхохотался, словно ничего смешнее в жизни не слышал.

Ксавье оглянулся, но его уже не было на улице. Его тело снова висело на веревках под колоколом, раскачиваясь из стороны в сторону, и непрерывный монотонный звон разносился по всем улицам.

-- Пойдем же! -- нетерпеливо проговорил Анри, и они пошли, ускоряя шаг, по переулку, на который кивал священник, указывая выход из города.

Он так торопился, и теперь уже сам тянул за собой Ксавье, что невольно оглянулся и застыл.

-- Анри! - с тревогой крикнул Ксавье, но по его абсолютно отсутствующему выражению лица понял: сейчас все его слова бесполезны: Анри просто не услышит их.

Он стоял перед прозрачной слюдяной стеной, за которой колебались ясно видимые очертания людей, опередившие женщин, направлявшихся к незваным гостям из соседнего переулка. Он видел множество молодых людей в немецкой военной форме, светловолосых, светлоглазых, счастливо улыбающихся.

-- Командир, как же ты мог оставить нас здесь? - сказал один из них.

Анри посмотрел ему в глаза и изумленно выдохнул:

-- Серж!

-- Ну да, -- радостно улыбнулся его брат, который выглядел сейчас гораздо старше, чем в нынешней жизни Анри. - Как же ты мог забыть?! Меня тогда звали Золтан Томски. Понимаю, вы, арийцы, не жаловали нас, венгров, несмотря ни на какое благородное происхождение, а у меня ведь отобрали всё... Ты слышишь - всё! - родителей, сестру... Я хотел уничтожить их подразделение, но это не входило в твои планы! Ты всё время думал о великом будущем страны! Ты - о будущем, а я - о тех солнечных днях, которые не вернутся никогда... Когда солнечным и жарким летним днем мою сестру купали в саду, и радужная мыльная пена из ванночки падала на баклажаны, такие же сиреневые, как ее глаза... Больше я нигде не видел таких глаз. Больше я не верил ни в какого бога, который позволил ее убить и позволил тебе запретить мне стать орудием Божественного Правосудия.

-- Не готов ты был стать орудием Правосудия, Золтан, -- сказал Анри голосом Генриха фон Риттера. - Слишком много гонора, слишком много думал о себе... Так мне казалось тогда... Но, кажется, и я ошибался. Я учился быть Самым Быстрым, чтобы спасти своих братьев, и мне это удалось!

Золтан протянул к нему руку.

-- Тогда иди сейчас ко мне, -- сказал он. - Спаси и меня от моего кошмара, заставь забыть... И забыть прежде всего мою ненависть к тебе, потому что я всегда считал тебя виновником своих несчастий. Помнишь, это я устроил несанкционированное нападение, а в результате попал к партизанам. Это быдло разделало меня на части, как свинью! - Он расхохотался. - И теперь я боюсь малейшей боли... Я даже врачом хочу стать, чтобы избавить себя от боли, но она преследует меня! Помоги мне, брат! Иди ко мне, чтобы я мог простить тебя; кроме тебя, никто не сможет избавить меня от этой постоянной боли...

-- Ксавье... -- прошептал Анри. - Прости... Дальше тебе придется пойти одному... Я не могу оставить своего брата. Я должен, я обязан спасти его. Не оборачивайся на свои кошмары, Ксавье... Ты еще успеешь встретиться с ними на обратном пути, когда найдешь свой Грааль, а я сделал для тебя всё, что было в моих силах. Иди и возвращайся за мной... Я буду ждать тебя и Дани... Мы не имеем права бросать друг друга... Знаешь, как в спецназе...

Он не договорил и быстро шагнул за слюдяную переливающуюся преграду, и Ксавье увидел в мутном мареве воздуха только тень огромных крыльев, больше напоминающих крылья Дракона...


Язычок пламени дрожал перед глазами Дани уже совсем близко, и в его отсветах он увидел позади колеблющейся фигуры Шахмезая другую, невероятно огромную фигуру, облаченную в длинное темное одеяние с капюшоном, напоминающее одежду священника. Однако в том, что это был не священник, Дани не сомневался ни минуты. Он ясно видел его огромные черные, нечеловеческие глаза, равнодушные и безразличные, как у конченого дебила. Существо вскинуло руку и отодвинуло с лица капюшон. Но то, что находилось на месте лица, вряд ли можно было бы назвать лицом: полуобглоданный крысами череп, кишащий мелкими белыми червями.

Несмотря на то, что пламя уже лизало его плечо, Дани рассмеялся в лицо Шахмезаю:

-- Так это и есть твой бог, Шахмезай? Сдается мне, его имя - Бог-Всех-Стремящихся-К-Власти!

Он больше не испытывал ни малейшего страха, не чувствовал боли, как будто его душа уже высохла или была выжжена насквозь. Темное существо равнодушно посмотрело на него еще раз, пристально, как будто заявляя на него свои права: "мой, в конечном счете - только мой, и тебе не вырваться отсюда, мой друг, и даже если тебе сильно повезет, в чем я сильно сомневаюсь, я схвачу тебя на последнем твоем шаге к свободе".

-- Глюки, приятель? - улыбнулся Шахмезай почти ласково и прижал огонь прямо к плечу Дани. - Я хочу знать, как научился твой брат быстро проходить через миры, слышишь ты меня? И в третий раз задавать тебе этот вопрос я не собираюсь!

-- Как?.. Да так же, как и я, -- произнес Дани, видя уже только яркие, сияющие счастьем глаза брата, перед тем, как провалиться в темноту.

Он лежал на ледяном полу с неловко откинутой назад головой, и на его губах выступила кровь. Через несколько секунд над телом появилось золотистое легкое свечение, похожее на взметнувшиеся и мгновенно растаявшие в темноте подземелья крылья.

-- Вот черт! - воскликнул Шахмезай, отбрасывая в сторону свечку. - Ушел! Теперь он узнает... А впрочем... -- Он упрямо, по-бычьи мотнул головой. - Пусть узнает, теперь это знание уже не поможет ему. Я даже не совсем уверен в том, сможем ли мы совершить обряд нынешней ночью, если он не сумеет вернуться назад.

-- Такие, как он, всегда возвращаются, -- рядом с Шахмезаем раздался мелодичный голосок юной девушки. Черноволосая красавица с алыми губами и острым каменным ножом в руках, обняла за плечи выходца из преисподней. - Он никуда не денется от нас, папа, и мы выполним то, что задумали. Я сама совершу обряд по всем правилам. Эта ночь станет нашим триумфом, потому что ни для кого не секрет: Грааль появился на земле в последний раз, и каким же жалким станет его окончательный уход! И как с его уходом изменится этот мир и, возможно, еще много других миров! - И она высоко вскинула руку с ножом, с видом победительницы стоя над безжизненным телом.

Шахмезай выпростал из просторного рукава пиджака обрубок руки, который на глазах начал превращаться в звериную лапу, покрытую желто-бурой шерстью. Длинными желтыми когтями он прочертил длинную замкнутую линию вокруг Дани, в свою очередь заявляя свое право на него...


В моей душе пусто, сухо,

И листья падают с легким стуком,

Ударяясь о парапет

Набережной, которой нет

И не будет в моей жизни уже никогда...

Льет дождь... Ты целуешь меня под дождем, и уходят года,

Мелькают стаями трепетных мотыльков,

Стирая зыбкие грани всех времен и веков,

Потому что "однажды" ты не придешь, не придешь никогда,

После нас останутся города,

Но эта жизнь для меня - последняя, и тебя в ней нет,

Я назначаю тебе встречу у белой реки, и только свет

Твоих глаз останется... Ни одной полутени...

Мы, как саперы, один раз ошиблись, просто задели...

Вспышка...


Королевский врач мэтр Бономэ чувствовал себя не своей тарелке, и это еще - мягко говоря. Конечно, свое нервозное состояние он мог бы объяснить поздним часом: он шел в свою лабораторию, расположенную на самом краю Булонского леса, когда монастырские часы уже давно пробили полночь.

Врач вынужден был задержаться на сеансе у модного сейчас в Париже Месмера, проводившего гипнотические сеансы. Мэтр Бономэ считал гипноз обычными детскими шутками, по сравнению с теми знаниями, что надежно хранились в его укромном убежище - неприметном домике на окраине города, служившем ему и химической лабораторией, и библиотекой, где были собраны самые тайные книги, многие из которых считались в настоящее время уже не существующими, например, жуткий "Некрономикон", о котором, возможно, многие слышали, но считанные единицы - читали, и врач-алхимик совершенно не был уверен, что многие из этих людей остались в живых. Они либо сходили с ума, либо умирали при самых загадочных обстоятельствах, что привело мэтра Бономэ к мысли: лучше с запредельными сферами не связываться или сохранять по отношению к ним позицию жесткого нейтралитета и молчания.

Сеансы Месмера смущали королеву, каждый раз во время подобных экспериментов впадавшую в глубокий транс, и мало того, что в народе об этих походах Ее Величества к шарлатану, коим Месмера считало большинство французов, было написано уже немало пасквилей, что подрывало авторитет королевской власти, и без того изрядно расшатанной в последнее время... Мало того... Сегодня врачу пришлось полтора часа выводить Марию-Антуанетту из глубокого шока. Даже придя в себя, она вся дрожала от ужаса и хваталась за руку врача, как будто не верила, в какой реальности сейчас находится. Она постоянно бормотала какие-то странные путаные фразы: "Реки крови среди белых берегов..." Ее удалось привести в чувство только успокоительными пилюлями доктора, который тот изобрел сам. Только после этого королева смогла при помощи фрейлин удалиться в свою спальню.

Надо сказать, что и сам мэтр Бономэ испытал влияние Месмера, и он не смог бы назвать его приятным. Только одно видение, но какое! Врач видел самого себя стоящим на тонком льду, просвечивающем изнутри жутким инфернальным светом. Красноватым светом адского свечения... А под коркой льда врач видел тысячи отрубленных, отрезанных, оторванных голов, мертвых, посиневших, с открытыми глазами, в которых застыли ненависть и ужас. Многие из этих живых голов, взывавших к отмщению, врач узнал: почти все придворные, до неузнаваемости изуродованный граф де Монвиль, преждевременно постаревшая королева, ее подруга принцесса Ламбаль с растрепанными, когда-то прекрасными белокурыми волосами, наконец, сам король...

Мэтр Бономэ до сих пор не мог опомниться от перенесенного страха, хотя и успокаивал себя тем, что не заметил себя самого среди убитых. И все же на душе было совсем неспокойно. Деревья стояли перед ним стройными рядами, как будто желая продемонстрировать свою призрачную красоту в ярком свете полной луны, и вдруг на светлой поляне глазам врача предстало зрелище не менее ужасное, чем он наблюдал на сеансах Месмера: на больших крепких ветвях деревьев были во множестве развешаны туши быков, как в мясной лавке.

Мэтр Бономэ потряс головой, чтобы прогнать наваждение, но оно не желало исчезать. Мало того, в глубине леса врач увидел огромное существо в монашеской одежде. Лицо существа скрывал капюшон, но его глаза, пустые и бездушные, словно прожигали насквозь плотную ткань. От его взгляда все внутренности мэтра Бономэ сжались, а потом запылали огнем. С огромным трудом ему удалось взять себя в руки и, вспомнив опыт ацтеков - ловцов снов, произнес голосом твердым и достаточно спокойным:

-- Кто ты и чего ты хочешь? Как твое имя?

Эти простые вопросы действовали безотказно. Подействовали они и на сей раз: туши быков и само огромное страшное существо растворились в холодном ночном воздухе.

Мэтр Бономэ глубоко вздохнул и отправился дальше, не оглядываясь. До его дома оставалось всего несколько шагов, вот только чувство странной тяжести в сердце никак не желало покидать его. Он тронул дверь, уже совершенно не будучи уверенным, что действительно хочет видеть то, что творится в его тайном жилище. И тут же его подсознание получило отменную оплеуху от разума: входи, раз пришел, тем более что на улице - глубокая ночь! Входи! Здесь ты будешь в безопасности!

На первый взгляд, всё в его доме было как обычно: ничто не нарушало привычной тишины, в воздухе, как и прежде, пахло высушенными травами и терпкими запахами неизвестных препаратов. Вот только еще один неуловимый запах реял в воздухе, никак не желая растворяться - запах необъяснимой тревоги. Тяжело переставляя ноги, ставшие неожиданно непослушными, свинцовыми, он поднялся по лестнице, ведущей в библиотеку, и уже на последней ступеньке вдруг понял, какой именно чужеродный запах внушает ему такой ужас. Запах, которого здесь никогда не было - нечищенной, грязной рыбы.

-- Кто здесь? - крикнул мэтр Бономэ.

В следующую минуту от стены, заставленной массивными книжными шкафами, отделилась грузная тень.

-- Добрый вечер, доктор, -- сказал незнакомец, подходя к мэтру Бономэ. Да, это он, полный, начинающий лысеть, с огромными руками, поросшими жестким рыжим волосом, с желтыми глазами, в которых время от времени мелькали красноватые дьявольские искры, источал тошнотворный запах гнилой рыбы, от которой у доктора желудок подкатывался к самому горлу. Одну руку он протянул доктору, а вторая пряталась в складках его камзола, чем-то напоминавшего одеяние бывшего морского разбойника.

-- Кто вы такой? - спросил доктор, отступая на шаг назад и не принимая протянутую ему руку. - Как вы здесь оказались? Да кто вы вообще такой, черт вас возьми?

Незнакомец только осклабился в улыбке: так мог бы улыбаться только пес, показывая свои желтые клыки только для того, чтобы жертва могла убедиться, что настало время как можно скорее вспоминать свои прегрешения.

-- Теперь уже мое имя не имеет никакого значения, -- сказал он. - Я с большой пользой для себя провел время в вашем доме, мэтр Бономэ, и теперь знаю всё, что хотел бы знать. Признаюсь от души: библиотека у вас отменная, ничуть не хуже Александрийской! Я взял у вас всё, что мне нужно. - И он вынул из складок камзола "Некрономикон". - Посмотрите, доктор! Теперь я знаю, на каком языке следует говорить с Перворожденными, обитателями других миров, и я буду не я, если очень скоро положение дел в этой стране не изменится самым кардинальным образом. Скоро всё здесь перевернется, дорогой доктор. Наконец, я знаю, с помощью кого я смогу изменить мир по своему усмотрению, где я буду править на равных с Князем мира сего! Я знаю, кого во все времена называли Удерживающим! Теперь я знаю, как переплетаются прошлые жизни с настоящими. О, поверьте, это совершенно незабываемое впечатление - нить, переливающаяся всеми цветами радуги!

-- Нет!.. - выкрикнул побледневший доктор, мгновенно понявший, что имеет дело с не обычным вором, а тем, кто хочет стать вассалом существа, явившегося перед ним сегодня в лесу. Это его собирается вызвать к жизни в этом мире человек, отвратительно пахнущий протухшей рыбой.

-- Да, -- почти ласково произнес пират и вслед за "Некрономиконом" показал алхимику пожелтевший от времени свиток. - Здесь записана вся генеалогия Священного Грааля, начиная от Хлодвига Меровинга, все его бастарды, вся растерянная в веках "королевская кровь"! И как же я был удивлен, узнав, что Грааль находится совсем рядом со мной! Этот сумасшедший, которого я ненавижу всеми силами души и которого я поклялся уничтожить! И теперь я начинаю путь к его окончательному уничтожению, и никто не посмеет встать на моей дороге!

-- Нет! - снова выкрикнул врач, как будто очнувшись от тяжелого сна и потянувшись к шпаге, до сих пор бесполезно висевшей у него на поясе.

Однако он не успел вынуть ее из ножен даже наполовину, а незнакомец, двинувшись на него стеной, быстро коснулся его бедра, сделал несколько шагов вниз по лестнице и обернулся.

-- И как же удобно, что именно сейчас этот незаконнорожденный щенок находится не в Париже, а в Ла-Рош-Гийом, как раз том месте, где исстари совершались жертвоприношения, подобные тому, которое собираюсь совершить я! Бастард Хлодвига Меровинга, королевская кровь, повторит судьбу своего отца и станет жертвой! А почему бы и нет? Дети часто повторяют судьбы своих отцов! - и он расхохотался, как сам дьявол.

Он хохотал как безумный и всё никак не мог остановиться, а мэтр Бономэ чувствовал, что внезапная слабость охватывает его тело. Ему трудно смотреть на этот кривляющийся силуэт, а по правой ноге, которой слегка коснулся дьявольский незнакомец, течет горячий неостановимый ручей. "Кровь", -- мелькнула холодная мысль, простая констатация факта. Проходя мимо, незнакомец профессионально, остро заточенным ножом, так рассек бедренную артерию своей жертвы, что Бономэ, сам врач, даже не заметил этого, и теперь счет его жизни идет буквально на секунды.

-- Нечестивец, -- прохрипел алхимик, тяжело оседая на пол. - Ты сам не знаешь, с какими существами затеваешь игру, и как бы тебе самому не пришлось погибнуть от собственного яда! Ты предаешь Грааль так же, как предательски убил Хлодвига его дворецкий Карл, как предал уже Грааль ты сам во времена Зеленого Острова, как отдал его на растерзание людоеду Монфору ближайший друг виконт Тренкавель во времена Монсегюра... Ты хочешь страшной войны и безумия, и ты получишь их! Вот только как бы тебе самому не стать жертвой собственного неуемного стремления к вечной власти и удовольствиям... -- Последние слова он уже выговаривал с трудом. Его глаза закрывались, на них опускалась серая плотная пелена смерти.

-- Выговорился? Ну и молодец... -- холодно произнес дворецкий Самиаза, и последнее, что услышал в своей жизни мэтр Бономэ, -- стук копыт коня, на котором его последний посетитель отправлялся в Бретань - погубить Грааль и самому стать одним из самых страшных прислужников чудовища, имя которому - Бог-Всех-Кто-Стремится-К-Власти...

Он не мог увидеть только одного: в ярком свете полной луны за призрачным всадником неотступно неслась его тень, похожая на огромного пса, покрытого рыбьей чешуей, со слипшимися на спине желто-черными ошметками крыльев...


Этого дня дворецкому Самиазе пришлось ждать очень долго: Даниэль почти никогда не оставался один; рядом с ним находились его братья - иногда Анри, но чаще - Гийом. Однако он не расстраивался, поскольку, помимо дня, существовали еще и ночи, когда можно было воспользоваться если и не жертвами во плоти, то их беззащитными астральными двойниками, которые были, пожалуй, чем-то большим, чем их земные оболочки.

И, наконец, в одну из ночей конюший Анри Лоран успел расседлать коня, насухо обтереть его гладкую шкуру и поставить в стойло, как тот вдруг неожиданно дико захрапел и попятился, как будто за дверью конюшни собралась целая стая волков.

-- Какой же ты нервный, -- пробормотал Лоран. - Прямо как твой хозяин, граф де Монвиль. Тот тоже - чуть что не по нему, так взглянет - даже не крикнет - как желудок обрывается куда-то вниз. И вроде бы никогда он не отличался жестокостью... Никогда не понимал, почему мне так всегда было страшно, когда я понимал, что сделал не то, что он от меня ожидал.

В дверь что-то заскреблось, тихонько-тихонько, как будто ветка качалась под дуновением легкого ветра. Тук-тук, впустите... "Кажется", -- решил Лоран. Сейчас сюда никто не может прийти, он уверен, разве что какой-нибудь нищий попрошайка. Но таких мы здесь не любим - сразу гоним вон: не дай Бог, господа застанут тебя за подачей милостыни - немедленно сам станешь таким же, как тот бездомный, и отправишься по дорогам с котомкой за плечами - месить непролазную грязь. Нет-нет, Лоран так не хочет. Ему и так уже повезло просто несравненно. Быть слугой в таком замке, у такого господина - это значит, не думать о будущем. Кажется, он даже забыл, что в нескольких лье отсюда, в деревне, его родители не знают, как свести концы с концами. Ну и что? Они сами виноваты в том, что у них шестеро детей; могли бы остановиться на одном - Лоране. Невыразимо глупые люди!

И все же... Отчего же ему снова так страшно? Этот конь с налившимися кровью глазами, готовый исчезнуть, раствориться в самом дальнем углу конюшни и непрерывно перебирающий тонкими ногами... Лоран захлопнул дверцу и почему-то прислушался. Конечно, все его страхи - это тоже из детства. Недаром мать то и дело рассказывала ему страшные истории про смерть - Анку, старика, прозрачного, разъезжающего по округе на своих изможденных лошадях, забирающего с собой всех, кто плохо себя ведет. Последнее положение предназначалось для Лорана, который всегда отличался крайней непоседливостью, пропадал в саду до полуночи, а потом никак не мог заснуть, все приставая к родителям с вечными детскими расспросами - что, как и почему.

Стук стал настойчивее и все меньше напоминал стук случайной ветки. Кто-то точно стоял за дверью и стучал, явно не желая уходить. Лоран чувствовал, как на его лбу выступает холодный пот: ему на мгновение показалось, будто он слышит тихие переговоры: "Тот, кто пахнет так сладко, где-то здесь, рядом, внутри. Надо войти внутрь и забрать его". Надо было срочно подниматься наверх, туда, где едва различимо звучал прелестный менуэт, если бы Лоран был в состоянии сделать хоть один шаг! "Давай же, давай, -- говорил он себе, -- беги!" - и не мог.

Он уже различал, как за дощатыми дверями мелькают странные, желтовато-зеленые огоньки. "Нет, это не Анку, -- подумал он, почти теряя сознание и цепенея от мертвящего холода. Это оборотни, это призраки из преисподней!". Ответом на его слова стал мощный удар в дверь. Толстые дубовые доски треснули во всю длину, но держались на петлях крепко. По полу потекли тонкие ручейки грязной воды. Они становились все шире, и вместе с кружащейся соломой, в них можно было различить кровь и обрывки темных волос.

Конь Гийома встал на дыбы и захрапел, и Лоран словно пришел в себя на мгновение: из кучи соломы, лежавшей рядом с ним на полу, он достал топор и крепко сжал его рукоять, которая почему-то немедленно сделалась влажной.

Стук не прекращался, и Лоран, подняв топор, подошел к дверям и откинул засов. Он даже зажмурился, готовясь нанести удар (да и как могло быть иначе - судя по ужасному стуку, от которого раскалывались дубовые доски, можно было бы ожидать, что за дверью стоит толпа дюжих разбойников, но как ни странно - ничего подобного он не увидел). Там, в полумраке, на фоне тревожно колышущихся деревьев (которые, если бы могли, кричали бы, как и госпожа Дюбарри, отправляющаяся на казнь: огромные глаза, прекрасное похудевшее лицо, крохотный рот и отчаянные вопли: "Минуточку, господин палач. Ну дайте же мне еще одну минуточку, господин палач!") стоял подросток в охотничьем костюме с птицей на руке. "Сокол, что ли?" - подумал Лоран.

-- Это вы так стучали? - строго спросил Лоран, хмурясь и неохотно опуская топор.

-- Я - невинно улыбнулся мальчик, и его острые розоватые зубы на миг блеснули в темноте. Лорану даже показалось, что с его глазами что-то происходит: только что он видел похожего на пажа мальчика, а теперь уже перед ним стояло странное существо, похожее на девушку: с длинными темными волосами, в нарочито неряшливой одежде: розовая перекошенная блузка, желтые, складками, узкие штаны. Откуда-то из подсознания прозвучало слово "лосины".

Глаза Лорана округлились, а рот невольно открылся, чтобы издать дикий вопль, но девушка, пристально глядя в его глаза, как будто не отпуская его зрачки, сделала шаг вперед и проговорила:

-- Простите, если я напугала... О нет, не вас, вашего коня - и она указала на метавшегося в стойле коня Гийома.

-- Сам не пойму, что с ним случилось. Он уже с полчаса беспокоится. Боюсь, господин граф будет недоволен. Это его любимый конь.

-- Господин граф в данный момент должен интересовать тебя меньше всего, -- безапелляционно заявила девушка, -- В данный момент, во всяком случае. Хуже другое - своим шумом он не только мешает нам беседовать, но может привлечь сюда и других слуг, а нам этого нам вовсе не надо.

С этими словами девушка спокойно подошла к беснующейся лошади и, нисколько не опасаясь ее высоко вскидывающихся копыт, выхватила из-за пояса длинный кинжал и полоснула коня по гладкой атласной шее. Она даже не попыталась отойти в сторону от хлынувшей крови. Лорану показалось: она радостно засмеялась и подставила под нее руки вместе с хищной птицей, сидевшей на ее перчатке, как влитой.

Когда конь рухнул и, несколько раз сильно дернувшись, затих, Лоран, до тех пор чувствовавший себя совершенно онемевшим, теперь обрел способность говорить.

-- Что теперь сделает со мной господин граф? Он просто выгонит меня!

Он являл собой воплощение отчаяния, отчего девушка расхохоталась от всей души.

-- Ничего он не сделает. Он даже не вспомнит об этом коне, я уж сумею об этом позаботиться; успокойся, глупый Лоран. Зато теперь мы можем поговорить.

-- О чем? - машинально спросил слуга.

-- Об этой птице, -- она протянула испачканную лошадиной кровью хищную птицу почти к самому лицу Лорана. - Ваш хозяин был столь рассеян, что потерял на охоте своего сокола, а я пришла вернуть вам его.

-- А почему вы решили, что это - тот самый сокол? - тупо спросил Лоран. - Он совсем не похож на ту птицу, которую брал с собой утром на охоту господин граф.

Девушка снова расхохоталась.

-- Да сейчас и вы-то сами на самого себя не похожи, что уж о птице говорить! Да посмотрите вы повнимательнее: говорю же вам - тот самый сокол.

Она сунула птицу в глаза слуге, и это окровавленное существо, уже не птица, а комок перьев, вцепилось когтями между глазами Лорана, вгрызаясь в его переносицу. Боль была настолько дикой, что слуга завыл, сам не ожидая, что может издать звук наподобие этого.

-- Успокойся, -- слышал он из кровавого тумана насмешливый голос девушки, -- Доктор говорит, надо потерпеть всего минутку, а потом больно не будет.

Тем временем птица, ставшая еще меньше похожей на птицу, плотно сложила крылья по бокам, с каждой секундой превращаясь в железного длинного червяка с головкой на конце, которая уже успешно проникла в череп Лорана. Еще несколько мгновений - и вся тварь целиком исчезла в его голове. На месте, где только что хлестала кровь и капал желтый мозг, не осталось ничего - ровная розовая полоска кожи.

Как из потустороннего мира, Лоран услышал голос девушки, хотя мало что понимал в ее словах:

-- Я же сказала - все будет нормально. Тебе уже не больно, и через минуту ты вообще забудешь о том, что что-то тут вообще происходило. Ну что ж, с господами графами мы успешно справимся. - И она почему-то подмигнула Лорану, смотревшему на нее, не отводя глаз и ловя каждое ее слово. - А теперь... -- Она протянула Лорану платок Гийома, который тот обронил сегодня в осеннем лесу. - Утрись немного, а то грязный весь и в слезах. Больше ты никогда не заплачешь, ни сейчас, ни потом. Ну, а теперь наконец-то... Пойдем, позабавимся. Посмотришь, как я разделаюсь с твоими господами. Поймешь тогда, почему он даже не вспомнит о своей любимой лошади...

И с этими словами она увлекла за собой Лорана к старинной витой лестнице, зеленоватой от сырости и легкой плесени, наверх, туда, где так мелодично - влюбленно - звучали бокалы с искрящимся шампанским.

Не встретив по дороге ни единой души, Лоран и странное существо в розовой блузе и желтых лосинах складками поднялись, прокрались по коридорам. У одной из дверей девушка настороженно остановилась и чутко принюхалась. Ее ноздри дрожали от возбуждения.

-- Здесь, - сказала она уверенно. - Он так хорошо пахнет... Что ж, войдем.

Уверенно толкнув дверь, она зашла в огромный темный зал, в глубине которого стояла роскошная широкая кровать. Вздрагивая, веяли прозрачные занавеси, и всё кругом обволакивал неотразимо-сильный запах лилий.

Девушка приблизилась к постели, на которой, обняв друг друга, спали два юных аристократа. Светловолосый Даниэль уткнулся в душистые шелковистые волосы Гийома. А Гийом сжимал его пальцы с такой силой, что даже в темноте можно было различить, как на ладони Даниэля напряженно дрожат тонкие синеватые прожилки.

"Сейчас идиллию придется немного нарушить", -- усмехнулась девушка, не глядя на Лорана, неподвижно стоящего в дверях, как истукан.

Она выудила из складок своей блузки небольшой пузырек, наполненный розоватой жидкостью и некоторое время любовалась им, разглядывая комнату через призму этой жидкости.

"Прямо священный елей! --; удовлетворенно улыбнулась она и обратила свой взор на спящих, --. С каким удовольствием я намазала бы им ваши несчастные головы! Миропомазание, достойное королей!"

Ее губы скривились в довольной усмешке, обнажая маленькие острые зубы, похожие на зубы хищного зверька. Она раскрутила крышечку пузырька и слегка нагнула его горлышко, наблюдая, как жидкость медленно приближается к краю, перетекает через него и капает вниз, в едва заметные просветы между двумя телами, разделяя их. И там, где оставался розовый след на белоснежных простынях, образовывался тончайший разрыв. Этот разрыв стал быстро увеличиваться, разделяя на две половины сначала кровать, затем переползая на пол и достигая стен. Вскоре вся комната оказалась разорванной на две половины, на одной из которых находился Гийом, а на другой -- Дани.

Но братья продолжали мирно спать, ничего не чувствуя. И только когда одна из капель случайно упала на руку Гийома и обожгла его, словно огнем, он открыл глаза и потер ожог. "Надо было свечи потушить! -- пробормотал он сонно и запнулся, смутно понимая, что происходит что-то странное. - Хотя... Такой безумный холод... Даниэль!".

Даниэль не отозвался. Гийом окончательно понял, что с ним происходит нечто

страшное, когда вместо любимого брата он увидел омерзительное существо, стоящее рядом с кроватью с пустым пузырьком в руке. Где-то в темноте слышался настойчивый, непрекращающийся шум воды; ее потоки вливались в комнату, с потолка падали грязные холодные капли. Где-то в углу послышался шум падающей штукатурки.

-- Даниэль! -- крикнул Гийом и взглянул на то место, где должен был лежать его брат, и в его голосе зазвенело отчаяние. -- Где ты? Скажи, что все это -- дурной сон, и я сейчас проснусь!

-- Нет, -- с отвратительной улыбкой откликнулась девушка. -- Даниэля скоро вообще здесь не будет. Для вас он больше не существует. Лучше посмотрите на меня, господин граф Гийом. Вам не кажется, что я вам подхожу лучше, чем он; и защитить могу в случае хорошего поведения, и убить, если вы встанете на моей дороге, причем убить не только вас...

-- Да кто ты такая, тварь? -- с отвращением глядя на существо, проговорил Гийом, отодвигаясь от нее как можно дальше.

-- Скоро я стану вашей тенью, господин граф, -- заявила девушка.

-- Пошла прочь, адское порождение! -- крикнул Гийом.

-- Нет, больше я никуда не уйду от вас, и мне странно слышать от вас такие неуважительные слова по отношению к даме. Я ведь слышала, что о вас рассказывают, -- вы ни одной юбки не пропускаете. А меня, значит, не хотите? Ну ничего, захотите. Главное -- чтобы я хотела, а я хочу, могу вас уверить. Да не дрожите вы так, -- усмехнулась она. -- Я ведь не

окончательно еще пришла, так, для общего знакомства. Вы ведь уже практически умерли, господин граф, что толку от вас теперь. Единственное, что нужно мне: чтобы вы не смогли помешать тому, что скоро должно произойти -- Рагнарёк.

Гийом стремительным рывком поднялся с постели и быстро отошел в сторону от

омерзительного существа.

-- Чего тебе надо, тварь? -- спросил он, беспокойно оглядываясь по сторонам. -- Даниэль! Даниэль, где ты?

Наконец, словно завеса приоткрылась перед ним, и он увидел тот самый разлом, прошедший через всю комнату и на другом его краю своего брата. Он стоял у самого края и звал его, протягивая к нему руки. Гийом вскочил и рванулся к краю.

-- Стойте, граф! -- крикнула девушка ему в спину. -- Пропасть, разделяющая вас, намного шире, чем вы можете себе представить! Не всегда можно верить тому, что видишь. И вы не сможете ее перепрыгнуть, как бы вам того ни хотелось. И даже ваши крылья не помогут вам в этом!

Гийом повернулся и увидел ее насмешливую ухмылку.

-- И всё-таки я попытаюсь, -- Гийом улыбнулся в ответ, давая понять, что уступать не намерен.

-- У вас ничего не выйдет, -- пожала плечами девушка. -- Между вами не только пропасть, но и стена. Вы, правда, ее пока не видите, но легко почувствуете, если вздумаете броситься туда.

Гийом мгновение пристально смотрел ей в глаза, а затем повернулся и с размаху ударил кулаком наугад по воздуху. И действительно, оказалось, что он ударил по чему-то гладкому и холодному, напоминающему стекло. Руку пронзила тупая боль, которая затем прокатилась по всему телу. В то же время стена стала мутнеть и вскоре полностью перестала быть прозрачной. Но

из-за нее, как из другого мира, еще доносился голос Даниэля:

-- Гийом! Гийом, где ты? Я не вижу тебя!

-- Я здесь! Дани, я здесь! -- закричал Гийом.

Девушка расхохоталась, и розовая слюна брызгами разлетелась в разные стороны.

-- Смотрите, что вы натворили, граф! А всё из-за вашей вспыльчивости! Теперь вы не можете друг друга видеть, а вскоре и слышать перестанете. А ведь этого можно было избежать, если бы вы хоть на минуту потрудились взять себя в руки. Но вы никогда не умели сдерживаться, мой милый граф!

Гийом резко повернулся и пристально посмотрел на нее. Странно, но в этот миг он говорил нарочито спокойно, отчего от каждого слова, произнесенного им, веяло ледяным

холодом.

-- Я уже задавал вам вопрос, но поскольку вы смеете называть себя дамой, я повторю его еще раз: что вам надо?

-- О, сколько пафоса в ваших словах! Но я отвечу вам. Что мне надо? -- Именно это! Видеть вашу ярость, то, что заставляет вас испытывать страх. Видеть, как паника волной накрывает вас. Видеть самое прекрасное для меня -- ваш страх и ваш ад. Я даже больше скажу вам: это очень пригодится мне впоследствии.

-- Ну что, насмотрелась? Тогда пошла прочь! -- с этими словами Гийом отвернулся и снова ударил кулаками в стену. И тут же из стены взметнулись массивные железные цепи с крючьям. Эти крючья обхватили запястья Гийома и не позволили ему убрать руки.

-- Нет, не насмотрелась, -- ехидно заявила отвратительная тварь. -- Мне кажется, я могла бы наслаждаться этим целую вечность! Если вы так этого желаете, я могу сделать стену снова прозрачной, чтобы вы смогли увидеть своего драгоценного брата. Я даже не буду ждать вашего ответа, потому что знаю: вы никогда никого ни о чем не просите. Но мне это доставит не меньше

удовольствия, чем вам.

С этими словами она провела рукой по стене и Гийом увидел Даниэля, мечущегося по лабиринтам странной пещеры, в которую превратилась половина комнаты, где он остался. Он встречал только каменные повороты и глухие изгибы, и в его глазах больше не было проблеска мысли: только надежда увидеть того, кого любил больше всего на свете.

-- Дани! -- выкрикнул Гийом, непроизвольно ударив ладонью по стене.

-- Осторожней, граф! Не повторяйте прежних ошибок! -- предупредило существо, бывшее некогда девушкой, а теперь превращавшееся в нечто подобное рептилии. -- И что вы всё на него смотрите? Взгляните вниз: там гораздо интереснее. Поверьте, его ад ни в какое сравнение не

идет с вашим!

Невольно Гийом опустил глаза вниз, и едва сдержал крик ужаса: там, на самом дне пропасти, которое вдруг словно по команде взметнулось вверх, чтобы было легче рассмотреть, теперь простиралось пространство, буквально усеянное вкопанными в землю колами. И на каждом коле висели отрезанные головы и другие отдельные части человеческих тел. Иногда они напоминали чучела, сделанные каким-то сумасшедшим мастером, который из человеческих тел лепил свою больную фантазию. Но не это было самым страшным. Чем дольше Гийом вглядывался в эти чучела, тем яснее становилось, что все они жили; несмотря на то, что с ними произошло, они продолжали жить и разговаривать.

Некоторые, словно добрые соседи, поворачивались друг к другу и мирно о чем-то беседовали. И от этого к горлу подкатывал громадный ком, перекрывавший дыхание. Всё происходившее казалось какой-то глупой шуткой.

-- Вглядитесь повнимательнее, граф! -- Гийом услышал голос существа так близко, что его обдало несвежим дыханием, и он передернулся от отвращения. В следующее мгновение он почувствовал прикосновение ледяной и влажной руки к спине, напоминавшее скорее прикосновение холодной и скользкой змеи, от чего он резко повел плечами, скидывая эту руку. Но

существо даже не обратило на это внимания, продолжая: -- Вы никого там не узнаете?

Гийом еще раз обвел взглядом этот адский частокол, признаваясь себе, что почти все лица были ему знакомы и принадлежали аристократам. Но ведь она задавала вопрос совсем не об этом и имела ввиду совсем другие лица. Те, о которых Гийом даже думать не хотел. Он упрямо встряхнул головой и перевел взгляд на другую сторону разлома, где по-прежнему в бесполезном поиске метался его брат.

-- Не надейтесь, милый граф, -- произнесла мерзкая тварь, хохоча. -- Я не дам вам приблизиться к нему; да и сами вы вынуждены будете отказаться от него навсегда. Я так сказала, поэтому это неизбежно. Примите это как факт, как данность.

-- Не надейся, тварь, -- откликнулся Гийом. - Ты прогадаешь все равно, так же, как и не получишь ответа на свой первый вопрос: как ты убедилась, я ничего не боюсь, и точно так же -- никогда не откажусь от Даниэля, как бы тебе этого ни хотелось.

В ответ раздался взрыв сатанинского хохота.

-- У вас такой интересный ад! И он так похож на ад вашего брата! Конечно, не по своей живописности, -- в этом он даже превосходит! -- а по своей сути. Вы оба боитесь потерять друг друга! Но ведь чего больше всего боишься и ожидаешь, то и случается...

-- Если верно то, что мы сами придумываем свой ад, то я с легкостью смогу его изменить, -- возразил Гийом.

-- Вы так уверены в этом? Вы думаете, что сможете изменить себя?.. Всё, что вы делаете, вы делаете под влиянием собственных эмоций и импульсов, исключая разум. Вы -- раб своих эмоций!

-- Лучше быть рабом своих эмоций, чем чьих-то чужих, -- отозвался Гийом.

-- Вот видите, вы даже находясь в таком незавидном положении, не изменяетесь и продолжаете язвить, -- вкрадчиво проговорила рептилия. -- Но я не буду вам объяснять всю прискорбность подобного поведения. Ваши эмоции еще сослужат вам недобрую службу, и вы сами в этом убедитесь. А сейчас -- прошу вас нижайше -- она издевательски усмехнулась, указывая рукой в сторону стеклянной стены, -- еще раз взгляните туда -- на вашего любимого

брата.

Потемневшими от боли и бессильной ненависти глазами Гийом снова посмотрел за стеклянную перегородку и обмер: картина там изменилась.

Даниэль шел, как во сне, за дворецким Самиазой, непрерывно читавшим книгу, которую сжимал в своих руках. В тех словах, что он произносил, было что-то очень древнее, кельтское, страшное. Самиаза долго вел Даниэля за собой по темным переходам и изгибам пещеры, расположенной под замком Ла-Рош-Гийом.

Иногда казалось, что конца всему этому не будет. От стен веяло промозглой

сыростью, ледяным холодом и слабым запахом плесени. В кромешной темноте светлым пятном мелькал только плащ проводника, да время от времени вспыхивали золотом призрачные крылья за спиной Даниэля, как будто на мгновение сквозь тучи проблескивал солнечный луч.


Выходишь на улицу - дождь льет,

Но, не успеешь крылья расправить,

Как чувствуешь - иглой раскаленной бьет

Под ребра Тьма, что хотела бы править

Здесь - как и сотни лет назад -

Те же надписи на заборе:

"Мы здесь были..." -- "...в Аркадии, брат!" --

Ивейн, Гийом, Ксавье... "Memento mori...."

И, в развороте шпагу выхватывая,

Вдруг поймешь, почему жимолость оплетает терновник.

Удар - и взлетаешь туда, где стаи

Птиц... И где ты лишь Ангел, а не виновник

Всех бед мировых...


Эти стихи, казалось, заполняли все пространство, и тогда Гийом окончательно решил, что сошел с ума. Он слегка опомнился только тогда, когда дворецкий Самиаза произнес негромко: "Пришли".

Даниэль находился в центре огромной пещеры, освещенной слабыми отсветами факелов. Кроме него и Самиазы, там находилось еще множество странных персонажей. На одном из них красовалась бычья шкура, на другом - медвежья. Кажется, там были и женщины, все - светловолосые и молодые, в одеждах, напоминающих туники, и с кинжалами на поясе, драгоценные камни, на которых временами вспыхивали кровавыми отсветами.

-- Грааль к вашим услугам, Перворожденные, -- торжественно произнес Самиаза.

Даниэль, бледный и растерянный, смог произнести только:

-- Что происходит? Кто вы такие и где я нахожусь?

-- Рагнарёк, граф, -- ответил Самиаза со своей обычной усмешкой.

-- А при чем тут я? - Даниэль озирался по сторонам, не понимая, где находится. - Кажется, это ваша проблема.

-- Ошибаетесь, -- произнесла, выступая вперед, молодая женщина в ниспадающих до земли одеждах. - Скоро этот Рагнарёк коснется и вас лично. Ничего не останется ни от вас, ни от вашей страны, охваченной всеобщим безумием. В сущности, ваша жизнь закончится так же, как и наша с той разницей, что вас еще долго будет держать ад. От судьбы уйти нельзя, но можно иногда что-то изменить. В древности это знали, но тогда люди были умнее и считались с нами, а теперь самодовольно воздвигают храмы во имя разума, свободы, справедливости, хотя даже не подозревают, что именно скрывается за этими замечательными словами. Скоро вы не узнаете своего Парижа. Вы будете идти по его улицам, постоянно боясь оступиться и попасть в канаву, где будет отнюдь не грязь, а кровь. Реки крови.

-- Вы сами сказали - судьба, -- произнес Даниэль, пожав плечами, и в эту секунду Гийом ясно увидел его мысли: видение невозможного счастья: оба они на морском берегу, и море такое синее, как само счастье, соленое, в белоснежной пене, как воплощение любви... Даниэль смеется и говорит: "Гийом, ты кажешься весь золотым от загара; ты напоминаешь мне солнечного бога. Я вообще не понимаю, почему при дворе в моде бледные напудренные лица. Наверное, ты потому и считаешься абсолютно неотразимым, что не считаешься ни с модой, ни с мнением людей. И наверное поэтому тебя так любят: во всяком случае, я не знаю ни одной красавицы, которая отказала бы тебе". - "Малыш, я люблю тебя больше всего на свете", -- ответил Гийом, прикасаясь губами к серым глазам. В голове стучит только один вопрос, как будто занесенный из другого мира: "Любишь ли ты? Действительно ли ты любишь?" - и Даниэль готов отвечать на него снова и снова: "люблю, люблю. Я люблю тебя".

-- Этого мы пообещать вам не можем, -- сказало существо в бычьей шкуре, как будто видел ту же самую картину, что и братья. - Вы должны расстаться.

Теперь Гийом все вспомнил а кроме того, в голове замелькали и другие имена. Он вспоминал их какой-то древней, самому неизвестной памятью, а вслед за его мыслями присутствующие в пещере персонажи наклоняли головы: Тарнос, Арктос, Эпона, Диан Кехт...

-- То, что мы смертны, я осведомлен с детства. Я не боюсь смерти, -- спокойно произнес Даниэль

-- Я знаю, -- откликнулся Тарнос, -- Но тогда какая вам разница - как умереть? Ну, предположим, вас разорвет озверевшая толпа на улицах Парижа. Такой вариант вполне возможен. Или же вы немного отсрочите наступление ада на земле.

-- Я не похож на спасителя мира и не понимаю - почему я? - недоуменно спросил Даниэль.

-- Вы -- королевская кровь, Грааль, и только жертвоприношение короля, Ангела Второго Поколения с Огненными Крыльями, может спасти его страну. Так нам сказал Бог-Тех-Кто-Стремится-К-Власти. Неужели вы думаете, что мы могли бы обратиться за помощью к Филиппу Эгалите? Вспомните хотя бы Одина.

-- Тройная смерть, -- машинально произнес я.

-- Верно, -- подтвердил Тарнос, качнув бычьей головой.

-- Вы предлагаете мне жертвоприношение? - спросил Даниэль.

-- Да, -- сказала женщина с именем Эпона. - Королевское жертвоприношение. Конечно, в этой стране прольется море крови, но никакого отношения к ритуальному жертвоприношению оно иметь не будет. Просто погибнет множество людей и на страну опустится мрак, и даже убийство короля ничего не изменит, а наоборот, только все усложнит. Не останется никого, в ком сохранится хоть одна чистая капля королевской и даже скажу больше - французской -- крови.

-- И что со мной станет? - спросил Даниэль.

Эпона поднесла ему чашу, вырезанную из дуба, с беловатым напитком.

-- Выпейте это, -- произнесла она.

Почему-то у Даниэля даже мысли тогда не возникло, что все это может оказаться отравой, и он выпил предложенную ему горьковатую жидкость. Через минуту ему показалось, что он отделился от самого себя и смотрит на происходящее со стороны. Стены пещеры расступились, превращаясь в зеркальные поверхности, на которых он совершенно ясно видел сентябрьские кошмары, озверевшие толпы людей, стоящих в канавах по колено в крови. Их шатало так, будто они были страшно пьяны, а в глазах горела ненависть. Они были воплощенным желанием убивать всех, кто покажется им вкусным, читай - не таким, как они сами.

Он видел самого себя, бледного как полотно. Без малейшего проблеска мысли в глазах, он смотрел, как во дворе церкви солдаты с кленовыми листьями на шляпах, обвязанными трехцветными шарфами, расстреливают людей. Потом он рванулся вперед с криком: "Я тоже дворянин! У меня тоже голубая кровь!". Он видел, как один из солдат обернулся, обнажив в улыбке желтые зубы (ухмылка хищника, ясно говорящая без слов: глупый баран, ты, может быть, на что-то рассчитываешь? Ты - просто один из стада баранов, а я - козел, который ведет их на бойню. Я - козел и горжусь этим).

Он вскинул ружье и выстрелил, почти не целясь. Даниэлю показалось: он видит, как проходит пуля по стволу, вылетает из отверстия - невероятно огромное насекомое - и толкает его в грудь. Он упал и больше не шевелился. В широко раскрытых и как будто удивленных глазах отражалось невероятно синее небо, как опрокинутое море. Лицо было испачкано грязью и землей; налетевший ветер швырнул горсть песка, запорошив светлые волосы, как пеплом. Изо рта стекала тонкая струйка крови. А солдат, не спеша, подошел к нему и, видимо, не удовлетворясь тем, что уже убил свою жертву, встал рядом и стрелял в голову, в лицо до тех пор, пока от него не осталось только кровавое месиво.

И снова картина на зеркальной стене сменилась. Даниэль опять стоял в темной пещере среди странных персонажей в звериных шкурах, в свете желтых факелов. Его подвели к большой чаше, наполненной водой. Существо в бычьей шкуре подошло сзади и в темноте блеснуло что-то, но что - Гийом не понял. Тарнос ударил Даниэля чем-то тяжелым по основанию шеи, потом накинул шнурок и начал душить до тех пор, пока Гийом не услышал, как тихо хрустнули позвонки. После этого Тарнос нагнул голову Даниэля и опустил в чашу с водой. Гийом видел только светлые волосы на поверхности воды, отдаленно напоминающие лениво движущиеся морские водоросли. К горлу подкатила тошнота, до боли, до отвращения. Они осуществили тройную смерть. Гийом мог поклясться, что никогда еще не видел подобной мерзости.

Как сквозь плотную пелену, он услышал слова адской девушки, лицо которой на глазах преображалось, превращаясь в лицо дочери Самиазы Марианны.

-- Мой отец сделал это! - торжествующе закричала она. - Он принес богам в жертву Ангела Второго Поколения, и теперь он должен стать одним из них - Перворожденных! Они будут просто вынуждены выполнить условия, поставленные им Самиазой! Он обретет Крылья и станет главой всех Темных Ангелов, в жертву которым вскоре будут принесены миллионы душ, и всё это - только благодаря ему! Когда же он выпьет кровь Грааля, то станет по-настоящему бессмертным. Он не боится бессмертия, как граф Сен-Жермен, который мог бы сделать то же самое, но отказался! Глупец! Он не умеет радоваться жизни и владеть ею в отличие от моего отца. Он же превратиться в самого Бога Войны, а я, его дочь, стану его королевой!

Говоря это, она слизывала раздвоенным язычком слезы Гийома, и его лицо на глазах каменело, делаясь совершенно безжизненным и равнодушным, в то время как стекло, за которым происходило ужасное действо, становилось мутным, заволакиваясь серым густым дымом и скрывая от взгляда происходящее.

-- А теперь вы все забудете, -- сказала девушка в розовой блузе. - Скоро, очень скоро мы с вами станем практически неразлучны. Я получила все, что хотела, и теперь я сыта надолго. - Она засмеялась. - До встречи, милый граф. Вам никто не говорил, что с вами всегда так интересно?

Порождение ада медленно растаяло в воздухе, а вместе с ним исчезла и стеклянная стена. Пропал тонкий лед, едва прикрывающий преисподнюю со всем ее содержимым, исчез серный дым, уступив место благоуханию серебристых лилий, и Гийом потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то снова обнаружил, что лежит на постели в своей комнате, среди лилий и мягкого лунного света. Даниэль спокойно спал на его плече, и, казалось, его мягкие густые волосы пахнут летними луговыми цветами. Гийом ничего не помнил, но его сердце мучительно сжималось от непонятной боли. Что-то произошло, но что? Может быть, это был ночной кошмар? Только так можно объяснить, почему его подушка насквозь промокла от пота. Ему хотелось, как в детстве, вскочить, бежать непонятно куда, вырваться из лап чего-то страшного, угрожающего. И еще - мучительно хотелось плакать; нет - не плакать - выть, как волки на луну, оттого, что грудь буквально разрывалась. Он смутно осознавал, что все это как-то связано с Даниэлем, но как? Вот он, рядом, спит тихо и так доверчиво... Значит, ничего не произошло. Так почему же ему так плохо, что хочется сейчас же, немедленно разбить голову о стену?

Гийом осторожно высвободил плечо, тихонько положив голову брата на подушку, поднялся с постели и подошел к окну. Свежий ночной ветер чуть шевелил легкие длинные занавеси, и это движение напомнило ему что-то смутное и очень болезненное. Он стоял, глядя на темные кроны деревьев далекого леса, и не замечал, как слезы потоком струятся по его лицу, а плечи вздрагивают от рыданий.

И все же Даниэль услышал его - почувствовал, что с братом происходит что-то неладное. Он открыл глаза и приподнялся на локте. Он видел только силуэт Гийома в неверном свете луны, но вся его поза была воплощением беспредельной боли и безысходного отчаяния. Даниэль осторожно встал с кровати и приблизился к брату. Обняв его за плечи, он прижал к груди его голову. Гийом рыдал, и эти слезы были по-настоящему страшными, рвущими душу.

-- Это был просто сон, -- сказал Даниэль. - Страшный дурной сон. Забудь о нем, брат. Сны не могут причинить нам вреда. Я с тобой, и я люблю тебя.

-- Да, это был просто сон, -- медленно произнес Гийом, поднимая голову, глядя на брата затуманенными глазами, еще из другого мира. - Просто сон, который я к тому же совсем не помню.

Гийом обнял Дани, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, а страшные призраки отступают куда-то далеко, откуда никогда достать не смогут.

-- Я люблю тебя, Даниэль, -- произнес он. - И так будет всегда. - И снова повторил, как заклинание, как будто хотел запомнить - заучить навеки, как произносятся эти простые слова. - Я люблю тебя, я люблю тебя, я могу повторять это тысячу раз и каждый раз будет казаться, что этого мало, что сказал не все, потому что только это - правда, потому что больше ничего не имеет значения. Но кроме этих трех слов ничего не существует, поэтому...

-- Я люблю тебя, -- опередил его Даниэль.

-- Я люблю тебя, -- закончил Гийом.

Даниэль смотрел в эти зеленые морские глаза, чувствуя что-то смутное, темное, чего они вместе коснулись этой ночью. Эта тьма на миг пронзила его, как острый, сверкающий лучом всепобеждающего света клинок шпаги. Темную комнату озарил золотистый свет его Крыльев и, неожиданно для себя, он заговорил:

Аннам Кара, позволь мне освободиться,

Отпусти мои Крылья, переверни страницу,

Которую вместе так долго писали,

Аннам Кара, пойдем же туда, где нас долго ждали.

Мы коснемся травы, волны, неба невыносимо синего,

И на этом песке мы вместе прочертим линию,

Потому что без жертвы любовь невозможна,

И мы, говоря "да", предполагали возможное "нет", чтобы чудо не стало ложью.

Любя, мы были свободны, отпуская друг друга,

И поэтому мы так близки, и я чувствую твою руку

На своем плече. И, сойдя с пути, сам становлюсь дорогой.

Глой-ре эн Аннам, позволь говорить твоим слогом,

Позволь понять все причины, почему я люблю тебя,

Слушая зелени дрожь и разговор дождя.

Аннама ле кайла, и ничего больше не нужно,

Мы изнутри узнаем то, что всегда наблюдали снаружи.

Бэй ег тч-акт авелла э гра, мой крылатый,

Я рядом с тобой, чтобы вместе слиться с закатом

И вместе сказать: "Та кри-он Леш",

И вместо нас, будет лето царить на всех побережьях

До Соу-айн...


Гийом едва не спросил: "Что это?", но вдруг почувствовал, как Тьма, заполняющая его, вдруг рассеивается и становится сначала тихим, а потом всё более усиливающимся Светом, который побеждает все преграды. Это стихотворение на самом деле стало молитвой, внезапно родившейся в сердце Даниэля и обращенной к кельтским богам, и в ней звучало согласие со всеми решениями Аннам Кара, где рождение в этом мире есть смерть в другом, где не существует разлук и расставаний хотя бы потому, что есть Соу-айн, когда потерянные во временах и пространствах души могут соединиться, если любят друг друга.

И в эти минуты в подземельях замка Ла-Рош-Гийом, среди древних жертвенников, скелетов и костей корчился на полу от ужаса дворецкий Самиаза, над которым склонялись уже не кельтские божества, но страшное существо в одеянии священника, инквизитора, и его имя звучало в мозгу предателя как Бог-Всех-Стремящихся-К-Власти. Он сбросил рясу, и Самиаза увидел существо, ничем не напоминающее человека. Оно было похоже на разумное насекомое, смотрящее на него в упор огромными, черными, безжалостными до равнодушия глазами. По его телу бегало множество огромных крыс с раздутыми бледными мордами, больше напоминающими собачьи, а их голодный и яростный писк оглушал Самиазу. Вздымающееся вверх, с тысячью лапок и розоватым брюшком, поросшим редкими черными волосками, медленно двигающимися клешнями и жвалами, существо заговорило:

-- Жалкий пес, ты хотел принести мне в жертву Грааль, но вместе этого он сумел освободить себя и своего Хранителя. То немногое, что я от тебя увидел, поможет тебе только посеять хаос в этой стране, который покатится и дальше по земле. Но самому тебе никогда не стать одним из нас, Перворожденным. Только если тебе удастся выпить кровь Грааля, ты сможешь стать немного сильнее: перерождаться, как и все остальные, принимать иногда вид пса, покрытого чешуей и с желто-черными крыльями. Если ты сможешь в течение этой своей жизни принести мне в жертву Грааль по-настоящему, тебе будет дарована возможность стать аватарой Войны в твоем следующем воплощении. Однако об этом же одолжении меня просил и "божественный" маркиз де Сад, а уж кто из вас успеет первым - не представляю! - Существо расхохоталось. - Старайся, пес, грызи его след, ищи и, быть может, хотя бы на этот раз удача не ускользнет от тебя! А сейчас - пошел вон!

-- Я же не мог предположить, вызывая тебя, что кельтские боги, даже принимая жертву, настолько сильны, чтобы возвысить его вместо того чтобы уничтожить! - в отчаянии закричал Самиаза, но огромное существо уже исчезло, растворившись в собственном хохоте, оставив дворецкого одного среди холодных каменных стен, и ему казалось, что под кожей этих стен он слышит голодный писк миллионов огромных крыс, которые до этого усеивали тело вызванного им бога из преисподней, а теперь переселились под кожу древних подвалов замка Ла-Рош-Гийом.


Конь Анри рухнул буквально в нескольких шагах от особняка графа де Монвиль, и молодой человек едва успел выскользнуть из-под него, вряд ли заметив, что его лошадь пала. Все его движения были отработаны до автоматизма, а мыслями он находился еще дальше. Наверное, он чувствовал себя так же, как и его несчастная загнанная лошадь, которую он не позволил себе сменить ни на одной заставе, боясь не успеть, не застать своих братьев в Париже живыми. Его глаза приобрели воспаленный блеск, волосы беспорядочно разметались, и единственное, что он мог произнести в тот момент, когда открывал давно уже остающиеся незапертыми ворота особняка: "Я недостаточно быстр. Я должен бежать быстрее, быстрее, чем это можно предположить..."

Ему надо было слишком много сказать, а времени почти не оставалось. Как ни странно, эта ночь во взбунтовавшемся Париже выдалась на редкость тихой, и он мог слышать только предсмертные хрипы брошенной на мостовой лошади и видеть далекие отсветы факелов.

Он взбежал наверх по пустынной лестнице, и в другое время, вероятно, умер бы от ужаса, подумав, что опоздал: настолько нежилым выглядел когда-то богатый и роскошный дом, но сейчас он чувствовал тихий золотистый свет, и он согревал его измученное сердце, вселяя невозможную надежду на то, что он, быть может, еще в силах хоть что-нибудь изменить... Конечно, если успеет понять до конца, что происходит.

Он толкнул дверь в спальню и застыл на пороге, едва не падая от усталости, но из его груди вырвался вздох облегчения: Анри сразу же встретился глазами со своими братьями. Правда, вид у них обоих был такой, как будто они вдвоем собирались выдержать осаду крепости. Дани сидел в большом кресле, поджав под себя ноги и весь подобравшись, как перед прыжком, а его левая рука как будто сжимала эфес невидимой шпаги. Гийом сидел рядом с ним на подлокотнике кресла, обнимая его за плечи, в любой момент готовый заслонить его собой.

Увидев Анри, он не удивился, и только слабая вымученная улыбка тронула его губы, но изумрудные глаза по-прежнему сияли мягким морским блеском.

-- Анри, дорогой, -- сказал он. - Как хорошо, что мы увиделись. Мне уже казалось: в этой жизни нам это не суждено.

При звуке этого спокойного голоса Анри почувствовал, что его ступор постепенно проходит. Он вошел в комнату и буквально упал в кресло напротив, запрокинув голову на его спинку.

-- Мне нужно очень многое сказать тебе, Гийом, -- выговорил он, а потом поправился. - Вам... с Даниэлем.

-- Тогда не будем терять времени, -- согласился Гийом, подавая ему бокал шампанского и ни слова не говоря о том, почему бы не обменяться приветствиями, как это принято в любом обществе и не обязательно светском.

Анри мотнул головой, отодвигая рукой бокал:

-- Нет, не это... -- Он облизнул пересохшие губы. - От этого я просто упаду и засну. Я не спал двое суток, Гийом, а мне еще, возможно, предстоит ехать очень далеко.

-- Хорошо, -- мягко согласился брат и вместо бокала вина протянул ему чашку кофе, которую Анри проглотил залпом, а потом заговорил:

-- Прошу вас... Времени слишком мало, а потому не перебивайте меня. Дайте мне сказать всё, что необходимо...

Дело в том, что я давно уже почти не сплю, и я даже помню день, в который это началось - 22 июня. С самого утра все мои окрестные деревни сошли с ума. Люди вообразили, что на них движутся полчища разбойников. Мужчины вооружались, женщины прятали детей, создавались отряды для оказания сопротивления неприятелю, который оказался мифическим... Они ждали много часов этих разбойников, выходили на дороги, патрулировали леса, однако не встретили никого чужого: только трупы, которые появлялись на их пути, как бы доказывая: страшная армия существует, но она невидима.

А в моем замке с того дня завелись крысы... Сначала они только снились мне - отвратительные распухшие морды, похожие на вздувшиеся пузыри. Они смотрели осмысленно, почти по-человечески, и я постоянно слыша их требовательный писк. От этого писка я просыпался, но он не исчезал, и портьеры ходили волнами, словно за ними пряталась целая стая этих чудовищ. Но я проверял: там не было никого... И поэтому я не удивился, когда увидел их шевеление даже в стенах замка. И крысиный писк вел меня куда-то глубоко под землю, в подвалы, но я не решался туда спуститься, как будто мне что-то мешало.

Иногда я забывался сном и тогда видел яркие видения-воспоминания. В этих снах я спускался по бесконечным, холодным и сырым коридорам в подвалы замка, слыша голос, который говорил мне: "Ваш отец - светоносный Ангел, огненная птица, которая не может постоянно быть со своими детьми: она не может не лететь вслед за солнцем. Но каждый раз, когда птица улетала, приходило чудовище и пожирало ее птенцов. Вернувшись в гнездо, огненная птица видела их мертвыми, и вновь и вновь оживляла их своей кровью: она разрывала себе грудь и поила своих птенцов. И только однажды будет позволено птице избавиться от чудовища навсегда: когда ее птенцы окажутся в кромешном мраке, и ей не нужно будет спешить за солнцем: в том мире его не будет. Тогда придет чудовище, и огненная птица сразится с ним, чтобы победить его..."

На этом голос умолкал, и я оказывался в подвалах замка. Они внезапно рушились, и я уже видел перед собой подернутые голубоватым туманом вершины гор, густой лес и возвышающийся до самого неба огромный замок, вокруг которого кишели враги. Я был в безопасности, на другой стороне неширокой, но ледяной, быстрой и глубокой, как и все горные источники, реки. Я стоял среди моих друзей, одетых, как и я, в белые одежды Совершенных, готовых вот-вот тронуть коней и уйти в леса от армии Монфора, захватившего наш последний оплот - Монсегюр, где они надеялись найти Грааль. Наш предводитель, виконт Тренкавель, которому мы привыкли верить безоговорочно, сказал, что Грааль с нами, он спасен, так не стоит тратить время на то, чтобы глядеть на оставленную французам пустую оболочку.

Но что-то постоянно тревожило меня... Какое-то смутное видение огромного пса в рыбьей чешуе и с крыльями, выскользнувшего нынешней ночью из комнаты Тренкавеля, и теперь я снова видел в смутных лучах солнца, с трудом пробивающегося сквозь тучи, эти черно-желтые крылья, трепыхавшиеся в унисон с пламенем костра, на котором сжигали двух наших оставленных братьев... Это были вы, бывший друг Монфора Гийом де Тур, и трубадур, фамилии которого никто не знал, и я лишь тогда понял, увидев, как вьются в огне его сияющие золотисто-красные, огромные Крылья, что был обманут, что Тренкавель оставил Грааль в Монсегюре, чтобы откупиться от католиков. Грааль и его хранитель сгорали на моих глазах, и на этот же огонь смотрело, пожирая его глазами, чудовищное существо в одежде инквизитора, и даже через несколько лье я смог бы почувствовать этот жуткий, исходящий от него запах протухшей рыбьей чешуи.

Мы все были обречены, я понял это сразу, но сделал только то, что в тот момент подсказало мне мое сердце: я вонзил шпоры в бока коня и бросился в реку. Я не думал о том, что делаю, я хотел быть рядом с теми, кого мы были обязаны охранять и не уберегли. Я услышал слабый двойной крик, немедленно потонувший в реве огня: "Я люблю тебя!" и понял, что опоздал. Я не был достаточно быстрым.

Нога моего коня застряла среди речных камней, и он начал оседать на бок. А на той стороне французы уже заметили меня, и вокруг меня в воду посыпались тучи стрел. Весь мир в моих глазах потемнел: так много их было. Их свист был похож на писк крыс, который изводил меня сейчас каждую ночь в моем замке. А потом я почувствовал сильный удар в грудь, но ничего от этого не изменилось. Я по-прежнему слышал разрывающий душу гул огня, но самого себя видел уже со стороны: со стрелой в груди, я медленно (как мне показалось - невыносимо медленно!) падал в воду, погружался в нее все глубже и глубже.

Я не стал следовать за своим оставленным телом, а, став, наконец, свободным, устремился туда, куда и собирался - на другой берег, к детям солнечной птицы. И я увидел нас всех вместе: Дани, принесенный в жертву Грааль, Ангела с Красно-золотыми Огненными Крыльями; Гийома, его Хранителя, и за его спиной трепетали сине-черные огромные Крылья Сил, так же, как и у меня самого. Рядом стояли два ослепительно сияющих существа, поразительно похожих друг на друга, что не оставалось никаких сомнений: такие одинаковые, яркие, светлые глаза могут быть только у братьев. Только у одного существа Крылья были светлые, а у другого - Темные. Темные и светлые перья переплетались, словно хотели сказать, что Свет и Тьма суть одно, и в этот момент я понял, как зовут этих существ - Даниал и Утренняя Звезда. Они были братьями и нашими отцами... Дани обнимал Гийома, улыбаясь счастливо и свободно. Он протягивал мне руку со словами: "Иди к нам, брат... Ты еще научишься быть самым быстрым..." Я шагнул к вам, как в бездну, пустоту, заполненную холодным солнечным светом бесконечного счастья, и проснулся.

Позавчера утром я окончательно убедился: мне надо лететь в Париж, мне надо научиться быть самым быстрым для того, чтобы спасти вас. Не сегодня - завтра начнется резня, в которой не уцелеет никто, но я успел... Сегодня я успел... У нас есть еще несколько часов времени, чтобы я мог вывести вас обоих из Парижа, в Германию. Сегодня я успею спасти своих братьев - Грааль и его Хранителя...

Анри задохнулся и замолчал. Он сказал всё, что хотел и теперь напряженно ждал ответа.

Дани посмотрел на него спокойными, широко распахнутыми серыми глазами и тихо произнес:

-- Нет.

В этот момент он был похож на яркую искру света, освещающую мглу, наползавшую изо всех углов, затекающую в комнату через распахнутое окно, грозящую вот-вот поглотить всех, кто находился в этой комнате. Анри больше не чувствовал ни спокойной прохлады ночи, ни утешения, которое она обычно приносила и понимал, что в этой его жизни ночь другой и не будет. И все-таки он отказывался понять смысл этого простого слова.

-- Почему? - только и сумел выговорить он.

-- Потому что еще не наступила такая Тьма, что Огненная Птица не смогла бы оставить свое гнездо, -- сказал он. - Потому что Огненный Птенец еще способен совершить последний рывок, сделать свою последнюю "атаку стрелой", чтобы аватара Войны не получила свое полное воплощение. И, как мне кажется, не получит...

Гийом ласково коснулся губами светлых волос Дани, тонко благоухающих лилиями.

-- Прости, Анри, -- он улыбнулся с сожалением. - Мы не можем уехать хотя бы потому, что Дани не перенесет дорогу в Германию... Как, впрочем, в Англию или даже в Бретань... В последнее время ему стало хуже... -- и он осекся, боясь продолжать.

-- Не понимаю... -- растерянно сказал Анри. Его взгляд бесцельно скользил по столу, пока не остановился на исписанном листке бумаги. - Что это? - изумленно произнес он. - Дани... Неужели в такое безумное время, когда все мы находимся у преддверия ада, ты находишь в себе силы что-то писать?

-- Прочитай... -- ответил Дани, и за его спиной мелькнули огромные Красно-Золотые Крылья.


Только крылья раскрой. Мы летим с тобою, растворяясь в нашей любви,

Мы минуем то, что построено нашим умом. Не оглядывайся и не зови.

Мимо бедности, мимо ярости, мимо страсти,

Сожаления и раскаяния, отдаваясь лишь власти

Аннам айе-ра, и оставь позади непройденные дороги,

Сердце, выжженное дотла, мечты, голоса и тревоги,

Все закаты и все рассветы, зеленых ночей огни,

Мимо неба всех дисгармоний, отмечающих твои дни,

Мимо лесов, полей, городов, мимо своей земли, --

Они уже далеко, а мы стоим на пороге, почти пришли.

Мимо старости, мимо молодости, танцев и страшных битв,

Мимо прошлого, мимо грядущего, мимо бесцельных молитв,

Мимо знаний и мимо ревности, ненависти и мести,

Наше сердце открыто Айте, и лишь потому мы - вместе,

И ничто не зовет. Лишь у белой реки мы с тобой обретем покой,

Мы останемся в мире, созданном нами. Мир - только твой и мой,

И, любуясь своей красотой, понимаешь: твое зеркало - я,

Приходи в мой дом слушать песни дождя и ручья,

Здесь дышать можно только любовью, как крылья - всегда золотой,

Мы взлетали и падали, но только сюда - в любовь,

Благословляя всё созданное песней филида "Эн Фо".

Здесь она вечна. Не вечен лишь переход...


-- Это то, что мне было дано понять, брат, -- сказал он, когда Анри медленно поднял глаза от бумаги. - И это еще не конец, и в любом случае у нас еще будет время дойти до конца своего пути.

-- Это совсем не конец, -- произнес Гийом, подходя к Анри. - И у тебя еще есть время спасти нас обоих, брат. Если ты сможешь привести сюда австрийские войска, думаю, нашествие адских крыс будет остановлено.

Анри рывком поднялся с кресла и откинул со лба челку жестом, характерным для всех братьев.

-- Хорошо, Гийом, -- ответил он. - В этом ты прав. Я должен стать самым быстрым, и у меня есть шанс остановить нашествие адских крыс, которое началось с моего замка неведомым для меня образом. Хотя... Почему - неведомым, если во все времена чудовище из преисподней стремилось уничтожить Грааль?.. Хорошо, я еду немедленно. Не сомневаюсь, что войска будут предоставлены в мое распоряжение. Я заберу твою лошадь, Гийом, потому что моя пала.

Он слегка наклонил голову и вышел за дверь, откуда донеслось прощальное "До встречи!", а через пять минут Дани и Гийом услышали отчетливый стук копыт удаляющейся лошади.

Но в эту ночь в особняке не спал еще один человек. Самиаза сидел за столом и писал при свече послание нынешнему парижскому диктатору Марату, существу, больше напоминающему не человека, но то ли омерзительную рептилию, то ли огромную больную крысу, которую долго продержали в воде:

"Спешу уведомить вас, как велит мне обязанность гражданина, для которого свобода Франции дороже всего, что мои бывшие господа - граф де Монвиль и граф д'Азир, готовят австрийское вторжение в Париж, чтобы задушить нашу революцию и уничтожить народ. Верю, что вы, Друг Народа, сумеете подавить наступление контрреволюции в самом зародыше... Все, не принимающие Новый Порядок, должны быть уничтожены. Смерть аристократам! Смерть тиранам!"

Самиаза поднял голову от стола, задумчиво погрыз кончик пера, а потом, не придумав, что бы еще добавить к своему столь короткому посланию (а, возможно, -- мелькнула мысль, -- это было даже к лучшему. Как известно, гражданин Марат не утруждает себя чтением длинных писем), подозвал свою вечно молчащую дочь Марианну, запечатал послание и, вручив его девушке, отправил ее в ночь, благоухающую последними ароматами жасмина и лимона...


Гийом стоял у распахнутого настежь окна, рассеянно глядя на улицу. Он сам не замечал, как его тонкие пальцы машинально перебирали лепестки алых до черноты роз. Он отрывал эти бархатистые лепестки по одному, небрежно сминая их, и они медленно, как засыпающие на лету мотыльки, падали на пол. Один, два, три... Целая горсть...

Что-то должно было произойти. Именно сегодня, именно сейчас. Он знал это и давно ждал. Ведь не случайно же он, наверное, впервые в жизни лег вчера спать, не раздеваясь, словно должен был быть готов к чему-то с самого утра.

С улицы доносились крики, пока еще неясные, но уже таящие в себе смутную угрозу. Они напоминали гул приближающейся огромной и грязной волны. Нервы напряглись, как натянутые струны, один неверный удар, и они лопнут, хлестнув по лицу с такой силой, что рассекут кожу до крови...

А разве ты сам не знаешь, что происходит, граф Гийом? Разве ты не видел тела повешенных аристократов на улицах? И разве тебе и Дани не предлагали сотни раз бежать из Франции ваши друзья и ваш брат Анри? Но ты смеялся друзьям в лицо, называя их трусами и глупцами. Для тебя уже давно не существовало друзей, как и ты для них стал просто недостижимым ледяным изваянием. И ты не верил в спасение, ты знал, что бежать бесполезно. Да и кто бы мог еще на что-то надеяться, видя этот ад на улице? Разве что графиня Дюбарри, видевшая своих спасителей в бриллиантах, подаренных ей ее венценосным любовником, давно уже гнившим в могиле...

Мы сами придумываем свой ад. Чьи это слова? Твои или кого-то еще? Ты произносил их когда-то давно. Такое странное чувство, дежа вю. Да, чувства... Чувства и разум. Ты всегда

делал всё, повинуясь своим эмоциям. И часто жалел об этом впоследствии. Так, может, настал час воспользоваться разумом? Первое побуждение иногда бывает единственно верным, -- так говорит разум. "Энциклопедисты... Бога-их-в-душу-мать", -- привычно продолжил он свою мысль.

Еще горсть почти черных, шелковых лепестков упала на пол и рассыпалась по ковру.

Лепестки, словно брызги... Но Гийом смотрел только на улицу. Крики стали уже громче, и из-за поворота показалась толпа людей, и не было никаких сомнений в том, что они все направлялись именно к его дому. Сначала это была просто орущая человеческая масса, издали напоминающая крысиное полчище, но вскоре стало ясно, что в толпе преобладают женщины, все в грязных одеждах, с распущенными волосами, напоминающие косматых ведьм с иллюстраций в церковных книгах. Таких раньше сжигала на костре святая инквизиция (Гийом даже усмехнулся такому сравнению). Они вздымали вверх орудия своего труда, раньше мирного - ножами для разделки рыбы, топорами, предназначенными для мясных туш, а теперь вдруг превратившимися в орудия пыток. При этом они так истошно вопили, что из-за дикого крика было почти невозможно различить ни одного слова. Но это и не требовалось. Гийом знал их наизусть, да и ничего нового они так и не придумали: "Смерть аристократам!.. На фонари!.." Словно бездумное стадо, готовое идти туда, куда укажет тот, кто скажет первое яростное слово, -- лишь бы только вылить свой гнев на кого-то. Потому что легче всего обвинить в своих бедах другого и считать, что, уничтожив его, сразу решишь все проблемы. И сейчас виновниками всех их бед стали два брата.

Гийом повернулся и взглянул на спящего Даниэля. Его сон был таким спокойным, таким безмятежным, каким и должен быть последний сон, который так не хочется нарушить. Крики с улицы еще не успели разбудить его. Было бы так безжалостно и бесчеловечно прервать его нежный сон. Его лицо напоминало лицо спящего ребенка, и от этого сердце в груди сжималось до размеров горошины.

Что же делать? Как отгородить его от врывающегося в их жизнь злобного мира, чтобы он ничего не услышал? Бесконечно повторять "Я люблю тебя" и сорвать голос, лишь бы он не услышал шум снаружи? Как защитить его от этого кошмара? Думай же, Гийом! Думай!

Еще один случайный взгляд на улицу. Они уже совсем близко, разъяренные женщины, считающие, что таким образом защищают своих детей. Сегодня они намерены убить еще двоих из не-их племени, которые отбирают у их детей драгоценные куски хлеба.

Любой зверь будет до конца защищать своего детеныша и погибнет, защищая его. Но ведь и сам Гийом был тем же зверем, волком. И его волчонку угрожала опасность. На мгновение ему снова показалось, что среди женщин в толпе мелькают совсем не человеческие лица, а какие-то жуткие звериные маски, большинство из которых напоминало раздувшиеся крысиные морды.

Гийом оторвал еще один лепесток розы, но не выпустил его из пальцев, как все остальные, а поднес его к глазам, всматриваясь, как он лежит на ладони, воплощение хрупкости, невечности всего земного. А затем, словно решив для себя что-то, Ледяной Ангел перевернул ладонь...

Чувства и разум. Он следил за полетом этого последнего лепестка, за тем, как он медленно присоединяется к своим хрупким собратьям, которые, сливаясь вместе, превращались уже не в брызги крови, а кровавую лужу. В этот момент ему показалось, что даже крики снаружи стали глуше. Мой дом -- моя крепость. Так говорят англичане, хотя Гийом никогда не любил их, сам не зная причин своей неприязни и не задумываясь об этом. Будь что будет, но вы сюда не войдете!

-- Гийом! Брат, что с тобой, что там происходит?

Самый любимый в мире голос -- голос Дани. Неужели Гийом говорил вслух? Неужели он сам разбудил его?

-- Спи, малыш, -- как можно безмятежнее сказал Гийом и даже улыбнулся ему. Всю нежность, которую он испытывал к нему, он вложил в свой взгляд, смотрел на него, как человек, прощающийся с тем, кого - он знает наверняка - ему уже не увидеть никогда. -- Еще очень рано.

-- Там что-то случилось! - Дани уже не спрашивал, а утверждал, и в его голосе звенело беспокойство. -- Почему так кричат? -- Дани привстал на постели, и его стремительное движение красноречиво свидетельствовало о том, что через мгновение он бросится к стене, к стойке со шпагами.

"Сейчас он встанет!" -- мелькнуло в голове. Подойдет к окну и всё увидит. Этого нельзя было допустить. Нельзя было, чтобы он увидел! Но Дани уже вскочил с кровати, и Гийом, мгновенным рывком бросившись к нему, преградил ему дорогу к окну. Дани поднял на него широко распахнутые, изумленные прозрачно-серые глаза и встретился с его совершенно почерневшими глазами. А Гийом уже не слышал себя. Он кричал что-то о том, что брату нужно остаться в постели, что ничего не происходит, и это был просто обезумевший, бессмысленный поток фраз, суть которых сводилась всего к одному слову: "Нельзя!".

А Дани упорно и молча рвался к стене, к шпагам, отталкивая от себя брата. Гийом, не замечая слез, выступивших на глазах, уже кричал с надрывом, не осознавая смысла сказанных слов. Он то ругал брата за его непослушание, то признавался ему в вечной любви и не слышал звуков собственного голоса. Только одна мысль билась в его голове: спрятать его, как можно скорее, выйти первым.

Так говорили и разум, и чувства. В конце концов он просто отшвырнул Дани в угол комнаты, как можно дальше от шпаг, и, больше не оглядываясь, выбежал из комнаты. Не помня себя, он спустился по лестнице и распахнул парадные двери. А там его уже ждала разъяренная толпа женщин, которые взревели еще громче при виде долгожданной добычи.

И в этот миг всё завертелось в адской пляске, словно в безумном нескончаемом водовороте. Лица, страшные звериные морды, голодные рты, напоминающие оскаленные крысиные пасти, растрепанные волосы, развевающиеся на ветру, руки, сжимающие огромные острые ножи -- всё это захватило в себя Гийома, словно огромная воронка, которая затягивала и его самого внутрь этого ада. И он не мог сопротивляться, у него уже не было сил: все свои силы он оставил в бесполезной борьбе с Дани.

Он смотрел на происходящее совершенно безучастно, будто со стороны, но ничего,

кроме бурлящего водоворота сливающихся, неясных образов не видел. Наверное, то же самое будет и с Дани, когда он всего через короткое мгновение окажется на улице, на том самом месте, где так жестоко растерзают его старшего брата. И тот же водоворот будет кружиться вокруг него и затянет его в себя. И всё же в последнюю минуту, откуда-то снизу, сквозь безумную боль, рвущую его на части ("Теперь ты поймешь, что значит "свобода" -- изнутри", -- пискнул омерзительный посторонний голосок в голове), он успел увидеть Дани, его легкую тень, мелькнувшую на подоконнике, Ангела с Красно-Золотыми Крыльями и со шпагой в руке, в последний раз взлетевшего над толпой, в своей последней "атаке стрелой", чтобы соединиться со своим братом. Последним, что слышал Гийом, был его голос, его непроизнесенные, но четко прозвучавшие слова: "Не смотри на них. Их больше нет. Смотри только в мои глаза. Я люблю тебя... Я люблю тебя..."

А в это же время в сотнях лье от Парижа Анри смотрел, как бессмысленно обмениваются пушечными залпами у Вальми два войска - австрийское и французское (вернее, войско "этих бесштанных", как называл он их про себя). Он не знал, что накануне вечером австрийский император получил от нового правительства Франции в дар за намеренное поражение драгоценную французскую корону. Он понял только, что его в очередной раз предали. Он снова оказался недостаточно быстрым, потому что на этот раз его опередило предательство. Предательство, которое в сгущающихся сумерках он видел совершенно реально, почти осязаемо - в виде огромного существа, облаченного в одежду инквизитора, за спиной которого бессильно висели желто-черные крылья и от которого до тошноты пахло нечищеной протухшей рыбой.

Существо хохотало, и из-под низкого капюшона Анри мог видеть распухшую крысиную морду:

-- Ты никогда не станешь достаточно быстрым! - кричало оно, захлебываясь от смеха. - Ты никогда не научишься преодолевать время и пространство, как это могут делать только Перворожденные, как это могу делать я по обещанию Бога-Всех-Стремящихся-К-Власти!

И, больше не в силах выносить эти крики, Анри зажал уши руками и бросился бежать вперед, прочь от проигранного сражения, выкрикивая проклятия в адрес Германии, Франции и всех богов, стремящихся к власти. Он бежал к своим братьям, и огромные черно-синие Крылья несли его вперед, сквозь ночь, сквозь лес, сквозь строй усмехающихся выходцев из преисподней, неотступно следовавших за ним. Он не думал о том, что смертное тело не сможет вынести скорости ангельских Крыльев. Его сердце остановилось на лету, и он упал лицом вниз, в мягкое золото опавших осенних листьев. И когда он поднял голову, рядом с ним стояли его братья - черноволосый и зеленоглазый Ледяной Ангел Гийом и светловолосый стройный Ангел с Огненными Крыльями, Темный Грааль.

Они обнимали друг друга, и на их губах играла улыбка счастья и высшего знания. Их Крылья переплетались друг с другом, как и Крылья двух защищающих их божественных существ - темного и светлого - Даниала и Утренней Звезды. И Анри шагнул в этот поток света, успев увидеть, как во Тьме, оставшейся так далеко, корчится от ужаса и злобы пес с желто-черными крыльями, слушая слова, исходящие из разверстого рта Бога-Всех-Кто-Стремится-К-Власти: "Ты рано праздновал свою победу, пес! Ты разочаровал меня! Разве ты не знал, что в жертву приносят только здоровых Королей? А кого привел мне ты? На гильотине был не Грааль, а сошедший с ума молодой граф д'Азир, который не вынес гибели своего брата, растерзанного толпой! И даже там, уже почти под ножом, он казался этим баранам, этой толпе, воплощением всего самого прекрасного, даже тогда его озаряло прощальное золотое сияние огненных крыльев. Когда с него сорвали жалкие остатки рубашки, это не опозорило его, но заставило толпу вожделеть его! Они едва не растерзали палача, требуя отпустить его! А он так и остался застывшим в глазах своего брата, в вечной любви, которая увела их всех от меня. Иди же по их следу, уничтожь их или хотя бы Грааль, а я сделаю всё возможное, чтобы разлучить их в следующих жизнях, я дам тебе в помощники любых своих слуг, но горе тебе, если ты не добудешь мне его, если один из Огненных Птенцов Второго Поколения Ангелов не будет принесен мне в жертву! Ты будешь проклят мной, а мои слуги, обращенные в крыс, будут грызть тебя вечно!"


Ты слышишь стон колоколов,

Задетых ангельским крылом...

В аллеях пусто... Дождь идет,

И где-то начали отсчет, --

Как долго нам смотреть в глаза

Друг другу... Я хотел сказать,

Что к одиночеству вдвоем

Уже привык. В тебе - мой дом,

И крыльев взмах, и взлет в закат...

Я больше не приду назад...

Всё это к лучшему, Любовь

Моя единственная, кровь

Превращающая в лёд...

Застынет дождь, волна замрет...

Кому из нас идти вперед?..

Мой Ангел, мне... И, сбитый влет,

Я упаду к ногам твоим...

Я - только сон, мечта, я - дым,

И он спасет тебя от зла...

Горит листва... Шуршит зола...


Ксавье прошел мимо длинного бетонного забора, на котором потемневшей от времени, то ли бурой, то бордовой краской было намалевано: "Ты уже мертв!", и, наконец, увидел замок, который дрожал в дымном воздушном мареве этого проклятого места, словно готов был в любую минуту рухнуть и стать тем, чем он и являлся на самом деле, в другом мире и другой проекции - простыми развалинами. Однако сейчас чувствовалось, что именно он владел всем здешним ландшафтом - и зыбкой землей, и тяжелым воздухом, и даже тусклым пятном солнца, которого по-настоящему нельзя было назвать солнцем. Солнца здесь не было, несмотря на тусклое освещение. Здесь было царство Тьмы, и Солнечная Птица уже не смогла бы улететь из своего гнезда вслед за сияющим светилом и впервые осталась бы со своими птенцами. Если бы здесь была эта Солнечная Птица... Если бы здесь не находились только ее птенцы...

Ксавье уже без удивления заметил флюгера на двускатных крышах, закрывающих почти все серое небо, которые крутились в совершенно противоположных направлениях. Ла-Рош-Гийом, казалось, был целиком высечен если и не из скалы, то из черного смоляного камня. Где-то высоко, под самой крышей находились узкие окна, больше похожие на бойницы, и в одном из этих окон Ксавье заметил слабый золотистый свет, и его сердце болезненно дрогнуло, как будто он услышал уже не голос, а еле слышный шепот: "Я всё еще жду тебя, ты нужен мне..."

"Я здесь, я уже совсем близко!" -- хотел крикнуть Ксавье, но крик сразу застрял у него в горле: ему почудилось, что мимо окна-бойницы скользнула огромная тень, а потом на миг стекло немного прояснилось, и он увидел отражение случайного облака, похожего на большое белое перо то ли птицы, то ли Ангела... А потом небо сразу погасло, затянувшись черными, как смоль, тучами.

Ксавье остановился и некоторое время разглядывал замок. А он в свою очередь разглядывал его своими черными окнами-глазницами. Строение отличала некая архитектурная экстравагантность: во всяком случае флюгера и шпили должны были свидетельствовать об игривости вкуса хозяина, но двускатные древние крыши и бойницы придавали ему безусловно угрожающий вид. Странная и дикая ассоциация мелькнула в голове Ксавье: этот замок похож на доброго плюшевого мишку из мультфильма, который сначала накачал героином, а потом придушил своего лучшего друга ежика. И снова он услышал тихий голос Дани: "Брат, иди ко мне, если ты здесь..."

Теперь острые шпили и башни черного замка, словно пики, врезались в потемневшее, затянутое черными тучами небо. А в этом нахмурившемся небе сверкали сотни и тысячи молний. Как только исчезала одна, по всему небу тут же мелькали множество других, исполняя какой-то демонический танец.

И только сейчас Ксавье заметил, сколько деревьев, подобных тем, мимо которых прошли они с Анри, росло перед строением. Ксавье глубоко вздохнул, слушая их шелест, а потом бросился вперед. В какой-то момент его нога неловко подвернулась, он споткнулся, и сразу же у корней деревьев вскинулись вверх настоящие гейзеры бурой земли. Вверх взметнулись кучи растревоженных блестящих и даже в воздухе продолжающих копошиться жуков. В рваной коре вдруг разинулись безмолвно кричащие, воющие рты. Из земли вырвался корень и рванулся к ноге Ксавье, но оказался чересчур коротким. Ветви раскачивались и наклонялись, корни рвались из земли целыми группами. Они были похожи на слепых червей. Ксаье ускользнул от одного корня, но к нему теперь тянулся уже другой, чтобы ухватить за руку. Десятки извивающихся щупальцев стремительно скользили к нему через дорогу, шипя в пыли: "НаШшшшшшшшшшш, нашшшшшшшш".

Ксавье вырвал руку из щупальца, и ему показалось, что в руке что-то треснуло, но думать об этом сейчас просто не было времени. Даже если он сломал плечо, это не имело значения. Единственное, что мелькнуло в его голове: "Хорошо, что я одинаково могу владеть шпагой - как левой, так и правой рукой". Сзади раздался грохот, похожий на взрыв. Ксавье сделал последний рывок вперед, и деревья остались позади. Он оглянулся и понял причину взрыва: эти деревья так стремились к нему, что некоторые из них вырвались из земли и упали посреди дороги, шевеля в воздухе корнями, как щупальцами, как будто они были на самом деле вовсе не деревьями, а чудовищными морскими существами, описаниями которых пугали моряков древние авторы.

С каждым шагом Ксавье замок становился всё больше, он вырастал, сливаясь с тучами. Внезапно Ксавье понял, что время остановилось, и сейчас было не утро, не день и не ночь. Времени просто не стало. Флюгера на крышах завертелись еще быстрее, как будто хотели присоединиться к танцу молний в небе. Бойницы вспыхивали адским красным свечением. Где же был Самиаза вместе со своей командой?

-- Не надо было меня ненавидеть, -- вслух произнес Ксавье. - Мы с братом не заслужили этого, Шахмезай, а теперь уже ни ты, ни мы ничего не изменим. Вернее, теперь, мы изменим всё...

Развязка была близко, как никогда: потому что все миры, существующие во Вселенной, вдруг наложились друг на друга, воплотившись в это темное адское место, где было невыносимо даже дышать.

Замок смотрел на него через бойницы и решетки, и Ксавье знал: за ним наблюдали. "Ты уже мертв", -- отчетливо прозвучало в его голове. "Только верь... если можешь..." -- ответил этому голосу Дани еле слышно. Его голос с каждым разом становился всё слабее и слабее.

Улица немного повернула вправо, и Ксавье оказался на небольшом возвышении, с которого открывался вид на каменистый пляж, присыпанный сероватым песком ("Эти камни больше напоминают зубы кабана", -- подумал Ксавье) и откуда можно было разглядеть черный замок во всех его отвратительных подробностях. Со стороны моря он был отгорожен длинным волнорезом, пропадавшим в серых грязных волнах. Перед замком стояло несколько блестящих дорогих машин. Несколько людей в стильных костюмах неторопливо прохаживались перед ними. Когда Ксавье заметил две странные красные вспышки, он понял: у них в руках находятся бинокли, но в этом случае получалось, что он маячил перед ними уже долгое время как идеальная мишень. "Пора бы уже было бы забыть о беззаботности прошлой жизни", -- с досадой подумал Ксавье, понимая, что теперь ему придется добираться до черного замка через пляж, со стороны моря.

Команда Шахмезая по-прежнему беспорядочно сновала перед замком, напоминая скопление муравьев. Перед ним возникло мгновенное видение: роскошный замок, в котором когда-то жили они вместе так недолго - Гийом, Анри и Дани. Тогда здесь тоже было тесно от множества слуг, но тогда - это было так давно, и в те времена всё это называлось порядком. Дани... Он смутно помнил нежную белизну лица, мягкие светлые волосы в глубине белой постели. Видение исчезло так же мгновенно, как и появилось. Сердце Ксавье замерло и остановилось. В одном из людей перед замком он узнал своего бывшего друга де Сада, только сейчас его несравненные лавандовые глаза были скрыты за солнцезащитными очками, а в руках он держал мегафон. Ветер развевал пряди его светлых, почти белых волос. Он командовал что-то людям в темных костюмах у стены замка, и Ксавье чувствовал исходящее от него смрадное дыхание, как в глубине больных болотной лихорадкой джунглей.

-- Весь мир сошел с ума, -- пробормотал Ксавье. - Этот замок увеличивается по своему желанию, а рядом с ним отдает команды один из самых сумасшедших людей в мире...

Ксавье вздохнул и через заросли высокой бурой травы пошел по направлению к берегу. Когда он достиг кромки воды и серых камней, торчащих из песка, как кабаньи зубы, он снова внимательно посмотрел на замок. Де Сад двигался мимо него белым пятном, кричал что-то сердитое в свой мегафон и показывал пальцем в сторону холма, где только что находился Ксавье. "Не заметил пока, что я уже близко", -- решил Ксавье.

Де Сад махнул рукой, и сразу один из людей в черном костюме расстегнул пиджак, вынул из кобуры пистолет и, держа его наготове, сел за руль машины, над которой сразу же взвилось белое облачко выхлопного газа. Машина двинулась по направлению к городу, и Ксавье подумал, что если бы его бывший приятель отдал распоряжение минут на пять раньше, то его путешествие уже закончилось бы еще до входа в черный замок. Он физически чувствовал, что Дани находится на пределе, и ему стоит невероятных усилий держаться дальше. Вероятно, времени у них оставалось совсем немного, несмотря даже на то, что оно остановилось.

Тем временем де Сад заорал в свой мегафон, обращаясь к подчиненным:

-- Когда вы уничтожите его? Он должен быть немедленно уничтожен! Я этого хочу! Слышишь ты, Майяр, куриные твои мозги? Всем растянуться!

Ксавье упал на землю и пополз, прячась за грудами камней. Вода тихо плескалась рядом, а где-то слышались вопли "божественного маркиза", кричавшего что-то по поводу идиотизма своих подчиненных.

Ксавье осторожно выглянул из-за камня. Донасьен поправил свои непослушные волосы и направился к парадному входу в замок, который уже нависал громадой над всей местностью. Ксавье уже не слышал голоса Дани, -- только биение его сердца, быстрое, как у пойманной птицы.

Донасьен встал перед дверью, как будто не знал, что ему делать дальше, а потом круто развернулся в сторону водителей и снова заорал:

-- Придурки! Если вы не будете докладывать мне о том, что здесь происходит каждые пять минут!.. - И он снова повернулся к двери.

На него смотрели все, и Ксавье понял: лучшего момента ему не представится. Он выскочил из-за своего убежища за камнями и через мокрый пляж бросился к скалам, всем своим существом ожидая выстрела. Вот-вот, еще немного, и он почувствует удар в грудь... Ничего не произошло. Он достиг скал и рухнул на песок, тяжело дыша.


И бесполезно глядеть в лицо: "Счастье мое, лишь ты..."

Время сжимается до размеров квадрата Малевича, оставляя цветы

И цвета уходящему лету, прохладному ветру, дороге...

Как у времен года, у человека - свои сроки, --

Кому уходить, кому вверх взлетать, счастье мое,

Кому-то разлуки прогонять сквозь сердце, как будто копье,

Зная, что не спасут слова,

Они всё тише, желтей трава,

Лето уходит, осень мертва,

Ты тонешь, и кто-то в мозгу считает: "Раз, два..."


Дани медленно приходил в себя. Его ресницы вздрогнули, а потом судорога боли прошла по всему телу.

-- Вернулся, -- удовлетворенно обратился Шахмезай к Марианне, а потом развернулся к своим адским помощникам: Пока не очнулся окончательно и не подпалил нас всех... Думаю, это произойдет нескоро: такие путешествия во времени и пространстве отнимают слишком много сил. - Он усмехнулся. - Его крылья слишком слабы, я их почти не вижу... А потому... На стену его!

Через минуту полубесчувственный Дани уже висел на стене под бычьим черепом, четким отражением какого-то жуткого запрестольного образа. Его руки были раскинуты в стороны и привязаны к толстой дубовой балке, ноги не достигали пола. В его замутненном сознании мелькнула мысль, почему его не сковали кандалами, наконец, не пробили запястья гвоздями: Шахмезай хотел облегчить крысам их жуткую трапезу сразу же после жертвоприношения.

Заметив еле заметное изменение в ритме дыхания своей жертвы - неуловимый переход от бессознательного состояния до почти невозможного, предельного самоконтроля, Шахмезай подошел к Дани и, взяв его за волосы, поднял его голову.

-- Добрый вечер, молодой господин, -- сказал он, обнажая в усмешке желтые зубы, а потом добавил, не оборачиваясь. - Марианна, дорогая, зажги все свечи около стен. Скоро наступит минута, которую мы все ждали так долго. Какая это будет славная вечеринка без галстуков! Когда я выпущу крыс из стен, вскоре вы сможете разговаривать со мной, обходясь уже не джинсами, а только шортами. - Он выразительно посмотрел на ноги Дани и захохотал, очень довольный своей шуткой. - Не беспокойтесь, граф, я постараюсь продлить вам жизнь на максимально возможный срок. - Он не удержался от того чтобы снова не поднести свечу к лицу Дани и хлестнул его по щеке темным пламенем. - Огонь - твоя стихия! Ты должен любить его! - заорал он, уже с неприкрытой ненавистью.

Дани оставалось только опуститься как можно глубже в свою память, чтобы прикоснуться обожженной щекой к прохладным шелковым простыням, к губам Гийома, снова утонуть в его прозрачно-зеленых, морских глазах, почувствовать бесконечное сияние Любви, которое способно усмирить адский жар, от которого, казалось, горело и корчилось всё его тело.

Он отдернул голову от лапы Шахмезая и четко произнес:

-- Вечеринка? Замечательно! Только не забудь, бывший друг, я не люблю сладкого.

-- Окончательно тронулся, -- только и смог хмыкнуть в ответ Шахмезай.

Он отступил на шаг назад, и его место заняла Марианна с улыбкой доброй медсестры.

-- У меня есть неплохая новость для тебя, Дани, -- игриво сказала она, поглядывая на шприц, который сжимала в руке с неким вожделением. - Любовь моя, папа желает, чтобы я лично вырезала твое сердце после того, как его любимые крысы обглодают тебя наполовину. Если ты хотя бы согласишься сказать (просто произнести, какая же это чепуха!), что любишь меня - пусть только сейчас, пусть от страха, то я сделаю всё возможное, чтобы ты почти ничего не почувствовал. Конечно, у меня достаточно лекарств, предназначенных для того чтобы твои ощущения во время крысиной трапезы обострились до предела, но с другой стороны... Если я введу тебе сейчас вот это лекарство, -- она протянула шприц к глазам Дани. - Ты закроешь глаза и представишь себе что угодно. Тебе будет казаться, что снизу просто кто-то тянет тебя или толкает. А уже потом я сама остановлю твое сердце, милый.

Отблески пламени свечей играли на ее лице, придавая ему нечто хищное, алчное, радостно-торжественное.

Дани уронил голову.

-- Эй, -- почти с обидой выкрикнула Марианна, -- я хочу, чтобы ты поговорил со мной! Я хочу, чтобы ты мне что-то сказал! Давай, давай, а потом заснешь! Ну, говори же! И не забудь рассказать, как ты обнял бы меня и прижал к себе, будь твои руки свободны.

Она придвинулась к нему совсем близко и, не в силах отстраниться от ее гнилостного дыхания, Дани просто молча плюнул ей в лицо. Она так же -- молча -- вытерлась и убрала шприц.

-- Что ж, -- сказала она глухо. - Глупо отказываться от облегчения, но умом ты, Дани, никогда не отличался. - И она резко ткнула свечой в грудь Дани и тут же снова убрала ее. Дани не произнес ни звука.

Снаружи, даже сквозь, казалось бы, непроницаемые стены замка донесся невнятный гул, а потом послышались хлопки пистолетных выстрелов.

-- Это еще что значит? - недовольно повел головой Шахмезай. - Ты следи тут за ним, дочка, а я пойду проверю, чем развлекаются эти болваны. Через пять минут вернусь. Не думаю, что этот полудохлый птенчик успеет что-то натворить. Да ты в любом случае справишься с ним теперь... сейчас... когда он в таком состоянии... -- Презрительно оглядев свою жертву и удовлетворенно фыркнув, Шахмезай покинул комнату.


Через секунду Ксавье решился выглянуть из-за скалы и тут же пожалел об этом, потому что его взгляд сразу встретился со взглядом огромного полного человека с растрепанными темными волосами и черно-желтыми крыльями, который в этот момент казался самим Ангелом Смерти.

-- Мы нашли его! - заорал Шахмезай. - Принесите мне его голову!

Ксавье дернулся назад, почему-то подумав, что сначала его убьют, и только потом он услышит выстрел. Потом он бросился в ледяную воду и поплыл за прикрытием волнореза, заранее готовясь к тому, что впереди его ждет незащищенное открытое пространство.

Первая пуля с визгом ударилась о волнорез и отрикошетила далеко в сторону, вторая булькнула рядом с его головой, подняв фонтанчик брызг. Ксавье нырнул, и течение мягко понесло его к берегу. Под водой мелькнуло что-то большое и черное. "Сваи", -- подумал Ксавье и решился вынырнуть на поверхность, и оказался прав: теперь он находился под прикрытием прогнивших от времени деревянных столбов. Он видел, как беспорядочно мельтешили на холме люди в черном. Среди них был и сам Шахмезай с длинным охотничьим ружьем в руках. Даже с такого расстояния Ксавье понял: это "Голанд-Голанд", а в следующую секунду вынужден был снова нырнуть в холодную глубину, внутри которой шевелились непонятные, длинные и отвратительные твари, поскольку рядом снова в воду вошла пуля. А через мгновение одно из существ - рыба с огромным ртом и развевающимся плавником взметнулась из воды, прошитая насквозь выстрелом Шахмезая. Рыба снова рванулась вглубь, не обращая внимания на огромную рваную рану. Ксавье сделал рывок вперед и вверх, сквозь волны. Он успел увидеть, как Шахмезай снова возвращается в черный замок.

Двигаясь между сваями, Ксавье осторожно приблизился к берегу. К этому времени темнота скрыла вокруг уже все предметы. Никем не замеченный, легкий, как призрак, он проскользнул к стенам черного замка. Он слышал только крики на берегу: "Его видели рядом с этой тварью! Ищите его! Если он не ушел под воду..."

Они искали его на берегу. Ксавье слегка улыбнулся и дотронулся до парадной двери замка. Она распахнулась, будто разверзлась пасть огромного чудовища, и Ксавье шагнул в саму Тьму, где его всё еще ждал Дани, и он слышал биение его сердца. Больше не слова, только биение, но ему было достаточно и этого.

Внутри эту бесконечную темноту пропитал резкий запах протухшей рыбы. Удушающий, заползающий в легкие, убивающий всё живое, он заставил Ксавье на какие-то доли секунды потерять сознание. Когда он очнулся, то не сразу понял, что произошло. Сначала ему показалось: он лежал на кровати, не открывая глаза, пытаясь осмыслить происходящее. Эта странная кровать была невероятно жесткой и ее острые выступы, будто шипы, впивались в ребра. Ледяной холод тысячами маленьких острых иголок пронзал тело. Ксавье чувствовал, что одежда на нем вся промокла и неприятно липла к телу, а к запаху рыбы теперь примешивался еще один, соленый запах, только он еще не мог понять, какой. Постепенно приходя в себя, он осознавал, что лежит с раскинутыми в стороны руками, и почувствовал на запястьях легкое прикосновение шелковой ткани. Он открыл глаза и тут же сообразил, что находится не в комнате и лежит вовсе не на кровати, а на каменном полу пещеры. Прямо перед глазами он видел острый сталактит, свисающий с потолка как раз над его лицом. Некоторое время он напряженно всматривался внутрь этого зловещего отростка, грозящего обрушиться в любой момент. Внутри сталактита происходило странное копошение.

Что-то живое, или скорее ожившее, находилось в самой его середине. Что-то вызревало в нем: некая зеленовато-желтая жидкость начинала бурлить и закипать. Ксавье, наконец, смог оторвать взгляд от неприятного зрелища и медленно повернул голову, глядя на свои руки. Они были обвязаны шелковыми лентами, которые тянулись к стене, исчезая среди каменной кладки. Сердце бешено забилось. Ксавье рванулся вперед, и ленты легко упали на пол. "Дурак ты, Шахмезай, и шутки у тебя дурацкие", -- подумал он.

Внезапно Ксавье понял, почему одежда на нем была мокрой, не только из-за того что ему пришлось некоторое время находиться в ледяной воде. Он был весь испачкан кровью. И вся пещера была залита ею. На полу, на стенах он видел огромные кровавые пятна, брызги. "Шутка номер два", -- решил он. Вместо страха им владело только бешенство. Ксавье резко вскочил на ноги и с отвращением сбросил с себя рубашку.

Кровавые полосы на стенах вдруг стали складываться перед ним в странные непонятные письмена и знаки. Но он пока еще не мог их разобрать. Он смотрел на них и, казалось, что они разговаривают с ним, завораживают его.

-- Не выйдет! - Ксавье упрямо встряхнул головой, освобождаясь от этих знаков запрета.

Затем он повернулся и, не оборачиваясь, пошел по узкому коридору с низким потолком, с которого свисали, словно гигантские, уродливые сосульки или шипы, сталактиты. Они вырастали из потолка, как только Ксавье делал новый шаг, и ему приходилось каждый раз уворачиваться, чтобы новый шип не проломил ему голову. Он почти не видел, куда идет. Но вскоре эта часть коридора закончилась, и Ксавье свернул в другую петлю пещеры, где вдали виднелся выход, вырисовывавшийся чуть более светлым квадратом на фоне мрачных темных стен пещеры. Однако чтобы дойти туда, нужно было преодолеть довольно длинный туннель, в стенах которого были выдолблены ниши.

Ксавье заглянул в одну из них и по спине его пробежал холодок. Там лежало изуродованное мертвое тело. Узнать его уже не представлялось возможным, и высокое происхождение этого несчастного выдавала только некогда белая рубашка, теперь залитая кровью и отмеченная следами разложения. Ксавье не сомневался, что в следующей нише увидит такую же картину. И оказался прав. В каждой нише лежали изуродованные тела. Одни были обезглавлены, у других на шее виднелись четко отпечатавшиеся бурые следы от веревок. В некоторых нишах находились даже не тела, а изорванные ошметки человеческой плоти.

Ксавье решил не заглядывать в них, зная, что здесь нет ни одной пустой ниши. Он шел, напряженно вглядываясь в манящее отверстие выхода и изредка поглядывая себе под ноги. Внезапно к его горлу подступил тошнотворный ком, как колючий кусок ткани.

Прямо под его ногами лежали отсеченные руки, так похожие на листья платанов, а неподалеку у стены -- оторванная голова. Ксавье остановился, глядя на нее остановившимися глазами. Он знал это лицо, видел его когда-то, несмотря на то, что оно было обезображено. В памяти возник пленительный образ юного аристократа, с которым они были представлены друг другу на одном из королевских приемов.

Ксавье попытался вспомнить его имя, но у него ничего не получилось. Он только знал, что этот молодой человек собирался уехать из Парижа, когда беспорядки и массовое волнение в стране стали называть не бунтом, не мятежом, но революцией, террором, Ужасом...

Собирался уехать... Но ведь он был еще жив! Так почему же Ксавье видит его мертвым? И ему вдруг стало понятно, что все эти тела, все эти люди были еще живы, но их участь уже была предопределена. Уехать из Парижа, из Франции было невозможно. Бежать не имело смысла...

Ксавье спокойно перешагнул голову и пошел дальше. Его спокойствие было просто невероятным, оно граничило с безразличием и полной апатией. Он шел, уже не глядя в ниши, заполненные трупами еще не убитых людей, не опуская глаза в пол. Он смотрел прямо перед собой, вслушиваясь только в биение сердца своего брата, Ангела с Огненными Крыльями...


Говорят, что я - воплощенье зла,

Падший Ангел, огонь и кусок стекла,

Бредящий венами в теплой воде...

Выйди в ночь, глаза подними к звезде,

И я обниму тебя темнотой,

Крыльями осени... По мостовой

Вьется платанов и кленов листва -

Письма мои и мои слова -

Только к тебе я всю жизнь стремлюсь...

Ветер прошепчет: "Тебя... люблю..."

Скромность и гордость... Я всё забыл.

Ангел убьет? Нет, мне хватит сил

С легкой улыбкой взойти на костер.

Как трибунал на расправу скор...

Осень пылает... люблю... нельзя...

Только бы видеть твои глаза,

Морские, прозрачные, чище слёз,

И лепестки черно-красных роз -

Всё, что останется от меня

В этой последней игре огня,

Под ногами твоими, любовь моя...


И в этот момент Ксавье вдруг почувствовал совершенно осязаемую, физическую волну не просто страха, но панического ужаса, который излился на него сплошным потоком изо всех коридоров и пещер этого проклятого замка. Внезапно он почувствовал, что ему далеко не тридцать лет, и даже далеко не сорок; бывший миллионер, он потерял все свои сбережения, он абсолютно один в темноте, где кишит нечто невидимое и страшное. Мелькнула предательская мысль о машине, а шаги поневоле сделались замедленными. Он слышал теперь только свое громкое дыхание. "Если ты не найдешь в себе силы войти в темную комнату, демоны, которые собрались за твоей спиной, схватят тебя за ноги", -- услышал он в своей голове чей-то слегка ироничный голос и, глубоко вздохнув, шагнул вперед.

По коридорам прокатился крик не существующей здесь ночной птицы, а потом тьму разорвал на части ужасающий вопль, невероятно высокий, безнадежный. Он то взлетал на немыслимую высоту, то обрушивался в бездонный провал, и в нем слышалась только одна мольба - о смерти. Он четко слышал эти слова: "Убей меня!". Чей это был голос? Он мог быть чьим угодно. Безумный вопль снова повторился.

Услышав первый крик, Ксавье заледенел и застыл на месте, после второго бросился вперед. Невидимая шпага, до сих пор как будто спавшая в его руке, ожила, и ее эфес снова пульсировал в ладони Ксавье, говоря о том, что готов... Готов ко всему... Нет, Шахмезай! Нет! Каким бы дьявольским отморозком ты ни был, ты не посмеешь! Быстрее! Бежать еще быстрее!

Вокруг него в вихре безумного страха раздавались рыдания, мольбы о милосердии, снова закончившиеся жутким криком, а в темноте послышалось шуршание тысяч, десятков тысяч лапок и отвратительный голодный писк: Шахмезай исполнил то, что обещал, и выпустил наружу крыс, до сих пор столетиями населявших стены этого замка. Крыс огромных, изголодавшихся и требовавших жертв, нуждавшихся в свежей крови.

Крики боли и отчаяния становились всё ближе, а потом вдруг их перекрыл какой-то нелепый взвизг, фальшивая нота, и Ксавье понял: то, что он слышал, этот голос, принадлежал кому угодно, но не Дани.

Ксавье немного замедлил бег -- и вовремя, потому что сразу же почти уткнулся лбом в холодную огромную дверь. Крики и вопли были такими громкими, что он нисколько не боялся быть услышанным, когда приоткрывал ее. "Какое счастье, -- успел подумать он. - Не заперта!"

Сначала он увидел часть зала и широкую спину Шахмезая. Тот держал в руке огромную книгу с пожелтевшими страницами и бормотал заклинания, непонятные, но внушавшие ужас. И на этот голос из стен появлялись они - огромные крысы с ужасающими яростными мордами. Они были такими огромными, что их с легкостью можно было бы принять за стаю волков. Ксавье видел перед собой зверей мощных, поросших грубой желто-серой шерстью, с оскаленными пастями. Они шли полукругом, дрожа от нетерпеливого ожидания. Верхние губы животных приподнимались в ухмылке, обнажая длинный ряд мощных желтых клыков. Как на боксерском ринге, они то замирали на месте, то снова подавались вперед, щелкая зубами.

Ксавье осторожно приоткрыл дверь пошире: рядом с Шахмезаем стоял "божественный маркиз" Донасьен де Сад с аккуратно уложенными назад длинными белыми волосами. В руках он сжимал помповое ружье. А потом Ксавье увидел в глубине зала единственное светлое пятно среди этого ада, но не менее страшное - распятие, в котором через секунду узнал Дани. Его руки, привязанные к дубовой перекладине, были раскинуты в стороны, голова бессильно опущена, но он явно находился в сознании и мог видеть, что происходит рядом с его ногами.

Рядом с Дани стояла Марианна с видом Немезиды, держа в руке мрачно отблескивающий в свете свечей острый обсидиановый меч. Она что-то сказала, приблизив лицо к лицу Дани, но ответа не дождалась. Девушка резко встряхнула головой, внимательно посмотрела на Шахмезая и, широко взмахнув рукой, сделала большой, но не слишком глубокий надрез на груди Дани, как бы примериваясь к тому месту, которое ей очень скоро придется вскрывать. Темная кровь фонтаном брызнула на пол, и Ксавье едва не оглох от поднявшегося в эту секунду крысиного визга. Животным больше не хватало места в зале. Они толкались, стараясь оттереть друг друга плечами от своей жертвы, которой, как им было ясно, на всех не хватит. Некоторые из самых злобных и нетерпеливых уже рвали друг друга, мотали мордами. У Ксавье закружилась голова от моря щетинистых спин, которое сталкивалось и колыхалось перед ним.

Ксавье медленно двинулся вперед. Шпага пульсировала в его руке. Он оставался невидимым для всей адской компании, поскольку находился сзади, а взгляды присутствующих были прикованы исключительно к крысам и их беспомощной жертве.

Шахмезай поднял руку.

-- Обернись! - крикнул Ксавье. За его спиной огнем полыхнули сине-черные огромные сильные Крылья.

Знакомое, полное лицо, растрепанные волосы, в глазах застыло изумленное выражение... Ксавье выбросил вперед руку, и ему даже не понадобилось приближаться к врагу: шпага, став разящим огненным языком, синим огненным клинком, сама вылетела из его руки, прошила насквозь существо с ошметками желто-черных крыльев за спиной и вернулась обратно в ладонь Ксавье. Шахмезай вспыхнул столбом смоляного пламени и с воплем рухнул на пол. Вокруг него летели во все стороны огненные искры, падавшие на спины крысиного войска и поджигающие их сухую щетину. Невыносимо высокий, оглушающий визг и вой заполнил всё пространство пещеры. Запахло горелым мясом, салом и жиром. В воздухе летали маслянистые черные хлопья, и чем они были пять минут назад, даже задумываться не хотелось.

"Сейчас горелое мясо Шахмезая смешается с обгоревшими крысами и звери начнут жрать его и друг друга, и так исполнится пророчество бога этого неудавшегося "наблюдателя", на которое он сам нарвался", -- быстро подумал Ксавье. Но сейчас в зале оставались по крайней мере (он надеялся, что - по крайней мере) еще два человека.

-- Всем - на землю! - крикнул Ксавье.

В эту минуту он больше всего опасался Марианны: она ближе всех находилась к Дани, ей достаточно было нанести всего один четкий удар ножом, чтобы перерезать ему горло, но она, быстро отступив на полшага назад, опустилась на колени и превратилась в одну из крыс, которые копошились на полу пещеры. В следующую секунду она юркнула в темный коридор и исчезла из виду.

-- Следующий! - крикнул Ксавье. Он не узнавал собственного голоса.

Взгляд Донасьена, и в нем - только понимание: да, Ксавье, я подчиняюсь... А что мне еще остается? Я верю, что ты убьешь меня...

-- Стой спокойно, бывший друг, -- сказал ему Ксавье. - Винтовку на пол положи.

Его глаза были совсем черными, он медленно двигался к горелой дымящейся куче, которая еще недавно была Шахмезаем, а теперь вот-вот была готова стать крысиным блюдом. Из почерневших остатков одежды бывшего наблюдателя Ксавье вынул мизерикордию, с которой тот никогда не расставался и бросился к Дани.

Он не мог поверить себе, что прошел такой долгий путь, сам не веря в возможность встречи. Этого не могло быть, и все-таки... Он коснулся лица Дани. Его пальцы дрожали.

-- Дани... -- только и сумел прошептать он.

Дани с трудом поднял голову и посмотрел на него измученными серыми глазами, затуманенными болью и наркотиками. Его лицо было почти неузнаваемым от ссадин и ожогов. Светлые мягкие волосы коснулись щеки Ксавье.

-- Гийом... -- еле слышно выдохнул он.

Ксавье обнял его, закрывая собой и одновременно перерезая веревки. Дани молча закрыл глаза. Всё его тело было настолько изранено, что даже легкое прикосновение причиняло ему невыносимую боль.

-- Любовь моя, держись, -- тихо проговорил Ксавье, продолжая работать ножом и совершенно забыв о находящемся за его спиной Донасьене. - Как думаешь, у тебя ноги действуют?

-- Да...

Он не ответил бы ничего другого, даже если бы на самом деле всё было не так.

-- Ты видишь меня? - продолжал спрашивать Ксавье (только бы он не потерял сознание, только бы он отвечал хоть что-нибудь!)

-- Да...

Последняя веревка со скрипом лопнула, и Дани рухнул на руки Ксавье, но тут же, слегка отстранив его в сторону, сам встал на ноги, пытаясь не шататься и до крови закусив губы: острая боль сразу же пронзила его всего, пробежав от ног к голове. Его руки предательски дрожали, и это было очень заметно. Перехватив тревожный взгляд Ксавье, Дани слабо и вымученно улыбнулся:

-- Все нормально... -- ему очень дорого дались эти два слова.

Когда он произносил их, из ружья лежащего на полу Донасьена вылетел заряд со снотворным. Шприц тускло сверкнул в темноте и задрожал между лопатками Дани. Он повернулся на звук выстрела, теряя зрение. Его колени подогнулись, и Ксавье едва успел поддержать его. Шпага снова рванулась из его руки, вонзившись в Донасьена, тщетно пытавшегося откатиться в сторону, и теперь на полу корчилась в огне, дико воя, еще одна фигура того, кто когда-то был человеком, но хотел стать чем-то большим. Крысы возбужденно завизжали, скаля зубы.

Дани упал ничком на пол. Ксавье быстро наклонился, выдернул шприц из его спины и поднял его на руки, прижав к себе, а потом быстро пошел к двери, к выходу. Он шел с Дани на руках прямо и спокойно, как танцовщик; шел посреди колышущегося моря щетинистых спин и разинутых пастей, сам внушающий ужас, испачканный в крови брата, которая так и не желала остановиться. Две особенно больших крысы, привлеченные кровавыми брызгами, расставили в стороны лапы и наклонили головы, рыча и готовясь к нападению. Ксавье всем телом развернулся к ним и посмотрел прямо в красные глаза хищников. Они не почувствовали запаха страха и тут же отвернулись, обратившись в сторону легкой добычи, оставшейся на полу. Ксавье подошел к двери, одной рукой отодвинул засовы и оглянулся назад.

В зале творилось нечто невообразимое. Крысы кишели вокруг останков Донасьена и Шахмезая, но если первый с каждой секундой всё больше напоминал обычное кровавое месиво, то второй обрастал животными, грызущими его. Крысы наползали друг на друга, и казалось, что Шахмезай снова встает с пола, превращаясь в чудовищную фигуру, состоящую из щетинистых спин, красноватых глазок, живого существа, поглощающего многих и становящегося единым - Крысиного бога или Бога-Всех-Стремящихся-К-Власти...

Но сейчас об этом думать было некогда, и Ксавье шагнул в темноту, сразу провалившись в густой кустарник и через него выйдя на просеку. Из замка доносился невнятный гул и крысиный визг, но никто оттуда пока так и не показался. Пройдя мимо стены замка, Ксавье добрался до мощного "мустанга" Донасьена и, пока рядом не было видно остальных охранников, уложил Дани на заднее сиденье. Он стремительно терял кровь, и его губы уже были иссиня-бледными, глаза запали, а веки потемнели.

-- Прости, любовь моя, -- прошептал Ксавье, -- но больше у меня ничего нет... Иначе мне не спасти тебя...

Он приложил вновь полыхнувшую синим огнем шпагу к груди Дани, а потом сел за руль, успокаивая себя только тем, что в глубоком бессознательном состоянии, в котором сейчас находился его брат, он вряд ли смог бы что-то почувствовать. "Мустанг" рванул на дорогу и взял курс в направлении погибшего города.


К потерям начинаю привыкать,

Смотря в глаза твои... Как это больно...

Ты рядом, но у времени занять

Уже нельзя минут. До края полон

Уже бокал, и надо пить вино.

С улыбкой дверь закрыть, и с дрожью в венах

Шагнуть вперед и распахнуть окно,

Чтоб ветер брызнул словом: "Перемены..."


Дани очнулся в полумраке, чувствуя терпкий аромат, свидетельствующий о том, что он находится недалеко от леса. Дверцы машины были широко распахнуты, давая воздуху свободно проникать внутрь. Его голова лежала на плече Ксавье, и брат осторожно сжимал его пальцы.

-- Если бы я мог передать тебе то последнее, что имею... -- проговорил Дани. - Оставшуюся силу моих Крыльев...

Ксавье мягко улыбнулся, неотрывно глядя в его глаза, и Дани видел прохладные изумрудные волны бесконечной любви. Ксавье поднес к губам его израненную руку.

-- Ты и так слишком много дал мне, любовь моя, -- сказал он. - Только тебе я обязан своей силой и этой невероятной в моем возрасте, сводящей всех с ума молодостью. Но сейчас... К несчастью, я не могу сказать, что испытания для нас закончены, и силы нам еще пригодятся, как тебе, так и мне. И ты гораздо больше поможешь мне, если я снова увижу твои Огненные Крылья. Нам надо выбираться отсюда: и мне, и тебе, и Анри, который остался в городе...

Дани только печально улыбнулся. Сейчас его Крылья были очень слабы: их мерцающий золотистый свет слабо освещал салон машины, сливаясь с мутным зеленоватым светом наступающего утра.

-- Учитель фехтования, лучший фехтовальщик Парижа, -- произнес Дани, с трудом выпрямляясь, -- ты учил меня лучшим приемам, неотразимым, безотказным, но у меня всегда получались только "атаки стрелой"... И как часто при этом меня сбивали влет противники... Но, кажется, сейчас мне ничего другого не остается. Силы моих Крыльев хватит только на одну атаку, но она способна будет уничтожить всё зло, поселившееся в этом месте, и вылечить нас - троих... И, может быть, кого-то еще... Плохой из меня получился спаситель мира, Ксавье... Но тебя я спасу, я знаю это... -- Чтобы смягчить двусмысленность последней фразы и не дать Ксавье времени задуматься над ней, он усмехнулся и откинул со лба челку жестом, который так всегда любил его старший брат.

- Пойдем, Ксавье, -- сказал Дани, поднимаясь и немного неловко и неуверенно выходя из машины. Руки и ноги плохо слушались его, но он старался не обращать на это внимания.

Он неторопливо пошел по дороге, стараясь держаться обочины и слегка пошатываясь. Впервые появившийся в этом мертвом месте ветер играл его длинными светлыми волосами.

-- Перед смертью не надышишься, Ксавье, -- сказал он, неприязненно глядя на вырисовывающиеся в тумане очертания погибшего города. Он снова пошатнулся, и Ксавье, стремительно выскочив из "мустанга", едва успел подхватить его.

Ксавье вел Дани в город, слегка поддерживая его под руки. Он не испытывал ни малейшего желания возвращаться туда, но другого пути отсюда всё равно не было. Сейчас больше всего ему хотелось ускорить шаг, идти как можно быстрее, чтобы поскорее пройти этот путь. Но это желание приходилось сдерживать: Дани был слишком слаб, хотя и старался держаться независимо и прямо. Он с огромным трудом передвигал ноги и изо всех сил пытался удержать сознание, не опираясь на руку брата.

Уже на подходе к городу Ксавье понял: в этом мире что-то изменилось. Колокол звонил не так монотонно и заунывно, как раньше, напоминая шум прибоя. Нет, сейчас это был резкий, громоподобный звон. Он будто кричал: "Тревога! Тревога!" и разносился на многие мили вокруг, ударялся о скалы, стеной окружавшие город, и троекратно усиленным эхом возвращался назад. Он звонил всё время, пока Ксавье и Дани преодолевали путь от пригородного леса к воротам города. Когда же они миновали городские ворота, то сразу же увидели просторную площадь и собор, перед которым собралась толпа людей, местных жителей, главным образом - рабочих, служащих, мещан. Некоторые из людей имели такой вид, будто они только что пришли с работы и торопились домой переодеться и отдохнуть. Другие стояли, словно находясь под влиянием неведомого гипноза, сонно и непонимающе озираясь. Но никто из собравшихся явно не понимал, что происходит и по какому поводу непрерывно звонит колокол.

-- Мы, кажется, попали к началу представления, -- мрачно заявил Ксавье, осторожно подходя к толпе, но стараясь при этом по возможности держаться в стороне.

Дани к этому времени совершенно обессилел. Больше не отталкивая руки брата, он уже почти падал, и Ксавье чувствовал, как его тело становится всё тяжелее. Его голова уже склонилась на плечо Ксавье, его веки трепетали, как уставшие бабочки, закрываясь сами собой.

Колокольный звон резко прервался, а через минуту из дверей собора выбежал задыхающийся священник, путаясь ногами в длинной рясе. Он остановился на крыльце перед собравшимися людьми и начал что-то очень быстро говорить. Через минуту он уже сорвался на крик. Его голос срывался, но он не обращал на это внимания, продолжая свою речь, словно боялся не успеть сказать то, что, кроме него, сказать больше не сможет никто:

-- Сегодня последний знак появился на последнем доме! Теперь все ваши дома помечены Дьяволом! Его слуги каждую ночь ходили по улицам, рисуя метки на ваших домах, помечая вас, словно свое стадо! Но вы не видели этого! Я говорил вам, но вы не слышали!.. Имеющий уши да услышит!.. Это место проклято! Нечисть поселилась здесь еще задолго до того, как сюда пришли люди! И об этом есть записи в церковных книгах! -- с этими словами он ткнул в толпу раскрытой книгой, которую держал в руках так, будто боялся, что ее вырвут. -- На этом месте и раньше было поселение, теперь больше не существующее, и на домах тех людей тоже появлялись знаки! И ведьмы так же танцевали свои танцы, вызывая к жизни полчища крыс! Сегодня, как и сотни лет назад! Я видел их ритуалы этой ночью, как и прошлой, и за ночь до этого... и еще много ночей подряд! И вы тоже могли бы видеть! Но вы не хотели! Вы закрывали глаза и затыкали уши! Смотрели, но не видели! У вас есть зрение, но вы слепы!

Толпа слушала его, но всё чаще в ней проносился негодующий ропот. И, наконец, рабочий с уставшим лицом и в промасленной робе выкрикнул:

-- Он сошел с ума!

После этого протестующие возгласы в толпе сделались громче, некоторые из людей повернулись и начали расходиться. Священник отшвырнул от себя книгу, как будто она внезапно перестала иметь для него какой-то смысл.

-- Имеющий уши да услышит! -- закричал он, в бессильной ярости сжимая кулаки и потрясая ими в воздухе. -- Смотрите же себе под ноги!

Некоторые, повинуясь то ли извечному любопытству, то ли приказному тону священника, опустили глаза, и сразу же площадь огласили пронзительные вскрики. Даже те, кто недавно собирались уйти, стояли на месте и заворожено смотрели вниз. А там, у самой земли тянулся желтый туман, похожий на кисель. Он расплывался по улицам, заполнял все переулки и вскоре стал подниматься, собираясь в воздухе наподобие чаши, а потом эта чаша опрокинулась, и из нее вылилось всё, что так долго кипело в самых тайных подземных глубинах этого места и не находило себе ни выхода, ни пищи. Внутри этого тумана что-то копошилось, пищало, насмехалось.

-- А теперь поднимите глаза и смотрите туда, куда вы так долго не желали смотреть! -- закричал священник, указывая рукой в сторону огромных прибрежных скал. -- Вы видите? Видите? Они и сейчас исполняют свой ритуал!

Ксавье и Дани тоже обернулись в направлении, куда указывал священник. Даже отсюда были прекрасно видны пять женских фигур, танцующих странный ритуальный танец вокруг шестой -- обнаженной девушки. Они кружились сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, и их волосы вились в воздухе в полном безветрии. Только обнаженная девушка стояла в середине безумной пляски и повторяла одно и то же заклинание на древнем языке. И узнать ее не составляло труда. Это была Марианна. Глаза всех присутствующих были прикованы к ведьмам; люди сами не замечали, что их взгляды становятся всё безжизненнее и равнодушнее.

-- Ксавье! - тревожно позвал Дани, но брат не оборачивался, зачарованный кружением тел и обвивающих их волос. -- Ксавье!..

Тот с трудом оторвал глаза от безумного танца, будто очнулся от наваждения, и взглянул на брата.

-- Посмотри сюда! -- Дани кивнул в другую сторону.

Ксавье перевел взгляд и ужаснулся. Дома в городе стали меняться. Каменные стены оплывали, как догорающие свечи, обнажая давние деревянные постройки. Здесь каждый дом был построен на месте старых деревянных построек, которые когда-то, еще в конце XVIII века принадлежали крестьянам.

-- Скоро они закончат свой проклятый танец, и тогда все мы будем прокляты! -- снова заговорил священник. -- Спасайте свои души!


Воздух сгустился до такой степени, что раннее утро стало больше похоже на ночь или момент солнечного затмения, когда всё кругом становится мертвяще-серым, а каждый предмет как будто хочет показать все свои самые отвратительные, отталкивающие стороны. Времена накладывались друг на друга, как слайды на фотопленке, и всё новые и новые дома, зыбкие, колеблющиеся, но совершенно реальные, вырастали в проклятом городе.

Из толпы раздался крик, в котором смешались изумление и ужас:

-- Мой дом! Мама!

Дани обернулся. Это кричал высокий солдат в немецкой форме, с темными вьющимися волосами и светлыми глазами, похожий на южного славянина или венгра. Рядом с ним стоял, тщетно пытаясь удержать его за обшлаг рукава высокий молодой офицер, темноволосый, с медовыми прозрачными глазами. "Анри... -- прошептал Дани. - Ксавье, ты слышишь? - Это Анри и его брат в этой жизни, Серж"

-- Золтан, остановись! - отрывисто приказал офицер. - Разве ты не понимаешь, что всё, что ты видишь - уже прошло? Это мираж, бред! Этого уже нет!

Золтан обернулся и посмотрел на него почти с ненавистью.

-- Что бы ты ни говорил, Генрих, я не поверю! - выдохнул он. - Ты разве не видишь? Ты слышал, что я сказал? Это мой дом, который я не сумел спасти! Там моя мама, сестренка. Моя любимая маленькая сестренка! И ты хочешь, чтобы я отдал их на растерзание заново? Ты знаешь, что я увидел в своем доме, когда вошел туда после прихода красных? Только два скелета у стены. Один - побольше -- обнимал другого, крошечного. Это было всё, что осталось от моих любимых после их огнеметов! - Из его горла вырвалось рыдание, и он резко отдернул руку. - Пусти, Генрих! Кто я буду после того, если не спасу их?

И, больше не желая слушать ни слова, он бросился к небольшому, но красивому особняку, утопавшему в тени деревьев, по широкой песчаной дорожке, обсаженной красными и фиолетовыми георгинами. В глубине двора стояла машина. Генрих бросился следом за ним.

В доме царил полумрак, который усиливали тяжелые шторы из зеленого бархата. Здесь всё оставалось таким, каким сохранилось в памяти Золтана: портреты предков на стенах, вазы с цветами, разбросанные на ковре игрушки маленькой Патриции.

Мать Золтана, золотоволосая красавица Луиза, еще спала, и ее длинные черные ресницы чуть вздрагивали от предутреннего сна. Золтан бросился к ней с криком:

-- Мама! Вставай! Мама!

Она не проснулась, и только пробормотала в ответ что-то нежное и неясное. На ее губах мелькнула едва заметная улыбка. Она всегда просыпалась с улыбкой, благодарно встречая первые лучи солнца, -- вспомнил Золтан.

-- Просыпайся же, мама! - он в отчаянии потряс ее за плечо.

И снова она только улыбнулась, не открывая глаз:

-- Ах, Золтан, сынок, ну оставь меня в покое...

Тогда он не выдержал и заорал во весь голос:

-- Да просыпайся же! Немедленно просыпайся!

Она изумленно приоткрыла огромные серо-голубые глаза: Золтан... Ее сын Золтан... Почему он зовет ее? И так страшно? И в такой ранний час? Как он вообще здесь оказался?

Сон остался позади, как темная зияющая пропасть. Луиза первым делом посмотрела на часы на столике рядом с кроватью: половина пятого утра. Она смотрела на стрелки, ничего не понимая.

-- Золтан... -- произнесла она медленно. - Откуда ты здесь взялся? И ты не один? Ты привел с собой в мою спальню господина офицера... -- Она бросила испуганный взгляд на Анри, стоявшего на пороге комнаты.

В ней как будто что-то встрепенулось, какая-то смутная, но ужасная догадка.

Золтан был смертельно бледен, его глаза смотрели на нее почти безумно. В руках он держал ключи от машины. Луиза поднялась, набрасывая на себя длинный шелковый халат, лежавший на кресле у постели.

-- Объясни мне в конце концов, Золтан, что случилось? Почему ты здесь? Неужели красные наступают, и поэтому ты привел с собой господина офицера? Погоди... Как ты мог оставить своих солдат?..

Он молчал и только страшно смотрел на нее. Молчал и Анри, и несколько секунд в доме слышалось только мерное тиканье часов, хотя, если бы они все посмотрели на их стрелки, то удивились еще больше: стрелки часов застыли на половине пятого утра.

-- Ну, скажи же что-нибудь, Золтан, -- сказала Луиза. - Неужели пожар?

Он сглотнул и обрел дар речи:

-- Хуже, мама, гораздо хуже. Сейчас тебе надо одеться как можно скорее. Разбуди малышку Патрицию. Нам надо как можно скорее убираться отсюда.

-- Почему? - повторила она. Вопрос прозвучал глупо. Она чувствовала, как темный ужас охватывает ее с каждой секундой. Всё, что происходило, было неправильным... Всё было, как во сне... Так не может быть в реальности, какой бы страшной она ни была. - Куда нам уходить, Золтан? Во двор?

На самом деле она прекрасно понимала, что ее сын имел в виду вовсе не это. Она никогда не видела Золтана напуганным до такой степени. Она глубоко вдохнула воздух, но запаха гари не почувствовала.

-- Мамочка, не задавай вопросов. Нам надо срочно уезжать и чем дальше, тем лучше. Скорее буди малышку Патрицию.

Но мать смотрела на него по-прежнему непонимающе. Единственная мысль, которая билась сейчас в ее голове: он оставил свой пост самовольно, потому и пришел в сопровождении немецкого офицера с медовыми глазами и холодным арийским лицом.

Видя, что мать не двигается с места, Золтан бросился в детскую, бросив ей на пороге: "Быстрее же", а потом закашлялся и исчез за дверью.

Луизе всё это казалось нескончаемым страшным сном, и больше всего ей хотелось, чтобы ее разбудили. Как во сне, она открыла комод и беспорядочно начала швырять оттуда вещи в пару старых чемоданов, уже с месяц дожидавшихся в комнате своей очереди, наверное, этого часа.

Золтан разбудил маленькую кудрявую Патрицию. Увидев его, она улыбнулась, радостно посмотрев на него своими чудными глазами цвета спелых баклажанов, и пролепетала:

-- Золтан, братишка...

Она не испугалась, что ее разбудили так рано, наоборот, протянула ручонки к Золтану и обняла его за шею.

Одной рукой придерживая сестру, Золтан, начал напихивать как попало в чемодан ее вещи. Он вышел из комнаты и снова посмотрел на мать. Кажется, ее испуг уже начал медленно сменяться гневом, когда она увидела, что из чемодана, зажатого в его руке, торчат трусики Патриции и кружевная оборка платьица.

-- Да скажешь ты в конце концов, Золтан, в чем все-таки дело?! - крикнула она. - Ты сошел с ума! Куда ты бежишь? Ты хочешь, чтобы за нами в погоню отправили солдат? Спроси хотя бы господина офицера! - Она обернулась к Анри в тщетной надежде найти у него поддержку, но тот стоял с каменным выражением лица, молча наблюдая за происходящим, как врач сумасшедшего дома: анализирующий и готовый вступить в действие только тогда, когда сочтет это нужным.

-- Да пойми же, мама, -- умоляюще сказал Золтан. - Если мы не уйдем отсюда сейчас, то уже не уйдем никогда! Понимаешь, мы встретились чудом, и у меня есть шанс спасти вас обеих! Я уже успел одеть крошку Патрицию, сам. Теперь нам надо выбираться отсюда.

Он снова закашлялся, но тяжело и с надрывом.

Патриция прижалась щекой к его лицу, и он не удержался чтобы не поцеловать ее мягкие светлые кудряшки, так трогательно пахнущие лавандой и миндалем.

-- Золтан, -- сказала она. - А помнишь, в прошлый раз ты обещал мне привезти настоящего маленького пони.

Несмотря на панику, Золтан нашел в себе силы улыбнуться:

-- Не сейчас, моя маленькая амазонка, -- сказал он.

Вместе с девочкой он прошел на кухню, открыл шкаф и отодвинул в сторону голубую супницу, за которой притаилась большая старинная шкатулка. Одно неловкое движение, -- и супница упала, вызвав смех у маленькой Патриции: всё происходящее представлялось ей странной, но увлекательной игрой.

Золтан достал из шкатулки купюры, отложенные матерью на покупку земли и, не глядя, рассовал их по карманам. Потом он вернулся в спальню.

Патриция уже окончательно проснулась и могла бы идти сама, но Золтану не хотелось отпускать ее. Он по-прежнему прижимал ее к себе, как самое большое сокровище.

-- Золтан, а куда мы едем? - спросила она. - Я так хорошо спала...

-- Ты успеешь выспаться в машине, -- ответил Золтан и подхватил чемодан, из которого свисали кружевные оборки платьица Патриции.

Страшная догадка, уже полчаса терзавшая Луизу, превратилась в четкую уверенность: произошло нечто непоправимое.

-- Пресвятая Богородица, -- прошептала она. - Красные наступают...

-- По крайней мере, враги, -- решился, наконец, подать голос Анри. - Хотя Золтан ведет себя совершенно неправильно.

-- Но что же случилось? Что на самом деле? - воскликнула Луиза. - Я должна это знать!

-- А я не хочу этого знать! - резко отозвался Золтан. - Мы должны немедленно ехать на запад, вот и всё, что я знаю. Пошли.

Держа Патрицию на руках, он вышел. Луиза последовала за ним, всё еще чувствуя себя, как в кошмарном сне. Анри с непроницаемым выражением лица замыкал это небольшое шествие. Золтан швырнул чемоданы в багажник машины, усадил на заднее сиденье Луизу и решился-таки передать ей на руки маленькую Патрицию. Сам он сел на место водителя, а Анри расположился рядом с ним.

Золтан подал машину назад. В темноте включенные фары полоснули по дому, по окнам, и на миг он показался Луизе загнанным, брошенным зверем.

Золтан напряженно нагнулся над рулем и осмотрел приборную доску.

-- Сейчас выехать из города будет трудно, -- сказал он. - Мама, постарайся убаюкать Патрицию, чтобы она не видела того, что здесь происходит.

-- Одну секунду, -- произнес Анри. - Раз уж ты упрям, как баран, Серж, или как-там-тебя, Золтан...

Он повернулся с переднего сиденья к девочке, и за его спиной запылали сине-черные Крылья. Анри положил ладони на голову Патриции, и впервые его губы тронула легкая улыбка, так похожая на улыбку Ледяного Ангела. Девочка улыбнулась ему в ответ и закрыла глазки. Заснула она мгновенно.

-- Вот и всё, -- сказал Анри. Крылья за его спиной потухли. - Можешь ехать, Серж, но тебе всё равно придется вернуться.

Золтан метнул на него сердитый взгляд:

-- А это мы еще посмотрим, господин Генрих, -- сквозь зубы процедил он, снова закашлялся и тронул машину с места. Анри заметил, что на его лице появилось несколько влажных волдырей.

-- Ты в порядке? - холодно спросил его Анри.

-- Абсолютно, -- ответил Золтан.

Он вывел машину на улицу города, где к этому времени уже творилось нечто невообразимое. После слов священника люди беспорядочно метались, пытаясь попасть в свои дома. Некоторые, подобно Золтану, будили своих жен и мужей, вытаскивали маленьких детей из кроватей, а затем кидались к машинам, чтобы тут же уехать. Другие зачем-то пытались вынести мебель и остальные вещи из домов, которые умещались у них в руках. Они наскоро паковали свой скарб в машины, ругаясь и свирепея оттого, что у них всё валилось из рук.

На соседней улице слышался звон разбитого стекла. Там разбивали витрины магазинов и выносили оттуда всё, что удавалось унести, радуясь легкой наживе. Золтану приходилось пробиваться через жуткое столпотворение. Не в силах вынести подобную картину, даже Луиза в ужасе закрыла глаза. Крики людей и плач маленьких детей сливались с воем сирен. Водители беспощадно давили на клаксоны, яростно крича, что им преградили дорогу другие, желающие, как и они, скорее покинуть проклятый город.

Несколько человек, видимо из тех, кто привык обходиться без личного транспорта, уже бросились к машине Золтана, прямо под колеса. Они в отчаянии стучали по стеклам, крича, чтобы их взяли с собой. Анри молча вынул из кобуры свой револьвер и выразительно показал им. Люди, лица которых прилипли к стеклу и распластались бледными блинами, немедленно исчезли, шарахнувшись назад, в толпу.

-- Эй, Серж, -- сказал Анри, и тон его по-прежнему был ледяным. - Всё еще хочешь выбраться отсюда? Кажется, на лице у тебя появилось что-то новенькое.

-- А... Просто сыпь, -- отмахнулся Серж. - Чешется... На спине, кажется, то же самое...

-- Надо принимать бой здесь, -- сказал Анри. - Тем более что ты не один. Мы не одни.

-- А что будет с мамой и Патрицией? - упрямо возразил Серж, продвигаясь вперед с черепашьей скоростью.

Дороги были запружены до отказа. Желая выбраться из города как можно скорее, многие водители сворачивали на тротуары, не обращая ни малейшего внимания на прохожих, даже если под колесами раздавался чей-то отчаянный крик. Машины сбивали фонарные столбы, светофоры, врезались друг в друга. Совсем рядом с машиной Золтана полыхнул взрыв: видимо, был побит бензобак какого-то из автомобилей. Луиза теперь уже не только закрыла глаза, но и зажала уши руками. Она вся съежилась, прикрывая собой маленькую спящую девочку.

Анри внимательно смотрел на Золтана: у того на лбу и висках уже горели красные пятна. Мелкие пятна покрывали тыльные стороны его ладоней, и Анри нисколько не сомневался: то же самое происходило и на его спине.

-- Сыпь у тебя расползается, -- сказал Анри. - Нельзя уезжать из города, слышишь ты, Серж? Еще раз повторяю: бой придется принять здесь, по крайней мере - нам с тобой - здесь.

Золтан не ответил, хотя дышал все тяжелее и то и дело кашлял. Вокруг металась обезумевшая толпа. Люди жаждали выбраться из адского места и готовы были лезть даже по головам друг друга. Как и Золтан.

Анри смотрел на него, не отрываясь, вглядываясь в неправильные очертания будущих опухолей, которые уже проступали на его щеках. Выход из города был уже виден, и только тут в смятенном сознании Золтана что-то слабо зашевелилось.

-- Что со мной, Генрих? - спросил он. - Откуда у меня появилось всё это? - Он смотрел на красные пятна, расползающиеся по его рукам.

-- Это замок, -- коротко ответил Анри. - Он не выпустит из города никого. Он убьет каждого, кто находится в городе, причем для каждого найдет свой способ. Именно поэтому ты заболел, а для твоей матери и сестры Шахмезай наверняка приготовил нечто другое... -- Он помолчал немного и безжалостно добавил: Огнемет, например...

Золтан вздрогнул, но ничего не ответил.

-- Поэтому мы должны вернуться и уничтожить это место, пока оно не уничтожило нас, -- заключил Анри.

Золтан только усмехнулся.

-- И я встречу там партизан, которые запустили меня под циркулярную пилу, -- горько произнес он.

Анри покачал головой.

-- Там все встретят свой страх. Но достаточно всего лишь преодолеть его, сразиться с ним, победить...

-- Ты рассуждаешь, как романтик, как рыцарь, -- Золтан беспомощно моргал глазами, заплывающими всё больше и больше. Его кашель сделался непрерывным, лицо напоминало маску монстра из фильма ужасов. Пятна на руках уже слились в пылающие рубцы.

-- У нас есть время до первой автостоянки на выезде из города, -- Анри исподлобья взглянул на него. - А дальше... Дальше - смерть...

Однако Золтан так и не решался остановиться.

-- Посмотри на мою спину, -- попросил он Анри.

Анри задрал ему рубашку и едва сдержал стон: вся спина Золтана была покрыта открытыми красными язвами.

-- Стало похуже, -- сказал он.

-- Но ведь только немного... -- И Золтан закашлялся.

-- Скоро ты будешь похож на чемодан из крокодиловой кожи, -- сказал Анри. - Тогда я тебя без труда запихну в багажник и вернусь в город. И не сомневайся, что сумею защитить твоих родных.

-- Сынок, -- умоляюще выговорила Луиза, до сих пор не пришедшая в себя от потрясения. - Послушай господина офицера. Я верю ему. Давай вернемся.

-- Я не могу рисковать вами, мама, -- сказал Золтан, глядя на дорогу, ставшую немного свободнее. - Твоей жизнью и жизнью Патриции. Хватит того, что я один раз уже потерял вас...

Сыпь на его щеках уже напоминала муравейник и, видимо, причиняла ему немалое неудобство, потому что Золтан непрерывно скреб ее ногтями.

-- Анри... -- медленно произнес он. - Что со мной происходит? - Впервые в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мучение.

-- Я уже объяснил тебе, -- ответил Анри. - И я знаю, как это остановить.

Пятна на руках Золтана уже напоминали очертания итальянского сапога. "Не иначе, как скоро они превратятся в шестиугольник - Францию", -- подумал Анри.

-- Зачем ему это надо? Зачем этот непонятный вирус? - Золтан явно колебался, хотя продолжал вести машину вперед.

-- Не знаю, -- сказал Анри. - Наверное, в силу своей гнилой природы. Единственное, что я знаю: как бы ни было трудно, нам надо вернуться. Это как судьба: помогает тем, кто идет с ней в ногу и не боится встречать ее сюрпризы, и больно бьет того, кто сопротивляется своему предназначению.

Мимо мелькнула заправочная станция. Последняя на выезде из города.

-- Мне плохо, -- успел пробормотать Золтан и уронил голову на руль. Машина остановилась.

Анри открыл дверцу со своей стороны и вышел. Он даже нашел в себе силы подмигнуть Луизе, смотревшей на него с нескрываемым ужасом.

-- Всё будет хорошо.

Он перетащил Золтана, ставшего почти невесомым, на свое место, а сам сел за руль, развернув машину назад.

Как раз в этот момент он заметил еще один автомобиль, пытавшийся прорваться из города. Он вихлял из стороны в сторону, вздымая на обочине пыль, а потом, как пуля на излете, двинулся прямо на заправочную станцию. Он въехал на тротуар, и заправочные колонки взлетели одна за другой, сшибленные взбесившейся машиной, после чего она остановилась. Воцарилась тишина, мертвая в прямом значении этого слова.

-- Мать твою! - воскликнул Анри и встал со своего места.

Он подошел к машине, замершей над сбитыми колонками, и почувствовал приступ тошноты: ему в нос ударил запах разложения, крови и рвоты.

Внутри находились тела водителя-мужчины и женщины. Их глаза были страшно вытаращены, рты полуоткрыты, и на них уже застыла густая слизь. Рой мух уже кружился над этой слизью. Лица покрывали пятна красного цвета. В том, что эти люди были мертвы, сомнений не оставалось никаких.

Анри бегом вернулся к оставленной машине, сел за руль и рванул обратно, в направлении города, откуда они выбрались с таким невероятным трудом. Время от времени он с тревогой поглядывал на Золтана и отмечал, что по мере их приближения к проклятому месту, пятна на его лице заметно бледнеют, а лицо приобретает здоровый оттенок.

"Вот и славно, -- пробормотал Анри про себя. - Надеюсь, он еще не забыл, что когда-то был солдатом..." -- И он посмотрел на револьверы на его поясе, а потом аккуратно проверил свои. Но в своих он был уверен: Анри привык содержать оружие в идеальном порядке.


Когда Анри вернулся в город, то заметил, что ситуация там резко изменилась. Один из жителей, успевших выбраться из города на своей машине, неожиданно вернулся пешком. Одежда на этом мужчине была изодрана в клочья, а ошалелые глаза расширены до такой степени, что вылезали из орбит.

-- Отсюда нет пути! Нет... -- он непрерывно повторял эту фразу, как заклинание. Несчастный подходил к другим жителям города, хватал их за руки и заглядывал в их лица, повторяя только эти слова: -- Нас никто не выпустит... Отсюда нет пути... Они сожрут нас живьем!

Его грубо отталкивали, видимо, принимая за сошедшего с ума от страха. А человек в изодранной одежде продолжал бормотать одно и то же. Внезапно он подошел к одной из машин и заглянул в открытое окно со стороны водителя. Тот грубо сшиб его дверью, и тут же его машину что-то подбросило кверху. Асфальт покрылся трещинами, и водитель едва успел выпрыгнуть из автомобиля, прежде чем тот снова взлетел в воздух и грохнулся на стоящие рядом машины. На том месте, где он только что находился, из разорванного асфальта торчал огромный черный корень, напоминающий кабаний клык.

Толпа, дико завизжав, бросилась врассыпную. Те, кто недавно надеялся благополучно уехать, покидали свои автомобили и бежали к центру города, наивно надеясь, что там они будут в безопасности. И только священник продолжал стоять на крыльце собора и наблюдать за всем этим хаосом.

-- Всё бесполезно, -- произнес он в отчаянии. -- Мы никуда не убежим от этого. ЭТО уже в нас! -- Он резко повернулся и скрылся внутри своего собора, давно ставшего для него домом. А через минуту снова зазвонил колокол.

Колокол звонил так настойчиво и громко, словно так выражал свой протест всему происходящему. И в этом всеобщем безумии резким контрастом выделялась фигура нищего в широкополой шляпе, низко надвинутой на глаза. Нищий сидел почти под самым крыльцом собора, и его никто не замечал. Да и он сам, казалось, ничего не замечал вокруг себя. Его остановившийся взгляд был устремлен вперед, словно он хотел разглядеть в беснующейся толпе кого-то, кого ждал очень давно. На первый взгляд было даже непонятно, находится нищий в глубокой задумчивости или уже давно умер.

-- Ведьмы идут! - закричал священник из глубины собора и еще настойчивее задергал веревки.

Колокольный звон сделался еще громче, еще безумнее. Толпа людей, как бессмысленное стадо, бросилась врассыпную. Жители запирали двери своих домов, завешивали окна, заколачивали наскоро двери, как будто это могло их защитить. Одна женщина опустилась на колени прямо посреди улицы, и, держа за руки своих детей -- девочку и мальчика -- стала громко читать молитву. Дети плакали от страха, слезы непрерывно струились по пухлым щекам, но обезумевшая мать полностью погрузилась в слова молитвы. Дочитав их до конца, она схватила канистру с бензином, облила горючей жидкостью себя и своих отпрысков, и со словами "Они нас не получат" чиркнула спичкой...

Дани пошатнулся. Его глаза закрылись, и Ксавье прижал к себе его голову, спрятав его лицо на своей груди, но сам глаз не отвел. За этим страшным живым факелом он видел толпу, но не жителей города, а совсем других существ. Во главе толпы шли пять девушек, а за ними тащились размытые силуэты. Но как только они приблизились, Ксавье смог различить их лица и понял, что это были не девушки. Перед ним в шлейфе дыма предстали иссохшие, посеревшие маски, покрытые трупными пятнами, лица пяти ведьм, которые танцевали свой танец вокруг шестой. И они возглавляли толпу других женщин с лицами, напоминающими раздувшиеся крысиные морды. "И немногие из них являются женщинами, -- подумал Ксавье. - Я уже видел это когда-то... Мужчины, переодетые женщинами... Они шли убивать нас..."

-- Ну что же вы стоите? - выкрикнул какой-то мужчина, обращаясь к оторопевшим горожанам, наблюдавшим за адским шествием. -- Нужно как-то остановить их! Их нельзя пустить сюда!

Паника, остановившаяся на мгновение, снова разлетелась со скоростью лесного пожара. Жители города хватали ножи, ломы, первое, что попадалось под руки. Некоторые отламывали ножки у мебели, обматывали их рубашками или каким-нибудь тряпьем, смачивали в бензине и поджигали. И вот уже одна толпа бросилась наперерез другой.

-- Ксавье! -- позвал Дани брата. -- Неужели мы будем смотреть на это и ничего не сделаем? Им нужно помочь... Я не верю, что мы не можем всё изменить, Учитель Фехтования. В любом мире, в любом времени. Ведь мы с тобой не люди - Ангелы Второго Поколения. Поверь, у моих Крыльев хватит сил на последний рывок.

-- Мы ничем не можем им помочь сейчас, -- вздохнул Ксавье. - Во всяком случае, мне так кажется. Всё, что ты сейчас видишь, уже было... уже произошло. Взгляни на них. Посмотри на их одежду.

Дани упрямо тряхнул головой, как будто хотел опровергнуть слова брата, но вслух это сделать пока не решился. Он внимательно смотрел на мечущихся в панике жителей заброшенного города.

-- Они одеты как в самом начале 40-х годов прошлого века... -- тихо произнес он.

-- Да, -- кивнул Ксавье. -- А тот нищий у храма -- на нем форма немецкого солдата времен Второй Мировой Войны, служившего в африканском корпусе.

-- Значит, ты считаешь, что мы можем только смотреть, -- произнес, наконец, Дани то, что давно хотел. - Но, боюсь, ты не заметил, насколько здесь смешались все времена, а потому и мы с тобой, теперь и сейчас, в любую минуту можем стать участниками представления, которое нам вряд ли понравится.

-- Главное, чтобы оно не понравилось нашим врагам, -- сказал Ксавье, и его глаза блеснули знакомым изумрудным ярким блеском.

Внезапно во всем городе воцарилась странная тишина. Сначала даже было не понятно, что произошло, как будто резко выключился звук в телевизоре. Колокольный звон резко оборвался. Ксавье и Дани подняли глаза и увидели, что священник уже снова стоит на площади, бессильно опустив руки, а рядом с ним находится обнаженная девушка, та самая, что участвовала в магическом ритуале у скал. Она пристально взглянула в глаза священника, и того словно парализовало. Он больше не мог сделать ни единого движения, даже отвести глаз. И когда адское создание накинуло веревку ему на шею и завязало ее узлом, как профессиональный палач, он и тогда не шелохнулся, не поднял рук и не попытался ей помешать. А девушка легким движением затянула петлю, и тело священника взмыло в воздух. Девушка наблюдала за этим, не скрывая наслаждения. Потом ей в голову, видимо, пришла забавная шутка.

-- Раз уж тебе так нравится твой колокол, ты будешь звонить в него вечно! - звонко выкрикнула она и пнула повешенного ногой.

Мертвое тело медленно качнулось, колокол издал неуверенный звук, который и на звон-то не походил, а затем выровнялся и стал звучать в унисон шуму морского прибоя. И под этот монотонный аккомпанемент весь город снова погрузился в свое прежнее состояние заброшенности, словно впал в спячку. Старые деревянные постройки вновь облеклись в каменное одеяние, дым от сгоревших автомобилей, домов и людей медленно развеялся, и вскоре на улицах даже не осталось тел погибших. Единственным мертвецом, который никогда не исчезал, здесь был священник. Не исчез также и нищий в широкополой шляпе, но его по-прежнему никто не замечал.

-- Наверное, ты прав, Дани. Мы уже давно не зрители в этом театре, -- произнес Ксавье немного задумчиво.

И словно в ответ на его реплику из-под земли стало вылезать существо, бывшее некогда девушкой. Она выползала, словно рептилия, и, не поднимаясь на ноги, вскинула голову, показав обезображенное опаленное лицо, покрытое слоем пыли.

-- Этот город давно ждал вас, господа, -- девушка заговорила, облизывая раздвоенным языком пересохшие губы. -- Сколько заблудших путников затерялись здесь навсегда, прежде чем он дождался того единственного... Нам бы хватило и одной головы, но раз уж вы явились сюда вместе...

Вдруг мертвый священник встал на ноги, свесился вниз, и оба брата увидели его глаза так близко, словно он стоял лицом к лицу с ними.

-- Не теряйте головы, граф! -- закричал он и снова разразился истерическим хохотом.

-- Сумасшедший старик! -- злобно прошипела рептилия, опасливо покосившись в

его сторону.

-- Слышите этот шум? -- спросила она, медленно подбираясь к братьям. -- Крики разъяренных женщин... Ваш самый большой ужас идет за вами!

Дани шагнул вперед, заслонив собой Ксавье. За его спиной на миг ярко вспыхнули Огненные Крылья.

-- Не думаю, что сюда идут только они, -- четко произнес он. - Я слышу еще кое-что: этот город снова оживает и наполняется людьми.

-- Да, -- осклабилась рептилия, показав длинные острые зубы. - Чтобы они снова умерли! Все! Точно так же, как вы это только что видели! Чтобы они стали обычными зрителями, присутствующими при вашей казни!

-- Нет, -- сказал Дани. - Потому что слишком сильна здесь Тьма, и Огненная Птица решила на сей раз остаться в гнезде со своими птенцами - всеми тремя.

При его последних словах на площадь вылетела машина и остановилась, резко затормозив. Из-за руля выскочил Анри, высокий, стройный, в форме немецкого офицера, с двумя пистолетами в руках. Из-за его спины медленно показался Золтан, с вечно спадающей на лоб челкой и мрачным взглядом.

-- Дани! Ксав! - крикнул Анри, бросаясь навстречу братьям.

-- Мама, оставайся в машине и береги Патрицию, -- сказал Золтан женщине, съежившейся в глубине машины, и направился вслед за Анри, передергивая на ходу затвор автомата.

-- О как! - расхохоталась рептилия. - Да тут целая армия собирается!

-- Надеюсь, хватит для того, чтобы остановить ваш грязный поток, -- ответил Дани. За его спиной всё ярче разгорались Огненные Крылья. - А ты, отец, -- обратился он к священнику, -- лучше отошел бы в сторону. Здесь сейчас начнутся игры, в которых ты будешь лишним.

-- Да, отойди, священник, -- поддержал брата Ксавье. - Мне кажется, рядом с твоим собором давно уже сидит человек, с которым тебе будет о чем поговорить. - И он указал в сторону нищего в широкополой шляпе, смотревшего на происходящее со спокойствием каменного изваяния.

Священник с некоторым ужасом смотрел, как распускаются за его спиной подобно удивительному цветку сине-черные блестящие крылья. Концы их перьев слегка вздрагивали, как сонные бабочки. Завороженный этим зрелищем, старик медленно, пятясь, отошел в тень собора. Его глаза неотрывно следили за этими странными и прекрасными молодыми людьми, которые на его глазах превращались из обычных на вид людей в Ангелов.

Рептилия злобно зашипела, поднялась на задние конечности и снова обернулась обольстительной темноволосой девушкой.

-- Эй, не упади, служитель, -- услышал совсем рядом с собой священник тихий голос и обернулся, встретившись глазами с человеком, встававшим со своего места, с каменных ступеней собора. Он отогнул поля своей соломенной широкополой шляпы, и старик увидел молодое красивое лицо, так поразительно напомнившее ему кого-то, яркие, как звезды, светлые глаза и чуть ироничную улыбку.

-- Господин... -- только и смог произнести он.

-- Иди в свой собор, там, где ты провел свою жизнь, несчастный служитель, -- произнес светлоглазый молодой человек. - Вряд ли ты сможешь вынести то, что сейчас предстанет перед твоими глазами.

-- Кто ты?.. - священник чувствовал, что его спина, помимо воли, склоняется в глубоком поклоне.

-- Иди в свой дом, старик, -- мягко произнес молодой человек в одежде нищего, осторожно подталкивая священника вглубь темного собора, откуда веяло прохладой и запустением, в темноту, где оставались только ровные ряды скамеек и в глубине смутно белел запрестольный образ.

Священник подчинился и сделал несколько шагов вперед, чувствуя, что оживает, что дышать ему становится легче и свободнее. Оказавшись в безопасности, он снова посмотрел на своего спасителя, собираясь, видимо, задать ему очередной вопрос, но слова застыли в его горле: молодой человек в соломенной шляпе как будто раздвоился, теперь он был не один, рядом с ним стоял точно такой же, с таким же прекрасным лицом и яркими, светлыми, как звезды, глазами. Только волосы у него были черными, ниспадающими на плечи крупными волнами, и одежду никто не смог бы назвать нищенской. Юного нищего в соломенной шляпе обнимал за плечи король в серебряном венце и длинной, до полу мантии, изредка полыхающей алым подбоем.

Молодой король улыбнулся нищему и сказал:

-- Как я понял, не пришло еще время для Огненной Птицы вмешиваться в жизнь своих птенцов? Я прав, брат Даниал?

-- Это ты говоришь, Утренняя Звезда, -- ответил Даниал. - Мне кажется, именно ты постоянно вмешиваешься в события. Ты нетерпелив, как и Ледяной Ангел. Я не могу себе позволить этого.

-- И твой служитель назовет тебя после этого жестоким богом, -- усмехнулся Утренняя Звезда, искоса бросив взгляд на священника, который, казалось, превратился в статую и с ужасом переводил глаза то на нищего, то на короля. - Но разве мы оба не действовали во имя Любви, Даниал? Ты, когда не вмешивался, или я, когда вмешивался, потому что не могу не защитить любимых, стоя в стороне и глядя, как они пытаются выбраться из пропасти.

-- Жизнь дана не для того чтобы прокладывать безопасные маршруты и обходить болевые точки, -- возразил Даниал. - Ты заботишься о детях, ограждаешь их от опасностей, но не в твоих силах делать за них каждый шаг, а в результате, попав в серьезную переделку, они становятся больными всевозможными страхами, как Золтан, например... Надеюсь, он использует свой шанс поправить свои дела: вряд ли ему представится еще один такой же.

Утренняя Звезда нахмурился. Корона на его голове влажно блеснула на его голове, словно была сделана из застывших струй дождя.

-- Поверь мне, Даниал, -- произнес он. - Крысиный бог не станет вести игру по правилам. Он всегда наносил удары в спину и будет наносить их до тех пор, пока один из нас не вмешается и не остановит его. Иначе Ангелы Второго Поколения исчезнут с лица земли, погубленные собственным благородством, потому что им никогда не научиться бить из-за угла, как это делает Шахмезай. Они просто иначе устроены... И чем без них станет земля? Местом, наводненным ордами крыс? Тогда и нам с тобой не останется на ней места. Клянусь чем угодно: очень скоро тебе представится случай убедиться, как Шахмезай в очередной раз заморочит голову Ангелу с Огненными Крыльями, заставит его броситься в "атаку стрелой". Как бы и тебе не исчезнуть в случае ненадобности, Даниал, как это уже произошло с тем, кого называли Беленом, а потом переименовали в Ваала или Балу. Впрочем, нас с тобой всегда путали, брат, так что я не удивляюсь ничему, особенно человеческой глупости, глухоте и способности извращать понятие Любви. Не так ли, священник? (На служителя церкви, впрочем, он при этом даже не взглянул).

Даниал ничего не ответил, только надвинул пониже на глаза свою соломенную шляпу, и вышел в город, больше не обращая внимания на священника.


Здесь смешались все времена, люди и события, везде царило запустение. В конце переулка мелькнула огромная толпа ведьм, седые, рыжие, черные волосы которых трепал ветер, налетающий со стороны моря. Издали они казались единым полчищем крыс. А над всем пространством царил черный замок, в одном из узких бойниц которого вспыхнул алый свет, и тут же ведьмы начали трансформироваться, превращаясь в обычных людей - женщин, мужчин, -- белых, чернокожих, арабов, теряясь среди обычных горожан. Сейчас большинство домов в городе стояли с заколоченными окнами, а между ними повсюду виднелись остовы сгоревших автомобилей. Какие-то парни слонялись у входа в бар. Дети, как ни в чем не бывало, играли около сгоревшего матраса. Люди в современной одежде сидели возле винных магазинов и лавок, большинство - прямо на земле. Привлеченные шумом, доносившимся со всех сторон, они переговаривались, видимо решая каждый для себя, как лучше всего поступить - ретироваться, пока не поздно, или присоединиться к трем крылатым молодым людям и человеку в немецкой форме, которых время от времени застилал то ли плотный дым, то ли странная туманная завеса. Из этого тумана вышли уже два человека, по виду немецкие солдаты времен Второй мировой, и встали рядом с Золтаном.

-- Командир, -- сказал один из них. - Ты, конечно, немало крови нам попортил, но сейчас мы не оставим тебя одного: выбираться, так только вместе.

-- Спасибо, Ян, спасибо, Ивор, -- поблагодарил Золтан своих бывших подчиненных и, кажется, впервые за долгое время на его глазах выступили слезы. - Простите меня...

-- Да ладно, командир, -- отмахнулся Ян. - Дело это прошлое, забыли давно всё. Мы здесь, чтобы решить собственные проблемы и спокойно уйти на отдых, который не получили до сих пор.

-- Прощение?.. - спросил Золтан.

-- Действенное прощение, -- поправил его Ивор.

Дани внимательно осмотрел улицу перед собой.

-- Ксавье, -- сказал он брату. - Что-то странное происходит на этот раз. Я совсем ничего не понимаю, и это мне совсем не нравится. У меня такое впечатление, что толпа, через которую смотрит сейчас Шахмезай, рассеется среди людей, и скоро мы не сможем отличить друзей от врагов.

-- Неужели у нас есть друзья? - усмехнулся Ксавье, встав впереди Дани. - Анри, поделись оружием. Не много ли тебе одному?

Не дожидаясь ответа, он забрал один из револьверов из руки молодого человека и передал его Дани.

-- Как бы мне хотелось, чтобы он не понадобился тебе, братишка, -- произнес он, и в его изумрудном взгляде мелькнула безграничная нежность, которую он никогда не мог сдержать при виде Дани.

Но уже в следующий момент он резко обернулся. Опасность он чувствовал всей кожей, но не мог понять, откуда она исходит. Вот от стоянки автомобилей отъехал старенький "шевроле", в ней - четверо молодых арабов. "Шевроле" неторопливо влился в поток редких автомобилей, и из него вскоре бодро грянул рев стереомагнитолы. Нет, они не те, через кого смотрит Шахмезай: обычные люди, каких тысячи, и сейчас не время рассуждать, хорошие они или дурные. Единственное, что знает Ксавье: пока это - не крысы...

В это же самое время Дани осматривал находящийся поблизости рыбный рынок, бесполезно пытаясь предположить, как и в какой момент исчезла Марианна, и с кем еще из многочисленных пассий бывшего наблюдателя Шахмезая придется встретиться сегодня.

По всей улице, уходящей вправо, тянулись рыбные столы и прилавки под холщовыми навесами. На них лежали груды рыбы во льду, еще шевелящиеся крабы. Продавцы изящными взмахами кривых ножей разделывали рыбу, а потом промывали ее под шлангами, и над столами постоянно висела небольшая радуга из водяных брызг. Рядом с рынком остановилась машина, из нее вышел водитель, о чем-то переговорил с одним из торговцев рыбой, а потом закурил сигареллу и неспешно, вразвалку, удалился, скрывшись в тени кафе. На рынке гремела из невидимых динамиков мелодия рэпа "Парень за тысячу долларов", и Ксавье вдруг понял почему-то, еще не отдавая себя в этом отчета, что эту мелодию он будет ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

Металлическая дверь в одном из домов распахнулась неожиданно. Из нее появился высокий полный мужчина с волосами, стоящими немного торчком, и их рыжевато-желтый цвет напомнил Ксавье "уже виденное"... Он едва не закричал: "Крысы!", но вовремя опомнился. Он едва не зажал себе рот рукой. Но Дани уже тоже успел заметить этого мужчину, на груди которого болталась матерчатая хозяйственная сумка. За этим мужчиной появился негр с плащом, небрежно переброшенным через руку.

-- Внимание, -- негромко сказал Дани.

За мужчинами шествовала Марианна собственной персоной, длинноволосая, прямая, женщина, прекрасно осознающая собственную красоту.

-- Они вооружены, -- произнес Анри. - Сейчас начнем, а как дальше - будет видно. Она находится ближе к нам, с нашей стороны. Задача - быстро и тихо положить всех на землю.

Золтан, не удержавшись, фыркнул:

-- Ну, "тихо" у Дани никогда не получалось! - Даже в такой ситуации он оставался верным себе.

Дани сделал стремительный шаг вперед, как при "атаке стрелой", и его крылья полыхнули за спиной. Волосы Марианны взлетели в воздух: она повернулась в его сторону и посмотрела на него в упор.

Анри и Золтан, вскинув оружие, одновременно закричали:

-- Всем - на землю! Всем - лежать!

Марианна одним прыжком оказалась рядом с машиной Золтана. Негр следовал за ней тенью, загораживая ее от пистолетов. Девушка рванула дверцу машины, нырнула в салон, а через секунду появилась, держа перед собой на руках так и не проснувшуюся маленькую Патрицию. Золтан успел только тихо ахнуть, а негр тем временем уже выволакивал из автомобиля Луизу. Прикрываясь ею, он нырнул в дом. Вскоре он снова появился на улице, но уже один.

-- Боже мой... -- только и успел простонать Золтан.

-- Думаю, у нас всё обойдется без неприятностей, -- спокойно сказала Марианна негру, выходя вперед и держа ребенка высоко перед собой. Дани успел заметить, что она уже успела набросить на девочку одеяльце, которое свисало вниз. Марианна шла на него по-прежнему прямо, держа королевскую осанку.

-- Дани, дай ей дорогу, -- умоляюще произнес Золтан.

Дани на ощупь засунул пистолет в кобуру и протянул к ней руки:

-- Марианна, иди сюда!

Он стоял перед ней совершенно беззащитный. Марианна еле заметно усмехнулась и, резко развернувшись в сторону, направилась вдруг на Яна. Свисающее вниз детское одеяло завибрировало автоматными очередями. Ян рухнул на мостовую. Под его головой быстро растекалась кровавая лужа.

Полный мужчина тоже засунул руку в свою хозяйственную сумку. Ивор выстрелил в него, но тут же был буквально пополам перерезан автоматной очередью. Негр отшвырнул в сторону плащ, метнулся вбок, и выстрелы загремели уже позади Дани и Ксавье. Мощный удар невидимой руки швырнул Анри на землю. Он резко обернулся и увидел большой кадиллак, над крышей которого расположились еще два стрелка и вели прицельный огонь. Вспышки огня и дым заполнили всю улицу, всюду свистели пули.

Дани пригнулся между двумя машинами. Он видел Яна, лежавшего неподвижно и не подававшего никаких признаков жизни. Ивор еще корчился в агонии на дороге. Анри, Ксавье и Золтан уже оказались на противоположной стороне улицы, откуда и вели огонь под прикрытием автомобилей. Стекла машин разлетались вдребезги, в воздухе стоял звон разбитого стекла, шины лопались одна за другой.

Дани видел, что плотный огонь стрелков из кадиллака заставляет прижаться к земле Золтана, Анри и Ксавье, тем более что теперь обстрел велся и изнутри салона. Марианна с ребенком на руках стояла уже вплотную к этой машине. Водитель открыл заднюю дверцу и, неловко изогнувшись, попытался втащить ее внутрь. Стреляли уже прицельно, в сторону Ксавье. Когда машина медленно тронулась, Дани поднялся на ноги и выстрелил сначала по водителю, который тут же вскинулся и упал головой на руль, а потом по стрелкам в салоне - одному и другому.

Потеряв управление, автомобиль резко вильнул в сторону, скрежеща и цепляя все машины, стоящие вдоль улицы. Наконец, он плотно уперся в одну из них и остановился. В это время Дани уже бежал к кадиллаку. Из него выскочил араб в пестрой косынке и бросился бежать. На него Дани не стал обращать внимания. Обратил внимание на бегущего Анри. Раздались выстрелы, и араб упал на мостовую, проехавшись по ней и успев заползти под брюхо одной из машин. Со стороны рыбного рынка слышались дикие крики обезумевшего Золтана: "Всем лежать!" Вода из шлангов ручьями хлестала по асфальту.

Дани находился уже совсем рядом с кадиллаком, настолько близко, что слышал, что маленькая сестренка Золтана проснулась и теперь громко плакала. Дани поднял вверх руку и, не оборачиваясь, крикнул:

-- Анри! Не стреляй! Ксавье, следи за дверью! Золтан, займись зданием, где сейчас находится Луиза! Марианна! Марианна, на счет "три" покажи руки из окна!

Внутри машины произошло какое-то непонятное движение. Ребенок плакал, уже надрываясь от страха. Со стороны рынка продолжал грохотать "Парень за тысячу долларов". Из машины показалась Марианна. Она шла теперь к Дани, слегка склонив голову и прижимая к себе девочку. Она прошла мимо Ивора, дергающегося в агонии, в ритме "Парня". Он уже почти истек кровью. До него не добраться, даже зажать рану не было возможности.

Дани направил ствол пистолета в землю, под ноги Марианны.

-- Покажи руки, -- коротко сказал он.

Марианна посмотрела на него исподлобья и тряхнула длинными волосами. Казалось, она впервые видит Дани, как будто только что проснулась.

-- Дани... -- произнесла она, и ее глаза вспыхнули. - Снова ты, скотина...

-- Марианна! Остановись, не стреляй! Всё еще можно изменить, подумай!

-- Ты, подонок... -- она даже не слышала его. - Кажется, ты мне обещал... И я сама возьму то, что мне причитается!

Детское одеяло дернулось, и Дани почувствовал удар воздушной волны, но прежде он машинально успел выстрелить, и пуля попала прямо в лицо Марианне, пройдя через рот и взорвавшись где-то в глубинах ее черепа. Свет померк, когда Дани осознал, что уже не стоит, а сидит на земле, воздух отказывается проникать в легкие, и висок жжет, словно огнем. Он видел Марианну, сидящую перед ним на асфальте. Она всё больше наклонялась головой к ногам, а кровь из ее рта хлестала прямо на перепуганного ребенка. Крики девочки уже почти заглушало ее тело, медленно душившее своей тяжестью малышку. На последнем дыхании Дани рванулся вперед и вырвал из рук Марианны ребенка, скользкого от крови. Дани прижал к себе девочку, поднял измученный взгляд и первым, что он увидел, был шланг с водой. Он бросился к воде и склонился над девочкой, смывая с нее грязную кровь Марианны, не замечая, что в светлую струю воды капает его собственная кровь. Радуга воды блеснула отраженным светом его Огненных Крыльев, полыхнула на весь район города, освобождая его от присутствия адской нечисти. Дани уже не понял, когда Золтан успел подбежать к нему, выхватить из его рук девочку, передать ее Анри, а сам бросился в дом, куда один из слуг Шахмезая затащил Луизу.


Сердце остановилось. Воздух исчез. Дани смотрел прямо перед собой широко раскрытыми глазами, но ничего не видел. Звуки сделались необычайно четкими, а потом разом исчезли, как будто кто-то быстро выдернул шнур из розетки и выключил телевизор. В последний миг всё вокруг сделалось алым, потом золотым и, наконец, погрузилось в искрящуюся темноту. Дани еще успел машинально сделать шаг к стене и медленно сполз по ней на землю.

-- Дани! дико закричал Ксавье и бросился к нему.

Его голова безжизненно лежала на плече Ксавье. Мягкие светлые волосы касаются его губ, лицо изуродовано до полной неузнаваемости и, наверное, только Ксавье в глубинах своей памяти способен найти прежний, нежный, далекий образ. По виску течет кровь, он это не должно быть серьезным ранением: Ксавье видит, что пуля скользнула по голове, не причинив особого вреда. И все-таки глаза Дани были закрыты, и его состояние Ксавье не может назвать ни обмороком, ни шоком: он как будто находится в другом измерении, видит кого-то, с кем-то сейчас говорит, и этот кто-то пугает Ксавье. Он вне игры, он остался простым наблюдателем, он ничего не может сделать

"Ты всегда приносил только вред, ты был разрушителем по натуре, полукровка с Огненными Крыльями". Это говорит Дани жуткое существо в плаще с капюшоном, так напоминающем одеяние инквизитора. Из-под капюшона изредка поблескивают хищные красные глазки, холодные, беспощадные, нечеловечески умные. Плащ кажется постоянно живущим, движущимся, шевелящимся, обладающим своей собственной жизнью, наверное, из-за множества крыс, составляющих это существо. Бывшему верховному Наблюдателю Шахмезаю уже не хватает этих маленьких хищников, обитающих в стенах этого замка: под давлением его сущности крысы гибнут буквально каждую минуту, и ему приходится доставать из стен всё новых животных, зная, что их не хватит надолго. И что тогда? Конец? Развоплощение? Кажется, впервые ему по-настоящему страшно.

Теперь у него, как и у всех остальных, остается только один шанс. Он может сделать последний рывок, как это всегда делал маленький паскудник, лежащий сейчас на мостовой города, который того и гляди уплывет из рук Шахмезая окончательно и бесповоротно: достаточно того что он уже не видит происходящего на улицах, а это дурной знак. Последнее, что он успел увидеть, -- это смерть Марианны. И в этом снова был виноват он, опять он, и он должен за это ответить. Он ответит, но он же сможет вернуть Шахмезаю потерянное одним взмахом крыла, отдать ему свой огонь вместе со своим телом, а справиться с остальными, одним стремительным шагом прорваться в дамки не составит никакого труда. Значит, полукровка был прав, и иногда атаки стрелой имеют смысл. Значит, Шахмезаю нужен только он, он должен быть здесь, в замке, он должен умереть, а для этого нужно всего лишь...

"Ты всегда приносил только вред, полукровка. -- Он нависал над Дани воплощением мести, ненависти, правосудия, глядя в его широко распахнутые серые глаза. -- Ты погубил меня, могучего темного демона, превратив в посмешище для крыс, этих жалких слуг-одонодневок, ты погубил всё, что было мне дорого. Зачем тебе нужна была Марианна? Или духу не хватило отказаться от нее сразу? Или ты забыл, как, потворствуя ей, лишний раз подтверждал пословицу, что благими намерениями вымощена дорога в ад? Ты и сам знаешь, что свою дорогу в ад вымостил себе хорошо, и в любом случае там мы еще встретимся, мой бывший друг. Ты говорил, что любишь только своего брата, но так ли это? Разве не ты служил причиной его гибели во всех жизнях? Вместе с тобой он взошел на костер в Монсегюре, -- только бы слушать твои стихи. Его разорвала на части толпа, когда он хотел защитить тебя, сумасшедшего завсегдатая литературных салонов во время Темной революции. И не забывай, что ты... Да, да, именно ты зажег этот пожар своими стихами, сводящими с ума и наводящими на людей сон, из которого они уже не хотели выходить. Твоим эпатажем либертэна ты доказал, что нет границ для морали и нравственности. Тебе это удалось, поздравляю! Думаю, лучше, чем моему другу де Саду. Зачем ты встал на пути своего брата? Почему у тебя никогда не хватало духа уйти от него и освободить таким образом и его, и себя?

Ты и сейчас никак не хочешь оставить его, хотя не хуже меня знаешь, что должен. А спрашивал ты его, счастлив ли он? Тебя это не интересовало, ты думал только о себе, снова и снова бросая души, идущие вслед за тобой, к его ногам, -- всё, лишь бы поддержать его жизнь, молодость, красоту, хотя эта жизнь уже осточертела ему не меньше, чем тебе! Ты стал обычной машиной, поддерживающей жизнь в человеке, давно впавшем в кому. Да и ты сам, полукровка, разве ты не умер давно? Или недавно? Сколько раз ты пытался покончить с собой? Почему ты постоянно играл в кошки-мышки со смертью? Да только потому что сам уже умер! Но каждый раз тебя возвращали назад, как возмездие за то, что ты делал со своим братом, превратившись в его постоянного донора.

Так не пора ли остановиться? Каждой игре хоть когда-то должен настать конец. Еще не поздно, еще не всё для тебя кончено. Иди ко мне, и я вырву твое сердце, освобожу от боли, заберу тело, а он, твой брат, будет свободен. Я обещаю, что ты уйдешь и больше никогда не вернешься. Я обещаю оставить этот город и этот мир так, чтобы он никогда не услышал больше обо мне. Я сам устал от него. Помоги мне стать собой, помоги мне уйти, уйди сам и дай свободу своему брату, прекрати его мучения, пока ты в состоянии сделать это".

Он протянул к Дани свои когтистые лапы, поросшие рыжим волосом, и поманил к себе почти дружески. Дани готов был поклясться, что видит его усмешку, яснее слов говорящую: "Помнишь, я обещал тебе вогнать тебя в землю, если ты осмелишься выступить против меня, и вот ты выступил, и теперь настала моя очередь делать ход. Но дело даже не в этом. Ты сам знаешь, что я говорю правду, ты соглашаешься с каждым моим словом, признаешь мою правоту и сопротивляешься исключительно из своего знаменитого упрямства. Я не знал еще никого, кто был бы упрямей тебя. Но ведь ты же способен на "атаку стрелой", так соверши ее прямо сейчас. Иди ко мне, освободи Его от боли, освободи себя от боли, от которой, я знаю, ты плачешь, когда тебя никто не видит. Ты конченый, Дани, полукровка, вечный бастард, так зачем же идти ко дну в нашей компании? Дай шанс хотя бы своему брату и этому городу. Твои боги не менее жестоки, чем я. Ты видишь, они молчат, они умеют только требовать от тебя. Они дружно говорят: "Бери всё, что хочешь, но не забудь заплатить". Ты взял себе слишком много, мой бывший друг, вместе с грехами своего брата. Пришла пора платить, и они молча смотрят на тебя, ожидая, что ты наконец сделаешь это".

Дани вздрогнул и открыл ничего не видящие глаза. Ксавье напрасно звал его, почти надрываясь от отчаяния и прижимая его к себе, всё было бесполезно. Дани медленно поднес руки к вискам, а потом мягко отстранился от брата и поднялся с земли. Его взгляд был устремлен в одну точку. Ксавье проследил за ним и увидел, как посреди улицы возникает огромная, черная, вращающаяся воронка, прозрачная и переливающаяся, как слюда. Дани смотрел прямо в нее, и перед ним проносились все самые страшные картины его прошлых жизней. Вот Габриэль, Ангел со Стальными Крыльями мечом отрубает головы двум крылатым молодым людям, смотрящим на него с безграничным доверием. Они не могли не доверять крылатому существу, такому же, как их отец, как они сами. Они еще не знали, что такое предательство. Вот наставник юного короля Зеленого Острова, Дана, пронзает его стрелой в надежде получить руку прекрасной Ровены, а вслед за ним падает и его брат, черноволосый Ивейн, последними словами которого стало обещание вечной ненависти и мести через века, несмотря ни на что. Вот два стройных силуэта извиваются в пляшущих, вздымающихся к самому небу языках пламени. Их снова уничтожают, сжигая в костре напротив побежденного предательством Монсегюра. Вот Ледяного Ангела Гийома рвет на части обезумевшая толпа, а Дани, ослепший и сошедший с ума ползет к нему по мостовой, скользкой от крови... Прекрати всё это, останови цепь, только в твоих силах сделать это...

На мгновение за спиной Дани полыхнули Огненные Крылья, и он на этот миг стал собой прежним: юным светловолосым Ангелом с ясными серыми глазами, в которых Гийом всегда узнавал парижские туманы. В этот миг боль не затуманивала их. Легкая улыбка скользнула по его губам, а потом он шагнул в черную воронку, как в пропасть. Устрашающий смерч, воющий всеми голосами ада, исчез в ту же минуту, а темные тучи над городом прорвал ослепительный солнечный луч, который заскользил по черным волосам Ксавье, рисуя на них корону.

Даниал в одежде нищего, продолжающий по-прежнему стоять у дверей собора посмотрел на небо, и его глаза вспыхнули радостью:

-- Да... -- произнес он удовлетворенно.

Утренняя Звезда обнял его за плечи. Он тоже глядел в небо.

-- Да... -- эхом повторил он, и словно в ответ на его слова, солнечный луч заслонили облака, серые, как глаза Дани, и из них на город хлынул очищающий ливень, поток мертвой и живой воды. Он смывал с улиц всю нечисть, накопившуюся там веками, под его холодными струями корчились и шипели, как в кислоте, выходцы из преисподней, обновлялись дома, люди выходили под дождь и подставляли ему руки и лица, сияющие счастьем освобождения. Призраки прошлого исчезали, оставляя вместо себя очищенный, сияющий мир.

И только Ксавье, стоящий под проливным дождем, смотрел по сторонам ищущим и ничего не находящим, потерянным взглядом, повторяющим взгляд Даниэля на эшафоте, до последней минуты ждущего только Его, своего брата, единственного на все времена, без надежды на следующую встречу, которой просто не могло быть.

Идет дождь... Кому-то плохо... Кому-то очень плохо...

Анри приблизился к Ксавье и осторожно притронулся к его руке, и это прикосновение разбудило Ледяного Ангела, и черные огромные Крылья снова засияли за его спиной.

-- Нет! - закричал он. -- Иди и помоги своему брату, а я сделаю то, что считаю нужным! - Он взглянул на Даниала и Утреннюю Звезду немного исподлобья, затравленно, как зверь, которого долго гнали. Теперь ему некуда отступать, и он готов на всё, он доведен до предела, он может сейчас слышать только стихи Дани так, как это было всегда, и ему казалось, он видит это далекое, теперь совершенно недосягаемое нежное лицо, озаренное светом его Красно-Золотых Крыльев, его серые, как парижский утренний туман, глаза и бесконечную любовь в них...


Я пришел к тебе сквозь седые мхи,

Где дожди серебрятся стальным клинком,

И где ветер поет сирвенту тоски,

Где сама тоска станет только сном.

Ты не сможешь жить без меня никогда,

Я дыханьем твоим, отраженьем стал,

И плащом белоснежным с небес вода

Укрывает меня. Не скажу, что сталь

Мое сердце огненным жжет цветком,

Светлый взгляд твой чист, и не надо знать

То, что будет... Ты это поймешь потом,

Когда я на зов пойду, и себя во власть

Ледяных вершин до конца отдам,

Мой король, мой затворник, и нет преград...

То ли снег, то ли пепел мой по холмам

Расстелился у ног твоих, милый брат...


-- Нет! - еще раз воскликнул Ксавье. - Этот пепел будет нашим общим, и пусть он смешается, неважно где, пусть даже в аду! Боги жестоки, и с этой минуты для меня нет другого судьи, кроме меня самого!

Дождь хлестал вокруг бесконечным счастливым потоком, но Ксавье не замечал его. Он метнулся к машине, оставленной Золтаном посреди улицы. Взревел мотор, завизжали в развороте колеса, и Ксавье, врубив максимальную скорость, полетел к черному замку, последнему черному пятну, которое каждую секунду грозило разлучить его с Дани навсегда.

Дождь хлестал по стеклу, дождь снова писал на стекле машины стихи Дани, обращенные к Ксавье, и его сердце рвалось вперед, а бешеная скорость казалось медленной, чересчур медленной, не способной успеть за стремительностью его Крыльев, задававших темп этой безумной гонке, как это было всегда...


Хочешь, я расскажу тебе про черные розы,

В морские волны превращу твои слёзы,

Хочешь, я вызову теплый дождь,

Ты лес увидишь, услышишь дрожь

Травы, ложащейся под копыта коня...

Я ею стану... Оставь для меня

Эту последнюю милость, Ангел,

Для нас нет законов и нету правил,

Только меня пропусти вперед, --

Смерти без разницы, кто займет

Место в строю. Не со мною будь,

Только живи... Пусть я - только путь

Под ногами твоими... Не исчезай...


Золтан вбежал в дом, куда негр затащил Луизу и сразу увидел ее, стоящую, прижавшись к самой стене. Что-то странное появилось в ее облике. Она стала как будто отчужденной, полупрозрачной. И всё же он смотрел на нее и видел всё ту же красивую женщину с рыжевато-золотистыми волосами, высоким лбом и спокойными карими глазами. Вот только взгляда ее он больше не узнавал, и не сразу понял, в чем тут дело. Вскоре он догадался: женщина перед ним не смотрела на него, как прежде, как на сына, и в ее глазах не было ни страха, ни растерянности, ни прежнего, такого мягкого выражения, с каким матери обычно смотрят на своих сыновей, пусть даже взрослых, и у Золтана защемило сердце, как от чувства потери. Спокойный взгляд и слегка отстраненная улыбка Луизы... Его это почему-то ужасно пугало.

"Нет, нет, -- сказал он себе. - Тебе это просто кажется, это просто нервы и игра воображения".

После минутного замешательства он бросился к ней, протянул к ней руки.

-- Мама, давай уедем! Сейчас же! Скорее из этого города! С Патрицией всё нормально, теперь мы можем ехать, город чист!

Она мягко отстранилась от него:

-- Нет, Золтан. Разве ты не понимаешь? Мы никуда не сможем уехать с тобой, даже не думай. Я и Патриция принадлежим другому времени. Ты слышишь шум этого дождя? Сейчас придет Анри, отдаст мне Патрицию, и вместе с ней мы уйдем туда, где и должны были быть уже давно. Это совсем другой мир, сынок. Но, если сможешь поверить, поверь, мы еще встретимся с тобой в твоей нынешней жизни, и только от тебя зависит, узнаешь ты нас или нет...

-- Нет... -- прошептал Золтан. - Столько мучений, и всё зря! Я не верю! Такого не может быть! Разве я не изменил время? Разве я не изменил события?

-- Ты изменил нас, Золтан, спасибо тебе, сынок. Но ты должен был изменить еще и себя, но, как мне кажется, этого пока не произошло. Не держись за нас, отпусти. Отпусти себя...

Неожиданно радио, стоящее на столе, выдало настоящий шквал статистических помех, и Золтан едва не подпрыгнул. Никакого продолжения, однако, не последовало, никакой музыки... Он не хочет продолжения. Он уверен: достаточно взять одну из машин, во множестве стоящих на улицах этого города, из тех, что потеряли своих хозяев в этой суматохе, уговорить мать уехать вместе с сестренкой, и к полуночи они уже будут далеко отсюда. Он цеплялся за свое ускользающее прошлое изо всех сил. Он отказывался понимать, что такое "настоящее". Пустой звук. Глупое слово.

В его голове четко прозвучали слова Анри: "Если ты сейчас попытаешься уйти, всё рухнет".

От этой мысли Золтан отмахнулся, как от назойливой мухи. Он снова попытался подойти к Луизе как можно ближе. Да в конце концов плевать он хотел на всех. Анри хочет сказать, будто он сбегает, бросает его, но ведь, если призадуматься, он и сам мог бы уехать, если бы захотел, если бы ему было так нужно сейчас время, в котором можно быть просто счастливым. Если он не хочет - его дело, а Золтан даже слушать не будет, если хоть кто-то заведет с ним разговор о том, что эти тела давно уже таковыми не являются, эта оболочка давно уже разложилась... Неправда! Он только хочет вернуться к жизни, обычной, без крыльев и непонятных существ, к жизни с простым счастьем - быть любимым, и он никогда не поверит, что это - другой мир! Да тот же самый, и там, как и здесь, рост человека прекращается к восемнадцати годам.

Золотистые волосы Луизы, почти прозрачной, засеребрились легкой сединой.

-- Ты должен остаться, сынок, здесь, со своим братом, -- сказала она. - Иначе ты будешь горько сожалеть, о том, что сделал.

-- О мама, прошу тебя, -- взмолился Золтан. - Пожалуйста, не дави мне на совесть.

Он выглянул в окно и сразу увидел автомобиль, и даже ключ зажигания торчал в замке. Всё словно специально было предназначено для его отъезда. Увидев такой неожиданный подарок, он даже засмеялся:

-- Отлично! Просто отлично! И мне явно сегодня везет! Когда мы уедем...

Неожиданно он почувствовал, что весь покрывается липким горячим потом. В точности так же он потел на войне, и не от жары, хотя там было достаточно жарко, и даже не от страха, потому что страх стал его естественным состоянием и не отпускал даже во сне. Этот пот буквально вышибало из него сознание того, что в этот момент он находится совсем не в том месте, потому что командование обязало его сделать то, что ему одному не под силу.

-- Ты хочешь заключить сделку со смертью, Золтан, -- сказала Луиза. - Если отказываешься от настоящей жизни, значит, заключаешь сделку со смертью, иного тут просто не дано.

Он смотрела на него с укором и в то же время с бесконечным терпением, потому что не ждала от Золтана чего-то другого: он всю жизнь что-то портил, и он не мог не признаться самому себе в том, что в его жизни провалы следовали один за другим закономерно, как наступление дня и ночи, как смена времен года. И это несмотря на то что ради нее Золтан всегда пытался прыгнуть выше головы, но даже когда ему что-то удавалось, о чем он и рассказывал с восторгом, то в ответ мог обычно услышать: "Золтан, милый, принеси мне кофе", -- обычная реакция на все его старания.

-- Ты живешь в своем измерении, Золтан, ты только на миг сумел увидеть, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Но ты не Ангел, как и мы с Патрицией, как и большинство жителей этого города, а потому должны сейчас расстаться. Обязаны. Радуйся хотя бы тому, что рядом с тобой постоянно находится такой Ангел...

-- Так неужели же я вижу тебя в последний раз? - его ноги тряслись. Он тяжело оперся о захламленный стол, где среди набросанных как попало, в беспорядке, вещей, которые обычно берут при бегстве прежде всего - бумажников, паспортов, ключей от машин, карманных ножей и лекарств - валялся зачем-то и молоток. Теперь Золтан машинально взял его в руки.

-- Ты никогда не слышал меня, Золтан, -- сказала Луиза, но уже совсем без всяких эмоций, как бы просто констатируя факт и больше ни на что не надеясь.

И тут за своей спиной Золтан услышал негромкое рычание. Золтан повернулся и увидел собаку, очень странную, покрытую рыбьей чешуей, от которой шел отвратительный запах. На спине зверя что-то желтело - неприятное пятно, совсем не напоминающее крылья, скорее - открытые гноящиеся черно-желтые язвы. Размером это чудовище, стоящее в дверях, было с некрупного сенбернара. Пёс смотрел на Золтана, не отрываясь. Поначалу у Золтана мелькнула надежда, что при виде его собака испугается и убежит: ведь животное должно бояться человека! Однако пёс раздумывал недолго. Он оскалил зубы и бросился на Золтана.

Возможно, Шахмезаю не следовало сейчас находиться в двух местах одновременно и обратить все свое внимание на Дани, но тем не менее, он не смог удержаться от искушения: он захотел показать человеку, насколько он медлителен и слаб по сравнению с четвероногим быстрым зверем. Правда, видел он уже совсем плохо, и успел заметить только то, что Золтан протянул руку к какому-то предмету, лежащему на столе.


В этой кромешной темноте Дани сначала почувствовал запах: тухлый, омерзительно-сладковатый, блевотный. Он еще никак не мог окончательно прийти в себя, а потому первой его мыслью стало: "Ксавье, у нас отключился холодильник, и всё протухло". Однако он тут же одернул себя. В последнее время произошло слишком много всего плохого, к тому же он едва мог соображать от саднящей боли в виске. Лицо вообще превратилось в сплошную рану, а теперь еще и по щеке непрерывно текло горячее, липкое, а мышцы сводили конвульсии - естественное последствие после лекарств, что так щедро вводил ему Шахмезай.

Кажется, он лежал на уже знакомом холодном полу, и меньше всего сейчас ему хотелось видеть и слышать. Что-то легкое и мохнатое пробежало совсем рядом с его щекой. Дани немедленно приподнялся и смахнул с лица это неизвестно что. Скорее всего, скоро Шахмезаю понадобятся не только крысы, но и все, самые отвратительные твари, которых только можно придумать. "Пауки, например", -- услужливо и ехидно подсказал ему внутренний голос.

При этом резком движении боль снова пронзила его голову, и он сразу вспомнил, что происходило до этого. "Иди ко мне, я освобожу тебя от боли. Освободи себя, освободи своего брата... Ты всегда был причиной его гибели, во всех жизнях. Пора прекратить эту игру..." Огромные когтистые лапы... Удар, после которого он сразу провалился в темноту...

Дани поднес руки к глазам, чтобы убедиться, что они на самом деле открыты. Открыты, сомнений нет. А вдруг эта тварь ударила тебя с такой силой, что ты ослеп? И что тогда?

Он осторожно опустил руку на пол, и тут же что-то пробежало по тыльной стороне ладони, задержалось и стало прокалывать кожу. Дани вздрогнул и стряхнул с руки это что-то. Он поднялся, и новая вспышка боли пронзила голову. Где же он находится на сей раз? Ясно одно: кругом темнота и полно всякой гадости.

Он медленно повернулся, чувствуя, как в него проникает сладковатая вонь, пропитавшая здесь всё. Что-то круглое и жесткое, напоминающее орех, упало на его волосы. От невыносимого отвращения Дани вскрикнул, ударил насекомое ладонью, он оно не отцепилось, и ему пришлось рывком оторвать от волос мерзкую извивающуюся тварь. В его руке она лопнула, обдав ладонь жгучей жидкостью. Такое впечатление, что он схватился за крапиву. Дани вытер руку о джинсы.

"Пожалуйста, -- сказал он неизвестно кому. - Дай мне закончить свой путь не так отвратительно и нелепо". Он с трудом подавил желание броситься в темноту, окружающую его со всех сторон, чтобы сразу попасть в объятия какого-нибудь очередного монстра, который сжует его и избавит от дальнейших мучений. "А что, если эти твари только и ждут того, чтобы ты бросился "стрелой" куда ни попадя?" -- съязвил внутренний голос. Дани остановился, всем существом ощущая, что вокруг него все - неизвестно кто - сейчас тоже затаились и ждут, что он, наконец, предпримет.

Вскоре он услышал непонятные шорохи: повсюду что-то шевелилось, постукивало, ползало. Рядом с его лицом что-то скрипнуло, и он невольно отдернул голову. "Это не просто насекомые, -- подумал Дани. - Это его новые слуги, охраняющие меня для какого-то нового ужаса, придуманного им. Где я нахожусь? Снова подземелье, какой-то небольшой его отсек, где он оставил меня, потому что его что-то отвлекло. Но он вернется и, возможно, скорее, чем я думаю. Да что же это такое? У него всё протухло, как в отключенном холодильнике".

Протянув вперед руки, Дани медленно пошел вперед, и ему казалось, что, пока он шел, прошли долгие годы. Он постоянно ожидал каких-то новых прикосновений и, наконец, это произошло. Что-то пробежало по его ноге. Дани застыл, ожидая, как минимум, нового укуса, но тварь, видимо, решила пока отправиться дальше. Правда, на этом дело не закончилось. Совсем рядом послышалось странное сухое постукивание, которое может издавать только гремучая змея. Звук был таким низким, каким может быть только стрекот цикады в жаркий летний день.

Иди вперед. Не могу. Невыносимо. Здесь только твари, которых он поселил - змеи, пауки и еще неизвестно кто. Я задыхаюсь от отвращения. - Это точно, здесь одни твари, и это не только пауки и змеи. И все-таки иди вперед. Кажется, хуже тебе уже не будет.

Ладонь жгло, как огнем, там, где Дани раздавил неизвестную тварь. Сердце теперь грохотало во всем теле и, казалось, грозило разнести на части голову. Очень медленно Дани снова пошел вперед, а воображение уже услужливо рисовало ему самые жуткие образы: змею, разинувшую пасть, которая вцепляется ему в лицо, Крысиного бога, терпеливо ждущего в одном из углов коридора, когда же он сам, наконец, придет в его распахнутые лапы. Его физиономия расплывается в жуткой усмешке, он стиснет объятия, и последним, что Дани почувствует, будет сталь мизерикордии, вспарывающая его грудь. Он вздернет его на крюк, прибитый к стене, чтобы было удобнее вырезать сердце, и у Дани не останется времени даже вскрикнуть, только почувствовать, как медленно проникает в него Шахмезай, в точности как этот сладковатый блевотный воздух его жилища.

Его пальцы что-то нащупали. Что-то твердое, ровная поверхность, похожая на стол. Дани провел по нему пальцами, и тут же что-то многоногое и мохнатое опять пробежало по его ладони и понеслось мимо. Снова паук. В следующую секунду его пальцы ощутили что-то жесткое, с панцирем и клешнями. Изнемогая от отвращения, Дани застонал. Тварь с клешнями затопотала по столу. Он с трудом подавил приступ тошноты, но руку не отдернул. Что-то похожее на миску. С супом. Что-то вроде тарелки... Внутренний голос истерично расхохотался: "А тут мозг мертвого человека, а тут внутренности того, кого Шахмезай недавно принес в жертву уже самому себе!" Под рукой что-то похожее на кусок холодного мяса. "А это - лицо мертвого, принесенного в жертву человека!" Дани превратился в одно сплошное сердце, которое молотом стучало в висках и горле. Кровь текла по лицу, заливая и обжигая глаза. Темнота на миг стала красной и золотой. "Не теряй сознания! Не смей терять сознание! Не терять..."

Внезапно Дани понял, почему в этом жутком помещении стоит такой тошнотворный запах. Он как будто смог увидеть сквозь темноту зал с низким потолком, где повсюду лежат мертвые тела в разной стадии разложения. Возможно, они стали первыми жертвами Шахмезая, пробовавшего войти в них и убедившегося в бесполезности этой затеи. Раз уж он не мог войти ни в тело простого смертного, мгновенно погибавшего от его смертельных объятий, ни принять облик равного себе, то ему идеально подходил полукровка - Ангел Второго Поколения, который способен выдержать боль, когда ему вырезают сердце и кто подарит Шахмезаю то, о чем он давно мечтал - Крылья... Огненные Крылья... Они способны сжечь всё на своем пути... Это именно то, что нужно Шахмезаю. И он не отступится, он придет взять то, что хотел. И Дани, до сих пор молча переносивший любую боль, впервые закричал...


Замок вырастал черной зловещей громадой буквально на глазах, и чем больше он приближался, тем темнее становилось вокруг. Вскоре Ксавье, гнавший машину на бешеной скорости, уже совершенно ничего не видел. Он включил фары, не снижая скорости. Деревья вдоль дороги, которую и дорогой с трудом можно было назвать, столько коряг и ухабов было на ней, словно кто-то специально строил препятствия, как в древние времена, когда замки приходилось охранять от противника, готовясь к этому каждый день. Корявые деревья, такие же больные, как и вся окружающая их местность, тянули к машине свои ветви-лапы, цепляясь за корпус и пытаясь залезть под самые колеса, -- лишь бы остановить ее. Лицо Ксавье было совершенно спокойным и холодным, как лед. Кажущийся совершенно бесстрастным, он только сильнее давил на педаль газа. Двигатель уже ревел на пределе, и машина рвалась вперед, с треском вырывая из стволов вцепляющиеся в нее ветки. Из-под капота уже валил густой желтый дым. Но Ксавье хотел только одного: выжать из автомобиля всё, на что только он был способен. Его Крылья пылали черным огнем за спиной. Он крепко сжимал руль, не замечая, что тот буквально плавится под его пальцами.

Внезапно свет фар выхватил стройный силуэт животного прямо посреди дороги. В этом неясном свете отчетливо блеснули огромные ветвистые рога, и Ксавье вдруг увидел большие умные глаза благородного животного, смотревшего прямо на него. Он резко ударил по тормозам, испугавшись, что невольно может стать причиной гибели оленя. Машина еще проехала

длинный отрезок пути, прежде чем окончательно остановилась. Ксавье облегченно вздохнул и снова взглянул на оленя. Легкая улыбка тронула его губы, и ему показалось, что в ответ олень слегка склонил свою прекрасную голову. "И будут звери лесные моим воинством", -- вспомнил Ксавье изречение Карла Великого, которое он так любил произносить в своей прошлой жизни.

Однако, кажется, Ксавье остановился вовремя. Он взялся за ручку дверцы машины, намереваясь выйти из нее: двигаться дальше на ней уже не представлялось возможным из-за дымившего двигателя, благо до замка оставалось всего несколько шагов. И тут совершенно неожиданно для себя Ксавье обнаружил, что ручки вообще нет. У него возникло впечатление, что он внезапно очутился в одном из своих детских ночных кошмаров. Ручка просто впаялась в дверь, став одним целым с ней. Ксавье изумленно и немного растерянно осмотрелся и понял, что в машине происходят невероятные изменения. Оживала кожаная обивка салона, отдельные ее куски соединялись в цельный, будто желая вновь превратиться в животное, из которого сделали эту обивку. Ксавье изо всех сил ударил ногой в бывшую дверь, но в ответ услышал только раздраженное рычание. И тогда стало ясно, что эта новая тварь ни за что не выпустит своего пленника. Ей даже не придется охотиться на него, так как он сидит находится внутри нее. Ей останется только переварить его.

Ксавье посмотрел на лобовое стекло, мгновение размышляя, как его выбить. И в ту же секунду он увидел, что олень, до этого спокойно стоявший на дороге, галопом приближается к машине. Едва Ксавье успел пригнуться и обхватить голову руками, как мощные рога вонзились в стекло, разбив его с оглушительным треском и грохотом. Мелкие осколки дождем посыпались на Ксавье, но он уже не размышлял об этом, просто радуясь своему внезапному избавлению от жуткой твари. Он перелез через приборную панель и вскоре выбрался из оживающей машины. Отойдя на безопасное расстояние, он оглянулся. В тот же миг, словно в ожидании его взгляда, раздался взрыв, и машина взлетела на воздух. Оленя рядом с ней уже не было.

Однако у Ксавье не оставалось времени задумываться над этим. К его ногам упал горящий обломок, за который цеплялась длинная и корявая ветка дерева. Только теперь она уже не была живой, став обычным деревом. Ксавье поднял с земли ветку, сорвал с себя рубашку и обмотал ею один конец ветки. Обмакнув его в бензин, растекшийся огромной лужей по дороге, Ксавье зажег факел и бегом направился к замку. Дани был жив, Ксавье был убежден в этом, потому что сейчас, как и это бывало часто, слышал его стихи.


Мой венценосный брат, знамение пути

Над нами, как стрела, поет в ночи,

Высокая трава клинком из серебра

Ложится в руки, значит, нам пора

Седлать коней, и вновь -

Дорогой вечных снов -

Вуаль времен с лица судьбы сорвать.


Дорогами зверей

И свергнутых царей

Пройдем мы осторожно в мгле долин,

И каждый шаг - смелей,

Венцами королей

Нас одарили тернии вершин -

Альби и Монсальват

Счастливей во сто крат,

Чем в дни огня, триумфа своего,

За нами - шлейф дождей,

Всё выше - взлет коней -

В тот сон, что не отпустит никого...


Зал, где восседало существо, когда-то звавшееся Шахмезаем, тускло освещался золотисто-красным светом, исходившим из самых глубин подземелья - светом Крыльев его пленника, которыми он намеревался завладеть в самое ближайшее время. Теперь он даже отдаленно не напоминал прежнего, сильного темного демона с желто-черными крыльями: закутанный в инквизиторский плащ, под которым шевелилось его тело, состоящее из непрерывно погибающих крыс. Мертвые зверьки то и дело падали из-под длинных пол его одеяния, и ему непрерывно приходилось доставать из стен новых, крупных и злобных животных, но их оставалось всё меньше и меньше.

Он прошелся по залу в сопровождении своей свиты скорпионов, пауков и змей, почти ничего не видящими глазками посмотрел на каменные изваяния древних богов, их страшные рогатые бычьи морды, украшающие стены и ниши. Им, как и ему, требовалась жертва, свежая кровь Иного, и он не мог оторвать взгляда от золотисто-красного свечения. Оно манило, неотразимо притягивало его, изливаясь из длинного, уходящего под самую землю коридора, больше похожего на какой-то мистический колодец между мирами. Но, возможно, так оно и было для него лично: полукровка открывал ему дорогу в Иной, более сильный и не зависимый ни от кого мир, где он снова станет темным демоном, и смотрящие на него содрогнутся от ужаса и почтения. Несколько стервятников влетело в окно. Птицы спустились к ногам Шахмезая и застыли неподвижно, только изредка подбирая падающих с него дохлых крыс.

Теперь Шахмезай мог двигаться очень медленно, а его голова, которую плохо поддерживала шея, то и дело падала на грудь. Он всем своим существом чувствовал, как пульсирует боль в крысах, составляющих его тело. По его ногам непрерывно текла вязкая кровь погибающих зверьков. Он даже подвязался порванной футболкой Дани, которую сорвал с него еще в первый раз; он хотел хоть как-то сохранить распадающееся тело, но эти усилия выглядели уже скорее как жесты отчаяния.

Ему срочно был нужен Дани, его тело. Оно, правда, не выдержит долго, это ясно, но послужит ему великолепно. С помощью его тела, пусть даже такого больного, он сделает всё, что нужно: под видом Дани он уничтожит всех оставшихся Ангелов Последнего Поколения - сначала Ксавье, который сам с радостью, пойдет в его лапы, потом этого мерзкого мальчишку Анри, научившегося быть таким же быстрым, каким был когда-то Шахмезай, а заодно и этого бескрылого и тупого Золтана, который виноват уже хотя бы в том, что имел наглость находиться рядом с ними и помогать им в убийстве его любимой Марианны.

При мыслях о Марианне его лицо перекосила гримаса ярости, а лапа крепче сжала мизерикордию с изображением женской головки. Теперь эта мизерикордия каждый раз напоминала ему, как любили его женщины, во всех его земных воплощениях: молодые и зрелые, блондинки, черноволосые, рыжие, высокие и миниатюрные... Они всегда были готовы идти за него горой, они рвали за него на части его противников, а ему приходилось только наблюдать со стороны за происходящим. Он вспомнил Гийома, безжизненно лежавшего на мостовой. Под его головой растекалась кровавая лужа, а толпа озверевших женщин и мужчин, слуг великого Шахмезая, уже рвала с него одежду, и на солнце сверкали их ножи и топоры, приготовленные для его казни. Он вспомнил Дани, этого сумасшедшего, бросающегося к погибающему брату, взлетая из окна со шпагой в руке, в своей последней "атаке стрелой", чтобы самому погибнуть навсегда... Он облизнулся от предвкушения скорой победы: сейчас он пойдет к нему, чтобы больше никогда, ни для какого времени, ни для какого измерения не оставить даже воспоминаний об этом маленьком паскуднике.

Он приблизился к выходу из зала. Его суженное зрение могло видеть уже только круг, дыру, пульсировавшую золотым, алым огнем. Сердце полукровки еще билось. Шахмезай надеялся, что такое видение его успокоит, но, вместо этого, разозлился еще сильнее. Его тревога отчего-то только усилилась. Один из стервятников положил голову на его бедро. Шахмезай столкнул его с себя, стараясь не делать резких движений: он боялся потерять очередную порцию дохлых крыс (конечно, он их потеряет, но хотя бы не так рано).

Его дела шли всё хуже и хуже. Он проследил все свои поступки и сделал вывод, что какая-то неведомая сила с самого начала оказывала ему противодействие. Он не мог не отдавать себе отчета, что боится этого еле живого полукровки. Сейчас бывший демон сильно ослабел. Ему грозила перспектива стать чем-то вроде джинна, заключенного в бутылку, в кромешную темноту, вместо обретения могущественного покровительства существа, на которое он так рассчитывал, благодаря которому происходили все войны и Темные революции на земле. Благодаря которому он мечтал начать на этой земле новую войну. Он знал: для этого было бы достаточно, чтобы его адский клинок скрестился с ледяной шпагой Ларошжаклена, которая теперь находилась в руке Ледяного Ангела. Из этой искры Шахмезай возродился бы аватарой этой новой войны.

Нет, нет, не бывать этому новому заключению в кромешной тьме. Смерть полукровки с треском разрушит все планы той силы, которая столетиями мешала ему, погубит даже золотую птицу, которой на этот раз не удастся спасти своих незаконнорожденных птенцов. На мгновение Шахмезай даже забыл о крысиной крови, непрерывно текущей по его ногам, о том, что при каждом его шаге, ему приходится наступать на тушки мертвых животных. Он забыл даже о вылетевших из его руки пальцах, когда он не удержался и ударил маленького паскудника, оказавшегося, наконец, в полной его власти. У него должно хватить сил вырезать его сердце. Шахмезай сжал оставшимися пальцами мизерикордию, и в его узких глазках заплясали багровые искры.

Ангел с Огненными Крыльями может и должен умереть. В конце концов, он всего лишь полукровка, не демон, не бог, не демиург, не перворожденный.

Шахмезай стоял, впитывая всей своей сутью свет, льющийся из темного коридора. А потом он услышал его стон... очень слабый... И жуткое существо с наслаждением прикрыло глаза. Он упивался силой, пытаясь ее сохранить. Крысы еще немного послужат ему, их запасов в стенах замка должно хватить до того момента, как он доберется до обладателя Огненных Крыльев. Он почувствовал долгожданный покой. Кругом стояла мертвая тишина, и только внутри Шахмезая что-то отвратительно чавкнуло.


Дани все-таки не потерял сознание. Он закричал, но в голове очень скоро что-то щелкнуло, и последние силы покинули его. Он тяжело осел вперед и схватился рукой за стол, хотя этого ему меньше всего хотелось: кругом пауки, змеи и скорпионы, тарелки с внутренностями и трупы. И все-таки на пол падать совсем не хотелось, хотя бы потому что он буквально кишел змеями.

Дрожа всем телом, он медленно опустился на колени, придерживаясь рукой за стол. И именно в этот момент он внезапно успокоился. Рухнув в глубины своей памяти, он увидел черноволосого и зеленоглазого Ледяного Ангела, который смотрел на него с бесконечной любовью, даже когда посреди тенистых деревьев парка перед замком, он говорил, обращаясь к Дани: "Ангард!" И Дани раз за разом совершал "атаки стрелой", потому что они давно уже стали зеркалами друг друга, в которых отражалась только любовь, которая уже сплавила навсегда их крылья, и оставалось совсем немного: отдать этой любви сердце, где она поселилась навек, отдать ему себя до конца, до последней капли... И Гийом, чувствуя это, просто отшвыривал в сторону свою шпагу, открываясь перед Дани, и тот, вместо того чтобы нанести удар, падал в его объятия, а потом мир переставал существовать, растворяясь в них; море, облака, дождь, птицы, -- всё начинало говорить на языке стихов Дани. Он не мог иначе выразить свою боль и свою бесконечную любовь, которую невозможно было уничтожить, даже если бы их раскидали по временам и странам. Память этой любви невозможно было стереть даже самой смерти и забвению белых рек. Она каждый раз возрождалась вместе с Огненными Крыльями Дани, а они снова и снова зажигали прекрасные, огромные сине-черные Крылья Гийома... Живи, любовь моя, живи, ты должен жить...

-- Гийом, -- прошептал Дани. - Я люблю тебя, брат. И даже если нам не суждено встретиться, я люблю тебя... Если эта тварь вселится в меня, мое тело откажется служить ему, чтобы не уничтожить тебя, моя любовь. Мои глаза, мои руки, всё мое тело помнит тебя каждой клеткой, и оно не позволит ему убить тебя... И, наверное, когда я увижу, что он приближается ко мне, я сумею найти в себе силы, чтобы поджечь этот проклятый замок со всеми его обитателями. Моих Крыльев должно хватить на последнюю "атаку стрелой". Ты должен жить... Ты должен жить... Гийом... Люблю...


Обернувшись седым белым волком,

Ты приходишь ко мне, мы играем с тобой до утра,

И ночь звенит, как зеркал осколки,

Пока солнечный луч не скажет: "Пора..."

Колокола звонят, как набат,

Но меня не покинешь ты,

Себя забывший, мой Ангел, мой брат,

Пусть разлетаются те, у кого боязнь темноты.

И не имеют значения километры пути,

Наш облик и время... Вздохнув, отступает смерть.

Собой закрываю тебя. -- Погибнуть или спасти? -

Уже неважно, когда я скажу ей: "Не сметь..."

И пусть никто не узнает тебя,

Иди под крылом Дождя...

И вернись...


Внезапно в его голове зазвучал четкий ироничный голос, чужой голос, как будто давно ждавший от Дани этих слов, как будто он должен был ответить всего на один вопрос: "Ты любишь? По-настоящему ли ты любишь?"

Этот голос произнес: "Ни одна из этих тварей вокруг тебя не сможет причинить тебе вреда".

Дани чувствовал, что его правую руку как будто жжет огнем. Он понял, что уничтожил очень ядовитую тварь. Безусловно, эта тварь могла бы убить его, но предпочла быть раздавленной... К тому же вокруг столько всяких тварей, одной из которых хватило бы, чтобы одним укусом отравить его...

Где-то поблизости шелестело, извивалось, кишело скользкими телами змеиное гнездо.

"Они не смогут отравить тебя, -- сказал голос. - И ты ведь знаешь, почему". - "Еще бы! - ответил этому голосу Дани. - Шахмезай намерен использовать меня, как королевскую пешку, с моей помощью в один миг отвоевать всё, чего добивался долгие годы. - Удивительно, но он даже усмехнулся при этой мысли. - Как настоящий торговец, он не хочет портить ценный товар!"

"Ты должен выбраться отсюда, -- терпеливо произнес голос. - До того как Шахмезай придет за тобой. А он придет, и уже очень скоро".

Измученное тело отказывалось слушаться Дани. Весь дрожа, он вплотную приблизился к столу, и пауки бросились от него со всех ног. За ними затопотали скорпионы, и так, все вместе, они посыпались на пол. Кажется, на корабле началась паника.

Это хорошо. Даже замечательно. Но совершенно недостаточно, потому что он, совсем обессилевший, должен как-то выбраться отсюда наружу.

Дани осторожно двинулся вперед, стараясь не наступать на снующих под ногами пауков. Он шел вперед до тех пор, пока его пальцы не ощутили дверь. Он дернул дверь за ручку, но сил, видимо, уже совсем не осталось. Дверь подалась совсем немного, совсем чуть-чуть приоткрывшись. Дани дернул дверь со всей силой своего отчаяния, но добился только того, что висячий замок со стальным скрежетом громыхнул по стене.

Здесь нет окон, здесь нет никаких инструментов. Шахмезай придет раньше, чем он что-то придумает. Да и возможно ли это?..

"Стена около дверного косяка... Обрати на нее внимание", -- подсказал голос.

Дани протянул руку, и тут же его пальцы коснулись гладкой змеиной головы. Еще одна... И еще... Кажется, здесь настоящее змеиное гнездо, и каждая гадина способна укусить. "Пусть, -- подумал он. - В моем положении лучше умереть от змеиного яда, чем отдать себя Шахмезаю, который сделает всё возможное, чтобы убить Ксавье, а потом и всех подряд; который будет пользоваться его телом до тех пор, пока оно не разрушится, не расползется на части, как негодная одежда.

Змея разинула пасть и зашипела.

-- Пошла вон, -- сказал Дани, взял змею за скользкое извивающееся тело и отшвырнул ее в сторону.

Он ударил ногой по тому месту, где должно было находиться змеиное гнездо. Целая ватага пауков при этом, шумно топоча, бросилась врассыпную. Дани наклонился к стене, попутно раздавив скорпиона и отшвырнув в сторону крысу. Его пальцы нащупали дыру, совсем небольшую, но достаточную для того чтобы он, гибкий и стройный, смог пролезть в нее. Из дыры на Дани пахнул ужасный запах разложения, но он уже совершенно не обращал на него внимания. Он вскрикнул от радости и опустился перед дырой на колени.

"Поторопись, Ангел, поторопись", -- негромко сказал голос.

Дани сунул голову в дыру, протянул руку и в следующую секунду у него вырвался стон: "Нет! Нет! Только не это!". Он ничего не видел, но этого и не было ему нужно. Он знал, что в этом узком проходе навалены горы распотрошенных трупов с выпученными глазами, куски разорванной плоти.

Он с трудом мог дышать. "Ничего, -- сказал он сам себе, сдерживая дрожь в руках. - Даже если бы их тут была не одна тысяча, это ничего не изменило бы". Надо заставить себя вылезти через эту щель. Места хватит. Вот только придется...

Дрожали уже не только руки. Дани давно перестал чувствовать жжение в виске и непрерывно текущую по виску кровь. Он весь непроизвольно дрожал от ужаса и отвращения.

"Ты должен вылезти, -- терпеливо сказал ему голос. - Ты должен сделать это именно сейчас, потому что через минуту будет уже поздно..."

Гийом... Его яркие зеленые глаза... Улыбка, напоминающая солнечный луч, преломившийся в холодных адриатических волнах... Любишь ли ты? Ты любишь?..

Дани задержал дыхание и протиснулся в смрадную дыру. Думать только о нем... Вокруг нет ничего, никого нет, только он... Только он... Как тогда, во время Темной Революции... "Смотри на меня... Смотри в мои глаза..." И Дани смотрел только в изумрудные прохладные глубины Адриатики его глаз, всегда живущие в его памяти. Гийом вел его через ад... Любовь вела его через немыслимый кошмар...


От огня в крови всё трудней дышать,

Твое имя для губ - словно мягкий шелк,

И твоей уже стала моя душа,

Мне с тобой спокойно, полночный волк.

Только ты в щенке волка разгадал,

Знал, что тигр из котенка вырастет,

Если море тихо, то будет шквал,

Что любовь приведет нас к пропасти.

Чтобы душу взять, ты ко мне пришел,

Я без боя сдаю все крепости,

Забирай, мой Ангел, раз хорошо,

Не возьму назад, душу не спасти.

Темный свет нас связует в одно кольцо,

И, пока нет ловцов, что твое - бери.

Я же буду видеть твое лицо

И не слышать криков: "Vive La Patrie!"


А Шахмезай полностью сконцентрировался на сенбернаре, напавшем на Золтана. Он был близок к трансу, он наслаждался. Внезапно он почувствовал какой-то удар. Что-то произошло... Он разорвал мысленную связь с собакой. Он подумал, что, наверное, он совершил ошибку, и ему не следовало бы находиться в двух местах одновременно. Шахмезай зарычал и бросил сенбернара на Золтана. В последний момент он успел увидеть расширенные от страха глаза Золтана, который сделал какое-то непонятное движение - протянул руку к какому-то предмету, лежащему на столе. После этого бывший наблюдатель покинул мозг собаки и сосредоточился на своей главной цели - этом паршивце, который сломал ему жизнь. Но он его не видел, как ни старался. Неужели рядом с ним не было ни одного из пауков или змей - его слуг? Почему его зрение оказалось блокированным? Кажется, гаденыш изловчился-таки и подложил ему очередную свинью. Наконец, твари в том зале, где он оставил Дани, доложили ему о дыре в стене.

-- Сучонок! - заревел Шахмезай.

Кровь из крыс, составлявших его, фонтаном брызнула на пол. Он поднялся с пола, пошатнулся и едва не упал. Его тело слабело не просто быстро - стремительно. Ему срочно требовалось тело Дани.

Он захромал по коридору, роняя на ходу дохлых крыс и пинками отшвыривая скорпионов. Зайдя в зал, где он оставил Дани, Шахмезай никого не обнаружил. Неужели он сумел выбраться из замка? Как он решился? Как посмел? Он не должен был этого делать! Теперь Шахмезай действительно испугался.

Будь ты проклят, сучонок! Тебе все равно не уйти далеко, разве что на эти холмы, поросшие лесом, но далеко ли ты уйдешь, истекающий кровью и весь дрожащий от наркотической ломки? Он чувствовал бесконечную усталость Дани, слышал его хриплое дыхание. Кажется, он уже не шел, а полз, но все-таки сил у него еще хватало. Конечно, Шахмезай понимал, что ему не следовало наслаждаться местью брату Анри, но кто мог знать, что маленький паршивец будет способен поступить именно так?

А что если послать вслед за ним всех, оставшихся в его распоряжении пауков, змей и скорпионов? Послать-то можно, да будет ли от этого толк и не пройдет ли он мимо них так же, как уже сделал это сегодня? Как он узнал, что Шахмезай не сможет повредить ему всеми ядовитыми тварями? Кто мог ему сказать? Он должен был сидеть на месте столько, сколько потребуется, оцепенев от ужаса! Кто приложил к этому руку? И стоило ли об этом сейчас думать? К чему размышлять о причинах, если следствие всё равно не изменить?

-- Я все равно пойду за тобой, мой дорогой, -- пропел Шахмезай. - Не расстанемся с тобою никогда! - И он направился к дороге, где ощущал присутствие Дани. - Как бы ты ни спешил, ничего у тебя не выйдет. Ты никуда от меня не денешься!

Внезапно он ощутил, что его снова задерживают, крадут драгоценные минуты. В своем замке он был не один. Шахмезай яростно осклабился:

-- А вот и братишка пожаловал! Но не рассчитывайте, господин граф, что я стану тратить на вас время. Я и так потерял его предостаточно. Вы пришли, как надоедливая муха, но сейчас я избавлюсь от вас... -- У него внутри снова что-то чавкнуло. - Да, избавлюсь, -- повторил он. - Но только для того, чтобы иметь удовольствие встретиться с вами еще раз! - И он зашелся в сиплом хохоте.


Теперь около замка не было слуг Шахмезая, охранявших вход в прошлый раз. Замок стоял в полной тишине, и входная дверь была распахнута, будто кто-то в спешке совсем забыл о ней.

Ксавье беспрепятственно вошел внутрь, освещая факелом себе дорогу. Внутри стен раздалось недовольное шипение. Ксавье поднес к стене факел, и крысы внутри нее беспокойно задвигались, закопошились. Тогда он, уже не раздумывая ни секунды, провел факелом по стене, оставляя огненную дорожку. Огонь мгновенно занялся. Крысы дико завизжали, и стена мгновенно пришла в движение. Отвратительные хищники пытались вырваться, убежать от беспощадного огня, но, видимо, их было еще слишком много. Или же они просто не могли покинуть стену без приказа Шахмезая. По коридорам замка растекся запах горелой шкуры и мяса, а затем к нему примешался запах гнили и разложения.

Пламя охватило всю стену, перекинулось на потолок и вскоре добралось до противоположной стены, образуя огненный коридор. Ксавье быстро прошел по нему, слегка прикрывая лицо руками. Иногда ему хотелось закрыть и уши, только чтобы не слышать этот непрерывный, пронзительный визг сотен сгорающих заживо тварей.

Постепенно этот шум стал понемногу утихать. Жар от пламени больше не был таким обжигающим, и Ксавье смог отвести руку от лица. Но то, что он увидел на этот раз, ни в какое сравнение не шло с воплями сгорающих крыс. Их мертвые, полусгоревшие тела разлагались в считанные секунды, выделяя зловонную вязкую жидкость, которая стекала по стенам, заливая огонь, и пламя постепенно затухало. Огонь с шипением отступал. А на том месте, где он только что находился, стена становилась мягкой. Очищенная от крыс, она вдруг показала, что скрывала за собой. Из нее прямо к Ксавье потянулись руки, затем стали видны очертания человеческих тел и даже их лица. Они рвались наружу, но всё же стена не отпускала их. Несчастные растягивали ее, будто она была резиновой, но прорвать не могли. Ксавье четко различал их лица под каменной завесой, их открытые в немом крике рты. Но ни звука не достигало его ушей. Оставаясь немыми, они молили о помощи. Иногда казалось, что они готовы схватить его и разорвать на части только за то, что он просто проходил мимо. Еще чуть-чуть и они точно схватят его и затащат к себе.

Ксавье отпрянул от их рук и пошел дальше, стараясь не смотреть по сторонам и не думать обо всех, кто когда-либо был погублен или принесен в жертву в этом проклятом месте. Он ничем не мог им помочь, во всяком случае, сейчас. Ему нужно было идти вперед, найти Дани. Он мог думать только об этом. "А ты уверен, что твой брат еще жив?" -- поинтересовался внутренний голос немного насмешливо. "Да, я слышу его голос. Его стихи", -- уверенно ответил Ксавье сам себе. "А что ты сделаешь, когда найдешь его? -- продолжал допрашивать голос. -- Он не сможет уйти от Шахмезая. Шахмезай не отпустит его. Он, наверное, уже убивает его..." -- "Он не настолько силен, -- возразил Ксавье. -- Он наверняка сейчас зависит от этого замка. Я знаю, что именно замок дает ему силу, и я уничтожу его. Сожгу". - "Сожжешь? -- захохотал голос. -- Как?

Посмотри, твой факел погас!"

Ксавье взглянул на факел, и у него возникло четкое ощущение, будто враг ударил его в спину, прямо под лопатку. Факел и в самом деле погас, а Ксавье даже не заметил этого. Но ведь у него еще должна быть зажигалка. Он пошарил по карманам, но ничего не обнаружил. "Ты заядлый курильщик, Ксавье!" -- сказал он сам себе. -- И у тебя нет ни зажигалки, ни даже спичек!

"Вот видишь, -- снова съехидничал голос. -- Ты не сможешь зажечь огонь. А твой брат долго не протянет..."

"Я собственное сердце вырву из груди, -- подумал Ксавье. Невидимая шпага снова возбужденно пульсировала в его руке, словно желая вырваться на свободу. -- Я не Огненный Ангел, но, может, мне удастся высечь хоть одну искру таким образом. Одной искры будет достаточно... В последний момент жизни моё сердце тоже сможет полыхнуть... всей силой своей безграничной ненависти... и такой же безграничной любви. И этот последний огонь выжжет здесь всё дотла!"

И едва он так подумал, как в конце коридора появилась фигура в плаще инквизитора. Ксавье замедлил шаг и остановился в нескольких метрах от Крысиного Бога. Он с трудом мог различить его очертания в темноте, но даже тьма не могла до конца скрыть всей мерзости его теперешнего облика. Ксавье поморщился от отвращения, заметив, как под плащом Шахмезая шевелятся крысы и, наверное, не только крысы, а еще множество различных гадов, подпитывающих его, готового развалиться в любой момент, но по-прежнему опасного, хитрого, жестокого.

-- Я ждал вас, граф, -- произнес Шахмезай, не двигаясь с места (Он уже боялся двинуться лишний раз, опасаясь за сохранность своего временного тела. -- Вашему брату я обещал, что возьму только его. Но раз уж вы сами сюда пришли... Это даже лучше. Два ангела-полукровки. Мне достанутся его Огненные Крылья и ваша Сила.

-- Ты боишься огня, Шахмезай, -- заметил Ксавье. -- Как же ты сможешь с ним жить? Разве не из-за собственной боязни ты до сих пор так и не решился взять эти крылья себе? Сдается мне, с твоим неукротимым стремлением к власти ты уже давно постарался бы сделать это любым способом.

-- Вы бы лучше о себе побеспокоились, граф, -- проскрипел Шахмезай. Он был вне себя от ярости. Ксавье заставлял его терять драгоценные минуты, и бывшему наблюдателю оставалось надеяться только на то, что израненный полукровка не сможет уйти далеко в любом случае. -- Вы знаете, что за лица вы видели в стене этого замка? Это души людей, всех тех, кого вы видели в городе. Их оболочка там, а они здесь. И это никогда не прекратится. И вы с братом вскоре станете такими же. Они остались здесь навечно, кроме тех, кого вам удалось освободить, кто добровольно пришел вам на помощь. Каждый из них пребывает в своем кошмаре. Все, кто здесь когда-либо бывал, сталкивался со своими страхами. И только вы, граф, не успели прочувствовать это в полной мере. Что ж, я исправлю эту оплошность чуть позже. Надо уметь растягивать удовольствие, не так ли? - Он гнусно хихикнул. -- Те женщины в городе, они напомнили вам других? В революционном Париже... Как они хватали вас, держали вас за руки, чтобы вы не могли вырваться...

И пока бывший наблюдатель говорил, перед глазами Ксавье мелькали картины его прошлой жизни. Как он выбежал из собственного дома, движимый единственным желанием защитить свой Грааль, навстречу яростной толпе, в которой, однако, были не только женщины.

-- Смотрите, граф! -- продолжал Шахмезай. -- Тогда сознание сделало вам большое одолжение, избавив от ощущений и способности видеть. Но теперь-то вы посмотрите на всё изнутри в полной мере! Блистательный, граф... Аристократ! Вам перерезали горло, как какой-то скотине!

Вспышка, и Ксавье увидел, как одна из женщин легко взмахнула огромным ножом для разделки рыбы. Из горла молодого человека, которым когда-то был Ксавье, фонтаном хлынула кровь, заливая его белую рубашку. А женщины с криками радости подставляли кружки под этот жуткий фонтан и пили. Их опьянял этот напиток.

Еще вспышка, и Ксавье вспомнил уже другую картину, виденную ранее во сне, когда точно так же толпа аборигенов пила кровь жертвенного животного...

Он безразлично наблюдал за всем этим, затем отвел глаза, холодные, как лед, и взглянул на Крысиного Бога. Когда он заговорил, голос его был совершенно спокойным:

-- Ошибаешься, бывший дворецкий. Это не самый страшный мой кошмар. Ты не знаешь его. И я не останусь в нем. Я пришел сюда за своим братом.

-- Верно, ты пришел сюда. Но ты не сможешь отсюда уйти... как и твой брат.

Ксавье неотрывно смотрел в красные глаза Шахмезая, и на его губах играла откровенно насмешливая улыбка. Увидев эту улыбку, Шахмезай вдруг понял, что Ангел, стоящий перед ним и так дерзко смотревший на него (впрочем, он никогда не смотрел на него иначе), вовсе не собирался уходить. Он был готов ко всему. Он не боялся смерти, так как всегда ждал ее. И он готов был умереть в этом замке, только бы остаться со своим братом. Однако сам Крысиный Бог вовсе не был к этому готов. Он ненавидел этот замок, потому что зависел от него. И единственное, чего он ждал, -- это скорейшего освобождения, возможности обходиться без замка со всеми населяющими его тварями. Шахмезай надеялся получить эту возможность вместе с крыльями Огненного Ангела, но теперь на его пути стоял другой Ангел с черными крыльями. Они стояли друг напротив друга, неподвижные, будто две скалы. И победитель мог быть только один. Либо его не будет вообще.

Шахмезаю делалось всё страшнее и страшнее. Время шло. Пройдет еще хотя бы полчаса, и временное тело откажется служить ему, но у него был явный плюс в отличие от Ксавье. Ксавье не знал, где сейчас находится Дани. Так пусть и дальше блуждает по коридорам в бесполезных поисках брата, пусть он ждет прибытия Шахмезая в новом обличье, и когда демон вернется, он уверен: этому дерзкому графу очень недолго придется шутить.

Внутри Шахмезая что-то снова сильно чавкнуло. Ждать он больше не мог, а потому, собрав все свои силы, метнулся в боковой коридор и исчез. Ксавье больше не видел своего врага, с которым рассчитывал сейчас сразиться. Он остался совершенно один среди этих прогнивших стен, где скреблись только мыши, бродили по полу пауки и скорпионы. Никаких других звуков, кроме негромкого топота лапок омерзительных тварей, не было слышно. Он был один в полной пустоте. Он больше не слышал, как бьется сердце его брата.

-- Дани! - в отчаянии закричал он, но ответом ему были только печальные стихи Дани.


Словно нежные мотыльки, твои веки трепещут под ладонью моею,

Мы так близко и так далеко, как весь этот мир, о котором сказать не смею,

До которого не прикоснуться, с ним можно только слиться, --

С ветром и морем, с небом. И бесконечно литься

Звездам, падающим дождем в твои руки,

Холодному свету, знающему, что разлуки

Значат не более, чем переход за грань,

Где наша встреча длится. Крылья расправь и встань.

Мы провели эту жизнь, стоя в тени друг друга,

И моя история стала твоей. Уйти из круга

Легко - взлететь!

Туда, где небо, туда - где - вместе, туда, где...


Дани постоянно чувствовал присутствие летучей мыши и ни минуты не сомневался в том, что это - один из шпионов Шахмезая. Он поднял голову. До леса оставалось совсем немного, но сил у него было сейчас еще меньше. Каждый глоток воздуха раздирал его горло, а сердце уже не просто громыхало, а резало левый бок... "Как это сделает скоро мизерикордия Шахмезая", -- ехидно встрял внутренний голос. Он попытался встать, но тут же упал на одно колено. Джинсы порвались, острые камешки вонзились в колено, и по голени полилась кровь.

Он уже собирался ползти дальше, как увидел краем глаза неслышно движущуюся за ним тень. И сразу же за этим до него донесся голос Шахмезая:

-- Дани, ну как же так? Разве мы с тобой не договаривались, и разве я не говорил, что хочу тебе только добра? Пойдем вместе, друг мой!

-- Пошел к дьяволу! - огрызнулся Дани. Ему приходилось бороться за каждый вдох. Он понимал, что помощи ждать неоткуда. Боль, режущая бок, стала почти нестерпимой; теперь он точно не почувствовал бы, как вспарывает его грудную клетку мизерикордия Шахмезая. Если бы он мог встать, если бы он побежать... Но он не мог...

-- Куда же ты, мой милый? - с откровенной насмешкой звучал в звенящей тишине голос Шахмезая. - Ты не хуже меня знаешь, что не уйдешь от меня, да и идти тебе некуда!

Теперь этот голос звучал гораздо ближе. Дани попытался рвануться вперед, но только упал и ударился головой о камень, прямо больным виском. На несколько секунд он потерял сознание. Он не оглядывался назад, потому что не хотел видеть то, что, скорее всего, Шахмезай стоял уже в нескольких метрах от него, держа наготове кинжал.

И все-таки он не выдержал и обернулся. Шахмезай шел медленно, но неуклонно догонял свою жертву. Его огромный крысиный рот был разинут, инквизиторское одеяние уже насквозь пропитано кровью, лапы тянутся к Дани, в одной из которых в лунном свете поблескивает лезвие мизерикордии, жаждущей вонзиться в сердце Ангела Второго Поколения. Увидев, что Дани смотрит на него, Шахмезай изобразил зверское выражение физиономии и бросился на него одним прыжком. В его взгляде не было ничего человеческого. Ничего, кроме жажды крови.

Зловонная тяжелая туша навалилась на Дани, перекрывая его дыхание, и он почувствовал, как сталь рассекает его кожу между ребер на левом боку, входя в тело все глубже и глубже.

-- Гийом... -- простонал Дани.


Ты не воду дал мне так щедро напиться,

И я утонул в изумрудной волне твоих глаз.

И встречи не будет. За ветром стремиться -

Моя судьба, и на этот раз

В руке моей лезвия всех дождей. Все туманы

Мой выстилают путь, чтоб не вернуться назад,

Кровавый след волчьих ягод тянется по полянам,

И тебе не пройти вслед за мною, брат.

Здесь - лес седой до морей, до ночного порога,

Изумрудного, как глаза твои.

У каждого - путь. Не сомкнется дорога

В кольце этих гор, как в объятьях Любви.

Здесь замки пустые, как древние стражи,

Тебя не пропустят, и если за мной

Пойдешь, не найдешь следов, и покажет

Озеро образ мой, отраженный тобой.

Ты - ледяной, как луны дыханье,

Я ушел, чтоб отдать тебе, что имел -

Клинки дождей и все прощанья,

Чтоб в этой жизни никто не сумел

Ранить тебя больнее, Ангел. Хоть волком стань, следов не найдешь,

Брусника - как кровь, и платаны - как пламя,

Которое ты лишь во сне вернешь.

Не ищи, ибо встреча всегда неизбежна,

Как сплетение Крыльев, и льнет трава

К ногам твоим, отдавая всю нежность

Мою - к тебе, что я выразить мог едва

В тысячах слов. Только, вечный воин,

Я останусь лишь там, где густой туман

Твою память стирает волной покоя,

Уносящего к кельтским простым крестам...

Не ищи...


Когда сенбернар бросился на Золтана, первой и единственной его мыслью было: "Я в глубокой заднице". - "Точно так же ты чувствовал себя, когда нарвался на партизанскую банду, Золтан, -- услужливо подсказал ему внутренний голос. - Помнишь, когда, вопреки приказу своего командующего Анри ты летел спасать свой сгоревший замок с горсткой подчиненных, которые не могли ничего возразить тебе, так же, как и ты - Анри?"

-- К несчастью, ты это заслужил, сынок, -- грустно промолвила полупрозрачная Луиза у стены. С каждой секундой она всё больше становилась просто воздухом.

Золтан махнул молотком и так пронзительно заорал: "Пошел вон!", что сам удивился, как это он еще способен на такие вопли.

Сенбернар метнулся в сторону, грозно рыча, сделал круг вокруг Золтана. Луизу он вовсе не замечал, как будто ее не было вовсе. Мощным плечом он задел стол, и стоящая на нем чашка из тонкого фарфора упала на пол и разбилась вдребезги.

Золтан отступил к двери, ясно представив себе (невероятно живо!), как он бежит по короткому коридору, выбегает на улицу, бросается к машине, где так заманчиво поблескивает ключ зажигания, но... Тут сенбернар преграждает ему путь и раскрывает свою жуткую огромную пасть.

Золтан стоял и смотрел на сенбернара, глазки которого сверкали нечеловечески умно и понимающе. Золтан осторожно отступил от пса на шаг назад и поднял перед собой молоток жестом рыцаря, сжимающего меч. Он чувствовал, что к этому времени его ладони стали уже совершенно мокрыми от пота. Сенбернар был такой огромный, просто невероятно, а молоток по сравнению с ним такой маленький.

-- О боги, о ангелы, -- непроизвольно вырвалось у Золтана. - Помогите мне.

Естественно, что никакого постороннего присутствия он не ощутил. Нет ни богов, ни ангелов, готовых прийти на помощь. Ему не пятнадцать лет, чтобы молиться, как велят родители. Всякая религия - просто проявление мистического мышления. Нет никаких богов и ангелов.

Да если бы они и были? С какой стати им приходить и спасать Золтана? Ведь не спасли же его, когда эти отморозки прикручивали его к станку, чтобы разрезать циркулярной пилой. Он поморщился со смесью гнева, боли и отвращения.

Сенбернар внезапно загавкал на Золтана, как будто был не большим псом, а кудрявым симпатичным пуделем. Но при всем этом Золтан ясно видел его зубы, огромные, блестящие, внушающие, как минимум, уважение.

-- Пошел вон! - снова крикнул Золтан. - Дерьмо собачье!

Почему-то он надеялся, что пес отступит в коридор, но тот только присел на задние лапы, как бы раздумывая, а потом, еще до того как Золтан отдал себе отчет в том, что произошло, прыгнул на него.

-- О боги, нет! Пожалуйста! - закричал Золтан.

Он развернулся всем телом, чтобы бежать к машине, ждущей его на улице.

Но все эти движения произошли исключительно в его голове, потому что его тело двинулось в абсолютно противоположном направлении, вперед, как будто его уверенно направляли руки, видеть которых он не мог. Золтан никогда не смог бы сказать, что кто-то вселился в него. Единственное, в чем он был четко уверен: сейчас он - не один. Весь его ужас исчез, как по волшебству. Что же касается первого, самого неудержимого и мощного позыва бежать, то он сошел на нет, будто его и не было.

Золтан шагнул вперед, оттолкнувшись от стола свободной рукой, занес над правым плечом молоток и метнул его в собаку как раз в тот момент, когда сенбернар оторвал лапы от пола.

Бросок был откровенно, отчаянно неверным. Золтан едва не закрыл глаза, справедливо ожидая увидеть, как он сейчас закрутится в воздухе. Его глаза рисовали траекторию, по которой молоток неизбежно должен был пролететь над головой животного. Когда-то Золтан занимался баскетболом, и ему было знакомо это ощущение - промазал! Он всегда знал, когда брошенный им мяч пролетит слишком высоко.

Однако этого не произошло. Молоток попал псу точно между глаз. Золтан услышал такой звук, как будто на толстую деревянную доску рухнул кирпич. Красный огонь в глазах сенбернара померк, они мгновенно остекленели. Кровь хлынула из черепа, буквально развалившегося надвое.

Сенбернар, уже мертвый, ткнулся в грудь Золтана, отбросив его к столу, заставив вспомнить о больном позвоночнике: спину сразу пронзила сухая боль. Он почувствовал запах собаки: запах сухих трав и еще чего-то непонятного, и Золтан только подумал: "Наверное, эту смесь использовали какие-нибудь древние народы для бальзамирования умерших". Морда зверя, заляпанная кровью, потянулась к его лицу, зубы, которые должны были разорвать его горло, бессильно щелкнули. А потом пёс повалился к его ногам, как тряпичная кукла.

Тяжело дыша и шатаясь, Золтан направился к тому месту, где сейчас валялся молоток. Он наклонился и поднял его, а потом опять резко развернулся, как будто боялся, что сенбернар снова оживет, поднимется на ноги, опять бросится на него. Он прекрасно понимал, что просто не мог попасть псу в лоб, его молоток должен был пролететь выше, сомнений в этом не было. И тем не менее, животное неподвижно лежало в том же месте, где свалилось.

-- Не пора ли тебе признать богов и ангелов, и множественность миров? - еле слышно спросила Луиза.

Золтан упрямо тряхнул головой.

-- Нет, мама, -- сказал он. - Просто у меня получился удачный бросок, вот и всё. Один шанс из тысячи. Так иногда бывает в жизни.

-- Ты и сам знаешь, что молоток должен был пролететь выше. Как ты можешь отрицать помощь ангелов, когда сам обращался к ним? Ты получил ответ от них, и тебе все равно этого мало. Ну что же ты за человек, Золтан? Я не понимаю тебя.

-- Нет никаких ангелов и иных измерений! - выкрикнул Золтан. - Я знаю разницу между ангельской помощью и удачным броском. Я всегда умел брать, пока дают, только и всего!

Он ожидал, что Луиза ответит ему, но она молчала. А Золтан тем временем еще раз хорошенько обдумал произошедшее и решил, что ничего особенного не произошло. Нет никаких спецэффектов, не существует чудес. Какой испытал он ужас, пустоту, отчаяние! Но это всё были только эмоции, которые обязательно пройдут. Ему теперь нужно только добраться до той машины, в замке которой торчит ключ, взять мать и сестренку, и...

-- Хороший ты снайпер, Золтан, -- долетел до него голос с порога.

Он обернулся. Перед ним стоял Анри с малышкой Патрицией на руках, такой же прозрачной, как и Луиза. Анри посмотрел на мертвого сенбернара. Потом медленно перевел глаза на Золтана. Его лицо, обычно такое улыбчивое, сейчас можно было назвать суровым. Во всяком случае, на его губах не мелькало ни тени, ни подобия улыбки.

-- Мне повезло, -- неприязненно сказал Золтан.

-- Уверен, что дело в этом?

-- Ты зачем пришел? - неприязненно спросил Золтан. - Дай мне Патрицию и уходи. Собираешься убедить меня, чтобы я остался? Не трать зря время, приятель.

Про себя он подумал: "Мне помогли, да, я признаю, но тебе я не скажу об этом ни слова".

-- Разве что ты захочешь отправиться вместе с нами, Анри. Тогда - так и быть. Дай же мне Патрицию.

На полу между ними лежал мертвый сенбернар. Анри стоял прямо и отдавать девочку Золтану не собирался.

-- Не хочешь ехать с нами, забудь о нас, оставь нас в покое!

Не обращая внимания на слова Золтана, Анри приблизился к Луизе и передал ей на руки Патрицию, которую она сразу же нежно прижала к себе и благодарно посмотрела на юношу.

-- А ты документы свои не забудь, Золтан, -- бросил Анри через плечо. - Кто знает, что еще может в жизни случиться... Например, память потеряешь... Забудешь, кто ты есть на самом деле.

-- Весьма остроумно, -- буркнул Золтан.

-- Я не шучу. - Глаза Анри были совершенно серьезны.

Он быстрым взглядом окинул огромную тушу собаки.

-- Это слишком точный бросок для тебя, Золтан, -- сказал он. - Помнится, твой визит в родовое поместье оказался более чем неудачным.

-- Заткнись, -- сказал Золтан.

-- Мне напомнить, что там произошло? - ни к кому не обращаясь, заговорил Анри. - Ты постарался забыть всё, ты забыл себя самого, а в этой жизни родился с ампутированной способностью чувствовать и любить. Ты больше не хотел боли и воспоминаний. До такой степени не хотел, что не узнал собственную мать, когда она в этой жизни живет совсем рядом с тобой. Чтобы избавиться от боли, ты стал врачом. Что ж, отлично, ты убирал чужую боль, чтобы не видеть собственную, хотя всегда говорил: врач - не волшебник, он может помочь только физически и всего на 15 процентов, не более. Остальное скрывается в глубинах твоей души. Каждый человек сам себе врач, и ты мог бы избавиться от своей физической боли, которую сам предпочел испытывать: по крайней мере, она защищала тебя от болезненных воспоминаний. - Анри усмехнулся и произнес изменившимся голосом. - Доктор, мне больно, скажите же, что со мной?

Золтан задохнулся, как будто получил пулю в грудь.

-- Прекрати, -- глухо сказал он.

Радио на столе взревело настоящим каскадом статистических помех. Золтан почувствовал, как что-то меняется у него внутри. Что-то огромное и страшное скользило, переливалось и катилось куда-то вниз, как горная лавина. Зачем Анри пришел? Почему он не хочет оставить его в покое?

-- Отпусти мать и сестру, Золтан, -- жестко сказал Анри. - Вернись в свое время: только там у тебя есть шанс всё изменить с самим собой и с ними тоже. Вспомнить. Преодолеть боль. Научиться жить, прощать и любить.

Золтан упрямо покачал головой:

-- Я туда не вернусь. Ни ради тебя, ни ради Дани, ни ради всего того мира. Не вернусь! Ты слышишь? Я не вернусь!

-- Я понял, -- сказал Анри. - Ты умер тогда, окончательно и бесповоротно, несмотря на то что родился еще раз. Когда человек не может ни чувствовать, ни изменяться, он умирает, не так ли, доктор? - Он сочувственно смотрел на Золтана, точно так же, как до этого смотрела на него Луиза. - Я помогу тебе восстать из мертвых, этому я научился у Дани и Ксавье.

-- О боги, умоляю, не говори мне больше ничего, брат, -- тихо произнес Золтан. - Я совершенно не хочу восставать из мертвых. - Но в его голосе почему-то звучало большое сомнение. Ему самому казалось, что говорит не он, а кто-то другой, из невероятной дали.

-- Глупо, Золтан. Это уже произошло.

-- Катись отсюда! - заорал Золтан. Он обернулся к стене, где стояла Луиза, но никого не увидел. Она и малышка Патриция исчезли, и только в его памяти остался нежный теплый образ, тех, кого он любил. Тех, кого он никогда не перестанет любить... -- Мама! - отчаянно закричал Золтан, и ему показалось, что он слышит ее ответ: "До скорой встречи, сынок..." -- "Доктор, мне так плохо... Скажите, что со мной... Этого уже никогда не вернуть... Но, быть может, я буду еще здоров..."

Чувство раздвоенности становилось всё более и более осязаемым.

Золтан чувствовал, что его руки мгновенно ослабели. Ноги задрожали, колени начали подгибаться сами собой. Золтан по-детски всхлипнул и опустился на колени, одновременно испытывая негодование и смирение. Один Золтан не верил ни в богов, ни в ангелов и не хотел, чтобы они верили в него, другой понимал, что жуткий город, теперь освобожденный, стал только остановкой на его жизненном пути, который только начинался. И этот второй готов был во имя тех крылатых молодых людей драться, сжечь себя, бросить себя на керосиновую лампу, как мотылька, и не жалеть об этом ни минуты.

Его сердце колотилось, выкрикивая только одно слово: "Это самоубийство! Самоубийство!"

Золтан почувствовал, как покидает собственное тело. Невидимые руки выдергивают его из себя самого. Призрачный мальчик стоял рядом с мужчиной на коленях, который бесполезно протягивал руки к пустой стене.

Анри подошел к нему и мягко обнял.

-- Что я должен сделать? - рыдая, спросил мужчина, стоящий на коленях.

-- Открой свое сердце, позволь ему помнить, чувствовать и любить.

Внезапно мир осветился, очистился, он стал совершенно прозрачным, как родниковая вода.

-- Помоги мне... Помоги мне жить заново... Помоги мне сделать то, ради чего я был сюда послан...

Коленопреклоненный мужчина исчез. Вместо него, рядом с Анри стоял молодой человек. Он казался только что проснувшимся от страшного сна.

-- Куда это нас занесло, Анри? - недоуменно спросил он, оглядываясь вокруг.

-- Гуляли в лесу и нашли этот небольшой город. Случайно, -- ответил Анри, подходя к столу. - Начался дождь, и мы укрылись в нежилом доме. Но теперь гроза ушла к западу, и мы можем отправляться домой. - Он открыто улыбнулся. - Пойдем? А чтобы было не скучно... -- Он протянул руку и взял со стола книгу. - Посмотри, Серж, -- сказал он, увлекая брата к двери. - Учебник истории. Старый. Ты только взгляни, как они здесь смешно пишут...

Они вместе вышли на улицу, не спеша прошли по городу, который уже окутывали наступающие сумерки, и отовсюду доносился свежий запах моря; Серж чувствовал дыхание свободного ветра, готового рассказать всем, кто сможет услышать, самые удивительные сказки странствий. Фонари зажигались один за другим, и их уютный свет погружал душу в тишину и покой. Какое незнакомое, счастливое чувство...

Два мальчика подошли к дороге, продолжая время от времени поглядывать в учебник истории и заливаясь хохотом.

-- Слушай, Анри, -- сказал Серж. - Кажется, мы с тобой забрались слишком далеко, чтобы сегодня оказаться дома.

Анри посмотрел на него глубокими, темно-медовыми глазами и произнес:

-- А как же бабушка? Она живет совсем недалеко отсюда. Ты давно не навещал ее, Серж. А ведь она любит тебя, как никого другого и наверняка сейчас ждет тебя.

-- И тебя. - добавил Серж, махнув рукой пролетающему мимо "мустангу". И снова теплое чувство невыразимой нежности заполнило его всего. Как будто он вскоре должен был встретиться с тем, кого так давно не видел, кого любил всем сердцем, кого давно встречал... Но где?

Рядом завизжали тормоза. "Мустанг" остановился рядом с молодыми людьми, дверца со стороны водителя приоткрылась, и Анри увидел знакомые глаза, веселые, миндалевидные, желтовато-золотистые. Айшма, улыбаясь, смотрел на него.

-- Прошу, -- сказал он. - Поздравляю с возвращением!

-- Спасибо, -- коротко поблагодарил его Анри, вместе с Сержем устраиваясь на заднем сиденье машины.

-- Тогда - вперед, мой Ангел! - шутливо сказал Айшма и сразу врубил максимальную скорость. - Десять минут - и вы дома!

-- Мы же не назвали вам адрес! - изумился Серж. - Откуда вы знаете, куда нам нужно?

-- Нам по пути, -- отозвался Айшма, врубая на полную мощность рэп. - Я знаю!

Серж вопросительно посмотрел на Анри. Анри только снисходительно улыбнулся.

-- Поверь, Серж, он знает, -- сказал Анри и откинулся на сиденье, счастливо глядя на деревья, пролетающие мимо окна с безумной скоростью. Он был совершенно счастлив. Серж был совершенно счастлив, хотя не понимал причин этого, да и не хотел понимать... Сейчас он слышал стихи Дани, и его глаза закрывались сами собой, он чувствовал, что выполнил свой долг...


Они падали с неба, как слёзы,

Люди сказали: "Падают звезды,

Загадай желанье, пока не поздно".

Они падали в непонимание,

Темную ярость, неверие и незнание,

Сохраняя воспоминания.

Ломая Крылья, падали в глину,

Превращаясь в песни, стихи и картины

И мечтая рассечь паутину

Своих цепей - часов, расстояний, дней,

Страстей и объятий. Всего сильней

Желать океан огней.

И им стал заменой огонь земной,

Встающий забвением и стеной,

Сбивающей с ног волной.


Их рвали на части, как письма

С безмолвным отказом, листья

Осенние... Светлых Ангелов лица

Будут вам только сниться,

Спи, перевернув страницу,

Пусть тебе крепко спится...


Дани с криком выскользнул из-под навалившейся на него туши, не чувствуя, как лезвие мизерикордии распарывает его бок. Еще одно движение, и Шахмезай остался в нескольких метрах от него, лежащий среди пыли и камней.

-- Я поймаю тебя, сучонок! - выкрикнул Шахмезай.

Маленький паскудник вырвался, но как это нелепо, глупо с его стороны! Он весь истекает кровью, ему не удастся сделать ни шага самостоятельно!

Дани попытался приподняться, но снова упал на колено, а потом его нога задрожала и разогнулась. Он упал и остался лежать на дороге.

А вот теперь скорее! Скорее! Стрелой! Этого разваливающегося тела должно хватить на еще один бросок, самый главный, от которого зависит будущее Шахмезая! Крысы десятками падали с него. Его хватит, возможно, всего на несколько секунд, но больше ему и не надо.

Шахмезай рывком поднялся и побежал к Дани, распростертому на дороге. Расстояние между ними, и без того совсем небольшое, стремительно сокращалось.


Оно снова приближалось... Дани слышал его шаги, громыхающие по гравию, и они молотом гремели в его голове. Дани почти ничего не видел, только сплошной красный туман. Это не сон... Слышишь, Дани, не сон! Вставай! Ты должен встать!

Дани приподнял голову, осмотрелся и увидел жуткое существо, которое могло бы жить исключительно в ночных кошмарах. Он видел звериное перекошенное лицо. На него надвигался зверь, собравший все силы для последнего броска.

Дани, вставай! Вставай же!

Он застонал. Я не могу. Поздно. Я истекаю кровью, на мне не осталось ни одного живого места. И при этом он рывком приподнялся на колено, уперся в землю ступней, и земля, наконец, отпустила его.

Шахмезай летел к нему, как на крыльях. Казалось, еще немного, и он выскочит из своей инквизиторской рясы. Он непрерывно орал ругательства. Он был вне себя от бешенства и голода. Шахмезай протянул к Дани лапы. Дани невероятным усилием вскочил и бросился в сторону. Кинжал прочертил глубокую полосу на его спине, но слабеющая лапа чудовища соскользнула.

-- Сучонок! Падаль! - заорал Шахмезай и вцепился когтями ему в волосы.

И снова Дани рванулся. Вырвался. Оглянулся на дорогу. Шахмезай лежал, в ярости скребя когтями и кинжалом песок.


Ксавье подошел туда, где только что стоял Шахмезай. На полу опустевшего коридора

теперь валялась кучка мертвых крыс, на трупы которых тут же сбежалось множество остальных гадов. Они некоторое время принюхивались, а потом набросились на останки хищников, так долго живших в стенах, и сразу же в тишине послышалось отвратительное жевание. Ксавье понадобился всего один недолгий взгляд, чтобы всё понять. Шахмезай распадался прямо на глазах, значит, становился всё слабее. Это обнадеживало и пугало одновременно. Крысиный Бог был слаб, но это так же означало, что он был доведен до предела и теперь не будет медлить.

Больше не раздумывая, Ксавье бросился в тот же коридор, куда мгновение назад (целое мгновение, похожее на год) побежал Шахмезай. Да, быть может, Ксавье и не знал, где искать Дани, но зато это отлично знал Шахмезай. А в таком состоянии, в каком он сейчас находился, у него не оставалось времени на запутывание следов. Он даже двигался настолько быстро, что крысы выпадали из него большими ошметками, десятками. И Ксавье шел по этому следу, перешагивая через крысиные трупы.

Однако вместе с Шахмезаем ослабевал еще и его замок. Теперь он уже с трудом

сдерживал всех этих несчастных людей, заточенных в его стенах. И они рвались из своей многолетней тюрьмы на свободу. Им пока еще не удалось прорвать каменную стену, становящуюся всё больше похожей на мягкую резину, зато они острее чувствовали присутствие другого существа, отличного от них, и -- они знали -- способного вытащить их. Один особо жаждущий свободы пленник сумел рывком настолько приблизиться к Ксавье, что тот почувствовал прикосновение его руки к своему плечу. Ксавье шарахнулся в противоположную

сторону, но там его схватили другие руки. Они цеплялись за его одежду и тащили к себе, к стене. Еще одна рука сумела обхватить его и, казалось, еще немного, и призраки втащат его к себе. Он рванулся изо всех сил. Послышался треск разрываемой одежды, но зато Ксавье освободился из этих цепких рук. Больше он не приближался к стенам, четко придерживаясь середины коридора.

Добравшись до конца, он увидел массивную дубовую дверь. Ксавье толкнул ее, но она

даже не скрипнула. Тогда он навалился на нее всем телом, и она с трудом, но поддалась. Наконец, Ксавье выбрался из чудовищного коридора во двор замка, где совсем рядом шумел лес. Воздух здесь был более свежим и, наверное, от этого у него немного закружилась голова. Но Ксавье только упрямо встряхнул волосами, откидывая со лба челку, и снова пошел вперед. Несмотря на

почти сгущающийся сумрак под древесными кронами, Ксавье четко различал небольшие кучи мертвых крыс, указывающих ему дорогу, по которой шел Шахмезай. И он побежал, вернее,

почти полетел. И его сердце снова чувствовало биение другого сердца, того самого любимого сердца, прикосновение которого он чувствовал всю жизнь, все свои жизни, которое каждым своим ударом кричало "Люблю тебя!", и в ответ он эхом повторял ту же фразу.

Теперь Ксавье даже не требовалось искать взглядом отметки пребывания здесь Шахмезая. И он не слышал омерзительное чавканье тварей, сгрызающих то, что оставалось от их покровителя. Он летел туда, где билось одно единственное сердце на свете.

И вскоре он увидел его, своего Дани, стоящего лицом к чудовищу, бывшему некогда Шахмезаем, который в этот момент поднимался с земли. Но в следующее мгновение Дани заметил Ксавье и посмотрел прямо на него. В его взгляде отразилась черная, невыносимая боль, безграничное отчаяние, мольба и любовь, которая всегда жила в нем. И этот взгляд был точно таким же, как тогда, в конце сентября в Париже.

Нет, Шахмезай не мог знать об этом. Он не догадался бы, что является самым страшным кошмаром Ксавье-Гийома, так как никогда не подумал бы, что Гийом видел это. Но подсознание Ксавье, его внутренняя память развернула перед ним всю панораму ужасных событий того дня, достаточно было увидеть лишь только взгляд. Этот взгляд Ксавье не забудет никогда. Эти невидящие глаза, этот немой, невысказанный вопрос, застывший в них после смерти Гийома: "Где

ты?" Он видел его тонкую хрупкую фигуру в изорванной батистовой рубашке, просвечивающей на солнце. Его светлые волосы были уже обрезаны, и золотисто-алое заходящее солнце рисовало над его головой ореол. Но самым страшным было видеть его глаза. Эти огромные серые глаза, искавшие в обезумевшей от крови толпе только одно лицо -- лицо его брата -- и не находившие его. Дани покорно вышел на эшафот, не думая сопротивляться. Кажется, кто-то сказал ему, что там его ждет его брат. И он снова и снова безнадежно вглядывался в искаженные в предвкушении новых кровавых зрелищ лица в толпе. Он не знал, что сейчас должно было произойти. Он больше не помнил, что случилось перед домом, где они жили с Гийомом. Он давно не верил тому, что видел. Гийом должен был ждать его здесь...

Это было невыносимо. Гийом вдруг понял: то, чего он так боялся, случилось. Он всего лишь отсрочил этот момент во времени, но не спас... Он мог вынести даже собственную смерть от рук разъяренных женщин на улице, но это было выше его сил. И даже когда палач заставил Дани встать на колени и нагнул его голову, в его глазах мелькнул только один вопрос: "Гийом, где

ты? Неужели ты оставил меня?" Яркая вспышка разорвала голову Ксавье, а затем всё затянуло черным туманом. Он словно растекался, застилая глаза, проникая внутрь. И сердце в груди превратилось в одну огромную кровоточащую рану. Эта кровь, эта боль выжигала всё внутри.

-- Нет! -- дико закричал он, и пелена спала с глаз. Он увидел Шахмезая, приближавшегося к Дани.

Больше он этого не допустит. За спиной полыхнули огромные черные Крылья. Он почувствовал в ладони эфес шпаги, буквально жгущий руку, и бросился вперед, "стрелой", как всегда это делал Дани.

Услышав крик за спиной, Шахмезай обернулся, и в тот же миг острие шпаги вонзилось в его грудь. Но, видимо, там, где у обычных людей должно быть сердце, у него уже не было ничего. Только горсть дохлых крыс вывалилась из-под инквизиторского плаща. Ксавье схватил его за полы этого плаща и отшвырнул в сторону, подальше от Дани. Шахмезай пошатнулся, и на красные глазки его стали опускаться лысые веки, похожие на веки жабы. Затем он издал что-то отдаленно напоминающее стон и стал медленно оседать на землю.

-- Дани! - закричал Гийом, а Дани, как будто мгновенно потеряв все силы, рухнул на землю, и Ксавье едва успел подхватить его.

-- Гийом... -- прошептал он счастливо. - Я все-таки увидел тебя, любовь моя... -- Его глаза закрылись, а голова доверчиво упала на плечо Ксавье.

В следующую секунду на лес, на поля и на море хлынул ливень, тот же самый, который Ксавье уже видел в городе, и лучи солнца торжествующе пробивались сквозь тучи, и, казалось, сам золотоволосый Белен-Даниал улыбается победной улыбкой, а вместе с ним так же счастливо смеется его брат, Утренняя Звезда...


Взгляд - свысока, даже если на эшафоте,

Ты видишь - река цветы и минуты всё дальше уносит,

В наше будущее, когда мы вновь выйдем к ней,

И платаны золотом будут искриться, как гривы наших коней.

Снова осень. Париж перламутровый от дождя.

В глазах -- ледяные искры. Надо идти. Обещай, уходя,

Не мне, хотя бы этой реке, что вернешься к ней через сотни лет,

Чтобы увидеть отблеск Крыльев, которых здесь, на земле, уже нет.

Эта жизнь - последняя для меня, и мы метались, ища друг друга,

Пока наши Крылья не стали белыми, пока безумная эта вьюга

Нас не смешала в потоке времен. И, смотря на звезду Нотр-Дам-де-Пари,

Ты поймешь смысл пустоты. Люблю тебя. Ни слова не говори.


Неужели для Шахмезая всё кончено? Ему удалось сократить расстояние до этого маленького паскудника до нуля... Как ему удалось вырваться в последнюю минуту?

В его разваливающемся, окончательно прогнившем теле что-то затрещало и лопнуло. Он лежал на спине и рычал от боли и ненависти. Дождь, пришедший из обновленного города, потоками хлестал на лес, благодарно отдававшийся его очищающей влаги, и под его серебряными струями исчезали деревья-монстры. Лес становился таким же, как и в незапамятные времена друидов, -- полным величия и чистоты. Обновлялись долины, как по волшебству покрываясь высоким зеленым ковром травы и роскошными, белыми королевскими лилиями - цветами Дани. Эти лилии простирались до самого моря, которое поднялось до самого неба, покрытого серыми, с алыми отблесками, тучами, в желании соединиться, сплестись с дождем, обрести глубину и силу. Волны в венцах белоснежной пены отблескивали изумрудным цветом, таким же, какими бывали глаза Ледяного Ангела Гийома, такими, какими он всегда смотрели на Дани, и в них читалась только бесконечная любовь... Любовь, победить которую не сможет ничто в этом мире: ни расстояние, ни время; над которой оказались бессильны боги, и им пришлось склонить голову и молча отойти в сторону...

Но если боги и отошли в сторону, то Шахмезай не согласен с этим, пока он не заключен в свою бутылку, пока надежда еще остается у него. Он не видел, но знал, что замок, в котором он черпал свои силы, возвышается над сияющей счастьем равниной черной тенью. Он не привык отступать, он станет бороться до конца, и уверен, что эта тень еще способна снова захватить и уничтожить и поля, и леса, и город, а потом и города... И для этого нужно всего лишь тело... И вдруг он увидел мелькнувшую в небе темную тень на фоне золотисто-красного заката, такого же прекрасного, как Крылья Дани. Надежда с новой силой вспыхнула в Шахмезае.

Полукровка с Огненными Крыльями умирает, он все равно не протянет долго, но зато рядом с ним теперь есть второй, нисколько не хуже - представитель Сил, Ангел с сине-черными Крыльями, и его тело достанется Шахмезаю. Тогда не составит труда отобрать Огненные Крылья: любящий Ледяного Ангела полукровка отдаст их ему добровольно. Шахмезаю нужно тело. Срочно. А чтобы добраться до того, кто нужен, сойдут и другие тела, пусть и не такие красивые.

Его губы шевелились. Он шептал:

-- Иди ко мне... Иди ко мне, древнему... Иди ко мне, великому...Иди к сердцу того, кто не имеет тела...

Иди в мои объятия, тело!

Шахмезай поднял обрубки рук, и огромный орел мягко сел ему на грудь. Своими золотыми немигающими глазами он буквально вперился в глаза умирающее лицо Крысиного бога.


Шахмезай сидел на обломке замковой стены и смотрел вниз. Его орлиные глаза без труда различили два стройных силуэта на лесной дороге, недалеко от прозрачного ручья. Над ними светились переплетающиеся прекрасные Крылья - золотисто-Красные и сине-черные. Ксавье склонялся над Дани, истекающим кровью, и эту кровь смывали бесконечные потоки дождя. Ему не выжить, это видно по тому, как бессильно откинулась назад его голова, а губы стали совсем белыми. Через час в нем не останется ни капли крови, через полчаса он впадет в кому, а сейчас, скорее всего, он уже бредит. Но его крылья по-прежнему сияют за его спиной. Наверное, они погаснут только вместе с его последним вздохом, когда он в последний раз скажет "люблю" своему брату. Вот только единственное, о чем он никогда не догадается: что его Крылья получит вовсе не его брат, а темный демон, который к тому времени завладеет его телом.

Паршивый извращенец и полукровка. Тебе и нескольких смертей было бы мало.

Он все-таки изменил его мир, уничтожил его. Шахмезай все еще надеется, что сможет забрать всё то, что было отнято у него, всё, включая всех его женщин и Марианну...

Они оба здесь, и рядом с ними Шахмезай не видит ни Огненной птицы - Белена, ни его брата - Утреннюю Звезду. Шахмезай пытался проникнуть в сознание полукровки, напугать его, но он не испугался, верю в силу длинноволосого божества с золотыми волосами в одежде нищего. Если бы Шахмезай мог, он бы усмехнулся: "Даниал! Падший Ангел! Седьмой по счету, тогда как я - первый, Перворожденный!" Полукровка был уверен в силе Даниала и, кажется, это соответствовало действительности. Но у Шахмезая останется еще одна, окончательная, как "атака стрелой" попытка проверить, на самом ли деле сильны и Даниал со своими полукровками и, быть может, сам Утренняя Звезда.

Ксавье сжимает в объятиях Дани так, будто хочет в руках удержать его ускользающую душу. Его Крылья скрывали Огненного Ангела от глаз Шахмезая.

Нет, не всё еще потеряно. Тело орла не сможет служить ему долго, не больше часа или двух, но пока оно еще очень сильное и крепкое, а, значит, надо его использовать, тем более что эти двое так заняты друг другом. Шахмезай взмахнул крыльями и поднялся в воздух как раз в тот момент, когда Ксавье обнял Дани, шепча ему что-то и не замечая, как преображается под проливным дождем всё вокруг них обоих.

Орел описал в воздухе круг и опустился в пролом в замковой стене. Они не уйдут, пока не будет уничтожен. Этого потребуют от них их длинноволосые боги. Они жестоки, и даже их не дети не могут не признать этого. В замке Шахмезай черпал силы и энергию. Боги полукровок жестоки. Даниал и Утренняя Звезда непременно приведут их сюда, чтобы Ангелы уничтожили последний оплот ада на земле.

Шахмезай удобно устроился в проломе между черными стенами и вперился в долины, где мерцал манящий золотисто-алый свет крыльев умирающего полукровки. Он смотрел на свет несколько минут, пока он не заполнил крохотный мозг птицы. Шахмезай забился в расщелину и застыл там, сложив крылья.

Он ждал их обоих. Ледяной Ангел отдаст ему свое тело. Одной лапой он разорвет его горло, а другой выцарапает эти прекрасные изумрудные глаза. Бывший воплощением земной красоты, он умрет прежде, чем поймет, что произошло. До того, как Ангел с Огненными Крыльями сообразит, что случилось. До того как его брат поймет, что умирает слепым...


Дани понимал, что умирает. Перед его глазами стоял сплошной красный туман, такой горячий, что его не могли охладить даже струи дождя, падающие на его лицо, делая его прежним, смывая кровь и грязь адского подземелья. Он знал только, что рядом с ним находился его брат. Дани не видел поля белоснежных лилий. Он видел только Гийома. От потери крови в голове уже мутилось, и он не понимал, жив еще или уже мертв. Но если он умирает, то это было прекрасно. Он больше не чувствовал боли, и реальность мешалась перед его глазами с давними образами, которые он никогда не хотел отпускать. Дани видел, как Гийом стоял около окна, и длинные черные волосы почти скрывали его опущенное лицо, а пальцы машинально скользили по изящной кромке лилий. В мозгу Дани вспыхнула картина: Гийом гладит лилии (или это были розы, почти черные, и лепестки их уже начали опадать на золотистую скатерть?), а потом внезапно грубо, с последним отчаянием, дальше которого ничего нет, сминает бархатистые чашечки цветков.

-- Гийом! - вскрикнул Дани - Не надо! Не делай этого! Не оставляй меня!

Гийом медленно поднял голову. Дани еще никогда не видел такого беспросветного отчаяния в его удивительных изумрудных глазах.

Он был рядом. Он обнимал Дани, прижавшись к его лицу.

-- Не хорони себя заранее, брат, -- тихо произнес он. - Мы слишком много перенесли, я знаю, но, любовь моя, моя единственная любовь, мы всегда будем вместе, и уйдем вместе, если понадобится. Мы вечно будем любить друг друга, как и раньше, тем более что потом нам обещан долгий покой и, быть может, мы вместе сможем забыть о тех ужасах, которые нам обоим еще придется перенести. Ведь нам не привыкать, правда, Дани?

-- Я тоже устал терять, -- так же тихо промолвил Дани, мягко проводя пальцами по его лицу, -- он уже почти ничего не видел. Он как будто хотел убедиться, действительно ли перед ним находится Гийом-Ксавье. - Нет ничего страшнее разлук и потерь, и я всегда не уверен, встречу ли тебя снова.

-- Сегодня мы вместе, и время не стоит на месте. Оно уходит, а вместе с ним моя возможность спасти тебя. И тебе сейчас нельзя спать, Дани - смотри только в мои глаза... Мир изменился, очистился, и теперь мы сможем пойти к дороге. Она здесь совсем недалеко. Если ты не сможешь идти сам, я понесу тебя на руках. Я верю, что Даниал не оставит нас. Не может Огненная Птица бросить своих птенцов. А я... Пока я буду вдыхать аромат твоих волос, запоминать каждый изгиб твоего тела...

Ксавье встряхнул головой, как бы отстраняясь от нахлынувшего на него наваждения, он никогда не мог противиться очарованию этих серых прозрачных глаз, сейчас бесконечно уставших, в фиолетовой дымке, спутанных ветром густых светлых волос, и этого оказалось достаточным, чтобы слово "смерть" растаяло, стало нереальным. Реальной была только любовь, и ее воплощение было в его руках, и Гийом в этот момент забыл обо всем. Как и Дани, он погрузился на самое дно памяти, где мог найти освобождение, счастье и бесконечную любовь, которой ничто не могло бы помешать...


Глупое, глупое счастье,

От тебя не дождешься ни слова,

И, как птица, ты будешь стучаться,

Повторяя надрывно и снова:

"Я люблю тебя", и читать твое имя

Губами по ветру и звездам. Отныне

Я понял: раньше, чем в страсти признаться,

Надо суметь прощаться и расставаться,

Потому что эти явления суть едины,

Так же, как мы с тобою - две половины

Одного сердца...


Они раздевали друг друга, откидывая вещи в стороны; их глаза были закрыты, а длинные ресницы мягко щекотали их щеки; их губы сливались в бесконечном поцелуе, как будто они пили друг друга, обезумев от жажды; казалось этому не будет конца; руки гладили друг друга, пальцы, плечи. Они не могли насытиться друг другом, упиваясь своей любовью. Разум Дани мутился, растворяясь в аромате лилий и остром запахе сосновой хвои. Он чувствовал только бесконечное парение в прозрачном воздухе, и больше ничего. На мгновение, придя в себя, он сказал:

-- Я люблю тебя... Я всегда мечтал прикасаться к твоим волосам, -- Дани уже явно бредил, и в этом бреду целовал длинные черные волосы, тонкие соболиные брови, зеленые счастливые глаза, по каждой выемке на стройной шее.

Глядя на его ничего не видящие глаза, Ксавье застонал.

-- Что-то происходит с головой, -- тихо и смущенно произнес Дани, протягивая руки Ксавье.

-- С головой у тебя сейчас происходит любовь, -- услышал он немного печальный ответ.

Дани сидел, прислонившись к стволу огромного платана, закрыв глаза. С горечью Ксавье отметил, что раны его брата, которые не один раз взрезали снова и снова, теперь никак не хотят заживать и при малейшем прикосновении начинают кровоточить. Сам он давно уже остался без рубашки, сделав из нее факел. Оставалась только футболка. Он снял ее и разорвал на полосы, кое-как перевязал раны, подумав, что, к сожалению, ничего больше не сможет для Дани сделать. Невольно он вспомнил стихи Дани и почувствовал, как слезы любви и острого, как нож, отчаяния, снова наворачиваются на глаза, и он бессилен им помешать.


Вот и конец моих странствий. Я так долго искал тебя...

Пыльные города, дороги... Но пришел ты сам, в мой Город Дождя.

Мы, два Ангела, стоим друг перед другом, не смея поднять глаза,

А дождь всё плачет за нас, и его слеза

Искупит всё, что мы сотворили с собой, в этой жизни, брат...

Наши волосы стали седыми, любовь моя... Пусть говорят

Что угодно стаи всех псов и грачей,

Мы слились в поцелуе, и никто не спросит - зачем

Столько лет потрачено, столько судеб порвано... Наш платан, как и мы, слишком стар.

Моя гордость, как шпага, сломана. Нанеси же последний удар -

Из последней милости, прямо в сердце... Ты услышал мои слова,

И мы вместе уйдем... Так тихо... Под ногами не дрогнет трава...

К нашим рощам и единорогам. Там, где только лишь мы - вдвоем -

Два юных Ангела среди скал и безбрежного моря и под бесконечным дождем

Любви...


-- Что с тобой? -спросил Дани, ничего не видя, но чувствуя состояние брата.

-- Это от счастья, -- ответил Ксавье, быстро смахивая с глаз слезы, оставляя только бесконечную нежность к этому сероглазому мальчику, единственному, для кого он прожил не одну жизнь и кому он их с радостью отдал и отдал бы еще и еще, если бы в этом была необходимость.

Он осторожно придержал его голову, и время снова застыло, склонившись перед их абсолютным слиянием, которое было ведомо только древним.

-- Гийом... -- прошептал Дани, задыхаясь, - Сейчас я потеряю сознание...

Ксавье подхватил его на руки и быстро пошел по направлению к дороге, проходящей мимо черного замка, громадой нависавшего над полями белоснежных лилий, благодарно дрожащих от каждого порыва свежего морского ветра. Ксавье отметил про себя, насколько Дани стал легким, почти невесомым ("Мальчик больше жить уже не будет... И ничто парнишку больше не разбудит; Гром не в силах парня разбудить", -- издевательски пропел в его голове внутренний голос, пародируя известного певца). - "Этот мальчик будет жить, он - моя боль, моя кровь, моя жизнь, и, пока жив я сам, будет жить и он", -- твердо ответил Ксавье этому голосу.

Лицо Дани было белее белоснежного покрывала, а серые глаза казались немного запавшими из-за фиолетовых теней, но даже таким он казался Ксавье еще ближе, чем прежде. Он прикасался губами к его волосам, глазам, ресницам, и лицо Дани постепенно розовело, как бы оживая на глазах; его щеки приобрели нежно-розовый оттенок . Дани застонал, и перед его мысленным взором снова возникло море, зеленовато-синее, как глаза Гийома. Он бредил, и это море только слегка прогибалось под их телами, послушно принимая их формы и позволяя им сливаться друг с другом, и, облитые щедрым солнечным светом, их тела казались бронзово-золотыми. Их губы отрывались друг от друга только для того, чтобы еще раз произнести "люблю тебя". Море одевало их ореолом снежно-белой пены, и они были с ним таким же единым целым, как дельфины, что мелькали вдалеке, два дельфина, с двумя головами, но постепенно сливающиеся друг с другом в единое целое существо с одним хвостом.

Дани то и дело терял сознание, но снова поцелуи Ксавье возвращали его к жизни.

-- Как я жалею, что потерял столько времени, и не мог любить тебя по-настоящему, -- прошептал он, совершенно одурманенный ароматом лилий и близостью Ксавье, который сейчас казался музыкантом, исполнявшим на скрипке изумительную музыку любви. Предрассудки общества слишком долго сдерживали их, хотя они ни разу так и не смогли до конца выдержать жестких запретов на свою любовь. "Кто ты - наказанье или милость? Больно падать, только ждать - еще страшней. Сколько жаждать любви, быть распятым ею, но снова бежать на ее голос" - зазвучали в голове Дани слова из песни, которую он давно уже забыл. "Милость, величайшая милость в мире", -- подумал он, и даже если это мечта, способная в конечном итоге привести его в сумасшедший дом, он не отказался бы от нее ни за что на свете.


Лишь к тебе я летел всю жизнь,

Только этого было мало,

Задыхаясь в пустыне лжи,

И безумье времен ломало

Мои крылья и голос мой,

Ангел мой, я прошел сквозь время,

Перед темной твоей чистотой

Я стою, глаз поднять не смея...

Ангел, скольким я клялся в любви,

Видя только тебя... Прости же...

Пред тобою, в пыли, в крови

Я склоняюсь. Всё ниже... Ближе...


Дани уже давно перестал понимать, где явь, а где сон. В его бреду они с Гийомом шли, обнявшись, прижавшись друг к другу в единственном желании - слиться воедино -- по дорожкам парка, усыпанных белым гравием к замку, вокруг которого обвивались причудливые лестницы. По аккуратно подстриженной траве газонов неторопливо бродили павлины. Даниэль и Гийом прошли мимо большого пруда с усатыми карпами невероятной величины и углубились в глубокий тоннель, образованный лимонными деревьями.

-- Удивительное место, Фонтенбло, я его просто обожаю, -- красота, предрасполагающая к любви... -- произнес Гийом, своим неподражаемым жестом откинув со лба челку. Его роскошные черные волосы были перехвачены сзади черной атласной лентой, а тонкая кружевная батистовая рубашка не скрывала ни его груди, ни шеи, на которой больше не было устрашающего шрама. - Как легко здесь спрятаться! Эти деревья укроют нас, и никто в целом мире не сможет нам помешать.

-- Нас будут непременно искать, -- сказал Дан. - Король не любит ждать, когда опаздывают на ужин. Возможно даже, что мы вызовем его гнев.

Издалека доносились легкие, трепещущие в прозрачном воздухе, ноты клавесина, слышался приглушенный смех женщин, вероятно, выслушивающих очередную шутку короля, голоса кавалеров.

-- Ты для меня важнее всех королей на свете, -- ответил Гийом, и Даниэль, мгновенно согласился:

-- Даже если бы нас обнаружили и казнили прилюдно, на площади, за минуты с тобой я готов отдать жизнь. Но даже когда меня будут резать на части, четвертовать или сжигать, я забуду все, кроме твоего имени. Я буду счастлив умереть, повторяя только твое имя.

В парке быстро темнело, и лимонные деревья становились все выше и гуще, смыкаясь наверху, и Дани не уставал гладил шелковые волосы Гийома, и черная батистовая ленточка соскользнула в травяной сумрак, но он даже не заметил этого, и роскошные волосы рассыпались по плечам.

Больше всего им хотелось бы умереть в эту минуту, потому что прекрасно понимали: это - последнее счастье в их жизни. Только перед самым рассветом, они заснули прямо под деревьями, уже начинающими тревожно трепетать от первых порывов предутреннего ветра, поднимающегося вместе с бледным розовато-зеленым рассветом.

Они понимали, что следовало бы вернуться в замок, постараться проскользнуть незамеченными в свои покои. Быть может, в этом случае все и обошлось бы, но они были слишком счастливы и слишком устали, чтобы думать о дальнейшей жизни. Дальше для них просто не могло быть никакой жизни, ибо все самое прекрасное, что только могло с ними случиться, уже произошло. Потому им и не хотелось терять последних драгоценных минут. Оставалось только заснуть на плече друг у друга, сплетясь в объятиях до конца. А возможно, что им обоим пришла в голову мысль умереть за свою любовь, принести себя ей в жертву. Только жертва смогла бы стать последним венцом, пусть даже венцом отверженных.

Очень скоро здесь их и обнаружили, безмятежно спящих в объятиях друг друга. По приказу стражи короля, каждого из них грубо толкнули в бок, заставив открыть глаза.

-- А мы-то все голову вчера ломали, куда это вы подевались, -- презрительно бросил начальник королевской охраны, полный, рыжеволосый, в желто-черном костюме. - Дамы даже высказывали предположение, будто вы отправились на ночную охоту: вы ведь всегда отличались эксцентричностью, господа. Однако какой зверь был бы способен оставить на ваших телах такие я бы сказал - характерные -- фиолетовые синяки?

Гийом поднялся с земли, нисколько не смущенный присутствием придворных и неторопливо оделся; мало того, вид у него при этом был надменный и гордый. Он подобрал с примятой травы черную атласную ленточку и, слегка пригладив волосы, небрежно завязал их на затылке. Начальник королевской охраны подождал, когда оденется и Даниэль, внимательно разглядывая застывшую на его губах кровь.

-- Кусать себе губы в кровь от страсти! Фи, господин Даниэль! Думается, вы прекрасно представляли, чем эта милая ночь для вас закончится. Такая любовь дорогого стоит. Не так ли, господин Гийом? Вы даже не подумали, скольких дам обездолите своим поступком. Теперь же, боюсь, что даже ваши фамилии будут вычеркнуты из дворянских списков, а имена забыты навечно. Что же касается вашей будущей участи, то сразу скажу: позавидовать вам не могу. Могу только пообещать вполне заслуженные вами пытки и публичную смерть на площади, причем смерть, не ту, что положена дворянину. Настоящий дворянин не может быть извращенцем. Тоже мне - образец подражания для своих подданных. Впрочем, путь с этим разбирается суд, это не мое дело. Для меня вы оба больше не существуете.

С этими словами он отвернулся, бросив через плечо страже:

-- Отправить в Париж, в тюрьму, лучше в такую, куда кидают чернь за самые страшные проступки. Вы, господа, привыкли спать на шелках и только сегодняшнюю ночь провели на траве. Быть может, земляной пол тюремной камеры понравится вам гораздо больше. Вот только долго вы там не задержитесь, я уверен.

-- Даниэль! - внезапно крикнул Гийом, неожиданно для всех бросившийся к нему и обнявший его так, как будто хотел защитить его от всего, что им предстояло.

-- Я люблю тебя, я люблю тебя, -- торопливо говорил Даниэль, потому что знал - больше никогда повторить этого не успеет. Он целовал его волосы, пропахшие тонким запахом лимонных листьев, а Гийом, словно окончательно потеряв голову, искал губами его глаза, брови, светлые спутанные волосы.

Когда их силой несколько стражников оттащили друг от друга, Гийом продолжал кричать:

-- Даниэль, Даниэль, я люблю тебя! Я найду тебя! Я люблю тебя!

Эти разрывающие сердце крики прекратились только тогда, когда Даниэля увели. Больше он не произнес ни единого слова, до самого конца. Как и Даниэль.


Нам не встретиться в жизни. На ладони черта

Пролегла между нами как море.

И в глазах ничего, лишь одна пустота...

И сошлись Жизнь и Смерть в страшном споре...


Мы не здесь. Мы по разные стороны всех баррикад,

Но как прежде глазами в глаза...

В нас кидают камнями и стрелы как град.

По щекам только кровь, не слеза...


Кто же первый туда? Кто за кем упадет?

Чья рука разожмется быстрее?

Чье же сердце в груди самым первым замрет?

Не спеши! Подожди! Я успею!


Я приставлю к виску... Я нажму на курок...

Взгляд прощальный на небо и звезды...

Только взгляд... Только миг... Я шагну за порог.

Я к тебе... За тобой... Всё так просто...


И тогда мой прах смешают с твоим,

И уже нас никто не разделит...

Мы навеки вдвоем. Мы - одно... И мы спим...

Лепестки алых роз на постели...


Когда Шахмезай, или, вернее, то скопище крыс, которое от него оставалось, обычной грязной грудой лежало на земле, Ксавье перестал обращать на него внимание. Он даже не заметил орла, который с минуту сидел на груди поверженного чудовища, а потом взмыл в воздух и с глухим клёкотом исчез в развалинах черного замка. Теперь Ксавье думал только о том, как можно спасти брата, погибающего на его глазах. Надо было срочно найти машину, а, значит, придется спуститься на дорогу рядом с замком. Она же совсем рядом, а, значит, и спасение близко. Ксавье был совершенно убежден, что боги просто не могут оставить их: да, они жестоки, но Дани и он сам столько сделали для них, что можно было бы рассчитывать хотя бы на крошечную милость - быть вместе. Навсегда...

-- Дани, малыш... - произнес Ксавье, но понял, что брат не слышит его, хотя его глаза широко открыты, и капли дождя струятся по его лицу, как бы уже оплакивая его.

-- Не надейтесь! Этого не будет! - выкрикнул Ксавье неизвестно кому в непрерывно плачущее серым дождем небо.

Он взял Дани на руки и пошел вниз по склону. Дороги здесь уже не было, не было даже тропы. Из-за дождя почва размокла, и каждый шаг Ксавье грозил вызвать оползень, который потащил бы за собой вниз их обоих. Сердце Ксавье колотилось, как отбойный молоток. И все-таки дорога быстро приближалась. Дождь прекратился так же внезапно, как начался, и из-за туч вырвался яркий, красно-золотой луч закатного солнца, и только тени замка нависали над Ксавье неизвестным хищным животным.

Внезапно ресницы Дани вздрогнули, как будто он что-то услышал. Что-то страшное, из-за чего он не мог позволить себе уйти туда, где его будет ждать только покой.

-- Я не хочу... -- прошептал он, и его мышцы напряглись.

-- Что такое, малыш? - изумленно и в то же время радостно спросил Ксавье. - Ты очнулся? Тебе лучше?

-- Ксавье, отпусти меня! - крикнул Дани. - Опусти меня на землю!

Его красно-золотые Крылья полыхнули с такой отчаянной силой, что Ксавье на миг ослеп, а в следующую секунду он увидел Дани стоящим на земле. Он пошатывался, глядя в непроглядную темноту провалов замковых стен, и огромные Крылья трепетали за его спиной. Он глубоко вдохнул, поднял взгляд к небу и произнес с отчаянием:

-- Я не хочу! Не хочу! Разве мало тебе того, что было сделано нами? Мы делали всё, что ты просил! Это несправедливо! Ты слышишь? Я не хочу этого! - Последние слова были уже не словами, а вырывались из него раздирающим душу воплем.

Ксавье двинулся к Дани, но тот крикнул ему:

-- Не трогай! Отпусти!

Ксавье с силой дернул его к себе, прижал, чувствуя, как грохочет его сердце, и прошептал:

-- Стой тихо... Мы просто идем к дороге... Там мы найдем машину...

Дани замер. Его Крылья по-прежнему трепетали, освещая мрак искрящимся золотом.

-- Эй... -- негромко произнес вдруг Ксавье. - Кажется, мы с тобой тут не одни.

Во тьме что-то громко захлопали крылья. Эти большие крылья гнали в лицо горячий воздух.

-- Нет! - закричал Дани, и Ксавье успел заметить дикий ужас в его глазах. Его взгляд был устремлен куда-то поверх плеча Ксавье.

Из стен замка вырвалось страшилище с распростертыми крыльями, острыми когтями и горящими желтыми глазами. Глаза таращились на Дани, страшилище нацелилось на него.

-- Берегись! - крикнул Ксавье Дани, бросаясь ему на спину и подминая его под себя, прижимая к земле Крылья, которые не желали сдаваться и вырывались. Их сияние высветило сплетающиеся тени: Ксавье над телом Дани и нависший над ним орел. Орел клекотал и хлестал крыльями Ксавье по голове. Тот отбивался от птицы левой рукой, правой пытаясь прикрыть Дани, но это удавалось ему всё хуже и хуже. Из последних сил брат выскользнул из-под него. К этому времени орел едва не откусил палец на руке Ксавье, но резкое движение Дани заставило его отшатнуться в сторону, и он только сорвал кусок кожи.

Ксавье понял, что видит перед собой снова Крысиного Бога в новом обличье. Казалось, еще немного, и он увидит наяву не голову птицы, а почти безгубый череп, растянутый в жестокой

улыбке. Когти орла, чертящие воздух, заставляли вспомнить о забытой чудовищем на дороге мизерикордии. Ксавье невольно дернулся и отступил назад. Он непроизвольно поднес ладонь к горлу и почувствовал, как что-то горячее заструилось между пальцев. Через мгновение коготь прочертил длинную борозду на его щеке.

-- Нет! Нет! - закричал Дани.

Он бросился прямо в переплетение теней. Крылья Ангелов и орла поднимали настоящие водовороты пыли, которая летела со стен замка. Ксавье пока еще удавалось держаться, хотя его и мотало из стороны в сторону: Дани он по-прежнему пока еще прикрывал собой. Он слышал не клекот птицы, а слова бывшего наблюдателя:

-- Тебя не пугал вид твоей смерти, -- казалось, говорил Шахмезай, нависая над ним. -- Что ж? Тогда почувствуй это еще раз. Теперь уж ты не сможешь отстраниться от боли, почувствуешь изнутри, что это такое! Ты будешь чувствовать ее каждой клеткой. Ты будешь жить еще некоторое время. И в эти последние минуты твоей жизни, я устрою для тебя настоящее представление. Ты увидишь, как я войду в твоего бесценного брата. Я возьму его крылья. Он, конечно, не протянет долго. Но затем я расправлюсь и с тобой. Я заберу твою силу! И вы сами пришли, чтобы дать мне то, что мне было нужно!

Одно из Огненных Крыльев Дани хлестнуло орла, и он повернул к нему голову, но когти по-прежнему цепко держали Ксавье, пытаясь подобраться к его горлу. Дани стремительно нагнулся, подхватил с земли острый камень и пригвоздил к стене голову орла. Орел махнул лапой в его сторону, второй продолжая рвать плечо Ксавье. Птица кричала, и это был одновременно вопль радости и торжества. И одновременно с ней закричал Дани:

-- Даниал, отец! Нет! Останови его! Не позволяй ему терзать моего брата!

Но ответом ему был лишь сияющий луч заходящего солнца, скользящий по его ослабевшим, обессилевшим Крыльям, заставляя их расправляться все шире и сильнее. В воздухе запахло огнем, лесным пожаром. Бог жесток... А, значит, надо бороться самому, спасти того, кто во все времена был дороже всего на свете, или погибнуть...

Дани схватил лапу орла, тянущуюся к горлу Ксавье. На ощупь она была шершавая, как древесная кора. Он дернул ее и вывернул, услышав, как громко хрустнула сломанная кость. Крыло орла ударило его по голове. Птица рванулась теперь уже к нему.

Ксавье наконец-то освободился от когтей орла. Его лицо окаменело, по щеке текла кровь. Крылья Дани уже пылали, огненные искры летели по ветру, окутывая замок, который мгновенно занялся, сделался розовым от света, запылал, как огромный костер. Пылало и уничтожалось последнее прибежище нечисти, отравлявшее побережье уже много веков. Грохотали камни и перекрытия, отовсюду слышались человеческие стоны, но облегченные, как вздохи душ, давно жаждущих освободиться. Горели и перья чудовища, успевшего вонзить когти и клюв в грудь Дани.

Ксавье сжал эфес шпаги. Он вогнал лезвие в грудь орла, потом схватил его за шею и резко крутанул. Когти, намертво вцепившиеся в грудь Дани, разогнулись. Дани покачнулся и уже туманящимся взглядом посмотрел вокруг себя.

-- Ксавье... любовь моя... -- его Крылья гасли на глазах. - Ты видишь, учитель фехтования: атака стрелой имеет смысл... Большой смысл...

Он поднял взгляд на небо, светлеющее на глазах, словно оно впитало весь Свет, всю силу их любви, которая превратилась в поля белых лилий, стройные платаны и чистые ручьи.

-- Совершенство... -- прошептал Дани.

Его глаза закрылись, и он упал на пол. Вокруг падали камни, сразу исчезая и превращаясь в призрачную пыль. Черный замок таял, как туман, оставляя после себя только прозрачную чистоту и руины с давно забытым названием Дюрбельер... Тихо шумел освобожденный, очищенный дождем лес, о чем-то шептало успокоившееся море, гроза ушла далеко за горизонт, в воздухе царил одуряющий аромат белых королевских лилий, а рядом с дорогой неподалеку от развалин, темноволосый человек, по щеке которого текла кровь, которой он не замечал, обнимал второго, светловолосого, залитого кровью. Его голова, как и прежде, доверчиво лежала на плече брата, а в полузакрытых серых прозрачных глазах застыло такое знакомое, ласковое выражение, как будто он хотел сказать: "Я люблю тебя", но не мог...


В наших глазах застыл вечный холод и лед,

Шпаги - святыни с алтарей тех, кто идет

Дорогами сна, и ночь вспарывают клинками,

Брат мой, иди за мной даже мертвые, будем мы Ангелами или богами.

Падшие, любящие, обагренные кровью своей и чужой,

Нас сжигали, а мы поднимались всё выше, и в небо - домой,

Туда, где одни лишь валькирии вьются,

Сможем теперь мы свободно коснуться

Любви, кровью которой покрыты поля,

Где вода стала красной от слёз... Летим же, что нам эта земля?

И, лишь обернувшись на мертвый, ливнем залитый сад,

Я почувствую в сердце удар. Туше. И скажу: "Я люблю тебя, брат".


-- Боги жестоки, -- почти бессильно прошептал Ксавье, а затем поднял глаза к небу, обращаясь к этим самым богам. -- Мы всё сделали для вас. За что же вы разлучаете нас? Почему вы забираете у меня брата? Верните мне его или заберите меня вместе с ним!..

На этот раз его просьба звучала как проклятие всем высшим силам. Ему было всё равно, ему больше нечего было терять. Вечернее, сизо-сиреневое небо прорезал яркий луч солнца, и внезапно перед Ксавье предстали два юных существа - два бога и два брата - Огненная Птица, Даниал и Утренняя Звезда. Они с нескрываемой горечью смотрели на него.

-- Твой брат слишком слаб, -- произнес, наконец, Утренняя Звезда. -- Он

совершенно неприспособлен к этому миру, в нем почти не осталось жизни...

-- Я отдам ему свою жизнь! - с надеждой и отчаянием воскликнул Ксавье.

-- Он не примет этот дар, -- решительно покачал головой светловолосый Даниал.

-- Ну тогда хотя бы часть своей жизни, в которой я не вижу смысла! Мы проживем столько времени, сколько останется. Этого хватит нам на двоих!

-- Твоя сила не сделает его сильнее, -- терпеливо произнес Даниал.

Всё равно! Только бы они не исчезли, только бы не замолчали! Надо говорить! Надо найти слова, которые смогут убедить их, которые смогут им помочь понять глубину его боли! Они жестоки, но и жестокости есть предел!

-- Зато он будет жить! - крикнул Ксавье, прижимая обессилевшее тело Дани к себе всё сильнее, словно кто-то невидимый пытался отобрать его, хотя и понимал, что сделать всё равно ничего не сможет.

-- Он не хочет жить, -- сказал Утренняя Звезда. -- Разве ты не видишь? Он уходит, потому что считает, что так будет лучше. Он уверен, что ты будешь счастливее без него. И от тебя зависит, изменится его мнение или нет. Только ты способен это изменить.

-- Я люблю его! -- Ксавье швырнул эту фразу, как вызов, как перчатку, в лицо двум богам. -- Я никому его не отдам!

-- Тогда докажи ему это, -- просто ответил Даниал.

Ксавье посмотрел на юных богов и увидел за их спинами вороных крылатых коней, нетерпеливо перебиравших ногами.

Они пришли за Дани! Ксавье понял это сразу, с первого взгляда. Утренняя Звезда внимательно взглянул на него своими яркими глазами и произнес окончательный приговор:

-- Эти кони никогда не ждут долго. Как сказал бы Дани...


Облака вычерчивают стрелу, путь указывая на небе,

Обрывками карт выстилая: "Иди туда, где давно уже не был,

Туда, где призрачные дожди навевают перламутровый сон",

Туда, где не вернут обратно приказом: "Кричи!", и слышится только стон

Птицы ли, человека, мне не понять давно,

Особенно здесь, где предлагают серебряное вино,

От которого кровь леденеет в жилах, и только топот темных коней,

Ждать не привыкших, колоколом несется от всех дверей,

Листья станут короной на голове, ты мне руку протянешь: "Пойдем,

Оставив иллюзии позади, ибо один лишь дом

Есть для потерянных Ангелов, по узкой тропе, в крови,

Свежей, как ледяная вода, до трона нашей Любви,

Нас донесут эти кони, не оставляя нигде следов,

Туда, где есть только ветер и шпагой пронзающая Любовь..."


Но Ксавье уже отвернулся от богов, забыв об их присутствии. Он смотрел только на белое, как мел, лицо Дани. Слегка дрожащей рукой он провел по его лицу, стирая кровь.

-- Я люблю тебя, любовь моя... Моя вечная любовь... Ты не оставишь меня... Вспомни все те мгновения, когда мы были счастливы... только вдвоем. Вспомни их и вернись ко мне! -- с этими словами он припал к холодным, мертвенно бледным губам Дани, вкладывая всю любовь, всю нежность, на которую только был способен, в этот долгий поцелуй.

В его мозгу безумными кадрами кинолент замелькали бесконечные воспоминания. Словно слайды, они звездными вспышками рождались в его сознании и проникали в сознание Дани. Сердце отсчитывало их ударами.

В своей прошлой жизни они были счастливы, как никогда... Первый слайд... Гийом забирает брата из монастыря. Холодный, как лед, циничный, отрицающий все осточертевшие моральные принципы придворного общества либертэн увидел этого никому не нужного, потерянного, оставшегося без матери светловолосого мальчика, бастарда, который нужен был блистательному графу, растранжирившему состояние на многочисленных шлюх, только для того чтобы дать его фамилию развратной буржуазке, поскольку та обещала оплачивать бесконечные счета графа де Монвиль. "А что, неплохая пара - надоевшая шлюха и бастард!" -- говорил он со смехом.

Мальчик поднял на него глаза, растерянные, восхищенные, потрясенные... "Брат..." -- прошептал он так, будто не верил в возможность этого счастья, и в его взгляде мелькнула такая беззащитность и нежность, что, проникнув в изумрудные прекрасные глаза Гийома, пронзила его сердце, как шпагой, а потом зеркальным отражением, огненным бумерангом, вернулась к нему самому, убив его или возродив... Это было уже неважно, потому что они без слов поняли, что жить друг без друга уже не смогут...

Снова слайд... Они оба летят на конях -- Дани на белоснежном жеребце, а Гийом на

вороном -- по бескрайнему зеленому лугу Прованса, и стройные тонкие ноги коней утопают в высокой траве, мягкой, как шелк. Ветер играет их волосами, ласкает лица и, кажется, хочет сорвать прозрачные белоснежные рубашки. Они соскакивают с коней и, обнявшись, с веселым смехом падают в траву, из которой мгновенно взметаются к бесконечно синему небу стайки голубых мотыльков...

Слайды, слайды... Бесконечные прогулки по садам у королевского дворца, где воздух благоухает жасмином и лимонными деревьями, где они беспечно играли в прятки с жеманными придворными девицами, изображающими пастушек, но на самом деле искали только друг друга... Чтобы в темном лабиринте деревьев и кустов снова и снова обнимать друг друга, став точным отражением мраморной статуи, украшающей версальский парк... Чтобы потом снова и снова появлялись стихи Даниэля, которые Гийом мог слушать бесконечно...


Все слова были услышаны,

Каждая мысль прочитана,

Ты пришел ко мне, последняя истина,

И осталось уйти только вместе нам.

Ветер с моря, свое забирающий,

Отметающий всё ненужное...

Я люблю тебя, Ангел тающий,

Голубая моя жемчужина...


Их жизни проносились искрящейся упоительной чередой, словно кто-то быстро перематывал пленку видеокассеты. Ксавье заставлял Дани переживать эти моменты снова и

снова, не отрываясь от его губ, вдыхая в них жизнь. Но Дани так и не принял этот дар. И Ксавье внезапно услышал его слабеющий, словно удаляющийся голос:

-- Забудь... Забудь всё это...

Ксавье вздрогнул и поднял голову. За несколько минут его черные волосы сделались совершенно белыми, седыми. Теперь перед глазами Дани стояла совсем иная картина. Дани видел другого Ксавье...


Сумерки всё больше погружали комнату в сумрак, и в ней уже не было видно почти ничего, кроме темного силуэта высокого мужчины, стоящего у светлого пятна окна. Он курил одну сигарету за другой, склонив голову, и неотрывно смотрел на улицу, хотя улица эта, а скорее всего, переулок, была совсем крохотной, и не каждый парижский водитель мог сразу обнаружить его. Здесь почти никогда не происходило никаких событий, только изредка лаяли соседские собаки в узком колодце двора, выйдя в который невозможно было увидеть ни неба, ни облаков, ни птиц. Да и нужно ли ему это теперь, преуспевшему миллионеру, у которого было всё, но в то же время, как подсказывал ему внутренний голос, не было ничего. Он не понимал, зачем живет, ведь многие его сверстники давно уже умерли, и он считал: ему самое время отправиться вслед за ними. Но он все-таки пока еще жил несмотря ни на что, считая себя самой живучей в мире скотиной. "Надо умет встать из-за стола до того, как с него уберут грязную посуду" Он сам не раз говорил эти слова, но сделать так и не смог...

Когда-то его называли звездой. Человек-звезда... Как же нелепо это звучит, особенно сейчас, в этой пустой темной комнате. Никому не нужная звезда... В последнее время он часто слышал стихи, и едва сам не начинал говорить стихами, ведя с кем-то невидимым нескончаемый диалог. Он смотрел на опадающие непрерывным потоком листья и снова слышал стихи...


Ты давно уже стал седым... Глядя в ночь, не прячешь тоску.

Плющ льнет к изгороди... Гордость - не для него. В который раз ты подносишь к виску

Пистолет. И всё же чего-то ждёшь...

Чьи-то шаги... Те самые?.. нет, это всего лишь дождь

Говорит словами Ангела твоего,

Что были крылья, и не было ничего

Больше. Только о небе память

И смысл расставания... В небе расстались,

Чтобы минуты считать, подпись, как Дюрер, ставить

И повторять всё сначала, зная, что не исправить

Ничего. И по жизни пройти, как по тонкому льду,

Как в кошмаре, в больном ночном бреду,

И остаться лишь мифом на пару дней...

Город залит дождем... Кто назвал его "Город Огней?.."


Он ненавидел стоять часами у окна, он был слишком быстрый, слишком деятельный, он хотел успеть слишком многого, и он добился своего. Он сделал всё, что мог сделать человек в этом мире, и не мог только понять одного: почему ему сейчас так пусто, как будто в сердце всё глубже и глубже входит невидимая шпага... Он смотрел на золотые листья платанов. Почему-то они напоминали ему руки. Чьи-то руки, о которых он почти забыл. Он прекрасно помнил их силуэт: вторых таких не было в мире, они были изящны и прекрасны, тонкие, узкие, с длинными аристократическими пальцами, и сам великий Ван Дейк, наверное, сожалел бы, что у ни у одного из его современников не было таких же...

Он сделал все, что мог. Он не понимал, почему продолжает жить.

По переулку прошли два высоких подростка, уже почти юноши. Один из них, высокий и немного неуклюжий, сжимал в руках два больших учебника, и миллионер Деланси даже мог прочитать их названия: "Органическая химия" и "Анатомия человека". "Студент Сорбонны", -- подумал он. Второй молодой человек с темно-медовыми глубокими глазами нес в руке длинный чехол, по очертаниям которого можно было без труда предположить, что внутри находится шпага. При мысли о шпаге сердце снова болезненно сжалось. А молодой человек, как бы в подтверждение его мыслей, расстегнул молнию на чехле и вынул рапиру, тускло блеснувшую в свете уходящего дня. Бросив быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что рядом нет никого, он встал в стойку, полную изящества, показывая брату (а то, что они братья, Деланси не сомневался ни минуты, несмотря на их непохожесть), как он освоил основы фехтовального мастерства. Легкий выпад, и студент со смехом заслонился от удара толстыми учебниками.

-- Ну и шутки у тебя, Анри, -- долетел до старого миллионера его голос.

Брат весело рассмеялся, немного снисходительно похлопал его по плечу, и они вместе отправились дальше, через минуту исчезнув за поворотом.

Его постоянно преследовало какое-то странное "дежа вю", уже виденное, которое он бесполезно пытался догнать.

Дверь в комнату распахнулась, и в ярко освещенном прямоугольнике коридора появилась молодая высокая женщина с длинными темными волосами, на лице которой читалось осознание собственного превосходства и красоты.

-- Ксав... -- произнесла она немного вопросительно. - Ты снова стоишь в темноте? - Она протянула изящную руку к выключателю, на которой звякнули браслеты, и включила свет.

Ксавье заслонился ладонью и закричал:

-- Выключи! Немедленно!

Она недовольно поджала губы, но свет выключила.

-- И долго ты намерен так стоять? - спросила она почти высокомерно. - Ты опускаешься, Ксав? Неужели ты сам этого не замечаешь? Ты опять напился и забыл, что нас с тобой ждут на вечере у барона Тюрго? Я уже готова, а ты вечно, как девушка, собираешься. Тебя надо ждать часами!

Ярость нахлынула откуда-то снизу мутным потоком, как волна. Ксавье резко развернулся и швырнул в девушку недопитой бутылкой "камю", которая стояла рядом с ним на подоконнике.

Она вскрикнула и ловко увернулась.

-- Иди одна! - крикнул он с откровенной злостью, -- Я не собираюсь больше посещать твои гребаные вечеринки, я не хочу видеть оплывшие рожи твоих баронов. "Здравствуйте, месье..." "Как поживаете..." -- передразнил он кого-то. -- Посмотрите, господа, на чудовище, которое присутствует здесь в качестве торговой марки к этой замечательной женщине! Неужели вы еще не пробовали ее? Ну так у вас всё впереди! Торговая марка "Ксавье Деланси"! - он расхохотался.

-- Кажется, ты и в самом деле вдребезги пьян, Ксав, -- спокойно сказала женщина. - И я не удивляюсь, почему от тебя ушли все твои жены. И я, между прочим, пока еще не твоя жена, а любовница. Ну что ж, буду считать, что сейчас ты мне сделал официальное предложение.

-- Считай, дорогая, -- на губах Ксавье мелькнула нехорошая усмешка. - А то я сдохну раньше, чем успею передать тебе свои миллионы. Представляю, сколько сражений тебе предстоит выиграть в этом случае, какая борьба за наследство, достойная описания великого слепца Гомера!

-- О'кей, -- произнесла она, как ни в чем не бывало. - Советую тебе лечь поспать: ты едва на ногах держишься. Ты мне еще нужен... Хм... Завещание составить...

-- Блядь! - воскликнул он. - Обожаю откровенность, дорогая!

Она снисходительно улыбнулась

-- И не гоняй на машине, милый, как ты это любишь. Я как подумаю, скольким людям ты регулярно даешь работу... Да на тебя должны молиться все парижские автомеханики вместе с автомобильными корпорациями!.. - Она бросила взгляд в коридор. - Приятного вечера, милый. Мартэн проводит меня.

Дверь захлопнулась. Под ней медленно расплывалась огромная лужа коньяка. Он отвернулся. Он снова слышал стихи, ставшие для него наваждением:


Когда по ночам звонит бывшая жена,

Брат поднимает трубку и посылает на...

Когда утром приносят в постель записки,

Он рвет их и говорит по-английски

Всего одно слово, а потом - как обычно: "Спи,

Все слишком устали - Ангелы и мотыльки,

У тех и других на крыльях - сочетанье светил,

Колосья и травы..." Как средь могил,

Идем мы, в которых все спят,

Спят птицы и лошади, рай и ад,

И спит сам бог, забыв о своей земле,

И ты уже чувствуешь себя, словно на корабле,

Которому к берегу вернуться не суждено.

Сон - вот единственное, настоящее, твердое дно,

Ты так долго жил в Королевстве Кривых Зеркал...

Спят Темный и Светлый Ангелы. Бабочки-однодневки. Финал.


Как он хотел бы, чтобы всё было бы именно так... Одиночество, постоянная тьма, заложником которой он сделал себя добровольно, и бесконечная пустота не просто убивала, она медленно вспарывала грудь, и тогда он садился за руль, часто пьяный вдребезги. Сколько раз он надеялся, что не вернется с очередной ночной гонки по автобану, но всё было бесполезно, как будто невидимая рука каждый раз останавливала его, и в эти минуты он был готов кричать неизвестному, всегда молчащему жестокому богу: "Ну зачем я тебе нужен? Почему ты не хочешь меня отпустить?" Он не хотел ни отпускать, ни давать каких-либо объяснений на этот счет.

Однажды Ксавье разогнал машину до скорости триста километров в час и, выбрав бетонную стену какой-то запущенной стройки, направил автомобиль прямо на нее. В тот день он был пьян, как обычно. Моросил дождь, окутывая туманом Париж, и этот серый прозрачный цвет до боли напоминал ему чьи-то глаза... Но чьи?.. Он не мог этого вспомнить. Наверное, того, чьи стихи он постоянно слышал, кого он искал во всех странах, восточных и северных, как мистики ищут свою Шамбалу, как... Ивейн искал свой Грааль... Его стихи он слышал постоянно и в тех путешествиях, поисках забытого Грааля:


Говорят: вы - не Ангелы, просто звери,

И мы уходим всё дальше на Север -

К богам седым, Беловодью, белым рекам,

Твои черные волосы уже серебрятся снегом,

Кровь льдом застывает, и мы не знаем -

Страсть, любовь... Что есть между нами?..

Я вижу юного Ангела, брата, короля всех льдов,

И только кровью алеет серебро наших клинков.

Мы были ловцами снов, и теперь нам пора в дорогу,

Серебром дождей выстлан наш путь к порогу,

За которым седая вечность и волки белые - наши братья,

Мы - просто Ангелы, сны, а Крылья должны караться

Там, где считали: мы - хищные звери,

Здесь нам не место, на Север, мой брат, на Север...


Стена приближалась неотвратимо, с бешеной скоростью. Еще секунда, и он больше не будет чувствовать боли, останется только бесконечная тишина... Как он жаждал ее и тогда, и сейчас! Внезапная вспышка золотисто-красного света остановила его. Перед его несущейся машиной спокойно стоял стройный молодой человек, светловолосый, с огромными серыми прозрачными глазами, так похожие на дожди и туманы Парижа. "Приносящий Дождь" -- молнией мелькнула мысль. Он смотрел на Ксавье, и Ксавье тонул в этом молчаливом океане бесконечной любви и Света. За спиной молодого человека трепетали золотисто-алые Крылья. Сердце Ксавье остановилось в тот момент, а нога непроизвольно со всей силы нажала на тормоз. От ужаса он закрыл глаза, ожидая глухого удара, но машина остановилась, и воцарилась совершенная тишина. Когда Ксавье решился открыть глаза, то увидел, что машина стояла, почти упираясь в стену, и никого рядом с ней не было. Всё, что было, снова ему привиделось... Снова превратилось в сон и бред сознания, отуманенного алкоголем.

Ксавье закурил. Его руки тряслись. Бог жесток. Нет существа более жестокого. И снова стихи... Не его, как ни странно, а стихи Ксавье... Ксавье никогда не писал стихи...


Заревут тормоза,

Яркий свет по глазам,

И огонь разгорится сильнее.

Вой сирен за спиной

Окружает стеной.

Я уже ни о чем не жалею.


Мы играли с тобой,

Мы рвались за звездой

И разбились,

Как будто о скалы волна.

Отраженье в стекле,

Брызги красным во мгле.

Мы за всё заплатили сполна.


Я шепчу тебе "Будь!"

В зеркалах только путь -

Для меня он теперь лишь один.

Взмах ресниц - c'est la vie

Умоляю - живи!

Ну а я... Мне пора уходить.


Я по капле отдам

Свою кровь и губам

Подарю твоим жарким дыханье.

Ты взгляни и забудь.

Не позвать. Не уснуть.

Не пройти нам двоим расстоянье.


На дороге одни.

Разрезают огни

Эту ночь и взрывают сознанье.

Затухающий свет.

Лишь от шин тонкий след.

Пульс застыл.

Тишина...

Меня нет...


Он не помнил, как вернулся домой. Сердце жгло так, будто в него вонзили раскаленную отвертку. Неужели он умирает?.. "Как бы не так!" -- расхохотался внутренний голос. Ксавье не понимал, что делает. Зачем-то он добрался до компьютера и долго смотрел в сияющий белый экран. Он не писатель. Он не умеет писать. Ксавье дотронулся до черных клавиш. На экране появилась фраза: "Я не могу без тебя..." Он чувствовал: еще немного, и он разрыдается. Руки сами собой набирали одну и ту же фразу: "Я не могу без тебя... Я не могу без тебя..." Экран буквально кричал от боли. Вероятно, его не поймут, и очень скоро он станет одним из желанных пациентов какого-нибудь элитного дурдома. Ксавье уронил голову на руки и заснул. Он знал, что во сне снова и снова будет видеть только его, его легкую улыбку, его мягкие светлые волосы, его серые глаза, которым бесконечно можно повторять: "Я люблю тебя". "Мы с тобой никому не нужны", -- сказал ему Ксавье. Он знал, что сероглазый Ангел с золотисто-алыми Крыльями ответит стихами...


Не успеешь крикнуть: "Куда ты?", и ты уже исчезаешь,

Как дождь, как сон, как видение, в тумане осеннем таешь,

Там, где сплетаются струи дождя, и я вижу в них сплетенье клинков,

Там, где сплетаются страсть и ненависть, где нас называют стаей волков,

Сыновей богов, благословляющих ветер и звезды,

Горький ладан луны и тех, кто не верит, что поздно

Изменить то, что норны предначертали,

Брат, мы здесь не нужны, но мы разве об этом не знали?..


Он привык жить в полном затворе, он окружил себя такой командой секретарей и секретарш, отмороженности которых позавидовал бы, наверное, Анри, его брат по прошлой жизни. Как тщательно он возводил укрепления своего замка, каких злобных собак подбирал для его охраны! Правда, юный главнокомандующий не знал, что со временем будет выведена новая порода людей: секретари и секретарши, которые с успехом заменят самую злобную собаку и не подпустят к тебе никого. Ксав не хотел и не мог никого видеть...

Какой-то смутный и странный шум... Опять секретарша прогоняет с лестничной клетки какую-нибудь поклонницу... Правда, в последнее время их стало совсем мало, о нем не помнит никто, он хотел, чтобы о нем забыли, раз уж он не мог умереть, и он добился своего...

Шум на лестнице стих. Ксавье с трудом оторвал от стола тяжелую голову, нашарил сигареты, закурил и подошел к окну. По улице, от его дома уходил куда-то (От него! От него! Иначе не могло быть, он просто знал это!) молодой человек, высокий, светловолосый, в черной кожаной куртке. Солнечный луч, впервые вырвавшийся из-за тучи за эти долгие дождливые дни, озарил его волосы сияющим венцом. В глазах Ксавье всё туманилось, шпага с силой ударила в сердце, а внутренний голос воскликнул: "Туше! Ты убит!" Ему казалось, он видит призрачные золотисто-красные Крылья за спиной молодого человека. Воздух застыл. Ксавье не мог заставить себя сделать вдох. Он хотел броситься вперед ("Атака стрелой имеет смысл!"), открыть окно, позвать его, догнать... Невидимый кинжал повернулся в сердце, и, даже не успев донести руку до груди, он рухнул на пол. Папарацци узнают об этом только через несколько часов. Его губы дрогнули. Он хотел произнести: "Я люблю тебя", но не мог... Больше он никогда не скажет ни слова... Останутся только стихи, звучащие в полной пустоте...


Так много было слов произнесенных,

Не слышимых ни позже, ни теперь,

Уходим мы, закрыв неплотно дверь,

В венке кленовом, в вихре всех страстей.

Толпа задавит, знаешь ты наверно.

Позора в этом нет, и бесконечный снег

Нас заметает, укрепляя веру,

Что Ангелов не хватит здесь на всех.

Автопортреты - как самоубийства,

И взглядом отстраненным смотришь ты

На оболочку в танце желтых листьев,

Уже чужую, не твою... Мечты

Впитать в себя пейзаж, глаза карают.

Ты любишь, помнишь... Видно, это грех...

Горели ярко мы... Сейчас закат сгорает,

И Ангелов не хватит здесь на всех...


Через несколько часов он придет в себя и подумает: "Неужели опять? Неужели снова не умер?" И сначала почувствует беспредельное отчаяние, а потом... Пустота, бесконечная пустота, которую не сможет заполнить никто...

Ксавье был уверен, -- он что-то когда-то безнадежно потерял, упустил, но в памяти об этом, самом важном, не сохранилось и следа. Внутри него образовалась воронка, черная дыра, затягивающая его в пучину бессмысленных метаний в поисках неизвестно чего. Он знал, что все

его приятели и коллеги считают его безумным, зажиревшим миллионером, который сам не знает, чего хочет. И если бы не его деньги, они уже давно сдали бы его в психиатрическую лечебницу. Но нет, они будут терпеть его выходки, его портящийся изо дня в день характер, его беспричинные вспышки гнева, которые даже он сам не в состоянии объяснить, ради того, чтобы

отхватить свою долю с его стола.

По вечерам, в полном одиночестве, он постоянно стоит у окна в своем кабинете и смотрит на серый дождь, оставляющий на стекле косые линии, будто зачеркивающие еще один день его бессмысленной жизни. Или же это были строки посланий из неоткуда?..

Как часто, когда становилось совсем темно, затем он садился в кресло за свой рабочий стол, отодвигал верхний ящик и доставал оттуда пистолет. Некоторое время он взвешивал его

в ладони и, ощущая приятную тяжесть оружия, почти любовно поглаживал холодный металлический ствол. А затем он поворачивал оружие к себе и заглядывал в черное отверстие. Оно было таким же безнадежно черным, беспросветным, пугающим своей безысходностью, как пустота внутри самого Ксавье. Та пустота, которую некому было заполнить. Но в то же время

это отверстие неумолимо влекло Ксавье, притягивало его. Хотя он никогда не решался нажать на курок. Он смотрел в дуло пистолета бесконечно долго. Иногда его пальцы сжимались до такой степени, что становились белыми от напряжения, а на лбу выступал холодный пот. Он медленно подносил пистолет к самым глазам, но потом с разочарованным вздохом опускал оружие, прятал его назад в стол и еще долго сидел в темноте, задавая себе только один вопрос: почему он этого еще не сделал?

Все поиски были напрасными. Его непонятная даже самому себе жажда чего-то неуловимого, неизвестного, что было как будто рядом, но до чего невозможно было дотронуться, всегда оставалась неутоленной. И он в глубине своего сознания понимал, что, наверное, в мире не существует того, что могло ее утолить. У него было всё, а если чего-то не было, то он без труда мог это получить. Но только для того, чтобы понять, что на самом деле ему это было не нужно. Он всё попробовал в жизни, но ни к чему не пристрастился. А пустота продолжала расти и поглощать его. И только это черное, холодное, равнодушное, как и он сам, дуло обещало ему избавление от нее. Если пустоту нельзя было чем-то заполнить, то можно было перестать сопротивляться ей и шагнуть в нее самому. И только сейчас в голове Ксавье мелькнула мысль, что единственное, чего он в жизни не пробовал, -- это смерть. Сомнений больше не оставалось. Он спокойно приставил дуло пистолета к виску, и его палец сам нажал на курок...


Яркая вспышка прорезала угасающее сознание Дани, и он ясно почувствовал тупой удар в висок вместе с Ксавье.

-- Нет! -- вскрикнул он, внезапно открыв глаза и с ужасом глядя на брата, который склонился над ним, продолжая прижимать его к себе.

-- Братишка! -- выдохнул Ксавье, и слезы ручьем хлынули у него из глаз. -- Ну

что же ты делаешь? Что же ты такое делаешь с собой и со мной?.. Я не смогу жить без тебя...

-- Я не допущу этого, -- шептал в ответ Дани, отвечая на его поцелуи, с нежностью дотрагиваясь руками до его лица. -- Не отпускай меня...

-- Я больше никогда не отпущу тебя...

Даже соприкасаясь, их губы продолжали шептать что-то. Ксавье беспрерывно

повторял свой вопрос, упрекал брата, ругал его и в то же время обещал, что больше никогда не допустит этого. И оба они уже не слышали друг друга, не понимали слов. Слова были им не нужны. В каждом жесте, в каждом поцелуе, в каждом прикосновении жила их безграничная, для многих непонятная и во многие времена преступная любовь. Их сердца с каждым ударом будто кричали "Люблю!", стремясь вырваться из груди -- из этой тесной клетки, чтобы слиться друг с другом, потому что по сути это было одно сердце, разделенное надвое. Они были счастливы в эти минуты и настолько упоены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Огненное золотое сияние буквально ослепляло, озаряло всё кругом, превращая ночь в день. Сине-черные и золотисто-красные Крылья переплетались друг с другом, и аромат белоснежных королевских лилий становился всё сильнее, всё торжественнее. И неизвестно, сколько раз еще они повторяли бы свои клятвы друг другу, если бы реальность в лице Утренней Звезды не остановила этот бесконечный пламенный поток.

-- Господа, -- ласково улыбнулся Утренняя звезда, -- я бы не решился прервать столь милое моему сердцу выражение любви, если бы не одно обстоятельство. Как говорили в прежние времена: карета подана.

Ксавье изумленно, как внезапно разбуженный от упоительного сна, взглянул на него совершенно не понимая, о чем идет речь. Вряд ли он расслышал слова Утренней Звезды.

-- Машина, -- пояснил темноволосый бог с прежней улыбкой. - Надеюсь, вы же не собираетесь провести всю ночь на этой дороге посреди леса.

Ксавье посмотрел чуть в сторону. В сгущающейся тьме, по аллее среди деревьев деревьями, приближался черный "ягуар". Мотор машины работал совершенно бесшумно, и только по легкому шуршанию гравия под колесами можно было понять, что машина двигалась.

-- Вам пора, -- сказал Утренняя Звезда, как показалось Ксавье, с некоторым сожалением, видя, что братья по-прежнему обнимают друг друга, не в силах разорвать объятия даже на время. Они не собирались двигаться с места.

Ксавье поднялся и, поскольку Дани был еще очень слаб, подхватил его на руки. Он отнес его к машине, бережно усадил на заднее сиденье и сам расположился рядом. Айшма, сидевший за рулем "ягуара", только искоса взглянул на них, -- убедиться, что всё в порядке, и тут же надавил на газ. Машина заскользила по дороге так плавно, словно ее колеса не касались

земли, и она летела по воздуху, оставляя позади развалины черного замка с погребенными под ними останками бывшего дворецкого Шахмезая и его прислужников. Вскоре точно так же из вида скрылся и заброшенный город, с его опустевшими пыльными улицами, покинутыми и заново заселенными домами и уже смолкшим колоколом.

-- Куда мы... -- Ксавье хотел было задать вопрос, но так и запнулся на полуслове, поняв, что это не имеет значения. Ничего не имело значения, когда его любимый брат был с ним рядом, и он чувствовал его голову на своем плече, прикосновение мягких волос к его щеке. И даже если бы их оставили там, в лесу, они вряд ли стали бы искать выход. Они даже не заметили бы этого, целиком поглощенные только друг другом.

-- Я люблю тебя, -- прошептал Дани. Его глаза сами закрывались, он засыпал,

впервые за долгое время.

-- Я люблю тебя, -- эхом отозвался Ксавье, покрывая поцелуями его закрытые веки и

ощущая почти болезненный укол в сердце. Это было счастье, причиняющее острую боль и разрывающее на части. Но он ни за что в жизни не отказался бы от этой боли, потому что это была самая удивительная боль на свете, потому что он заплатил за это и ни за что не променял бы на прежнее безразличие и апатию. В его объятьях безмятежно спал его брат, и он всё крепче прижимал его к себе, как будто всё еще опасаясь, что он может исчезнуть. Он сам с трудом сдерживал тяжелеющие веки. Айшма заметил это, взглянув в зеркало заднего вида, и произнес, ободряюще улыбнувшись:

-- Вы можете спать спокойно. Теперь вам ничего не угрожает...

Ксавье вновь взглянул на спящего Дани.

-- Никому тебя не отдам, -- произнес он еле слышно, снова поцеловал его и, уже засыпая, добавил. -- Я люблю тебя...


Радость моя, последний день лета.

Пройдем мимо зарослей бересклета

Научиться прощаться счастливо, легко...

Не выскажешь мыслей одной строкой...

Мы вместе пока, мы живем и дышим,

Биение сердца я четко слышу,

И этого счастья довольно с меня,

Перед тобой - мой каскад огня

Смиряется, бабочкой опускаясь в руки.

Мы - просто Ангелы. Нет разлуки

Для тех, у кого один путь на двоих,

И, отражаясь в глазах других,

Мы снова взлетаем, чтобы вернуться

В сомнения тех, кто мечтал проснуться,

Дождями и молнией. Мы сплелись,

Чтоб счастьем вернуться. Огни зажглись

Над самым обрывом. И тысячи лет подряд

Туда мотыльки в твой костер летят,

К тебе, мой любимый брат...


На столе в гостиной стояли бокалы с дорогим "Шато д'Икем", рядом с ярко горевшим камином. На боковом столике возле локтя Дани - чашка кофе. Отблески огня играли в золотистом вине, и его аромат смешивался с запахом горящих поленьев. Они говорили о времени, других мирах и возможности навсегда остаться вместе, вопреки всем этим измерениям.

-- Пустота в этом мире реальна, -- сказал Ксавье, -- И только это по-настоящему страшно. И я понял: только один человек в мире способен заполнить мою пустоту... Ты, Дани... -- И он посмотрел на брата прозрачно-зелеными, бесконечно-глубокими, как Адриатика, глазами.

Дани не отвел глаз и тихо произнес:

-- Так же, как и ты мою, любовь моя... Если бы тебя не было, я выдумал бы тебя, жил тобой, отрицая все законы реальности.

Отсветы пламени из камина освещали его полупрозрачную батистовую рубашку, горящие свечи чудесными отблесками ложились на его лицо, создавая подобие золотисто-красного ореола огненных крыльев.

Он отставил бокал с вином на боковой столик и нечаянно столкнул на пол кофейную чашку. Дани даже не посмотрел вниз.

Ксавье смотрел на разбитую чашку, не отрываясь, и Дани знал, о чем он думает в эту минуту. О том, что любая нелепая случайность может навсегда разлучить их, и они уже ничего не смогут в этом изменить, как и эту жизнь, которая станет последней для них обоих.

-- Быть может, мы сумеем сделать что-то, чтобы изменить это... Наверное, я не знаю еще слишком многого... -- Дани задумчиво поднял бокал. Хрусталь покачнулся, и золотистая дрожащая капля упала на его палец.

Он неотрывно смотрел в глаза Ксавье. Он поднес палец к губам, а потом капля согретого Шато д'Икем упала ему на грудь. Она чуть подрагивала в такт его дыханию.

Ксавье стремительно поднялся со своего кресла, подошел к нему и, опустившись на колени, склонил над ним темноволосую голову, и отблески пламени играли королевским венцом на его волосах.

-- Этого у меня никто не отнимет, -- произнес он, касаясь губами капли вина и одновременно целуя Дани.


Студент Сорбонны Дени Девуа вместе с однокурсницей, высокой красивой девушкой в длинном шелковом платье с глубоким вырезом и роскошными черными волосами шел по направлению к Опера. Был ранний вечер, тихий и золотой, какой может быть только в Париже. Они искали какое-нибудь уютное кафе, лучше уличное, так, чтобы выпить по чашке кофе, не заходя в помещение. К великолепному зданию Опера лимузины подъезжали один за другим. Подруга Дени смотрела на них с нескрываемой завистью.

Сегодня здесь давали "Аиду" Верди с великолепным составом.

-- Дени, -- произнесла девушка. - Мне хотелось бы сегодня попасть в Оперу. Как ты на это смотришь? Нам обоим понравилось бы.

-- Как скажешь, Марианна, -- отозвался он.

В этот момент у тротуара бесшумно остановился серебристый "мерседес". Рядом мгновенно появился швейцар, готовый распахнуть дверцу.

Из машины вышли два изящных молодых человека в строгих костюмах: один стройный, светловолосый, второй - изящный и зеленоглазый с улыбкой, напоминающей луч солнца, преломившийся в холодной воде. Держался он очень прямо и высокомерно-повелительно. Эта идеально-прямая осанка делала его выше, чем на самом деле. Шрам на левой щеке не только не портил его, но придавал некую загадочность и неуловимый шарм. Появление этих молодых людей вызвало невольный ропот восхищения в толпе у входа.

Дени не мог отвести от них взгляда. Девушка тронула его за рукав:

-- Да очнешься ты когда-нибудь в самом деле? Надеюсь, нас пропустят в Оперу в повседневной одежде.

У Дени было денег ровно столько, чтобы попасть на галерку, где и располагались обычно студенты. Зная, что сцена будет очень далеко, он взял для своей спутницы полевой бинокль.

Огромное здание театра сверкало позолотой, бронзой и красным бархатом, а в толпе, собравшейся внизу, блистали и переливались драгоценные камни.

Еще до начала представления Марианна успела прошептать Дени на ухо либретто оперы. Но до того как погас свет, Дени успел увидеть эту удивительную пару. "Дежа вю.." Он уже видел этого стройного молодого человека, аристократичного, сероглазого, буквально притягивающего к себе взгляды окружающих светом невидимых золотисто-красных крыльев его огненной любви. А на его спутника смотреть он почему-то побаивался. Тот как раз осматривал зал, и его взгляд скользнул по галерке. Дени почувствовал, как вжалась в свое кресло Марианна, попытавшись укрыться за его спиной.

А Дени всё смотрел на светловолосого молодого человека. Он казался необычно оживленным. Вот он наклонился к своему спутнику, что-то сказал ему, и оба засмеялись. Потом он положил свою руку сверху на его ладонь.

-- Дани... -- прошептал Дени.

-- Что ты сказал? - вскинулась Марианна. Дени удивился: ее мелодичный голос еще никогда не напоминал ему до такой степени змеиное шипение. Она резко откинула волосы со лба, и в отблесках прожекторов мелькнул длинный шрам, который она всегда тщательно прикрывала волосами.

Она произнесла несколько слов на непонятном языке. Первый акт пьесы она высидела с огромным трудом. Как только зажегся свет, Дени снова увидел их. Темноволосый молодой человек передавал Дани бокал с шампанским. Внезапно, словно почувствовав какое-то движение, он вскинул взгляд на галерку. При виде Дени легкая улыбка скользнула по его губам, а потом его изумрудные глаза потемнели: он смотрел на Марианну, и ласковый взгляд мгновенно превратился в темное штормящее море. Девушка закрыла лицо театральной программкой и вжалась в кресло, как будто хотела стать ниже ростом.

-- Дени... -- с трудом выдавила она из себя. - Я очень хочу попросить тебя об одном одолжении: уйдем отсюда.

-- Охотно. Как только погасят свет, -- сказал Дени. Больше вопросов он не задавал.

На улице рядом с ними остановился "порше", и из него вышел высокий темноволосый человек с яркими глазами, сияющими, как звезды. Увидев рядом с Дени Марианну, он усмехнулся, и от этой улыбки повеяло ледяным холодом.

-- Пора домой, сынок, -- сказал Утренняя Звезда тоном, не терпящим возражений. Он окинул взглядом съежившуюся Марианну. - О, какая симпатичная рептилия получилась! - Он уже закрывал дверь за сыном, садящимся в машину. - И как это тебе удалось выбраться из города, змеиная порода? Не забудешь о папочке своем, сильно пожалеешь. А о моем сыне даже не думай! Он тебе не поможет, и я постараюсь объяснить ему, кто ты такая и чего добиваешься. Не сломай зубки, милая!

Он сел за руль, и через минуту машина исчезла за поворотом.

...Она вскоре выяснила, где располагается их изысканный особняк в стиле Второй Империи, из которого они почти не выходят. Она узнала почти все их привычки. Когда прохладно и тихо, то слуги сервируют им ужин на террасе верхнего этажа, а потом уходят. У этих слуг железная дисциплина. В особняк никто не входит, во всяком случае, она никогда этого не замечала. Когда они обедают, то постоянно разговаривают, часто стихами, иногда на окситанском наречии. Они живут и любят в покоях своей памяти и не хотят покидать их, и они не допускают туда никого. Там, где есть только зеркала, где один отражает любовь другого, и ее ослепительный свет благодарно принимают небеса.

И все же Марианна знала, что с некоторых пор у Ксавье появилась привычка время от времени сбрасывать на пол чашку, и каждый раз осколки не собираются воедино. Если ему повезет, то как-нибудь осколки станут целой чашкой, если же нет, -- не исключено, что однажды, проснувшись утром, Дани увидит над собой занесенный кинжал или почувствует приставленный к виску пистолет, и изумрудные глаза Ксавье, полные любви, в очередной раз пронзят его сердце.

А пока они спят вдвоем на шелковых простынях. Марианна решила на время прекратить это наблюдение: пусть пока танцуют мотыльки, пока не почувствуют, что оказались в огне, хотя жаждали только тепла. Она ушла. Ей не хотелось, чтобы открытие, что за этой необычной парой наблюдают, окажется для нее фатальным. Не сейчас... Она и так уже слишком много знает о них, а чем меньше знаешь, тем дольше проживешь. А жить она собиралась долго, очень долго, дольше, чем эти Ангелы Второго Поколения.