# Последний танец

Екатерина Александровна Останина

Повесть написана при участии Юлии Лакишик. Посвящается Наденьке, без которой этой повести не было бы.

Последний танец


Тоска по тебе, тоска по низкому небу,


Тоска по Крыльям... Мне кажется, я не увижу снега,


Да и не знаю, хочу ли его увидеть,


Смотреть, как сбивается кто-то в стаи, чтоб ненавидеть,


Улицы без тебя померкнут, а леса опустеют,


Я думать хочу лишь о тебе! И с лугов повеет


Снова вереском, клевером или душицей,


Мы были созданы не для того, чтобы проститься!


Иначе...Прости, то всё был мой болезненный бред.


Я пока еще есть. Значит, есть и ты. Без тебя меня нет.


С некоторых пор он больше не видел снов. По крайней мере, так ему казалось. Иногда приходили какие-то туманные образы, исчезавшие перед самым рассветом. Впрочем, он предпочитал никогда не задумываться о снах и никогда не верил в них. Но сегодняшний сон был слишком ярким, слишком реальным, чтобы забыться.

Ксав видел себя самого со стороны - стройного, черноволосого, с огромными сине-черными Крыльями за спиной. Перед ним расстилалась зеленая равнина, обрывавшаяся невдалеке крутым обрывом, пропастью, из которой сиял ослепительный свет. И этот свет не мешал видеть на противоположной стороне пропасти другого молодого человека, высокого, с длинными светлыми волосами и золотисто-красными Крыльями. Джеф никогда раньше не видел его, но при первом же взгляде его сердце вздрогнуло и остановилось. В какие-то доли секунды он не чувствовал его совершенно, понимая, что знал раньше этого юного Ангела. А потом вокруг него вспыхнул огонь, мгновенно охвативший его тонкую фигуру, и тут Джеф увидел себя рядом с ним. Их, привязанных одной цепью к грубому деревянному столбу, сжигали люди, рыцари в белых облачениях, с красными крестами на груди. Впереди всех стоял высокий полнеющий рыцарь с мрачным и темным, изборожденным морщинами лицом.

-- Теперь вы навсегда вместе с твоим трубадуром, мой любимый друг Гийом! Теперь ты не скажешь, что я мало ценил нашу дружбу! Ради тебя я сжег всю Аквитанию, Лангедок и Прованс, -- прежде чем добраться до тебя и увидеть вас обоих вместе на одном костре - тебя и того, чьи стихи околдовали тебя!

Тела молодых людей извивались в пламени, глаза почернели от нечеловеческой боли и, чтобы не кричать, черноволосый молодой человек простонал:

-- Я люблю тебя, Дани, мой Грааль!

-- Люблю тебя, Гийом, -- эхом отозвался светловолосый Ангел. - Больше жизни, больше души, и... ради тебя... на любой костер... я...

Больше он ничего не успел произнести, потому что палач из чувства милосердия ткнул в пламя копьем, пронзив сердце жертвы, и ослепший от жара Гийом слышал уже только его стихи, которые всегда сводили его с ума...


На ладони - огня лепесток,

Совершенный, как солнце Прованса,

И крестовый поход на Восток,

Здесь кончается. В пламени. В танце

Книг сожженных и нашей Любви,

И трепещет цветущий миндаль...

Ты мне снишься в огне... Только ты...

Белой птицей исчезнет Грааль

В белом облаке снов и времен.

Став легендой и мифом. И сном.


Ты когда-то поймешь... Монсегюр

Весь в руинах, как мы, mon amour.

Эти камни на Крыльях не дают нам взлетать.

Дай мне руку... Нам надо... Восстать

Из пепла...


И перед тем как мир превратился в одну сияющую вспышку ослепительно белого света, который сейчас блистал из пропасти, он успел крикнуть:

-- Дани, подожди меня!

Так вот как, оказывается, звали этого молодого человека на другой стороне пропасти... Огонь, скрывавший его, на какое-то время исчез, и Ксав увидел его совсем иным - за несколько секунд исхудавшим до неузнаваемости, потерявшим одно крыло. А своих Крыльев Джеф уже не ощущал совершенно... Он чувствовал только, как стремительно, безумно бьется его сердце, готовое разорваться.

-- Брат! - закричал он и бросился к обрыву, не думая о том, что сейчас может рухнуть в бездну.

-- Брат, я люблю тебя! - закричал Дани и побежал ему навстречу, не видя перед собой ничего, только холодные изумрудные глаза Ксава, за которые тот получил прозвище Ледяной Ангел.

Расстояние между ними сокращалось настолько же стремительно, насколько быстро летел навстречу обрыв. Упасть... Разбиться... Пусть... Им обоим всё равно, только бы быть рядом, хотя бы на миг коснуться друг друга...

Вряд ли они слышали, как из Света, полыхающего на дне пропасти, прозвучал голос: "Если вы любите друг друга, то спасетесь... Но если нет..."

Они не слышали этого голоса, потому что оба даже не думали ни секунды, любят или нет: они просто бросились друг к другу в едином порыве заключить друг друга в объятия и, когда Ксав понял, что безнадежно падает вниз, светловолосый молодой человек обнял его, они почувствовали, как рвутся их сердца. Вместе... В едином порыве... Они бесконечно повторяли, крича друг другу, как на том страшном костре: "Люблю тебя... Люблю тебя..."

У светловолосого Ангела оставалось всего одно Крыло, истерзанное, окровавленное, и все-таки огромное, красно-золотое, сияющее отражением его единственной и бесконечной Любви. Ксав слышал, как полыхало его сердце, как будто он сжигал себя этим последним полетом. Их губы слились в поцелуе, а потом Ксав почувствовал себя твердо стоящим на земле. За его спиной снова реяли сильные черно-синие Крылья. Пропасть осталась позади, а светловолосый Ангел буквально таял в его руках. Таяли его сломанные Крылья, и в последний миг их ослепительное золото почернело. Он вынес его из Пропасти, чтобы исчезнуть самому? Как удержать его? Как остановить? "Брат, я люблю тебя! Я не могу без тебя!" - закричал он и проснулся... И только стихи из ниоткуда продолжали звенеть в его голове:


Снег идет так тихо, мешаясь с дождем,

Под шелест его мы уже не уснем.

Печально смотреть опадание листьев,

Все краски поблекли и спрятаны кисти,

И лишь о причине сказать я боюсь:

Дождь плачет от слов, потому что я снюсь

Тебе... Становясь лишь самим собой...

И я говорю, что мне шепчет прибой,

Терновник и тополь, и даже трава,

От этих рассказов слетает листва

И кружит в последнем и призрачном танце,

Чтоб нам никогда... и нигде... не расстаться.


Тусклый рассвет окрашивал комнату в серо-зеленые тона, и с ними смешивался дым сигареты Дани, который курил, лежа на постели и глядя на высокий потолок с застывшими на нем причудливыми тенями. Просыпаться для него всегда было невероятно мучительно. Ежеутренний шок, к которому привыкнуть невозможно. Казалось, весь небесный свод обрушивается на голову и, быть может - мелькали у него мысли, -- именно поэтому сошли с ума в этом холодном и жестоком городе-ловушке Велимир Хлебников и Петров-Водкин, и если бы только они одни... Город убивал Дани своим бесконечным холодом, переходящим в тоскливый вой агонии, которую один умный человек назвал "золотым". Тоже примета города: вой, балансирующий на грани жизни и смерти и никак не желающий срываться. Всегда на лезвии бритвы.

Дани жил так всю жизнь, изо дня в день, зная, что не привыкнет к этому холоду никогда. И только недавно он понял причины своих постоянных головных болей, так измотавших его за последний год. Однажды он упал прямо на улице и очнулся уже в больнице, где ему объяснили: что поделать, опухоль, возможно, доброкачественная, мсье; она растет, давит на соседние ткани и вызывает боли и припадки, которые со временем станут регулярными. Равнодушие в глазах молодой рыжеватой женщины-врача отталкивало до отвращения. И еще он в тот раз ясно прочитал в ее глазах свой приговор. Обезболивающие к этому времени уже начали действовать, и он смог даже выдавить из себя улыбку, про себя подумав, что, наверное, сейчас он выглядит бледно, и улыбка далеко не "американская", а скорее всего кривая. "Спасибо, мадам, -- сказал он, глядя в ее равнодушные глаза (прозрачно-серый, как парижское небо, взгляд падшего Ангела). - Неоперабельно, я понимаю". Она даже нисколько не смутилась. "Сожалею, -- ответила она, запнувшись на секунду, поскольку быстро пролистнула свои бумажки, чтобы вспомнить, как его зовут. - Мсье Каэль" - "Не стоит, -- Дани приподнялся. - По-моему, если бы жизнь была вечной, это было бы самое страшное для меня. Так что вы могли бы говорить обо всем свободно. Можете даже проверить мой пульс: уверяю вас, быстрее он не стал от всего этого".

Больше он не сказал ни слова: просто поднялся и вышел из кабинета. Тогда еще цвела золотая осень последней сверкающей красотой умирания. Удивительно созвучно. Он ни разу не подумал о том, что надо бороться, что в переводе на обывательский язык означало: испробовать на себе все мыслимые и немыслимые лекарства, что предложат ему врачи. Умирать в постели? Нет уж, увольте, лучше уж вот так, вместе с последним танцем осеннего умирания.

Однако, кажется, и в этом ему была не судьба. Золотая осень отзвенела прощальным полетом, и теперь за окном сыпал бесконечный дождь, переходящий в снег. Неужели каждое утро просыпаться в кошмаре предсмертной агонии и корчиться на полу ванной комнаты, сходя с ума от желания разбить голову об стену и от тошноты, ставшей уже привычной? Нет... Это не для него. Ему казалось, что недостает последнего прыжка, последнего полета; ему казалось, хотя бы в последнюю минуту, обернувшись назад, он застынет от понимания, зачем вообще была нужна ему эта жизнь, казавшаяся бесцельной, бессмысленной, и он всё больше приближался к пониманию самурайского принципа: смысл жизни - это смерть. Но не хватало чего-то еще. "Наверное, любви", -- прошептало сердце совсем тихо, и он сразу вспомнил (он знал - не свой - чей-то) нынешний сон и стройного молодого Ангела с золотыми Крыльями. Воспринять его как знамение? Как надежду на избавление? Нет, и в мыслях у него такого не было. Но если бы такая невероятная встреча стала реальностью, и они смогли бы сорваться в эту бездну вдвоем, ему, кажется, не о чем было бы жалеть.

Ему вообще теперь и жалеть, и бояться просто глупо. Поэтому он и принял предложение Симары, который дал ему, казалось бы, заведомо убойное дело. Убить неизвестного ему богатого дельца едва ли не у всех на глазах? И не его одного... Почему бы и нет, если исход всё равно один? Он никогда еще не чувствовал такой пустоты и отчаяния. Сон, который он видел, был чужим, не его... Брата, который в данный момент еще спит и даже во сне, наверное, занимается делами своих многочисленных фирм... Впрочем, это уже было неважно, потому что он вспоминал свой собственный сон...


Наверное, от этого сна он должен был проснуться весь в поту от ужаса, однако этого почему-то не произошло. Он видел себя сидящим вместе с Тони в несущемся вперед черном автомобиле, который сначала принял за "джип", и только позже до сознания Дани дошло - это катафалк. На этот раз Тони почему-то представился агентом по продаже недвижимости и хотел показать Дани тот самый дом, где они давно жили вместе с Ксавом. Когда Дани понял, куда направляется катафалк, на мгновение его сердце сжал ужас, а потом машину тряхнуло на ухабе, и она остановилась.

Они вместе стояли перед знакомым Дани особняком, на котором красовалась надпись "Продается".

-- Это отличный дом, мсье Каэль, не так ли? - поинтересовался ласково, почти по-кошачьи мягко, Тони.

-- Это дом Ксавье, -- ответил Дани. - И мой... -- добавил он, помедлив.

-- Ошибаешься, Дани. - За спиной Тони что-то слабо шелестело. Что-то, что заставило Дани подумать о своих Крыльях и о том, что с тех пор, как Тони спас его благодаря клинку Армагеддона, его золотисто-красное оперение начало меняться, пока не стало совершенно черным, отливающим время от времени то красным, то золотым. - Хозяин этого дома Ксавье Деланси мертв. Ты убил своего брата, двух мальчиков, которые так часто играли в войну в вашем саду. И еще много кого убил. Ты не сумел справиться с клинком, который я тебе подарил. Ты развязал себе руки, хотя, надо отдать тебе должное: ты долго сопротивлялся той затычке, которую имел в себе самом. Но не переживай, Дани. Тебе - признайся -- в глубине души - было чертовски приятно...

Первым чувством при этих словах снова был ужас, но Дани подавил его в себе, только небрежно бросив собеседнику:

-- Вы находите это смешным?

Тони вышел из-за его плеча и помахал перед ним связкой ключей. За его спиной в ночном мраке смутно светлели палево-алые Крылья.

Дани взял ключи исключительно для того чтобы Тони не разбил его лицо своими железками, которыми яростно размахивал прямо перед его носом. При этом только один ключ в связке оказался настоящим, а остальные - просто отмычками, которыми пользуются взломщики. Ключ повернулся в замке совершенно бесшумно.

Дани взялся за ручку двери и потянул ее на себя. При этом движении древесина на двери с треском рассыпалась, покорежилась, внутри что-то хлопнуло, а потом на улицу повалило пламя и дым. Рухнули железные дверные рамы. Чтобы только не продолжать разговор с Тони, Дани перешагнул через покореженное железо и вошел внутрь.

Прихожая показалась ему совершенно чужой, мрачной. Он отметил про себя, что не видит старой ковровой дорожки, которую Ксав недавно велел заменить. Он шел по деревянному полу, и каждый его шаг сопровождался глухим эхом, как подтверждение слов Тони - безнадежной пустоты. В этом доме не было и не могло быть жизни, и даже звук собственных шагов казался ему несчастливым и потерянным.

Больше всего ему сейчас хотелось развернуться и броситься назад, если бы он не был уверен, что Тони стоит сзади и при первой же попытке к бегству найдет чем обкорнать недавно и так болезненно отросшие Крылья, черные до боли, отливавшие то огнем, то золотом.

Поэтому он шел вперед, убеждаясь, что вся мебель и обстановка остались на своих привычных местах. В конце прихожей стояла ваза с засохшими черными розами, и Дани не удержался от того чтобы не прикоснуться к ней, но от легкого движения ваза рассыпалась в пыль, а стол раскололся надвое, хотя и остался стоять.

-- Что с моим домом? - спросил Дани, не решаясь обернуться в сторону Тони.

-- Ничего особенного, -- ответил тот. Дани мог не оборачиваться: он знал, что Тони широко и страшно улыбается. - Это сделал ты, дружище.

И тут Дани не выдержал:

-- Прекрати! - крикнул он. - Сейчас же прекрати, потому что это всего лишь сон! Я хочу проснуться!

-- Сколько же ты исхитрился переломать, друг мой, -- философски заметил на это Тони. - И это при всём твоем исключительном изяществе. Помнишь, как ты танцевал только для него? Помнишь?

-- Я был осторожен! - в голосе Дани звенело отчаяние.

-- Значит, ты перестал быть таким осторожным, как требовалось, -- возразил Тони, и отблеск его Крыльев мелькнул на темной поверхности стены.

Он тронул дверь в гостиную, и Дани увидел Ксава. Он полулежал, прислонившись к дивану, и его черные густые волосы скрывали лицо. Его голова была опущена, и Дани снова знал, что на лице Тони появилась ухмылка, так же, как знал, что, присмотревшись, увидит нож в груди брата. Ему не нужно было приближаться, чтобы понять: Ксав не в обмороке, а просто мертв.

-- Если включишь свет, будет виднее, -- посоветовал Тони, и голос у него был как у лучшего друга, который легко проводит время со своим приятелем. Он положил руку на выключатель.

-- Я не хочу видеть! - выкрикнул Дани и, словно от звука его голоса, на улице один за другим начали лопаться фонари вдоль дороги, по которой они с Тони приехали сюда.

Он бросился к брату, обнял его, причем все тело Ксава подалось вперед, а голова запрокинулась. Внезапно его зеленые глаза приоткрылись, губы шевельнулись. "Живи, живи, я люблю тебя", -- шептал Дани, прижимая его к себе.

-- Бесполезно, -- произнес Тони голосом, ставшим внезапно ледяным. - Если бы ты оставался со мной... Если бы ты был осторожен... Если бы ты имел дело только со мной...


Дани проснулся, судорожно вздрагивая, и сразу же потянулся за сигаретой. Его подушка была совершенно влажной.

-- Дани, -- раздался совсем рядом сонный голос Ксава. - С тобой всё в порядке?

-- Конечно, -- спокойно сказал Дани, закуривая и задумчиво глядя в потолок. - Всё в порядке. Спи. Я люблю тебя.

Он лежал, глядя вверх и ожидая, когда исчезнут кошмарные ощущения, а отступали они поразительно медленно, как и дикая головная боль. Но хотя бы хорошо уже то, что он не напугал брата...

Дани осторожно поднялся с постели, бросив последний взгляд на спящего Ксавье. Он был изумительно красив: длинные черные волосы рассыпались по подушке, легкая улыбка скользит по губам... Было бы непростительно будить его, развеивать лучший из его снов, пусть все кошмары остаются на долю Дани.

Чижик в клетке, стоявшей на столе рядом с кроватью, слабо пискнул, как бы желая поприветствовать своего хозяина. Дани мягко провел пальцами по прутьям клетки, словно говоря: я понимаю тебя как никто другой, я - такой же заключенный, как и ты, но сейчас, прошу тебя, веди себя тихо, чтобы мой брат не проснулся.

Он осторожно достал из-под подушки золотой браслет, когда-то подаренный ему Софией и снова возвращенный, но уже совсем другим ("Мальчик мой, это неплохая вещица, и она очень пригодится нам обоим... Сейчас я расскажу тебе, для чего она нужна...") и, пошатываясь от боли, отправился в кухню. Как во сне, он включил чайник, снова закурил и, не дожидаясь, пока кофе будет готов, проглотил сразу целую горсть обезболивающих таблеток, которые действовали всё хуже и хуже.

"Хорошо, что нет сейчас вездесущего Азиля, -- подумал Дани. - Теперь я смогу уйти никем не замеченным..." Он развел для себя в чашке растворимый кофе, но сделал всего лишь один глоток, чутко прислушиваясь к движению в соседней комнате. Нет, показалось... Но всё же лучше не рисковать...

На столе перед ним лежал чистый лист бумаги, как бы всегда ожидающий новых стихов от Дани. Он не был сейчас уверен, что напишет на нем хотя бы одно вменяемое слово. Как во сне, он взял в руки нож, провел лезвием по руке, и когда из раны показалась кровь, концом ножа он написал на листе: "Люблю тебя, Ксавье. Твой Дани".

Времени оставалось всё меньше и меньше. Он надел на предплечье браслет, набросил на себя любимый свободный коричневый свитер, белый плащ и шляпу "борсалино", как у дона Антонио, и выскользнул за дверь.


Как мне хочется прижать тебя к себе... Сейчас ведь раннее утро, и ты должен находиться рядом, лишь руку протяни... Нет, его нет рядом. Коснуться губами твоих серых огромных глаз... Ты не позволяешь... Тебя нет... Ксав застонал во сне, вскочил испуганно. Его действительно нигде не было. Куда ты всё время исчезаешь в последнее время, Дани? Господи боже, какая боль... Мне кажется, я тебя теряю... Куда ты мог исчезнуть? Что ты скрываешь от меня и зачем? И откуда это непроходящее чувство тревоги? Его никогда не было, когда ты надолго уходил в лес. Разве ты забыл, Дани? У нас с тобой одно сердце на двоих, и если я чувствую, будто что-то происходит, значит, так оно и есть на самом деле.

Ксавье поднялся с постели, машинально налил воды чижику в поилку и внимательно осмотрел комнату. Рядом с кроватью смутно белело что-то скомканное, поневоле внушающее ужас. Ксавье медленно опустился на колени и взял в руки то, что его привлекло. Это была рубашка Дани с засохшими темными пятнами. Кровь... Снова кровь... Неужели опять? На него напали, ранили? Когда? Срочно вызвать полицию? Сердце Ксавье бешено заколотилось, рука сама потянулась к телефонной трубке, и только в последний момент что-то остановило его. Вечером - он прекрасно помнил - на Дани не было ни единой царапины? Тогда что это могло быть, и нет ли здесь связи с его постоянными отлучками, о цели которых Ксавье не знал?

Он прошел на кухню, сжимая в руках испорченную рубашку, и мгновенно увидел лист бумаги, на котором еще не успела высохнуть кровь: "Я люблю тебя, Ксавье". Эта надпись была еще страшнее, чем неожиданная находка под кроватью. Ксавье быстро спрятал рубашку в мешок из-под мусора и сунул в ведро, напомнив себе: "Это надо непременно выкинуть". Недопитая чашка кофе, еще теплая. Значит, Дани ушел совсем недавно, так, чтобы Ксавье не услышал. Специально. Он сделал это нарочно.

Ксавье больше ни минуты не сомневался, что его брат попал в скверную историю. Он схватил мобильник и, с трудом сдерживаясь, закричал в трубку: "Азиль!"

-- Вы звали меня, шеф? - совсем рядом, за его спиной, раздался, как всегда, при любых обстоятельствах - ироничный голос секретаря.

Ксавье резко обернулся. Рыжеволосый Азиль со своим длинным хвостом, небрежно переброшенным через плечо, стоял перед ним и, несмотря на иронию в голосе, лицо его было совершенно серьезно.

-- Я вас слушаю, шеф, -- спокойно произнес он.

-- Я хочу знать, где мой брат, -- сказал Ксавье, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать.

-- До вечера у нас еще есть время, -- непонятно ответил Азиль, но возражать ему почему-то не хотелось. - А сейчас, шеф, вам будет нелишне посмотреть выпуск новостей. - Он включил телевизор, по которому передавали последние новости. - А потом я скажу вам точно, где и когда вы сможете увидеть вашего брата и то, как он проводит время в последние недели.

Он вынул мешок с рубашкой из мусорного ведра.

-- Я пока уничтожу всё это, шеф, -- сказал он, и Ксавье почувствовал, как леденеют его руки. - А вы смотрите телевизор. Смотрите внимательно...

На экране мелькали кадры полицейской хроники. Ксавье видел, как паркуется у дороги патрульная машина лейтенанта Арманьяка.

"Вчера ночью был убит крупный местный фермер Поль Иовель". Камера бесстрастно показала изуродованное до неузнаваемости лицо Иовеля. Там ничего не было видно, кроме расплющенного носа, а зубы были вдавлены в его шею.

"Поль Иовель жил неподалеку отсюда, -- тараторила дикторша. - Его жена умерла два года назад, трое детей выросли и разъехались. Следователь Арманьяк приступает к допросу единственной свидетельницы, мадам Ирея".

На экране мелькнуло полное красное лицо свидетельницы.

-- Замечательно, что вы об этом спрашиваете, -- говорила она Арманьяку. - Потому что нынешней ночью я что-то видела. В последнее время я плохо сплю по ночам, и мне взбрело в голову подойти к окну. Тогда я увидела их... Его...

-- Кого? - недоуменно переспросил Арманьяк.

-- Вернее, сначала мне показалось, что мужчин было двое, но, приглядевшись, я поняла, что один. Я не рассмотрела его как следует, мне почему-то было очень страшно. А теперь я даже немного сомневаюсь, мужчина ли это был вообще. Высокий, стройный, в свободной одежде. С тем же успехом он мог быть девушкой, загримированной под парня. Как сейчас модно говорить, -- "унисекс".

-- Что за одежда была на нем? - спросил Арманьяк, вынимая блокнот из кармана.

-- Я плохо рассмотрела, -- смутилась женщина. - Знаю только, что то, во что он был одет, заставило меня очень волноваться, и больше всего я боялась, что он перейдет дорогу и подойдет к моему дому. Я заметила его взгляд даже сквозь ночь. Он смотрел на меня! И я уверена, что видел! Что-то странное было за его спиной... -- Она мялась всё больше и больше. - Что-то черно-алое, напоминающее... Крылья...

-- Вам могло показаться... -- Арманьяк попытался улыбнуться, но у него это получилось криво. - Ночь... Волнение... И все же, мадам... Что же вы видели дальше?

-- Дальше... Показались огни машины Иовеля. Парень махнул рукой, и Иовель - нет чтобы мимо проехать, как это нормальные люди делают, затормозил и впустил его в свою машину.

Мадам Ирея осуждающе покачала головой.

-- Я ведь хорошо знаю Иовеля, он никого в машину к себе не пустит. Не понимаю, что это на него нашло? Может, выпил лишнего? Он не был из разряда тех, кого называют простаками.

-- Он не был простаком... -- эхом отозвался Арманьяк, и его лицо приобрело мрачное выражение. - Итак, Иовель взял в машину попутчика с крыльями, а до дома не доехал... И что теперь?..

Последний вопрос он явно задавал самому себе, а не мадам, которая прятала руки в длинные рукава свитера. В воздухе кружились первые легкие снежинки, которые, падая на землю, превращались в слякоть.

Брошенная машина Иовеля оказалась в нескольких лье от места происшествия. Камера равнодушно зафиксировала пепельницу, до отказа набитую окурками, обшивку машины, всю залитую кровью. Целое болото крови, похожее на чернильную лужу.

-- Святое дерьмо... -- выдохнул Ксавье и закурил, вынув трясущимися пальцами сигарету из пачки "Житана". Он чувствовал запах беды, запах чего-то очень плохого...

Вероятно, у Арманьяка было точно такое же чувство, поскольку он зачем-то вынул пистолет из кобуры. Сейчас у него буквально волосы дыбом встали на голове. Он в полном остолбенении стоял чуть ли не целую вечность, даже когда репортеры с киностудии уже давно уехали, а полицейская хроника в телевизоре сменилась разухабистой рекламой.


-- Шеф, сигаретой обожжетесь! - резкий выкрик Азиля вывел Ксавье из состояния ступора от увиденного. Он вздрогнул и бросил в пепельницу сигарету, о которой давно забыл и столбик ее истлел до самого фильтра.

-- Послушай, Азиль... -- медленно произнес он. - Не хочешь ли ты сказать...

-- Я ничего не хочу сказать, шеф. - Азиль усмехнулся так, что из его рта показался желтый устрашающий клык. - Не знаю только, что скажет наш уважаемый эксперт, доктор Урри, если вдруг обнаружит на месте преступления какое-нибудь симпатичное золотисто-черное перышко, например... Или черно-алое...

-- Да что ты мелешь, идиот! - взорвался Ксавье. - Единственное, что я понимаю сейчас: мой брат находится в серьезной опасности, а я не знаю, что с ним происходит, где он... Кажется, я просил тебя навести справки? Или ты уже не справляешься с такой мелочью, Азиль? Мне обратиться в частное сыскное агентство?

Азиль небрежно закинул за спину свой роскошный рыжий хвост.

-- Мне вас жаль, шеф, -- заявил он почти скучающим тоном. - Не хотел, чтобы вы разочаровывались в своем любимом братишке. Но... С другой стороны... Если вы уж так настаиваете...

И он положил перед Ксавье крохотный листочек бумаги с адресом, при взгляде на который лицо Ксавье окаменело.

-- Что это? - он не мог понять, что происходит. Всё было похоже на продолжающийся, длящийся в вечности дурной сон. - Эта программа... Теперь... -- Он, не отрываясь, смотрел на адрес. - Это же... Это известный ночной клуб на Шанзэлизе... Что он там делает? Только не говори, что работает! Ему вполне хватает денег... Наконец, он пишет книги...

-- Вас предупреждали, шеф, что он может стать другим, -- спокойно отпарировал Азиль. - И, кажется, вы сказали тогда, что не откажетесь от него при любых обстоятельствах... Даже если бы он захотел убить вас... -- В глазах Азиля промелькнула алая искра. - Ну, что, шеф, действительность отрезвляет, не правда ли?

Ксавье молчал, опустив глаза, и перед его мысленным взором стояли только огромные серые глаза Дани, его тонкая стройная фигура. "...Я хотел бы стать ветром, чтобы дотрагиваться до твоего лица, когда угодно целовать твои губы, срывать с плеч твою рубашку... Я хотел бы стать солнцем, которому ты улыбаешься, подставляя лицо гладящим тебя теплым лучам... Я хотел бы стать волной, чтобы, коснувшись твоего тела, омыть тебя, и для меня ты навсегда останешься чистым и невинным...

Я знаю, как легко сбить тебя с дороги, как просто швырнуть грязью в свет, золотые Крылья сделать черными... К тому же... Я знаю, как ты ненавидишь материю... Наверное, так же сильно, как и я...

Каким бы ты ни был, кем бы ты ни был, мое место - рядом с тобой, мой долг - защитить тебя... Долг, к которому меня призывает Любовь. Говорят, что Любовь побеждает всё, вот мы и узнаем это. Если ты попал в эту черную пропасть, я дойду до самого конца, чтобы вывести тебя оттуда, я дойду до самого Демиурга... Никто на земле не коснется тебя, пока жив я... Я люблю тебя... Больше жизни и собственной души я люблю тебя..."

Когда Ксавье поднял глаза, они были прозрачны и совершенно спокойны.

-- Сегодня вечером я буду по этому адресу, Азиль, -- сказал он. - А сейчас... Сейчас набери мне номер Дайаны. Понадобится ее помощь.

-- С вами никогда не бывает скучно, шеф, -- ухмыльнулся Азиль, набирая номер Дайаны. - Что ж, посмотрим, что у вас получится, да и я непрочь провести время с вашей очаровательной ведьмочкой.


Дождавшись отъезда полиции, мадам Ирея вошла в свой дом и дотронулась до выключателя в прихожей. Свет не загорелся. Только что всё было нормально, а теперь, со вчерашнего вечера, пошло наперекосяк. В другое время она не обратила бы внимания на подобную мелочь. В любое время, но только не сейчас. Она попробовала зажечь большую лампу на столике, хотя уже наперед знала: света не будет. Так оно и оказалось, и перегоревшие лампочки тут не при чем. Животная интуиция никогда не подводила мадам, и теперь она была просто в ярости, а когда она испытывала подобное чувство, то превращалась в стервозную бабу, с которой никто не осмелился бы иметь дело.

Вот так-то жить одной, без мужской поддержки. С одной стороны, это, конечно, хорошо и удобно, но с другой - стоит только перегореть пробкам, и ты оказываешься совершенно беспомощной. Шумно захлопнув за собой дверь, она направилась к соседним домам. Ближайшие соседи - Ройзманы, с которыми ей никогда не хотелось даже видеться - по ее непоколебимому мнению, были шпионами, вечно подглядывающими за ней. А вот чуть дальше жил не так давно приехавший из Испании Сиф Гонсалес. Он мог бы помочь. Наверняка. И всё же ее ярость не стихала.

Ирея шла широким шагом к дому Гонсалеса, размахивая огромными руками, больше похожие на окорока, раскачивающиеся то вперед, то назад - маятниками. Когда-то ее можно было назвать красивой, но теперь в ней жило сердце скряги и душа таракана. Проходя мимо дома Ройзманов, она услышала завывания "Экстремо" -- "Аве Мария". Это стало последней каплей, и ее ярость выплеснулась наружу:

-- Заткни свой грёбаный плеер, Ройзман! - завизжала она на таких верхних нотах, что было просто удивительно, как в доме не полопались стекла.

Музыка мгновенно оборвалась. Прекрасно зная мадам Ирею, Ройзман не хотел вот просто так, из-за музыки, схлопотать язву желудка. Несколько удовлетворенная произведенным эффектом, дама добралась до дома Гонсалеса и занесла над дверью кулак наподобие дверного молотка, но уже в следующую секунду поняла, что на этот раз дверные молотки ей не понадобятся. Дверь Сифа была приоткрыта на несколько сантиметров. Неужели к нему забрался вор? После событий нынешней ночи, Ирея слабо верила в подобное предположение. Она тронула дверь, и та легко отворилась.

-- Гонсалес! - проорала она.

Ответа не последовало, и тогда она заглянула в тускло освещенный коридор. Через приоткрытую дверь гостиной виднелись опущенные занавески. Где-то тихо играло радио.

-- Гонсалес! - крикнула Ирея, проходя по короткому коридору вперед. - Где ты, пес тебя возьми? Мне надо срочно поговорить с тобой.

Внезапно она споткнулась об одну из подушек, место которой явно было на диване. И тут страх окатил ее такой мощной волной, что весь гнев испарился, смылся в одну секунду. Она остановилась и принюхалась. Здесь был какой-то странный запах. Слабый, напоминающий запах подгнившей рыбы, рыбьей чешуи. Она вдруг поняла, что когда-то раньше уже чувствовала его...

Она всё стояла и глядела на диванную подушку под ногами, а сердце в груди уже заколотилось отчаянно громко, дыхание стало хриплым и прерывистым. В этом доме что-то было не в порядке. Здесь, если честно, всё было не в порядке. Осталось только решить, остаться в стороне и ретироваться, пока не поздно, или все-таки... Но любопытство оказалось сильнее страха. Желание пойти, посмотреть было в ней всё же сильнее здравого смысла.

Она заглянула в гостиную, затем зашла в нее, перешагнув через невысокий порог, посмотрела направо - ничего особенного - какой-то дурацкий пейзаж на стене; потом налево, да так и застыла, как будто ее голову в таком положении закрепили штативом. Ее глаза раскрывались всё больше и больше, пока окончательно не выпучились.

Она увидела всю картину сразу и в мелочах, как не смог бы сделать опытный фотограф-криминалист. На столе стояли две бутылки пива, одна пустая, вторая - наполовину опустошенная и, видимо, недавно, поскольку на горлышке пузырилась пена. Она увидела недокуренную сигару и журнал, открытый на статье, в которой некий критик разнес в пух и прах сочинение господина Винса Каэля "Сатисфакция". Почему "некий"? Мадам Ирея знала, что именно сеньор Сиф Гонсалес и был тем самым критиком: таким образом он зарабатывал себе на жизнь, а мадам Ирея не особенно распространялась о двойной жизни господина Гонсалеса, по известной всем легенде - простого автомеханика. Вероятно, господин Гонсалес сильно рассчитывал стать богатым, работая на два фронта, но вот же - оказалось, что в этом пункте своего жизненного плана он просчитался.

Привязанный и совершенно раздетый Гонсалес сидел на стуле в гостиной. В его животе была вырезана большая кровавая дыра, а отрезанный язык небрежно приколот к обоям гвоздем. По обоям растекалась кровь, напоминая картину причудливого морского прилива, и этот прилив, как фотография, отпечатался в мозгу мадам. Но это было еще не всё. Над прибитым к стене языком Гонсалеса кровью были написаны слова: "И птицы будут падать с небес". Кажется, похоже на цитату из "Апокалипсиса"...

Какой-то мягкий шуршащий звук раздался за спиной Иреи. Она вскрикнула и в ужасе обернулась. На мгновение перед глазами мелькнуло видение окровавленных ножниц. Нет, ничего подобного. Это просто сама захлопнулась входная дверь. С дверями такое часто бывает, к тому же на улице ветер...

Ну зачем ты заходила сюда? Зачем тебе вообще стукнуло в голову открывать эту дверь? Сидела бы спокойно дома, не дожидаясь новых проблем... И тут она снова тупо уставилась на пивные бутылки. На одной из них быстро оседала пена. Получается, убийца находился в доме, когда она вошла? Неужели он стоял за этой, чуть приоткрытой дверью? И значит ли это, что, поверни Ирея голову немного иначе, и сейчас Гонсалес сидел бы здесь не один, а в паре с ней? А когда хлопнула дверь, он вышел из квартиры, решил покинуть дом?

Ее ноги подогнулись, и она рухнула на колени в позе девушки, принимающей первое причастие в церкви. В голове колотилось: "Не кричать... Я не должна кричать, иначе он услышит и вернется..." У входной двери раздались тяжелые шаги, а по паркету прямо к ней в руки заскользило черно-желтое перышко. Ирея вздрогнула, схватила перышко, прижала его к губам и засунула за пазуху. Он вернулся... Неужели он вернулся? Кажется, впервые в жизни мадам Ирея упала в обморок.

Она пришла в себя через несколько минут, но ноги по-прежнему отказывались слушаться. Ирея поползла по коридору, даже не замечая упавших на лицо волос. Наверное, надо было выбраться на крыльцо, но она почему-то побоялась сделать это. Вместо этого она закрыла дверь на замок, задвинула щеколду и набросила цепочку. Теперь ей стало немного легче, хотя забаррикадировалась она один на один в доме с трупом автомеханика-критика. Прислонившись к стене, она пыталась хоть как-то проанализировать произошедшее и постепенно приходила в себя.

Когда ее силы восстановились, она пришла к выводу, что могло всё обернуться гораздо хуже, а то, что известный ей убийца скрылся, не тронув ее, очень обнадеживало. Позвонить в полицию? Она вспомнила желто-черное перышко, которое нашла в комнате Гонсалеса, и истерично разрыдалась.


Дани вышел из подъезда и внимательно осмотрел улицу, вдоль которой парковались автомобили. Мимо прошел хмурый полицейский в черном непромокаемом дождевике, помахивая жезлом и не обращая на Дани ни малейшего внимания. Снег тяжело кружился в воздухе и, оседая на его белом плаще, превращался в темные пятна. К темным пятнам на одежде он, кажется, скоро привыкнет...

Рядом завизжали тормоза, и в нескольких метрах от него остановился серенький "шевроле". Дверь распахнулась, и из машины показался худощавый блондин в очках. "Видимо, бухгалтер, собирающийся в отпуск", -- почему-то решил Дани, но затем услышал слова блондина, подтверждавшие верность его предположения.

-- Подожди меня пять минут! - крикнул он спутнице, сидевшей в машине. - Прости, вечно я всё забываю. Я быстро! Только прихвачу чемодан и вернусь!

Из машины высочила невысокая блондинка.

-- Ну уж нет! - игриво воскликнула она. - Я сама прослежу, чтобы ты еще чего-нибудь не забыл! Я так давно ждала твоего отпуска!

Она схватила его за руку, и они вместе исчезли в подъезде дома. Отлично, лучше не придумаешь. Влюбленные вообще склонны к забывчивости. Им даже в голову не пришло запереть машину.

Дани не спеша приблизился к "шевроле", обошел его, а потом быстро открыл дверь и сел на водительское сиденье. Из кармана плаща он вынул связку отмычек и положил ее рядом с собой на сиденье. Со стороны казалось: он просто ждет кого-то в машине, внимательно глядя на дорогу. Он как будто отделился от себя самого. Сердце бешено колотилось, а пальцы совершенно спокойно и аккуратно перебирали ключи. Первый не подошел... Он отложил его немного в сторону, подальше от связки. Второй... Пятый... Времени остается совсем немного, но все эмоции на нуле. Шестой ключ... И он услышал, как заработал мотор. Дани выскользнул из длинной череды машин, включил дворники, потому что дождь усиливался с каждой минутой, и позволил себе закурить. Пусть наслаждение было недолгим, но невероятно острым. Он направлялся из центра города к окраинам. На одном из светофоров рядом с его машиной остановилась симпатичная молодая шатенка, изучающе и призывно посмотрела на него через залитое дождем стекло. Она видела только профиль интересного молодого человека и слезы дождя на стекле, которые рисовали за его спиной призрачные Крылья. Он никак не среагировал на ее взгляд. Шатенка с обидой поджала пухлые губки и отвернулась. Загорелся красный свет, и машины полетели каждая в свою сторону.


Уже темнело, когда Дани отыскал на окраине города длинный ряд гаражей, в одном, как он знал, его обязательно примут. Так ему обещали во всяком случае. Пятый от начала... Он медленно вел машину мимо ряда проржавевших однообразных строений, похожих одно на другое и, наконец, увидел то, на которое ему указывал Симара. Единственная открытая дверь в совершенно безлюдном районе. Он уверенно завел машину в гараж, и двери немедленно захлопнулись за ним.

В тусклом свете единственной электрической лампочки он узнал одного из братьев Армор. Выходя из "шевроле" Дани подумал, что вот у кого не мешало бы поучиться искусству маскироваться и перевоплощаться: Армор в больших круглых очках и надвинутой на лоб кепке, был совершенно неотличим от обычного слесаря-работяги. К тому же Дани импонировала молчаливость Армора, который даже не смотрел ему в лицо, как будто дело, которое он выполнял, было ему откровенно противно.

Правда, требовалось от него совсем немного. Пять минут он потратил на замену передних номеров, столько же - задних, и всё. В продолжение этого времени Дани молча смотрел на него, стоя у рабочего стола слесаря и куря одну за другой сигареты "Голуаз". Закончив с номерами, Армор подошел к Дани и так же молча встал рядом. Дани протянул ему пачку денег, немедленно исчезнувшую в необъятных карманах Армора. Повисла короткая пауза. Дани протянул руку к Армору, не говоря ни слова.

-- Если брат узнает, мне несдобровать, -- проворчал Армор, но сразу же открыл рабочий ящик стола и протянул Дани револьвер.

Дани быстро осмотрел его, положил в карман, швырнул на стол еще одну пачку денег, сел в машину и, выведя ее из гаража, погнал в сторону центра города. Сегодня вечером он должен был выступать в ночном клубе "Парис". А заодно выполнить поручение Симары, обещавшего ему... Нет, лучше сейчас ни о чем не думать... Он включил музыку. E Nomine. Deine Welt. "Как раз то, что нужно", -- подумал он. Сердце болело невыносимо, но об этом лучше было не думать, как и обо всем, что ему предстояло...


-- Карты не забыла? - сразу спросил Ксавье, едва Дайана переступила через порог комнаты.

Девушка тряхнула длинными черными волосами.

-- С тобой так всегда, Ксав, -- улыбнулась она. - Ни тебе "здравствуй", ни... -- Она внезапно осеклась, встретившись взглядом с почерневшими от боли и ярости глазами Ксавье.--Прости, -- сказала она. - Что я должна делать?

Ксавье надел черную кожаную куртку.

-- Я сейчас ухожу, Дайана, -- сказал он. - Ты останешься в обществе Азиля... -- Он даже не смотрел, как загорелись глаза у обоих при этих словах. - Но это не значит - отдыхать, -- жестко продолжал Ксавье. - Выкладывай свои карты, путай полицию, мешай королей... Впрочем, что я тебе объясняю твою задачу... Ты знаешь ее не хуже меня.

Он сделал шаг к двери.

-- И сколько времени мне этим заниматься? - крикнула ему вслед Дайана.

-- Всю ночь, как я думаю, -- отозвался Ксавье. - До тех пор, пока я не вернусь вместе со своим братом.

Дверь за ним захлопнулась.

-- Вот так всегда с ним, -- улыбнулась Азилю Дайана. - Всю ночь... -- Она выложила карты из кармана бежевого плаща. - Азиль, если уж так складываются обстоятельства у нашего шефа, придется тебе постоянно готовить кофе.

-- Для тебя - всё что угодно, очарование мое, -- шепнул ей на ухо Азиль. - Мы с тобой успеем и кофе сварить и еще много чего интересного, чем займемся нынешней ночью. - Он пристально, обжигающе посмотрел на Дайану. - Работай, детка, а я сейчас принесу нам кофе и сигареты. Ты права: ночь нам предстоит тяжелая. - И он скрылся на кухне, только длинный рыжий хвост мелькнул в дверном просвете, как будто лиса метнулась в темноте и бесследно исчезла.


Ксавье смотрел на своего брата из глубины темного зала и с трудом верил своим глазам. Неужели это был он, там, на подиуме с двумя железными столбами? Везде грохотала немецкая музыка. Ксавье не знал немецкого языка. Он понял только одно слово: "Армагеддон". И на самом деле, ему казалось, его личный Армагеддон уже начался...

Он видел на подиуме тонкую стройную фигуру. Его руки обвивали алые ленты так, что, казалось, они немного вывихнуты в плечах. Под его ногами расстилался душистый ковер белых лилий, и серебристые лепестки цветов бесконечно падали с потолка. Десятки людей смотрели на него, а Ксав с трудом удерживался от желания броситься вперед, обнять его, заслонить от грязных, пачкающих взглядов.

А он, казалось, не замечал ничего, закрыв глаза и слегка прогнувшись назад. Даже статистов, кружившихся вокруг него, он не замечал. А тем временем один из статистов набросил ему на шею алый шарф, потом второй, закрепив их концы на столбах. Он был сейчас относительно свободен, но при всем желании не смог бы опустить голову. Второй статист сорвал с него прозрачную белую рубашку, которая, упав вниз, слилась с ковром белых лилий. Музыка звучала всё громче, алые шарфы обвивали Дани, его тело извивалось, подчиняясь музыке и ее ритму, и Ксаву казалось, что он снова видит пылающий, выжигающий душу, костер Монсегюра, на котором сожгли их обоих. Он снова видел рыцаря с мрачным лицом, кричащего: "Вот теперь вы навсегда останетесь вместе с твоим трубадуром, мой самый любимый друг Гийом!" Кто направил руку этого рыцаря в конечном итоге? Этот вопрос задавал Дани своим танцем, понятным лишь Ксаву.

Остальные видели только гибкое красивое тело. У одного из статистов в руках появился стек. Через мгновение резко и вскользь он ударил Дани. На нежной коже появились тонкие струйки крови. Наверное, он мог бы отклониться в сторону, но алые шарфы позволяли ему двигаться только в определенных пределах.

Статисты склонились к нему и стали слизывать капли его крови. Их губы касались его тела, и Ксавье всей кожей чувствовал, как растет напряжение в зале. Он содрогался от ужаса, а Дани сам подавался навстречу стекам, даже не вздрагивая от ударов, оставляющих затейливые рисунки на его коже.

Темп музыки и движений Дани нарастал. Языки статистов порхали по его телу, а с потолка лился настоящий дождь из лепестков алых лилий, почти не позволяя увидеть происходящее на сцене.

Свет на мгновение погас, а когда снова вспыхнул, Ксавье увидел только пустой подиум. "Дани!" -- едва не закричал он и бросился в коридор через служебную дверь, слыша дикий рев тех, кто остался в зале. Рев желания и экстаза. Рев тех, кто уничтожил их обоих в сентябре 1792 года...


Дани толкнул дверь директора ночного клуба и вошел, в упор глядя на грузного человека с мрачным темным лицом, тем самым, который когда-то хохотал, сжигая их с Гийомом. В конце концов ответят все, кто разлучил его с братом, все, кто отдал приказ кинуть их, детей одного из самых могущественных Ангелов, в материю.

-- Что вам надо? - сухо спросил директор. - Отработали уже на сегодня? По-моему, вам еще рано уходить: публику надо завести еще сильнее.

-- Так, чтобы она порвала меня прямо на сцене? - голос Дани звучал совсем глухо. Он стоял перед директором в своем белом плаще, надетом на голое тело.

-- Назад пошел, -- бросил директор.

Дани выбросил руку из кармана, и директор увидел в метре от себя дуло револьвера. Он машинально схватился за ящик стола, где обычно хранил оружие, но не успел: полыхнул выстрел, и бывший Симон де Монфор упал лицом на стол.

Дани стремительно вышел из кабинета и почти у самых дверей столкнулся с Ксавье. Его черные волосы рассыпались по плечам, глаза метали зеленые молнии. Дани словно окаменел. Он закрыл глаза и стоял, ожидая удара, но брат только обнял его за плечи.

-- Надо уходить. Срочно. - Голос Ксавье слегка дрожал. - Сегодня я успел, но надо бежать так быстро, как мы только можем. Дани, да приди ты в себя, наконец! Я люблю тебя! А о том, что произошло, ты расскажешь мне позже. Что бы ни происходило, я всегда с тобой. Быстрее же!

В коридоре было пока еще пусто, но внутренние часы Ксавье подсказывали, что ждать им осталось совсем недолго: несмотря на грохочущую в зале музыку, звук выстрела не мог остаться незамеченным. Еще совсем немного, -- и они увидят лейтенанта Арманьяка собственной персоной и вряд ли он будет любезен с ними так же, как раньше.

Ксавье смотрел на Дани и не видел того хладнокровного страшного убийцу, который так пугал его в последнее время: перед ним стоял измученный мальчик с огромными глазами, и их отчаянное выражение говорило только о том, что он был готов пойти на смерть ради какой-то идеи, пока не известной Ксавье. Ксавье быстро взглянул на пистолет в его бессильно опущенной руке. "Дай сюда", -- прошептал он, и Дани, не сделав ни одного жеста сопротивления, отдал ему оружие. Пальцы у него были холодными, как лед и, глядя на него, на его мертвенно-бледное лицо, Ксавье подумал, что сейчас его брат потеряет сознание. И что тогда делать? Надеяться только на Дайану... Но до того как Дайана начнет действовать, надо срочно вывести Дани отсюда.

Ксавье видел перед собой только прежнего ребенка, которого он так любил. Он снял с него белый плащ и вместо него надел на Дани свою черную кожаную куртку. Конечно, на улице холодно, но сейчас им надо как можно скорее выйти из бара и добраться до машины. Ксавье схватил Дани за руку и поволок за собой по коридору, прямо в зал, где еще мерцал рассеянный свет. Полторы секунды - и он вспыхнет так, что ослепит всех.

И он действительно вспыхнул, как только, открывая дверь, Ксавье услышал в дальнем конце коридора чей-то сдавленный крик: тело обнаружено, полиция прибудет через три минуты ровно, после звонка сигнализации.

Взгляды. Везде взгляды. Липкие, фотографирующие... Быстрым шагом они оба шли под обстрелом десятков взглядов сытых раскрасневшихся господ, которые недавно так возбужденно наблюдали за танцем Дани... "Боже, сколько же здесь пенсионеров", -- мелькнула у Ксавье внезапная мысль, и прежнее омерзение нахлынуло на него волной. Внимательный, пристальный взгляд широкоскулого метрдотеля за стойкой. Где-то он его уже видел... Но где? Думать об этом было некогда. Растерянный и почему-то слегка испуганный взгляд белокурой девушки у входа, принимавшей пальто у посетителей...

Лестница наверх... Несколько ступеней. Хорошо было бы выйти спокойно и естественно, но на это времени уже не оставалось. Ксавье едва ли не волоком протащил Дани по ступеням (он спотыкался почти на каждом шагу), толкнул прозрачную дверь с такой неожиданной силой, что ее осколки дождем посыпались на асфальт, смешавшись с дождем и снегом на улице. В лицо хлестнул порыв обжигающе-холодного ветра. Свобода... Почти свобода... Хорошо, что свою машину Ксавье оставил едва ли не у самого входа. Он затолкнул Дани внутрь, а сам обежал свой черный "седан" и сел на водительское сиденье, сразу же врубив мотор. Когда он заворачивал за угол, сзади раздались трели полицейских сирен.

Ксавье обернулся назад и прибавил скорость. Дани сидел рядом с ним, закрыв глаза. Его голова лежала на спинке сиденья, светлые волосы рассыпались по обшивке, и синеватый свет ночных фонарей бросал летящие отблески на его лицо, совершенно неживое. Если бы не вздрагивающие изредка ресницы, он казался бы мертвым.

"Дайана, давай же, давай!" -- взмолился про себя Ксавье, глядя, как несутся мимо полицейские машины, одна за другой, все - в одном направлении - к ночному клубу "Парис". Только на мосту Александра III стало немного потише. Ксавье затормозил, вышел из машины и, быстро осмотревшись по сторонам, достал из кармана пистолет и швырнул его в воду. Он исчез в темноте с глухим плеском.

Он снова вернулся в машину, и перед его внутренним взором отчетливо предстала Дайана, сосредоточенно раскладывающая карты. Ее тонкие пальцы меняли местами королей, дам, валетов, тузы в сложном пасьянсе. Азиль стоял за ее спиной, молча следя за работой девушки, и только изредка удовлетворенно качал головой.

Когда Ксавье остановил машину около дома и снова посмотрел на Дани, то сразу понял, что тот сейчас не сможет идти самостоятельно. Скорее всего, за то время, пока Ксавье вел машину, у него случился очередной приступ. Его губы были закушены в кровь, чтобы не кричать от боли. От боли он давно уже потерял сознание. Ксавье подхватил его на руки и отнес в квартиру. Электронные часы показывали зеленые цифры: два тридцать ночи.


Когда Ксавье вошел в гостиную с Дани на руках, Азиль и Дайана были еще на своем месте, около стола. Услышав его шаги, Дайана подняла глаза от карт. Лицо у нее было совершенно измученное, но держалась она великолепно, -- отметил про себя Ксавье.

-- Всё нормально, Ксав, -- севшим хриплым голосом произнесла она. - Я сделала всё, как надо. Они сейчас путаются в показаниях свидетелей. Так что вам даже алиби не потребуется.

-- Хотел бы я там находиться, в их полицейском управлении! - хохотнул Азиль и даже прищелкнул пальцами от удовольствия. - Девушка утверждает, что видела подозрительного молодого человека с каштановыми волосами и с усами, несколько пенсионеров - что видели пожилого мужчину в шляпе "борсалино" (Ну, берегись, Тони! Жди гостей!) Хотя... Конечно, гостей не избежать и тебе, Ксавье... Но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен.

-- Азиль... Дайана... -- устало проговорил Ксавье. - Моему брату плохо. Прошу вас, оставьте нас. Спасибо за всё, что вы сделали (Чужой металлический голос грянул в голове: "Я отплачу!") - Ксавье тряхнул головой, как будто желая отогнать наваждение. - Сейчас слишком поздно, чтобы вам ехать домой, а потому занимайте любую комнату по своему усмотрению. Мне нужно заняться моим братом. - Черты его лица стали заострившимися, неживыми, каменными. Он балансировал на грани отчаяния.

-- Нас уже нет, -- быстро ответил Азиль, бережно взяв Дайану под руку. Девушка на самом деле едва держалась на ногах. Она подчинялась каждому движению Азиля, не поднимая взгляда на Ксавье.


Ксавье осторожно положил Дани на постель, освободив его от куртки. При виде свежих шрамов он слегка поморщился, как будто ощущал, как они саднят на его собственной спине. Опять "дежа вю"? Вероятно... Он даже не знает, будет ли у них время разобраться со всеми этими многочисленными "дежа вю"...

Он коснулся губами холодных губ Дани, чувствуя солоноватый привкус крови. Только бы он вдохнул хотя бы немного его дыхание... Дыхание Ксавье всегда оживляло его, как могла оживить только любовь, которая всё терпит, всё прощает, всему верит, никогда не изменяет...

Ресницы Дани вздрогнули, затрепетали, как бабочки, и Ксавье увидел бесконечно любимые, туманно-серые, как парижское небо, глаза. Он бесконечно долго смотрел в них, словно желая найти в них признаки легкого безумия и готовности сдаться любви, не держать в себе тот кошмар, в котором он оказался. Ксавье знал, что пока этой готовности сдаться он не дождется. Их разделяло расстояние всего одного выдоха, их губы почти касались друг друга. Нет, от Дани Ксавье не дождется даже робкого, осторожного поцелуя... Он только смотрел в изумрудные глаза Ксавье, не отводя глаз.

В соседней комнате тихо заиграла музыка. Как ни странно, Азиль выбрал для Дайаны ту же самую мелодию, отнюдь не романтичную и не мелодичную, рвущую душу, именно ту, под которыми извивался на сцене под десятками пылающих взглядов Дани на сцене "Париса".

Ксавье закрыл глаза и вдруг совершенно отчетливо представил себя рядом с ним. Они стояли рядом, совсем близко, и все-таки не касались друг друга, просто повторяли ритм музыки, увлекающей за собой. Они смотрели друг другу глаза в глаза, отражаясь один в другом. Они всегда были отражением друг друга, порой даже забывая, кто есть кто. Руки Ксавье легли на плечи Дани, осторожно поглаживая их. Под тонким шелком он чувствовал, как пылает его гладкая кожа. Его руки были совершенно невесомыми: он позволял себе касаться Дани только самыми кончиками пальцев. Пальцы Ксавье коснулись узких бедер, а потом он быстрым движением снял с него рубашку, коснулся губами рассеченной, воспаленной кожи, чувствуя его легкую дрожь.

Шелк соскользнул с плеч, обнажил руки. Ксавье уже не понимал, что делает, касаясь губами его ресниц, губ, светлых пушистых волос. Его раны он был готов зализывать, как волк... Музыка всё звучала и звучала... Они оба глубоко спали. Вернее, спал вымотанный за ночь Ксавье, потому что когда часы показали "четыре", Дани снова незаметно и тихо поднялся с кровати, поморщившись, набросил на себя свитер и белый плащ, сунул в карман сигареты и стремительно исчез за дверью. Она закрылась так бесшумно, что даже вездесущий Азиль не почувствовал: в доме снова что-то произошло.


Ксавье прижимал Дани к себе, чувствуя нежность и силу его тела, его податливость, его дрожь. Он спрятал лицо в мягких светлых волосах и просто испытывал наслаждение от его близости. Больше всего ему хотелось, чтобы это длилось вечно: сплетенные пальцы, неуловимые поцелуи, губы, лишь слегка дотрагивающиеся до нежной кожи. Чувствовать, как дрожат руки от обладания чем-то бесценным и только твоим. Руки скользят по телу, они уже готовы слиться в одно целое. Он чувствует напряжение, слышит прерывистое дыхание и готов благодарить всех богов сразу за то, что он рядом...

Бесконечно проводить ресницами по его щеке, губами - по плечам и шее... "Кем впервые отсеченной от тела, которое ты так любишь?" - хохотнул в голове чужой циничный голос, который он почти узнал и мгновенно проснулся.

Дани снова не было рядом. Ксавье в ужасе протянул руку, дотронувшись до смятых простыней. Они были еще совсем теплыми, почти горячими. Он только что был здесь! Куда он снова исчез?

Ксавье вскочил с постели.

-- Азиль! - закричал он, быстро одеваясь. - Азиль, черт бы тебя побрал! Ну где же тебя черти носили, когда он ушел?!

Чижик в клетке рядом с кроватью проснулся и испуганно заколотился о прутья решетки.

В просвете двери появился сонный Азиль в длинном халате, с копной растрепанных рыжих волос.

-- Отпустили бы вы птичку на волю, -- зевнув, сказал он.

-- Где Дани? - закричал Ксавье.

-- Секунду, шеф... -- Азиль порылся в карманах своего необъятного халата и извлек оттуда крошечную бумажку. - Вот... Адрес... -- сказал он, сунув бумажку в руки Ксавье. - Вы успеете, шеф... -- Он развернулся было, чтобы уйти, но вдруг, словно вспомнив что-то, быстро обернулся и, достав из складок халата пистолет, швырнул его на смятую кровать. - Возьмите, шеф, -- он снова зевнул. - Пригодится... А мне, кажется, пора варить кофе и заниматься кое-какими приготовлениями... -- И он скрылся за дверью, буднично прошлепав в сторону кухни.

Ксавье схватил пистолет, пробежал глазами по бумажке. "Станция Лафайет", -- прошептал он и быстрым шагом вышел из дома.


Высокого человека с непроницаемым лицом и в таком же белом плаще, как у него самого, Дани увидел еще издалека. В четыре часа утра станция метро была еще совершенно пуста и безлюдна, и ветер гонял по ней пожухлую листву, смятые бумажки, обрывки газет и банки из-под пепси-колы. И только несколько мертвых ворон неподвижно лежали среди кружащегося в своем грязном танце мусора. Человек стоял, а Дани быстро шел к нему навстречу, и его глаза были холодны, как полярный лед. Не доходя до него нескольких метров, Дани остановился.

-- Я всё сделал, Адонай, -- сказал он.

-- Мы знаем, -- металлическим голосом сказал Адонай. - Как и то, что вы едва не попались. Как и то, что вы были так неосторожны, что заставили вашего брата заподозрить вас, а для нас это серьезнее, чем подозрение полиции, которого вам, кстати, тоже не избежать, мсье Каэль.

-- Я выполнил свою часть контракта, -- ничуть не смутившись и не отводя глаз, произнес Дани. - И теперь я жду исполнения вашей части договора. Бумаги! - И он протянул руку к Адонаю.

-- Мы всегда исполняем то, что обещаем, -- двусмысленно произнес Адонай, сунув руку в карман плаща. В следующую секунду Дани увидел смотрящее на него в упор дуло пистолета.

-- Дани!

Крик Ксавье, метнувшегося из-за колонны и оттолкнувшего Дани в сторону, вспышка и громкое эхо выстрела раздались одновременно. Дани упал на бетонный пол, чувствуя бешеную боль в левой руке. Она буквально горела огнем.

-- Ксавье! - в его крике смешались боль и изумление.

Он видел, как Адонай развернулся и побежал к выходу из метро.

-- Стой, мразь! - закричал Ксавье, выстрелив в его сторону несколько раз, но Адонай казался как будто заговоренным: пули, которые должны были попасть точно в цель, рассеивались в воздухе, не причиняя ему ни малейшего вреда.

Поняв, что противник уйдет наверняка, Ксавье бросился к Дани.

-- Малыш, -- он обнял брата. - Вставай скорее, уходим... Он не сильно ранил тебя? Что он хотел от тебя?

-- Сколько вопросов, Ксавье, -- прошептал Дани. - Нет, он не сильно ранил... Просто задел руку... -- Его голова бессильно упала на плечо Ксавье, как будто всё напряжение последнего времени внезапно оставило его. - Помоги мне, брат...

Ксавье подставил ему свое плечо.

-- Пойдем... Что же ты с собой делаешь, Дани? Тебе же нельзя волноваться... Что ты делаешь со мной?

-- Прости... -- прошептал Дани. Он едва держался на ногах. - Ксавье, я хотел бы на заднее сиденье...

Не дожидаясь ответа брата, он забрался на заднее сиденье машины, свернулся там калачиком, как ребенок, прижав к груди больную руку, и мгновенно заснул.


Дани сидел в своей комнате и писал, когда появилась полиция. Утром Азиль обработал рану на руке Дани, и теперь ему приходилось скрывать повязку под широкими рукавами свитера. Кажется, его первой и единственной мыслью в момент перевязки было: "Хорошо, что задета левая рука, а не правая... Иначе я не смог бы писать..." Он не стал ни о чем говорить с Ксавье. Пока он был просто не в состоянии сделать это, но и брат молчал, терпеливо выжидая, когда Дани сам решит начать разговор.

Когда полицейская машина остановилась около дома, Ксавье задумчиво курил, держа в руках "Сатисфакцию" Дани, как будто надеясь найти ответы на вопросы, на которые его брат отвечать пока не мог или не хотел. Из сада доносились веселые голоса Анри и Золтана, как обычно, упражняющихся в стрельбе по мишеням.

Близкую опасность Ксавье почувствовал мгновенно. Те, кто остановился сейчас на его крыльце, никак не могли быть поклонниками таланта его брата. Это были трое полицейских, одного из которых он давно знал лично - лейтенант Арманьяк.

-- Господин Деланси? - спросил он.

Впервые у Ксавье не было ни малейшего желания открывать дверь, и он даже удивлялся самому себе, своему голосу, внезапно ставшему совершенно чужим.

-- Да, это я. Чем могу служить, лейтенант? - дверь он по-прежнему не открывал.

-- Нам нужен ваш брат. Он ведь сейчас дома? - спросил подручный Арманьяка.

Ксавье едва сдерживался от невыносимого желания закричать: "Уходите прочь! Мы не звали вас! Мы не сделали ничего плохого! Вы ищите не там! Настоящие преступники остались на свободе!"

Он тянул время, как умел, как будто лишние секунды могли что-то изменить.

-- Зачем вам нужен мой брат?

-- Не дури, Ксавье, открывай, -- сказал громко, как приговор выносил, лейтенант Арманьяк. - У нас дело к твоему брату. Серьезное. Это полицейское дело, и мы обязаны сейчас же поговорить с ним.


"Я понимаю, что после "Сатисфакции" я ничего лучше не написал, а потом последовало состояние бесконечной, длительной депрессии, -- писал Дани. - Я даже не представлял, что всё может быть еще хуже. Я надеялся, что рана, нанесенная предательством, со временем сотрется. Теперь я не верю в это. След останется навсегда, быть может, не такой длинный, но зато более глубокий, и время от времени я снова буду чувствовать его, как удар острым ножом. И сейчас мне кажется, что я имею дело с обычной бездушной машиной, которая методично разжует меня... Потому что это и есть ее главное занятие. Можно сколько угодно кричать и умолять, -- тебя не услышат, потому что это - машина, главное занятие которой - перемалывание, пережевывание мне подобных..."

В дверь постучали.

-- Да, Ксав, -- сказал Дани, свернув только что написанный текст и отвернувшись от компьютера. - Входи.

Голос брата звучал совершенно глухо.

-- Здесь полиция, Дани. Они хотят говорить с тобой.

-- Конечно, -- сказал Дани, ощущая, как стремительно нарастает в нем внутреннее беспокойство, тем более, что одним из вошедших был лейтенант Арманьяк собственной персоной.

-- Вы - Винс Каэль? - сухо спросил он. Назвал Дани полным именем, как будто никогда не знал его, как судья, выносящий подсудимому приговор.

-- Да, -- сказал Дани. - А вы - лейтенант полиции Арманьяк, отдел расследований.

Он протянул ему руку, но в то же время на лице Арманьяка появилось такое выражение, как будто он как следует глотнул запаха протухшей рыбы.

-- А вот этого не надо. Уберите руку. У меня нет ни малейшего желания ее пожимать, как и у моих товарищей. - Таким тоном он мог бы разговаривать с законченным психопатом.

Дани ужаснулся, понимая, как быстро, почти мгновенно, дружеские чувства могут перерасти в ненависть и презрение, причины которых тебе не понятны. Старый друг не собирался пожимать Дани руку, потому что был абсолютно уверен: он что-то сделал. Наверняка сделал.

Наступила мертвящая тишина. После того как Арманьяк отказался пожать руку, Дани вдруг стало ясно, что он уже сделал ВСЁ...


Дани медленно опустил руку. Краем глаза он увидел, что Ксавье судорожно переплел пальцы в замок. Он был в ярости: еще бы, в его дом вошли незнакомые люди, да еще отказываются пожать руку хозяину! Черт, да он примитивно напугал его!

-- Не хочешь - не здоровайся, лейтенант, -- сказал Дани спокойно. - Тогда объясни, какого черта ты здесь делаешь.

Лейтенант Арманьяк вынул из заднего кармана брюк удостоверение и начал читать:

-- Мсье Каэль, мое имя - Жозеф Арманьяк, отдел расследований уголовных преступлений. В вашем доме я нахожусь, потому что должен допросить вас в связи с расследованием преступления. Вы имеете право на адвоката. Если же такового у вас не имеется, государство предоставит вам его по своему усмотрению.

Высказав всё, что положено, Арманьяк снова убрал карточку в задний карман брюк. Дани видел ужас, застывший в глазах Ксавье.

-- Я никуда с вами не поеду, лейтенант, -- спокойно произнес Дани. - И я не думаю, что в вашем распоряжении находятся средства, с помощью которых вы смогли бы сделать это. Не думаю, что в ваших силах заставить меня следовать за вами.

Один из патрульных шумно прокашлялся.

-- Есть и другой вариант, -- сказал Арманьяк. - В другой раз я приду с ордером на ваш арест. У меня имеется информация, благодаря которой я добьюсь разрешения на ваш арест. Собственно, мой начальник, Гарматох, настаивал на этом. Я не согласился на этот раз, но, по-моему, зря это сделал.

У него был такой вид, будто он хотел растерзать Дани на месте, а его кишки намотать на горло.

-- Всё, что вы высказали, лейтенант, звучит увлекательно, -- ответил Дани. - Однако я до сих пор не имею понятия, почему вы решили появиться в этом доме. Но! - внезапно с яростью бросил он в лицо Арманьяку. - Ваши предположения и ваши мысли меня нисколько не волнуют! Я не знаю, по какому праву вы уставились на меня с выражением грёбаной гадливости! Вы можете достать ордер на мой арест, но сейчас мне хотелось бы увидеть вас по горло в кипящем дерьме! Потому что я ничего не сделал! Потому что, занимаясь мной, вы, Арманьяк (он сделал ударение на его фамилии), упускаете настоящего преступника!

Лица патрульных исказились страхом, и только Арманьяк продолжал смотреть на Дани с выражением крайней гадливости. Из сада донесся возмущенный вопль Золтана.

-- Ксавье, -- сказал Дани. - Пожалуйста, посмотри, всё ли в порядке у мальчишек. А то опять подерутся.

Ксавье молча вышел, а Дани выжидающе посмотрел на Арманьяка ледяным тяжелым взглядом.

-- Я должен допросить вас, господин Винс Каэль, в связи с убийством господина Иовеля.

-- Кого? - переспросил Дани.

-- Господина Иовеля, -- повторил Арманьяк. - Только не говорите, что ничего не знаете об этом.

-- Не знаю, -- твердо сказал Дани. - Но я его не убивал.

Патрульные изумленно переглянулись, а потом один из них заявил:

-- У нас есть все основания утверждать, что его убили именно вы, господин Каэль, полукровка. Вы убили Перворожденного, а это просто так с рук не сходит. Именно поэтому мы сейчас находимся в вашем доме.

-- Бред! - воскликнул Дани и рассмеялся.

-- Возьмите свой плащ, мсье Каэль, -- сказал патрульный. - На улице сильный дождь.

-- Я не собираюсь никуда идти с вами, -- с отсутствующим видом ответил Дани, наслаждаясь выражением напряженного недоумения, появившегося на лице Арманьяка.

В дверях появился бледный от ярости Ксавье.

-- Всё, что вы говорите, лейтенант, -- безумие, -- тихо и убийственно произнес он.

-- У нас есть доказательства, что вы замешаны в этом деле, мсье Каэль, -- упрямо сказал Арманьяк.

-- Должен быть другой, -- отпарировал Дани. - Раз я не убивал его.

-- Мне хотелось бы, чтобы вы взяли свой плащ, -- настаивал Арманьяк.

Дани смотрел в окно и не двигался с места.

-- Ладно, попробуем по-другому, -- сдался Арманьяк. - Не можете ли вы сказать, где находились позавчера ночью?

-- Дома, -- ответил Дани. - В обществе своего брата, его секретаря, управляющей его парфюмерной фирмой и этих двух мальчиков (он кивнул на окно): в ту ночь они остались у нас.

Арманьяк только хмыкнул:

-- Ну, эти-то что угодно подтвердят, хотя наверняка ночью спали.

-- Вовсе нет, -- заявил Ксавье. - В этот день у Анри был день рождения, и мы легли только под утро, где-то приблизительно в пять утра. А теперь вспомните заодно, во сколько был убит этот господин Иовель и кому это было нужно.

Похоже, что эти доводы Арманьяка убедили, но не поколебали в его твердом убеждении по поводу личности убийцы. И всё же... Хотя бы самому себе Дани не мог не признаться в том, что слышал имя Перворожденного Иовеля, и его убийство каким-то образом связано с именем того, кого отдал ему Симара. Цепочка была. План был, но даже Дани совершенно не был уверен, что знал его до конца. Может быть, именно в этом и проявилось его участие. Помимо его воли.

-- Человека, похожего на вас, мсье Каэль, видела той ночью мадам Ирея, -- сказал Арманьяк. И... Кроме того... Судебная экспертиза доктора Уриэля показала... На теле убитого было обнаружено черно-красное перышко.

-- А вот об этом пока не будем, -- раздался совершенно неожиданно голос рыжеволосого Азиля. - Не забывайтесь, лейтенант! Вы что, мсье Каэля за птичку-убийцу принимаете и на суде представите, как основное доказательство, маленькое перышко? Не смешите, прошу вас!

-- Не позорьтесь, лейтенант, -- с плохо сдерживаемым бешенством произнес Ксавье. - Вы начинаете раздражать меня вашей бычьей настойчивостью. Зачем вы стремитесь повесить все грехи на Дани? Вы чересчур глупы? Вы чересчур ленивы? Вы настолько плохой человек или вы просто написали на бумажке имена, как в лотерее, и вытянули имя моего брата?

-- О, господин Деланси... -- Арманьяк выглядел смущенным. - И всё-таки я уверен, что Иовеля убил именно ваш брат.

Вспышка боли пронзила голову Дани. Он побелел и почувствовал, как дрожь, помимо его воли, охватывает всё тело.

-- Дани? - позвал Ксавье. - Что с тобой?

Он слабо улыбнулся:

-- Всё в порядке.

-- Ты побледнел...

-- Извини, Ксав, -- выговорил Дани. Голова разрывалась от боли. - Это всё те же обычные приступы.

-- Арманьяк! - выкрикнул Ксавье. - Вам не терпится убить моего брата? Любое волнение, любой такой визит может стать последним для него!

-- Хорошо, -- сдался, наконец, Арманьяк. - Сейчас я ухожу. Кажется, ваш брат, мсье Деланси, и в самом деле не в состоянии двинуться с места, а потому... Разговор о перьях и крыльях мы продолжим не здесь и не сейчас...

Он уже взялся за ручку двери, как вдруг, словно внезапно вспомнив о чем-то важном, обернулся.

-- Мсье Каэль, -- произнес он. - Если уж мы заговорили обо всех этих убийствах...

-- Убийствах? - изумленно переспросил Ксавье.

-- Да, -- медленно, в раздумчивости, сказал Арманьяк. - Совсем рядом с Иовелем был убит автослесарь, подрабатывающий литературным критиком. Некий Сиф Гонсалес. Кажется, он недавно написал разгромную статью о вашей книге, господин Каэль. О "Сатисфакции"... Сам я не поклонник жанра мистического триллера, но это убийство очень похоже на ритуальное.

-- Что вы хотите этим сказать? - напряженно спросил Дани. Его тревожили крики ворон за окном, от которых голова разбаливалась всё сильнее, хотя, казалось, сильнее уже невозможно. - Я не убиваю своих критиков.

-- Там надпись была странная на стене. Я не буду рассказывать об ужасающих подробностях убийства, море крови, о том странном факте, что никто из соседей не услышал ни звука... На стене кровью Гонсалеса было написано: "И птицы будут падать с небес..."

-- Что-то из библии... -- пробормотал Дани, думая только о том, как скорее добраться до обезболивающих.

-- Что-то из библии... -- повторил Арманьяк и скрылся со своим небольшим эскортом.


Едва полицейская машина уехала, Дани встал и, едва сдерживая крик, добрался до кухни, дрожащими руками высыпал на стол из коробки с лекарствами все упаковки, ампулы и пузырьки, почти ничего уже не видя, расшвырял в стороны гору разноцветных коробочек, пока не нашел нужную. Он наугад высыпал лекарства на ладонь и кинул их в рот, запив водой прямо из-под крана. Таким его и застал Ксавье - согнувшегося в три погибели от боли, уже оседающего на пол. Он едва успел подхватить брата и отнести на кровать.

-- Дани, Дани... -- прошептал он. - Скажи мне, кто это с тобой сделал и я порву его на куски... Клянусь чем угодно.

Дани закрыл глаза. Его рука, судорожно прижатая к голове, медленно опустилась. Кажется, лекарство начало действовать.

-- Прости, Ксавье... Я так устал... -- прошептал он. - И я так... люблю... тебя...

Он провалился в свой прежний сон, который продолжал предыдущий с той небольшой разницей, что за спиной Дани теперь стоял не Тони, а Симара и убеждал, что этот разрушенный страшный дом действительно принадлежит Дани и его умершему брату. На пороге дома на этот раз стоял Гонсалес, лысеющий полный человек в нелепой красной рубашке с надписью: "Пил, пью и буду пить".

Голос Симары слышался из-за плеча Дани и звучал он высокомерно и значительно:

-- Всех визжащих болтунов я предпочитаю отправлять под землю. Я хорошо позаботился о нем. Я так же хорошо позабочусь обо всех прочих болтунах. Так же хорошо - о Перворожденных, как и о простом человеке, будь уверен, полукровка. Помни: птицы уже падают с неба.

А потом всё небо над головой Дани потемнело от птичьих стай, оглушающе кричащих, падающих и с отвратительным хлюпаньем ударяющихся об землю, как перезрелые груши. От маленьких и больших птичьих тушек у Дани потемнело в глазах.

-- Я ничего не вижу, -- простонал он.

Везде звучал только голос Симары:

-- Птицы уже падают с неба, друг мой, не забывай об этом. Однажды ты уже встал на моем пути. Как бы тебе не пришлось сильно пожалеть, если ты сделаешь это снова.


Ксавье неотрывно смотрел на спящего младшего брата, голова которого удобно покоилась в его ладонях. Что с тобой случилось? Что ты хотел изменить? Кто назвал тебе виновников нашего вечного несчастья - навсегда остаться разлученными? Кто стоит за тобой, пользуясь остатками твоей силы? У него сердце разрывалось от отчаяния. Я просто хочу быть рядом... Я хочу быть богом, способным исполнить любое, даже самое безумное твое желание... Я хочу улыбаться, глядя в твои глаза и бесконечно произносить твое имя... Я хочу быть тобой, чтобы научиться полюбить самого себя... Не отпускай меня... Я просто всегда хотел быть с тобой... Будить твои, самые невероятные, желания, и исполнять их... Чувствовать прикосновение твоих губ, твоих рук, раз за разом растворяться в тебе... Я люблю тебя... Люблю тебя... Бесконечно целовать твои глаза... Я так боюсь потеряться среди этого холода... Я люблю тебя... И если бы он мог ответить, наверное, он сказал бы: ради тебя я пошел на всё это... Мне пообещали, что мы не расстанемся никогда... А сейчас... впереди нас ждет еще долгая, бесконечная ночь... Ночь, которая не кончится никогда...


Черное беззвездное небо в один миг взорвалось тысячами искрящихся огней, которые до сих пор Гийому и Дани приходилось видеть только на версальских карнавалах. Но эти огни были совсем другими. Кажется, он летели отовсюду, своим пронзительным свистом буквально разрывая уши. В голове билась только одна мысль: бежать. Бежать как можно скорее.

Их застали врасплох совершенно внезапно, когда они думали, что сам лес защитит их, укроет от происков дядюшки дю Барри и его "Кварты". Разве не так давно не поплатилась жизнью Флоранс, чтобы защитить Грааль, не позволить принести его в жертву грядущей Темной революции? Как они позволили себе стать настолько беспечными? Но разве их вина, что везде они видели только друг друга? Среди пожаров, наводнений, всех противостояний в мире, они видели только отражение друг друга в изумрудных и серых глазах. У них никогда не было времени по-настоящему задуматься о том, что история имеет свойство повторяться, что грядет Третье Противостояние, в ходе которого планируется уничтожить всех полукровок, и детей белокрылого Белена в первую очередь?

Они бежали по лесу, не разбирая дороги, среди мечущихся между деревьями лошадей, неистово ржущих, напрасно ищущих среди дубов и вязов укрытие. Куда бы они ни побежали, там мгновенно вскидывались фонтаны земли и дерна. Дым стелился по земле так, что невозможно было понять, что происходит... А происходила совсем простая вещь: "Кварта" решительно, в последний раз, готовилась получить Грааль.

Что происходит? Просто война. Гийом сам не знал, отрезвила его эта мысль или наоборот вогнала в ступор. Он остановился посреди небольшой поляны. Бежать больше не хотелось, да и не имело смысла. Это бесполезно. За деревьями он видел толпу людей в черных капюшонах, низко надвинутых на лоб. В их руках пылали факелы, и клинки шпаг играли алым цветом, как будто уже напившись жертвенной крови. Гийом слышал их шаги - шаги наступающего другого мира. Он смотрел на происходящее так, как будто это происходило не с ним. Он знал: смерть находится совсем рядом. Он чувствовал ее дыхание. И ему, кажется, было уже почти всё равно... Очередной снаряд упал в нескольких метрах от него. Взрывной волной его отбросило назад. Он упал на траву, а сверху на него полетели комья земли... А потом наступила тишина. Черная, гнетущая тишина, сквозь которую откуда-то издалека ворвался до боли знакомый голос:

-- Гийом!

Голос его брата. Голос Дани. Он ведь тоже здесь. Как же он мог забыть об этом? С трудом пошевелившись, Гийом сбросил с себя кучу песка. В голове всё еще шумело так, будто стаи птиц взлетели одновременно, и чужой металлический голос говорил: "И птицы будут падать с неба", но сквозь этот голос судьи, инквизитора, он слышал его голос, дороже которого никогда не было и не будет...

-- Дани! - закричал он, чувствуя во рту привкус крови и песка.

Где-то неподалеку снова взорвался снаряд. Только бы не рядом с ним!

"Дани!" - от одной мысли, что с ним что-то может случиться, Гийом вскочил с травы, больше не думая, что становится удобной мишенью для людей в черных капюшонах. Земля под ним шаталась, словно в бешеной пляске.

- Дани! Где ты?

Гийом озирался, ища его глазами, но видел вокруг только искаженные тени, как предвестники Страшного Суда.

-- Дани! -- в отчаянии кричал он.

Внезапно кто-то судорожно схватил его за руку. Повернувшись, Гийом увидел его. Он настойчиво тянул его куда-то, что-то быстро говорил, но Гийом не слышал ни слова из-за странного шума в ушах. Было уже непонятно, порождают ли его рвущиеся бомбы, или это шум падающих птиц наступающего Армагеддона. Впрочем, теперь, когда они были вместе, всё это стало неважным. Гийом подчинился и пошел за братом. Почему-то Дани шел навстречу людям в черных капюшонах, совершенно не пытаясь укрыться от них. За его спиной реяли огромные красно-золотистые Крылья.

-- Куда мы идем? - крикнул Гийом в тщетной надежде, что Дани услышит его сквозь дикий шум.

Он повернулся лишь на миг и что-то произнес, но его слова разобрать Гийом не мог.

Тогда он махнул рукой в направлении зарослей терновника, и Гийом увидел огромный старинный дольмен, оставшийся от предков-кельтов, место, где обитали боги народа навсегда исчезнувшего Зеленого Острова. Теперь Гийом понял, что говорил ему Дани: 31 октября, "соу айн" - "самайн". Сегодня "самайн", единственный день, когда встречаются друг с другом живые и мертвые, день, когда боги и люди могут общаться на равных. Только здесь, рядом со своими отцами, они могли найти себе единственно надежное укрытие. Дольмены с их извилистыми, бесконечными подземными ходами, где пройти сможет пройти только достойный, посвященный, королевская кровь, преследуемый всеми силами ада Грааль... Теперь Гийом понял, как рассчитывал выбраться Дани из адского пламени, полыхавшего по всему лесу.

В следующую минуту очередной взрыв снаряда сбил его с ног. Гийом бросился к нему, но один из людей в черном капюшоне с силой оттолкнул его в сторону. Дани поднял голову и снова закричал, показывая на темнеющий уже совсем близко дольмен. Он хочет, чтобы Гийом шел туда. Хотя бы один, но должен спастись, а почему... Наверное, это было известно только ему. Грубо оттолкнув от себя руку, цепляющуюся за одежду, Гийом побежал к древнему строению. Он знал, что Дани тоже бежал следом за ним, и только это придавало силы. Гийом ворвался под темные своды дольмена.

Весь шум внезапно остался где-то снаружи. Вокруг царила почти непроглядная темень и непонятный тяжелый запах. Подождав, пока глаза привыкнут, он спустился по небольшой выщербленной лестнице вниз и оказался в длинном коридоре. Справа в стене сделаны ниши. Каким-то шестым чувством Гийом понял, что туда смотреть не следует. Но словно во второразрядном фильме ужасов, когда знаешь, что чего-то делать не нужно, и делаешь, он заглянул в первую нишу. По спине пробежал предательский холодок. В этой нише лежит тело человека. Теперь он понял, что это такое - захоронения умерших предков. Дальше он шел, старясь не смотреть по сторонам, уже зная заранее, что увидит. Сердце бешено колотилось в груди. Но нужно идти. Идти вперед и смотреть только прямо. Не оборачиваться.

Впереди на полу лежал какой-то круглый предмет. В полутьме почти невозможно понять, что это. Он словно приковывает взгляд. И постепенно Гийом догадался... Сердце стучало уже в горле. Теперь нельзя смотреть и вниз, под ноги. Всё, что нужно, просто пройти этот жуткий коридор. Там дальше - спасение. Он и Дани должны выбраться отсюда. Чем дальше шел Гийом, тем темнее становится в коридоре. Но может быть это и к лучшему. Так, во всяком случае, не увидишь ничего...

Он знал: коридор скоро закончится и там дальше должен быть выход. В полной темноте, вытянув руки вперед, он сделал еще один шаг и наткнулся на стену. Вот оно! Коридор закончился. Осталось найти дверь. Гийом проводил руками по стене, но чувствовал под своими ладонями только холодные камни. Выхода не было. Это тупик...

Сердце оборвалось и упало куда-то в пропасть. Тупик. Неужели придется идти назад тем же путем? Утихший было шум в ушах возобновился с новой силой.

-- Дани! -- в отчаянии позвал Гийом и повернулся, но брата с ним не было.

Он был совершенно один. Как же он не заметил, что его нет? Как он мог идти, не замечая, что Дани не идет следом? Надо выйти отсюда. Надо вернуться за ним! Не замечая, что повторяет его имя, Гийом шагнул обратно, и в этот момент всё поплыло. Стены дольмена внезапно сдвинулись с места и нависли надо ним, будто желая раздавить. Кроваво-красная пелена застилала глаза.

-- Дани... -- прошептал он в последний момент...

Золотисто-красные Крылья закрыли его от каменных стен, взрывов, кошмаров и падающих с неба птиц. Дани закрывал собой брата, а рядом с ним стоял высокий золотоволосый молодой человек с идеально-прекрасным, но жестоким лицом, в белых струящихся одеждах.

-- Отдай мне брата, Даниал, -- произнес Дани, глядя прямо в глаза вечно юного бога. - У меня одно желание: вечно находиться рядом с ним.

-- Что ж, ты заслужил это, сын, -- ответил Даниал с легкой безмятежной улыбкой. - Но вряд ли меня послушают на Совете, где я считаюсь всего лишь седьмым. Ты скажешь: это несправедливо? Но так несправедлива вся жизнь, когда вместо Света, Солнца, принадлежащего мне, открыто предпочитают Тьму. Как я могу войти в Совет, возглавляемый врагом, первым отрубившим вам головы, моим мальчикам, не ожидавшим подлости от существа с сияющими Крыльями, от себе подобного, от того, кто должен был нести лишь Свет и Знание... Как я могу войти в Совет, где слово Первого принадлежит предателю, шантажирующему самого Демиурга?..

-- Значит, ты бессилен помочь мне? Значит, эта жизнь - последняя, когда мы сможем еще некоторое время находиться вместе? Мало того, что нас швырнули в материю, но и этого окажется мало, и нас расшвыряют по земле, а потом... Даниал, ты представляешь, что будет потом? Третье Противостояние? Ты этого хочешь?

Даниал нахмурился:

-- Я - нет, но вряд ли кто-то прислушается к моему голосу. Демиург глух и не хочет слышать меня. От меня требуют ваши головы, чтобы Третье Противостояние не произошло сейчас же, немедленно.

-- И ты отдашь их. - Голос Дани звучал утвердительно.

Даниал посмотрел прямо в глаза сына.

-- Да. Отдам, как бы ни было тяжело мне делать это. Но это произойдет только в случае твоего согласия, и тогда мне обещано, что в следующей жизни ты будешь иметь право потребовать то, чего больше всего желаешь: никогда не расставаться со своим братом. Они, конечно, сделают всё возможное, чтобы ты не вспомнил о том обещании, которое я получил от самого Демиурга. Они запутают тебя нищетой, лестью, сплетнями, болезнью, всем, чем угодно, -- только бы ты не вспомнил, и снова они получили бы возможность начать наступление на Перворожденных, развернуть Третье Противостояние. И если амнезия глубоко поразит тебя, сын, если ты забудешь свою Любовь, если твой брат забудет тебя, наступит окончательно и безвозвратно Третье Противостояние. И тут уже я не в силах буду хоть что-то изменить. Судьба этого мира в твоих руках, сын, решайся.

-- Хорошо, -- глухо произнес Дани. - Ты можешь сейчас пообещать им наши головы, отец, но в следующий раз, когда мы вернемся на эту землю, клянусь, я преодолею все преграды, все беспамятства, -- свое и своего брата. Если понадобится, я дойду до самого Демиурга, я отдам свою душу и крылья, лишь бы не потерять самое дорогое, что было, есть и будет у меня - моего брата.

Гийом, молчавший в продолжение всего этого диалога, встал рядом с ним, и их Крылья - золотистые и черные, с синевой, переплелись. Он обнял младшего брата за плечи.

-- Я люблю Дани больше жизни, -- сказал он, открыто и прямо глядя изумрудными глазами на Даниала. - Если не сможет он, до Демиурга дойду я, если будет обманут он, закрою его я, и если ко мне не прислушаются, от этой Любви запылают небеса, и птицы будут падать с небес уже огненными кострами. И содрогнется и будет уничтожен тот, кто осмелится дотронуться даже мыслью до Грааля, и его обман раскроется перед всеми Перворожденными и самим Демиургом. А сейчас у нас не остается другого выхода, как только отдать тебе свои головы и остановить Третье Противостояние сейчас. Хотя, клянусь, за Дани я буду бороться до конца и просто так его не выдам... Лишь после моей смерти... Но и ты, Даниал, не забудь данное тобой обещание.

-- Я не забуду, -- покачал головой Даниал. - Вы не забудьте друг друга, это самое главное. Найдите предателя, направившего руку Габриэля против вас, заставьте Демиурга оставить вас друг другу, не допустите Третьего Противостояния.

-- Клянусь, -- твердо произнес Дани, и его Крылья полыхнули яростным золотым огнем.

-- Клянусь, -- эхом повторил Ксавье.

Прозрачный голубоватый свет осветил всю пещеру, и Даниал поднял вверх голову.

-- Вы были услышаны, -- произнес он. - Теперь ваша дальнейшая судьба будет зависеть только от вас. Идите сейчас спокойно, дети мои: лес чист, как и всегда, и несколько лет абсолютного счастья будут вашими. Несколько лет - это не так уж и мало по земным меркам...


-- Ксав! -- кто-то настойчиво тряс его за плечо.

Ксавье с трудом открыл глаза и увидел Дани, склонившегося над ним.

-- Что случилось? - спросил Ксавье, еще не совсем соображая, где находится.

-- Ты кричал во сне, -- шепотом ответил брат.

За окном уже совсем стемнело. Сумерки в ноябре спустились, как всегда, очень рано, и в стекло бился мокрый снег вперемешку с дождем.

-- Кажется, я начал кое-что понимать, -- произнес Ксавье. - И, кажется, всего одной маленькой детали не хватает, чтобы понять всё до конца... Дани, дай мне сигарету, пожалуйста...

Он закурил, подошел к окну и надолго застыл в полной неподвижности, глядя во враждебно молчащую Тьму...


Уже вплотную подойдя к своей двери, Галила поняла, что здесь что-то не в порядке. Неужели она отправилась на работу, оставив дверь не запертой? Она, конечно, большая растяпа, да к тому же в последнее время все ее мысли занимал некий светловолосый молодой человек, который находился так далеко от нее, что она могла посылать ему только СМС, а в ответ получать молчание. Но ей и этого хватало: лишь бы знать, что он есть, видеть его фотографии на книжных обложках, по много раз перечитывать его книги. И он знает, что она - есть, и это придавало ей силы жить.

Дверь была слегка приоткрыта. Галила осторожно отступила на шаг назад, но было поздно: из-за двери стремительно вылетела мускулистая мужская рука и схватила ее за запястье. Она в одно мгновение поняла, что незнакомец ждал ее за дверью едва ли не весь день, не отходя ни на шаг, чутко прислушиваясь к звуку шагов в подъезде.

Она хотела закричать, но он, предвидя эту возможность, рванул ее к себе, прямо на ребро железной двери. Во рту что-то затрещало, а осколки зубов впились в губы, порезав их до крови. Темные брызги усеяли всю поверхность двери. Она рухнула на паркет холла, теряя сознание. Крупный полный мужчина с намечающейся лысиной на мгновение выглянул из-за двери и втянул свою жертву в квартиру, плотно захлопнув дверь.

Галила застонала, и в то же мгновение мужчина наклонился над ней, показав блеснувшее в свете единственной включенной лампы сверкающее лезвие опасной бритвы. Ее глаза широко распахнулись, она захлебывалась собственной кровью.

-- Попробуй хотя бы пискнуть, и я прирежу тебя, -- сказал мужчина.

Он схватил ее за длинные волосы и притащил из коридора в комнату. Она не удержалась, чтобы не застонать от боли. Он снова склонился над ней со страшной ухмылкой:

-- Я же предупреждал тебя...

Свет лампы бросал отблески на книжный шкаф, как раз на книгу этого молодого человека, которому она безуспешно слала свои СМС. Он отпустил ее волосы и приказал:

-- Садись на диван. - После чего еще раз помахал лезвием бритвы перед ее лицом.

Галила забилась в самый угол дивана, сжавшись в комок. Ее карие глаза были распахнуты безумно широко. Машинально она коснулась рукой разбитого рта, с изумлением посмотрела на кровь.

-- Что вам от меня нужно?

-- Совсем немногое. Сейчас ты позвонишь по телефону, только и всего. - Мужчина взял телефонный аппарат и передал ей. Он улыбался, но его глаза по-прежнему оставались глазами убийцы; чуда не произошло... -- Смотри только, не вздумай шутить со мной.

Безумно огромными глазами она смотрела на него, чувствуя, как стекает кровь с ее подбородка на платье.

-- Пятнышко... -- издевательски-удивленно заметил он. - Ты смываешь капли крови с одежды холодной водой, подруга? А зря! Их ничем не смоешь, она остается навсегда, ее заметят даже тупые копы, применив ультрафиолетовое облучение или еще какие-то известные им примитивные штучки. Наверное, за всю жизнь они прочитали единственную нормальную книгу - "Леди Макбет". Помнишь, там достойная дама всю жизнь пыталась смыть с рук кровь, и у нее ничего не получалось? И это естественно: она понимала, что делает.

Когда ты думаешь о чем-то нехорошем, подруга, я это ясно вижу. Твои мысли такие огромные и темные, как кровь, так что не надейся, будто я не замечу их. И еще я вижу, какие огромные и красивые у тебя глаза, малышка. И все-таки, если я замечу хоть одну твою темную мысль, эти глаза, один за другим, скатятся на твое платье.

-- Не надо, -- тихо простонала она, покачав головой. - Я сделаю всё, что вы хотите... -- Она не сводила с него умоляющих красивых глаз

-- Набери номер Винса Каэля.

В ее глазах жил только беспросветный ужас.

-- Винс Каэль, -- терпеливо выговорил он. - Книги пишет. Скорее, подруга. У всех нас время летит так же быстро, как крылья Белена, -- и его лицо исказилось такой ненавистью, что стало откровенно уродливым.

Она забилась еще глубже в угол дивана, хотя, казалось, глубже уже невозможно.

-- Он не будет слушать меня, -- с трудом произнесла она разбитым ртом.

-- Что значит - не будет? - Он развернул бритву так, чтобы свет от лампы пробежал по ее лезвию, и в его глазах появилось почти любовное выражение: как можно не восхищаться такой прекрасной, истинно великолепной вещью? - Ты еще скажи, что не знаешь его номер! Разве не ты забрасываешь его СМС каждый день? Если ты нагадишь мне, подруга...

Потом до него дошло. Сейчас это жалкое существо в таком шоке, что не вспомнит не только его номер, но даже свой собственный. Он наклонился к ней со снисходительной усмешкой.

-- Я сам наберу его номер, -- сказал мужчина, махнув бритвой перед ее лицом.

Он нажал кнопки, а потом сунул трубку в руки Галиле:

-- Говори с ним теперь. Если трубку возьмет его брат, скажи, чтобы позвал его. И если не будет так, как я хочу, твое лицо превратится в портрет Пикассо. - Ему безумно хотелось расхохотаться, и он сдерживался с огромным трудом.

-- Что мне сказать? - Рот распухал всё больше и что-либо говорить ей было всё труднее и труднее.

-- То, что нужно, подруга.

В полной тишине оба услышали, как на другом конце провода сняли трубку. И в то же мгновение в воздухе мелькнула рука убийцы, и лезвие бритвы полоснуло щеку Галилы. Кровь хлынула на ее платье и на диван. Она пронзительно завизжала.

-- Кто там? - раздался удивленный голос Дани. - Что там у вас происходит?

"Это я, и у меня всё в полном порядке в отличие от тебя, сукин ты сын. Ты попытался снова смешать мои планы, а я тебя предупреждал", -- мысленно ответил ему лысеющий мужчина. Вслух же он произнес:

-- Скажешь то, что нужно, иначе я глотку тебе перережу!

-- Дани! - простонала она. - Здесь мужчина, преступник. Здесь Си...

В то же мгновение прямо перед ее глазами мелькнуло лезвие.

-- Себя назови, дура! - рявкнул он.

-- Кто говорит? - звучал в трубке голос Дани.

-- Галила! - закричала она. - Он здесь! Он убивает меня! Дани, сделай что-нибудь! Не дай этому гаду...

Мужчина быстро выхватил трубку из ее рук и с размаху швырнул об пол. Но, раз закричав, Галила уже не могла остановиться. Она всё кричала и кричала. Теперь ее не остановить. Он схватил ее за волосы, откинул голову назад и бритвой перерезал горло.

"Вот и всё, -- подумал он. - Когда я уничтожу всех, кто есть в моем списке, я приду к тебе, Дани. Мы будем говорить с тобой без посредников, как мужчина с мужчиной. Когда будут все уничтожены, Дани, приятель, ты не только поймешь, но и примешь причину этих убийств. Ты будешь просто обязан принять ее. А если ты даже не захочешь этого... У тебя есть брат, которого ты так любишь, мальчишки, к которым ты привязался, как к родным..."

Он обмакнул палец в кровь Галилы и размашисто написал на стене: "И птицы будут падать с небес".

-- Доброй ночи, подруга, -- сказал он мертвой Галиле и вышел из квартиры в холл.

Когда он вышел из квартиры в холл, тихонько отворилась какая-то дверь, но сразу же захлопнулась.

"Молодец, -- усмехнулся мужчина. - Мне нравится ход твоих мыслей".

Он очень торопился. У него еще остались важные дела на эту ночь. Надо было срочно кое с кем серьезно переговорить. Очень серьезно.


Дани смотрел на Ксавье, и его глаза были совершенно мертвыми и пустыми. Имена тех, кого убивали, выстраивались в логическую цепочку. И что теперь делать? Конечно, на месте преступления снова обнаружат красно-золотое перышко. Или еще какое-нибудь... И что теперь? Звонить Уриэлю? "Дружище, если что..." А потом его убивают, а на Дани вешают очередное убийство Перворожденного. К тому же у него есть мотив: именно доктор Урри обнаружил это злосчастное перышко...

Дани набрал номер Арманьяка.

-- Вечер добрый, -- сказал он. - Мне только что звонила одна дама, лейтенант. Ее имя - Галила. Кажется, ее зарезали. Она умоляла убийцу не делать этого, не резать ее. Потом связь прервалась.

-- Очень надеюсь, что это сделал не ты, Дани, -- отозвался Арманьяк. - Потому что я уже начинаю кое-что понимать... Всех убитых связывает одно... -- он запнулся.

-- Я думаю, что встречу кого-нибудь из его людей... Или его самого, -- тусклым голосом произнес Дани. - И только тогда я назову имя... Причины... Всё...

-- Мы еще поговорим об этом, -- сказал Арманьяк и тут же отключился.


Ксавье подошел к Дани и положил руки ему на плечи. Кажется, эта ночь и в самом деле обещала быть бесконечной.

-- Малыш... -- Ксавье смотрел прямо в глаза Дани. - Расскажи мне, что произошло, прошу тебя... Ты же знаешь, я всегда был на твоей стороне... Или, быть может, тебя пугают угрозы навредить мне или нашим мальчишкам? Не верь, брат, он ничего не сможет сделать... Хотя бы потому что я еще прекрасно помню свои крылья. - И словно в доказательство его последних слов, за его спиной взметнулись сильные, черные до синевы Крылья. - Неужели ты думаешь, что меня может хоть что-то остановить? Я дойду до Демиурга, я потребую, чтобы тебя оставили мне навсегда. Я имею на это право. Сегодня я видел сон... Я всё вспомнил... Почти всё...

Дани явно колебался. Он должен был рассказать брату о разговоре с Симарой, но не был уверен, что сейчас самое подходящее время для этого. Внезапно на улице один за другим начали отключаться фонари. Вокруг наступила кромешная тьма.

-- Что за черт! - возмутился Ксавье. - Мне как раз нужно было срочно переговорить с Азилем, а теперь ни одной цифры на мобильнике не видно... Ладно, сейчас...

Несколько раз он недоуменно набирал номер.

-- Молчит... Не может быть! Это не ночь, а просто сумасшедший дом! Дани! Куда ты? Дани!

Дани снова чувствовал, как в голове нарастает волной дикий птичий крик, "золотой вой" его болезни... И как будто эхо, чижик в клетке запищал, забился о прутья клетки, а потом послышался совсем тихий удар, и всё стихло. Дани не сомневался, что утром птица окажется мертвой. В голове снова кто-то завел часовой механизм боли, которая теперь будет только нарастать до тех пор, пока он не начнет кричать от боли.

-- Прости, Ксавье, -- сквозь зубы процедил он. - Я обязательно всё расскажу тебе, но сейчас... Позволь мне немного отдохнуть... От всего... Я немного побуду один в своей комнате.

-- Я сейчас приду, малыш, -- быстро сказал Ксав, по-прежнему пытавшийся что-то изменить в настройках своего мобильника. - Еще пять минут... Мне совершенно необходим Азиль... Нам с тобой... Сейчас, немедленно...


Держась за голову, Дани поднялся в свою комнату, но, едва он притворил за собой дверь, как от стены отделилась высокая плотная тень. Чья-то рука схватила его за плечо и швырнула на диван, а потом он почувствовал холод пистолетного ствола на своей щеке.

-- Привет, Адонай, -- сказал он. - Что надо?

-- Я только что от хозяина, -- сказал Адонай. - Он считает, тебя надо убить, как не справившегося с заданием. Монфора тебе отдали только как плату за то, чтобы ты убрал мешающих Симаре Перворожденных.

-- И кое-что еще, -- напомнил Дани. Его голос был ровным и совершенно спокойным.

-- Хозяин готов простить тебя, но при одном условии...

Дани молчал.

-- Это будет новое задание. С тем, что не смог ты, хозяин справится сам. Вот оно. - Он швырнул в руки Дани листок бумаги. - А вот плата за работу. - Он бросил ему на колени пачку денег, на которую Дани вообще не среагировал, и купюры с тихим шелестом посыпались на пол.

- Оплата за эту работу двойная, -- повторил Адонай.

Дани молчал.

-- Почему ты молчишь? - взорвался Адонай. - Ты согласен или нет? Выбор у тебя сейчас, как я вижу, совсем небольшой. Можно сказать, меньше и представить себе трудно!

-- Мне трудно общаться с тем, кто направляет на меня оружие, -- холодно ответил Дани.

Адонай хмыкнул. Потом в тишине послышался шелест: он убирал пистолет в карман.

Золотой браслет на предплечье Дани напомнил о себе: он так вспыхнул, что едва не заставил его закричать от боли. И, повинуясь ожогу, как удару, Дани стремительно вскочил с дивана, с неожиданной силой схватил Адоная за плечи и ударил о косяк головой. Он услышал тихий хруст и подумал, что у обычного человека череп наверняка раскроился бы пополам от такого удара, но Адонай только оглушенно закряхтел.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Ксавье.

-- Дани! Что здесь опять происходит?

Больше он не задал ни одного вопроса. Просто бросился на очумело мотающего головой Адоная, поднял его с пола, швырнул на стул, наугад нащупал на столе Дани клейкую ленту и быстро примотал ноги и руки Адоная к стулу, а рот заклеил лентой. Только после этого он выпрямился и посмотрел на Дани.

-- Дани... -- с трудом произнес он. - Умоляю тебя, скажи, что здесь происходит, пока не поздно для нас обоих.

-- Кажется, этот парень сейчас безнадежно потерял работу, -- усмехнулся Дани.

Он подошел к окну и закурил. В неверном свете луны все предметы искажались, и даже деревья казались монстрами, подползающими медленно, но верно. Дани развернул бумажку, которую дал ему Адонай, хотя заранее знал, какое имя увидит: Арманьяк. Дани вздохнул и медленно засунул бумажку в карман джинсов.


В дверь тихо постучали.

-- Азиль? - спросил Ксавье, не оборачиваясь и не сводя глаз со связанного Адоная, и в его взгляде блистала ненависть. Дани чувствовал: еще мгновение - и зеленые молнии его глаз просто-напросто испепелят посредника заказчика убийства.

-- Нет, это я, Анри, -- почему-то Анри говорил совсем тихо, почти шепотом, видимо тоже шестым чувством ощущая опасность, плотно повисшую в воздухе, как осенний туман.

-- Анри? - удивился Дани. - Но почему так поздно? Что произошло?

Он спросил и сам едва не засмеялся своему вопросу. Здесь, вокруг него, в последнее время постоянно что-то происходило.

Анри вошел в комнату, и в начинающем смутно светлеть воздухе Дани увидел, что он держит на руках семилетнюю девочку с золотисто-рыжими кудрявыми волосами. Он придерживал рукой ее голову, а малышка непрерывно всхлипывала и вздрагивала: видимо, она плакала уже давно.

-- Да, -- виновато подтвердил Анри. - Это сестренка Золтана. Меня попросили посидеть с ней нынешним вечером, и до ночи всё было нормально. Потом Леа... Ее зовут Леа... Заснула, но уже через полчаса проснулась с плачем, и что бы я ни делал, никак не мог успокоить ее... Наконец, вот уже прошло три часа, а мне завтра в школу, и нервы не железные... Ксав, ну ты понимаешь... -- Внезапно он замолчал, неподвижно уставившись на привязанного к стулу Адоная. - Ой... -- только и смог произнести он. - А это еще кто?

-- Как видишь, Анри, не только маленьким девочкам не спится по ночам, -- сказал Ксавье. - Хотя, конечно, ты пришел не совсем кстати со своей Леа...

-- Почему это с "моей"? - мгновенно вспыхнул Анри. - Я просто хотел хотя бы немного поспать перед школой и надеялся, что ты, Ксав, отвезешь меня туда завтра на машине...

Дани, до сих пор только наблюдавший за этой сценой, воткнул сигарету в пепельницу и взял Леа из рук Анри.

-- Иди, Анри, выспись в своей комнате, -- сказал он. - Ксав сейчас ждет Азиля, а я побуду с девочкой.

-- Отлично, -- быстро сказал Анри и исчез в коридоре, как будто боялся, что Дани может передумать.

-- Что это с тобой случилось, Дани? - недоуменно спросил Ксавье. - Сейчас я из этого мудака выбью имя того, кто заказывал убийства, в которых тебя обвиняют, а ты решил нянькой стать? Я не понимаю тебя в последнее время совершенно.

-- Тише, Ксавье, успокойся, -- тихо произнес Дани, прижимая к себе головку ребенка. В его руках девочка сразу же успокоилась. Ее плечи больше не вздрагивали от рыданий. Она обнимала ручонками Дани, как будто не хотела отпускать.

-- Ксавье, -- еще тише произнес Дани. - Это же Флоранс... Фло... Невеста нашего Анри в прошлой жизни. Ты помнишь, она пыталась спасти меня от "Кварты", но погибла, упав с лошади... Мы не можем оставить ее...

-- Она не равна нам! - Ксавье высоко вскинул голову, и его глаза метнули зеленые молнии, а за спиной блеснули сине-черные Крылья.

-- Не равна, но я в ответе за нее, Ксавье, -- укоризненно произнес Дани. - И какая тебе разница? Ты ведь всё равно ждешь Азиля, и от этого факта никуда не деться. А я побуду рядом, с малышкой Флоранс, и ты к тому же не будешь опасаться, что я снова куда-то исчезну...

-- Ну хорошо, -- сдался Ксавье. - Поступай как знаешь, Дани, но это - только на одну ночь! Разве ты еще не понял, что мы находимся в самом центре военных действий?

-- Понял, конечно, -- Дани мягко улыбнулся и вышел из комнаты в гостиную.

Он усадил девочку на диване, удобно обложив ее подушками в надежде, что она заснет, но, кажется, Леа не собиралась этого делать. Глядя сиреневыми глазами в лицо Дани, она вдруг отчетливо произнесла:

-- Я устала... Прости... Мне слишком трудно угнаться за тобой... Я вижу сны, Дани... Я знаю, ты вот-вот бросишь меня... -- Дани с изумлением смотрел на малышку. Она говорила голосом золотоволосой красавицы Флоранс, которую он когда-то давно, в прошлой жизни, называл "осенней розой"... И он видел перед собой ее, ту стройную тихую девушку, а не кудрявую малышку.

-- Дани.. Я буду ждать тебя всегда... Ты всегда мне нужен... Но я не хочу быть просто соринкой... Я плакала всю ночь, потому что знала, как нужна сейчас тебе, хотя ты сам, возможно, этого не знаешь...

Дани смотрел на нее серьезно, без тени улыбки:

-- Прошу тебя, Леа, -- сказал он. - Расскажи мне о своих снах, о том, что ты видишь. Мне кажется... Я почему-то верю, что ты можешь сказать мне что-то очень важное. Знаешь, мне отвели не так много времени на земную жизнь и, кто знает, быть может, слово, сказанное тобой, решит наши судьбы и исход битвы... Но об этом я не могу тебе сейчас рассказать...

-- Как и тогда, Дани? - спросила она. - Я помню, что схватила с алтаря свиток... С алтаря, на котором тебя хотели принести в жертву. Думаю, это была та самая бумага, которую тебе обещали сейчас, но у меня нет уверенности, что дадут... Я вижу такие страшные сны...

-- Расскажи мне о них, Фло, -- попросил Дани. - От этого зависит жизнь. Твоя. Моя. Наши жизни...

Глаза девочки затуманились, и в них мелькнул ужас.

-- Сначала я не вижу никого, -- заговорила она. - Я чувствую только отвратительный запах прогнившей рыбьей чешуи. Я слышу его отвратительный голос. Он говорит и говорит, заставляя меня плакать. А потом я вижу тебя. Ты так далеко, но я вижу, знаю, что это ты - высокий, светловолосый, с золотисто-красными огненными крыльями. Я смотрю на тебя и понимаю, что люблю тебя, как никого на свете.

"Он уйдет от тебя, -- сказал за моей спиной отвратительный голос. - Он уйдет и не оглянется, и ты не сможешь угнаться за крылатым, даже за таким, как он - полукровкой: ведь у тебя совсем нет крыльев! Ты - просто человек!" От его слов я разрыдалась, а ты молча уходил в белый туман, ни разу не оглянувшись, не позвав меня с собой. Голос хохотал и никак не хотел униматься: "Туда, куда уходит твой крылатый, девочек не берут!" - сказал он.

Дани ласково провел рукой по ее мягким волосам:

-- Леа, девочка моя милая... Просто тебе рано идти туда, куда ухожу я...

-- Этот голос я ненавидела и ненавижу больше всего на свете, -- продолжала Леа. - Ему всё было известно, а мне - нет! Повсюду появились огненные всполохи, и я поняла, что эти всполохи были отблесками твоих огненных Крыльев, Дани... "Будет битва, -- сказал голос. - Его убьют, закроют". Что значит "закроют", Дани? Это звучало так страшно, как приговор от существа в лиловом плаще с капюшоном... А меня мучило чувство, что я никогда никуда не успеваю, все отворачиваются от меня, никто не верит, а когда я плачу, мама хочет отдать меня врачу! - Ее голос дрожал от рыданий.

-- Говори, Леа, -- сказал Дани, и в его взгляде появился стальной оттенок.

-- Я постоянно вижу сны, но я стараюсь от них избавляться! Они мне надоели!

Дани грустно покачал головой:

-- Избавляясь от них, ты избавляешься от меня...

-- Нет! - закричала Леа. - Ты не знаешь, как трудно жить, когда всё так непонятно и некому всё объяснить! Если бы я рассказывала всё, что вижу, меня посчитали бы за дуру и заперли в больницу! Я ведь вижу, как на меня смотрит мама! Я никому не рассказывала об этом, кроме тебя!

-- Потому что я знаю, что ты говоришь правду, ты рассказываешь то, что видишь, и так оно и есть на самом деле! - Дани взял сигарету и закурил. - Прости, Леа, но я больше не могу...

Но девочке это, кажется, это было безразлично. Она продолжала, словно в трансе, не отрывая глаз от Дани:

-- Крылатый ходит, опустив голову... Мой хороший, добрый... У тебя всегда в руках какая-то железяка: то меч, а то... -- Она запнулась, не в силах подобрать слово.

-- Шпага, -- тихо подсказал Дани.

-- Он не расстается со своим мечом, -- говорила Леа. - Он носит его, иногда просто волоча за собой... Но он ему не нужен!

-- Вот как! - удивился Дани, вспомнив пылающие мечи Перворожденных и свои собственные.

Она же продолжала быстро, как будто опасаясь, что их разговор может быть прерван:

-- Его оружие - совсем другое, а меч... Это - навязанное кем-то... Кто-то сказал моему Крылатому, что драться надо именно мечом, но это была ошибка! И я понимаю, что должна бежать за Крылатым, чтобы сказать ему об этом!

-- Правильно, -- Дани ободряюще погладил ее по руке, потому что боялся: девочка могла замолчать в любой момент, а он слушал ее, затаив дыхание. - Леа, ты всё правильно говоришь. Девочка, ты же не бросишь меня одного во время этой битвы? Ты очень важные вещи говоришь... Но дальше?..

-- Я боюсь вспоминать, -- прошептала Леа. - Мне страшно... Очень страшно...

-- Пожалуйста! - голос Дани сорвался на крик.

-- Ходить такими тропами всегда страшно, -- сказала Леа, и ее зрачки страшно расширились.

-- Но я уже давно иду этими тропами, -- возразил Дани.

-- Ты веришь, что эти картины стоят перед моими глазами даже когда я не сплю?

-- Да. - Дани был совершенно серьезен.

Она невольно прижалась к нему:

-- Мне просто страшно: я теряю реальность...

-- Это и есть правда, реальность, -- возразил Дани.

-- Этому можно верить, когда смотришь кино... -- По щекам девочки текли слезы, но она не замечала их. - Но это не кино... Это - самый настоящий кошмар...

-- Я знаю, Леа, это жизнь, -- ответил Дани.

-- Кошмар - это когда наперед знаешь, куда идти, но не можешь сдвинуться с места! - Она едва удерживалась от рыданий, которые разрывали ее. - Крылатый всегда выходит из ниоткуда... А этот отвратительный голос однажды сказал мне, что Крылатый не принадлежит никому! Крылатый никогда не исчезнет в пропасти. Ты помнишь сон, в котором двое рвались навстречу друг другу?

-- Так это был твой сон? - потрясенно произнес Дани. - Я думал, что это сон моего брата... Голос не говорит тебе всей правды и издевается над тобой. Грааль не может исчезнуть в никуда, он никому не принадлежит, но он навсегда связан со своим Хранителем, своим братом, с которым его насильно разлучили, чтобы началась битва - Третье Противостояние... Сейчас идет Третье Противостояние, Леа...

-- Мне никогда не было так плохо... -- Теперь сиреневые глаза ребенка были совсем близко, у самого лица Дани. - Как я рыдала, Дани... Как я умоляла голос, чтобы он не дал тебе разбиться, но он только смеялся надо мной. Я готова была просить его на коленях спасти тебя...

-- А что сказал он? - спросил Дани.

-- Голос сказал, что сил у Крылатого больше, чем у всех земных... И надо только отпустить его, чтобы он расправил Крылья, потому что здесь, в материи, у него нет размаха!

-- Почему? - Ответ на этот вопрос Дани знал заранее.

-- Крылатый боится задеть близких и причинить им боль...

-- Правильно... Всё правильно... -- прошептал Дани, вспомнив с болью, пронзившей самое сердце, изумрудно-зеленые глаза Ксавье, темные, медовые - Анри... И теперь еще сиреневые - Флоранс-Леа...

-- Но ты выиграешь битву, -- продолжала Леа. - Ты всегда будешь выигрывать битвы, Грааль, пусть даже мечом, пусть даже там, где тебе не дают расправить Крылья... Ведь по-настоящему ты так и не расправил свои Крылья... Голос сказал мне, что это правильно, что с волками нужно драться только их оружием, но это нечестно!

-- Я тоже всегда так думал, -- задумчиво произнес Дани.

-- Зато я скажу тебе о другом твоем оружии. Это - глаза, которые ты всегда держишь опущенными... Твои удивительные серые глаза, способные испепелить так же, как Крылья. Но ты предпочитаешь ходить, опустив голову...

Дани поднялся с дивана и подошел к окну. Во мраке он уже ясно мог различить силуэт полицейской машины, ненавязчиво, но всё же дежурившей у их дома. Он глубоко затянулся сигаретой.

-- Ты потрясающие вещи говоришь, Леа, -- сказал он. - И так верно...

Девочка отбросила от себя подушки.

-- А еще голос сказал... Я спросила его: почему я не могу разговаривать с моим крылатым? Почему он не слышит меня? Он ответил: "Полукровка дал обет молчания". Дани, но ведь это неправда! Ведь мы же разговариваем с тобой!

-- Разговариваем, -- согласился Дани. - Но он совсем другое имел в виду...

-- Но неужели никак нельзя нарушить этот обет молчания? - в голосе девочки звенело отчаяние.

Дани вспомнил прозрачные, как волны Адриатики, глаза Ксавье и твердо сказал:

-- Нельзя. Иначе твой Крылатый всё потеряет...

"Я не могу потерять тебя... Я хотел бы стать травой под твоими ногами... Я хотел бы стать ветром, когда угодно целующим твои губы... Я хотел бы стать богом только для того чтобы исполнять любое твое желание... Я люблю тебя больше жизни, больше собственной души, брат..."

Она не понимала, не желала понять. Со всем отчаянием, на которое способны только дети, она воскликнула:

-- Я не знаю, почему ты дал такой обет! Но ведь я могу реально помочь тебе!

-- Как? - в голосе Дани звучала только бесконечная боль и усталость.

-- Но ведь я со стороны вижу поле сражения! - крикнула Леа. - Мне понятны все их рокировки, которые уничтожают тебя - темные, все в капюшонах, надвинутых на лоб! Я могу подсказать, куда тебе идти, но меня не пускают! Иногда этот отвратительный голос ведет меня и показывает, как будто издеваясь, где и как будут происходить события... И при этом запрещает мне говорить, и я теряю голос! Я не могу произнести ни слова! У них везде - западня! У всех - на одного Крылатого! - Кажется, еще немного, и она снова разрыдается. - Я ничего не понимаю в военном деле! Вижу, как они постоянно меняют обличья, каждый раз предстают перед тобой кем-то другим, чтобы ты не узнал врага! Это и есть та ловушка, о которой я кричу тебе каждый раз! - Наставник в стрельбе из лука, дворецкий, врач, полицейский... -- Всех не перечислить... Истинный один только ты, только ты один никогда не меняешься!

Голос, пахнущий рыбьей чешуей, доводит меня до состояния бешенства, но его это только забавляет: он смеется и издевается! Он говорит: "У этого Крылатого много силы, он может убить. Но он не будет убивать и пользоваться своей разрушающей силой! Ему это нельзя, запрещено!" Кем? Но он только смеется и молчит, не удостаивая меня ответом.

Я горько плачу, потому что вижу, как они заманивают тебя в ловушку, снова и снова убивают тебя. Я вижу длинную дорогу, вдоль которой идут старцы, и это - дорога истины. Я плачу и прошу помощи у них, но они молчат! Я знаю, что эта дорога принадлежит тебе, но меня на нее тоже не пускают! Я вижу, как вот-вот тебя будут убивать, но вынуждена просто стоять на месте! А голос сзади всё продолжает бубнить: "Скоро появится еще одна сила, которая окончательно уничтожит его!" Мне так страшно, Дани... Это так страшно, что я вижу эти картины даже днем. Они не исчезают, постоянно стоят перед моими глазами...

-- Я знаю, я понимаю, о чем ты говоришь, Леа, -- немного рассеянно произнес Дани, как будто на мгновение его мысли улетели бесконечно далеко.

Девочка тыльной стороной ладони вытерла глаза:

-- Я так просила этих старцев... Но они не слышали меня, шли бесконечной вереницей... Я так устала, Дани... От бесконечного молчания тех, кто мог ответить и не хотел... Я с ума сходила от неизвестности!

Дани подошел к дивану и бессильно опустился на него.

-- Дани... -- тихо спросила Леа. - А что это за женщина, одной рукой дающая жизнь, а другой - огонь? Карающая и очень красивая... Такие, как она, не ходят по земле... Она - светящаяся... Она часто прижимает к сердцу правую руку.

-- Это София, -- сказал Дани, помертвев и снова вспомнив, как золотоволосая красавица, наделенная мужской силой, срывает с него тонкую тунику, швыряет на алтарь и бьет плетью до тех пор, пока его кровь не начинает литься с алтаря, как вода...

-- Она всегда появляется, когда уже всем становится ясно, что победу одерживают Темные. Только она решает исход битвы. Она - единственная, кто никогда не слушает никого. Дани, почему все темные ходят в капюшонах?

-- Значит, всё безнадежно? - печально усмехнулся Дани.

-- Что - безнадежно? - не поняла Леа.

-- Исход, -- коротко сказал Дани.

-- А исход всегда один - Свет! - крикнула Леа. - Но я не поняла, кем ты приходишься этой красавице... Вы оба принадлежите Свету, но она совсем не хочет беречь тебя...

"Боги жестоки, -- подумал Дани. - Они всегда приносили в жертву своих детей от основания мира. За всё, что ты имеешь или имел, приходится платить..."

Он вспомнил, как красавица превращается в огромную страшную лису, готовую перекусить его горло.

-- Красавица покровительствует темным, -- сказал он. - И не бережет, да...

-- Я не понимаю... -- Леа с силой сжала виски, будто у нее страшно болела голова. - Почему она разрешает идти в битву моему Крылатому одному? Ведь это нечестно, Дани! И все знают, что у Крылатого есть огромная сила, но ему запрещено ею пользоваться. Он - один, почти без оружия, а темных - тысячи! Они накидываются на тебя, как голодные псы, рвут на части, пьют кровь и всё никак не могут насытиться... Это ужас, Дани... Это - целое море крови... А они снова и снова рвут тебя, оживляя и опять уничтожая, распиная на всех своих алтарях, и это продолжается вечно. А я только молча вижу это и схожу с ума... Неужели тебя никак нельзя избавить от этих битв? Как бы я хотела забрать тебя в другую действительность, в другой мир...

-- Третье Противостояние остановить уже невозможно, -- сказал Дани. - Оно уже началось. Битва идет, и ее нельзя остановить на середине, Леа. Колесо запущено...

-- Он уходит, а меня с собой не берет, -- с обидой произнесла Леа. - А я больше всего хочу быть там, рядом с ним... Неважно где, только бы рядом с ним...

Дани сел рядом с ней и положил ее голову себе на плечо.

-- И куда же уходит твой Крылатый? Один? Побежденный? - мягко спросил он, видя, что изумительные сиреневые глаза девочки закрываются от усталости, как будто, высказавшись, она потеряла сразу все силы.

-- Нет... -- уже сонно пробормотала Леа. - Как же его можно победить?.. Ведь он - константа. Он всегда был, есть и будет. Эта земля держится на крови Грааля. Нет того, кто смог бы победить его... Но каждый раз он уходит на битву... И я так боюсь, что однажды эта битва станет последней... Ты не вернешься... Я боюсь потерять тебя, Дани... Я не понимаю, кому и зачем нужна эта битва: ведь если есть Свет, то обязательно должна быть и Тьма... Но пятна крови так видны на Свету... Только Тьма не видит кровь: она чувствует ее по запаху. Поэтому тебя, Грааль, всегда находили по запаху и всегда рвали на части: только бы получить часть твоей силы...

Ее голова уже лежала на коленях Дани. Она спала тихо, спокойно и глубоко.

-- Я избавлю тебя от твоих кошмаров, маленькая Леа... -- прошептал он. - Я сделаю так, что тот отвратительный голос с запахом протухшей рыбы исчезнет навсегда... Обещаю тебе, малышка... -- Он осторожно поцеловал ее в лоб и положил на подушки. Леа спала глубоко и спокойно, словно, наконец, нашла свой дом, где ее никогда не обидят, где ей верят. Она нашла свой крохотный кусочек счастья среди моря лжи, защищенная золотисто-алыми Крыльями своего Ангела, которого искала так долго и нашла...


Он шел прямо навстречу ей в ее сне, светловолосый, высокий, с прозрачными золотистыми Крыльями, трепещущими за спиной, и только глаза его были опущены вниз, на потрескавшуюся выжженную землю, поразительно напоминающую обычную шахматную доску. Леа знала, что Он стался один, светлый, и мысленно она называла его ферзём. У темных капюшонов можно было ясно различить множество пешек и черного короля. Видимо, война была уже в самом разгаре, и кто-то сверху внимательно следил за происходящим. За спиной снова раздался отвратительный голос: "Это всего лишь король, играющий за темных, и твой Ангел целиком оказывается в его руках, как бы он ни сопротивлялся"

Но он прекрасно знал обо всём этом и молчал. Леа не понимала, почему он молчит и идет один на толпу врагов. Неужели снова виноват этот нелепый, как ей казалось, "обет молчания"? Но теперь ему, кажется, запретили даже смотреть, хотя зрение не отобрали. Всё, что он делает - всё - это его обет, данный ради спасения... Кого? Неужели снова этого зеленоглазого красавца, его брата?

На него ставят беспроигрышное пари. Толпа существ в темных капюшонах окружает его, стоящего, не поднимая глаз, связывают за спиной руки и, сорвав одежду, швыряют на мраморный пол - черные и белые квадраты. Существа бросаются на него, кусают и царапают ногтями, потом, увидев, что он теряет сознание, повторяют всё снова и снова. Его светлые волосы в крови, глаза закрыты. Бессильное тело привязывают к столбу и хлещут бичами, смотря, как льется его кровь на мраморный пол. Мечами они рассекают ему вены на шее, руках и ногах. Они пьют его кровь жадно, как воду. Одни отходят, но вслед за ними подходят другие. Последней подходит золотоволосая красавица, и ей подносят золотую чашу, полную его крови. Она залпом выпивает ее, швыряет на пол опустевший кубок и вдруг ее прекрасное лицо искажается гневом: она видит пятна крови на своей безупречной тунике. Она в бешенстве поднимает левую руку, и темные отступают от нее испуганно, как шакалы при виде пылающего факела. И никто, кроме Леа, не замечает умершего ради своего обета светловолосого Ангела, и только его золотисто-алые Крылья всё еще освещают наступающий мрак, наступивший на поле сражения шахматных фигур...


Леа беспокойно заворочалась во сне и перевернулась на другой бок, по-прежнему не выпуская ручонки из ладони Дани, как будто он мог спасти его от чего-то страшного. Он укрыл ее теплым пледом и осторожно положил руку на ее золотистые волосы.

"Бедный ребенок, -- прошептал он. - Неужели в твоей жизни был только страх?.. Неужели ничего светлого? Неужели тебя всегда будут преследовать только кошмары?" И откуда-то издалека прозвучал голос Флоранс: "Я была счастлива уже вашей любовью... Я хотела, чтобы если не я, то счастлив был ты... Неужели это и есть то, ради чего ты согласился хранить обет молчания и сражаться с темными, погибая и поднимаясь снова и снова?" -- "Ради него я всегда был готов умереть сотни, тысячи раз... -- ответил Дани. - Но мне всегда было безумно жаль тебя, замерзающая в одиночестве осенняя роза, вечно одинокий цветок... Несмотря ни на что ты не хочешь отказаться от меня, желая спасти нас обоих..."


Гийом стоял у приоткрытого окна в своем замке и делал вид, что слушает назойливую болтовню дядюшки дю Барри, который успел ему уже до смерти осточертеть, и если бы он вздумал задать ему какой-нибудь самый простой вопрос, он вряд ли бы ответил: и не мог, и не хотел. Его голос звучал так далеко, словно доносился из другого мира. А дядюшка, казалось, не замечал слегка растерянной холодной улыбки, иногда мелькавшей на губах племянника, якобы

в знак поддержания беседы. Его отстраненный взгляд становился сосредоточенным только тогда, когда устремлялся за окно, в парк, где Даниэль в обществе молодых особ в пышных платьях играл в прятки. Красавицы завязали ему глаза шелковой лентой, а сами разбежались в

стороны, но не слишком далеко. Правила игры уже не имели значения, и каждая была совсем не против оказаться пойманной молодым графом. То и дело какая-нибудь изящная ручка мягко скользила по воротнику его белой батистовой рубашки, порой слегка касаясь его шеи. Эти прикосновения заставляли Даниэля вздрагивать и поворачиваться в ту сторону, откуда доносился игривый смех красавицы. Но каждый раз его рука касалась только шуршащего

платья, не дотрагиваясь до его счастливой обладательницы. Красавицы вскрикивали, а затем весело хохотали, отбегая в сторону и продолжая заигрывать с графом.

Их деланный испуг, их веселый смех резал сознание Гийома на куски, очередной

женский вскрик вгонял в сердце тысячи иголок. Но Гийом продолжал холодно улыбаться и кивать дядюшке, рассуждавшему об особенностях охоты на кабана, словно происходящее его ничуть не задевало.

-- Однако вынужден попросить у тебя прощения, дорогой племянник, -- усмехнулся внезапно дядюшка, а скорее всего, заметив направление его взглядов и необычную бледность, а сердце Гийома забилось сильнее, как птица, которую долго держали в клетке, а сейчас

собрались выпустить на свободу.

-- Я вынужден покинуть тебя, дорогой мой... В твоем замке сейчас так много гостей, и они тоже требуют внимания, которого от тебя не дождешься, -- добавил он с откровенно издевательской улыбкой.

В ответ Гийом ослепительно улыбнулся, а когда заговорил, голос его звучал даже

до неприличия нетерпеливо:

-- Конечно же, дядюшка. Здесь слишком душно и с вашего позволения я выйду в парк...

Он слегка наклонил голову и быстрыми шагами направился к выходу. Оказавшись на улице, он почти незамеченным подошел к шумной компании, за которой так пристально наблюдал из окна, и остановился в нескольких шагах от резвящихся среди розовых кустов молодых людей. Он видел, как одна из девушек, Флоранс, золотоволосая невеста Анри, брата Гийома, подошла к Дани провела по его щеке краем своего тончайшего прозрачного шарфа, прикрывавшего ее плечи. Даниэль улыбнулся и успел схватить другой конец этого шарфа. Девушка выпустила из рук тонкую материю, и она мягко опустилась на траву.

Нагнувшись за шарфом, чтобы поднять его с земли, Флоранс внезапно заметила, что чья-то рука уже протягивает его ей. Подняв глаза, она встретилась взглядом с холодными изумрудными глазами и вздрогнула, словно в этот момент ей в лицо ударил вихрь ледяного ветра.

-- Вы обронили это, мадемуазель Мальроз, -- невозмутимо произнес Гийом. - Кажется, мой брат Анри подарил его вам, если мне не изменяет память.

Она кивнула, не в силах произнести ни слова, и приняла из его рук шарф. Счастливая улыбка мгновенно исчезла с ее лица. В этот момент ей хотелось находиться где угодно, только не лицом к лицу с ним, этим великолепным красавцем, словно высеченным изо льда. Забыв все слова благодарности, она отступила назад и присоединилась к другим девушкам, скрывавшимся от Даниэля среди огромных деревьев. Гийом занял ее место, и Дани наткнулся на него, коснувшись его пальцами. От этого прикосновения по телу пробежала сладкая дрожь. Не удержавшись, Гийом прильнул к его губам своими пылающими, сухими, как от жара, губами. От этого поцелуя у Дани захватило дух. Тонкий, еле уловимый аромат полевых цветов и жимолости окутал его. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось, окончательно обезумев.

-- Пойдем, -- прошептал Гийом, увлекая его за собой в почти непроходимые заросли цветущего боярышника, где их не могли увидеть любопытные глаза.

Дани безропотно последовал за ним, повинуясь только лишь его голосу и прикосновению его руки. Он не видел ничего из-за шелковой повязки на глазах, но ему почему-то и в голову не пришло снять ее. Когда они остановились, его руки сами потянулись к лицу. Однако Гийом перехватил их и поднес к свои губам.

-- Не надо, -- выдохнул он, целуя его ладони.

Он сорвал с него камзол и рубашку и откинул их на землю.

-- Гийом, -- прошептал Дани. Его голос дрожал от страсти и желания.

Слегка придерживая его за спину, Гийом заставил его опуститься в высокую траву, запечатывая его губы долгим поцелуем.

-- Я люблю тебя, -- шептал он, покрывая поцелуями его шею, плечи и грудь.

Словно в забытьи он ласкал, гладил его спину, его бедра. В целом мире не было больше никого, кроме них. И даже этого мира со всеми его королями, придворными и их мелкими незначительными проблемами не существовало. Не существовало даже шахматной доски и того, кто внимательно наблюдал за игрой. Пока еще игрой, вот-вот готовой взорваться пламенем уничтожения. Но Гийом видел только приоткрытые навстречу ему губы Дани, которые он хотел целовать бесконечно, повторяя только одну единственную фразу "Я люблю

тебя". И в ответ слышал эхом те же слова.

-- Не могу без тебя, -- шептал Дани, ощущая прикосновение его горячих губ к

своему телу, желая только одного -- принадлежать ему сейчас и всегда. И несмотря на то, что он отчаянно сжимал зубы, сладостный стон всё же вырвался из его груди. Тот стон, который так жаждал услышать Гийом, стон, который он почти вырывал своими ласками. В последний миг он сорвал повязку с лица Дани и, задыхаясь, прижался к его щеке свое влажной щекой. Слезы

катились по его лицу. Слезы счастья. И заходящее солнце отбрасывало на их обнаженные, идеально прекрасные тела причудливые блики, казавшиеся переплетенными крыльями... Они любили друг друга всегда, даже в огне войн, противостояний и революций. Они всегда видели только друг друга...


Доктор Уриэль оказался немного более сложным клиентом для Симары. Ему пришлось поджидать его в доме, где тот жил, в коридоре-прихожей, совсем рядом с дверью его квартиры. Как ему хотелось бы встретить Уриэля так же, как и Галилу, но, покопавшись в двери, вскоре он выяснил, что доктор поставил куда более сложные замки, чем он ожидал. Обычной фомкой, как в случае с Галилой, он просто не справился. И тем не менее всё это нимало не смущало Симару, поскольку шло по точно продуманному плану. Было уже совсем поздно, наверняка все соседи крепко спали и видели свои розовые сны. Симара посмотрел на часы. Второй час ночи. Либо доктор задержался на работе, либо вернется во хмелю, другого просто не дано.

Когда в поле его зрения появился Урри, то Симара мгновенно понял: тот и в самом деле находится "под градусом", но не настолько, чтобы оказаться такой же безропотной жертвой, как Галила. Подойдя к двери, доктор загремел ключами, а Симара приготовил бритву, надеясь первым делом перерезать ему глаза, а потом, когда тот начнет вопить, уже полоснуть его по глотке.

Симара медленно пошел вперед. Он надеялся, что Уриэль услышит его шаги и обернется: именно это ему было нужно для четкого выполнения плана, и именно это и сделал Уриэль. Но реакция Уриэля оказалась чересчур быстрой: увидев летящую к его лицу бритву, он отклонился в сторону и вместо глаз Симара полоснул лоб доктора.

-- На помощь! - заорал доктор.

"Хрен с тобой", -- подумал Симара. Он продолжал двигаться к доктору. Всё равно он ничего не видит: кровь из разрезанного лба заливает его лицо, и вряд ли он видит перед собой хоть что-нибудь, кроме красного тумана.

Он нацелился на его глотку, но Уриэль как будто предвидел его действия: он отшатнулся назад. Его проворство было просто поразительным. Им можно было бы искренне восхищаться. Потрясающая прыть! Лезвие просвистело по воздуху.

-- Помогите! - снова завопил Уриэль.

Похоже, что, несмотря на поздний час, все жители дома перестанут видеть свои розовые сны и начнут выглядывать из дверей. Симара бросился вперед всем телом, выставив вперед бритву, и опять Уриэль отклонился в сторону. Он успел вскинуть вверх руку, и Симаре удалось нанести ему только несколько длинных глубоких порезов. "Кажется, такие порезы ты называешь защитными, патологоанатом", -- усмехнулся Симара.

Уриэль в защитном жесте поднял ладонь, и Симара от души полоснул его по пальцам так, что четыре из них мгновенно отлетели в сторону. Тут уж доктор поднял не то что вопль, а настоящий вой. Симара подумал, что очень удивится, если в эту минуту никто из соседей его "приятного конкурента" Урри не вызывает полицию. Возможно, самым правильным было бы в данном случае бежать, но Уриэль видел его в лицо, а, значит, оставлять его просто нельзя. Тем более, что Урри нужен был ему мертвым как еще одно доказательство причастности Дани ко всем уже совершенным преступлениям. Наконец, никогда нельзя тормозить на половине пути.

Уриэль переполз по стене, забрызганной кровью до двери в соседнюю квартиру, которая на мгновение приоткрылась.

-- Что здесь происходит? - спросил сонный голос.

-- Убийство, -- спокойно объяснил Симара, глядя в пустоту темного коридора совершенно безумными светло-карими глазами. - Еще вопросы будут?

Дверь мгновенно захлопнулась.

Уриэль, кажется, уже терял свою феноменальную способность соображать. Если бы в продолжение этого совсем короткого диалога он бросился на Симару, был бы еще большой вопрос, за кем останется верх. Но тут он допустил большую ошибку: развернулся к Симаре спиной и побежал. Он слышал за своей спиной тяжелые шаги, громом отдававшиеся в его ушах одним-единственным словом: "конец". Симара занес бритву для удара, но Уриэль мгновенно втянул голову в плечи. Потрясающий телепат! Бритва полоснула его по затылку и, хотя снова было много крови, но удар не оказался смертельным. Симара начал нервничать: он никак не рассчитывал на такую долгую игру, происходящее всё больше напоминало смесь ошибок и нелепостей, которые выводили его из себя.

Уриэль летел по длинному коридору, время от времени ударясь об стены и отлетая от них, оставляя на них кровавые следы. Он орал как оглашенный, и кровавый длинный след тянулся за ним широкой дорожкой. Ни одна дверь больше так и не открылась, хотя Симара знал, что едва ли не половина дома набирает номер полицейского управления. Симару это не пугало. Единственное, что он чувствовал - крайнее раздражение.

Уриэль метнулся к лифтам, и тут Симара не выдержал:

-- Да стой ты, блин, Урри, хватит бегать как кролик, веди себя смирно!

Но Уриэль и сам уже потерял последние силы. Он ничего не видел перед собой из-за крови, заливавшей глаза. Его ноги заплетались всё больше и, наконец, он рухнул совсем недалеко от площадки лифта, не переставая голосить. "Ну вот и всё, проворный ты наш, -- подумал Симара. - Опаньки!"

Уриэль поднялся на колени, пытаясь добраться до площадки лифта. Он растерянно крутил головой по сторонам, чтобы увидеть преследователя, но его лицо было залито кровью. Подбежавший Симара с размаху ударил его в подбородок. Голова Уриэля откинулась назад и ударилась о стену. Наверняка он раскроил ему череп, но нельзя ни в чем быть уверенным, пока не сделаешь дело до конца. Симара наклонился, схватил Уриэля за длинные седые волосы, откинул назад его голову и наконец-то полоснул по горлу. Симара сложил бритву и направился к лифту. Лифт поднимался наверх.

Вот тебе и "опаньки". Сто процентов - это полицейские, которые уже успели прибыть на место происшествия. Симара быстро огляделся вокруг и увидел пальму с раскидистыми листьями. Мгновенно он метнулся за кадку, рассчитывая, что внимание вновь прибывших будет привлечено прежде всего экспонатом. Так и произошло. Двери лифта распахнулись с тихим шуршанием, и из него показались два полицейских, выдохнувших одновременно: "Господи помилуй!" После чего бросились к залитому кровью телу Уриэля.

Совершенно бесшумно Симара вышел из-за кадки, тенью скользнул в распахнутые двери лифта и нажал на кнопку первого этажа. Один из полицейских недоуменно вскинул голову. В ответ Симара показал ему поднятый вверх средний палец, а потом двери с тихим шелестом захлопнулись. На первом этаже было пусто. Симара вышел совершенно свободно, сел в угнанную машину и спокойно уехал.


Симара быстрым шагом шел по улице. И черт его дернул связаться с этим идиотом - полудохлым и упрямым, как целое стало слонов, полукровкой! Ни одного задания толком не выполнил! Но лавина уже пошла вниз, и теперь, хочешь или не хочешь, ее не остановить. Он мысленно сверился со списком шахматных фигур, еще остававшихся на доске. София! От нее и ее капризов может зависеть слишком многое. Что ему больше всего нравилось в Перворожденных, так это то, что их нельзя было уничтожить совершенно и надолго в отличие от полукровок, которых ничего не стоит извести. София... Убрать ее - и на шахматной доске того, кто наблюдает а игрой, останется только ферзь, Грааль, один в ответе за всё и за всех. Он должен будет уйти навсегда, а вслед за ним уйдет и его Хранитель, офицеры, выполняющие функции пешек. Заодно Наблюдающий будет вынужден закрыть их отца Белена. Останется только черный король, и еще посмотрим, кто это будет - Утренняя Звезда, с которым вполне можно договориться, если предложить ему функции Наблюдающего за игрой в обмен на королевское место.

Он подходил к дому золотоволосой Софии Гари. Как и следовало ожидать, около ее двери на посту стояли два молоденьких копа. Симара вынул из кармана черные очки, нацепил их на нос, вытянул вперед окровавленные руки и пошел вперед, изображая слепого.

-- Полиция! - выкрикивал он. - Полиция! На меня напали! Моя собака-поводырь сбежала! Помогите!

-- О, мсье, какое несчастье... -- один из полицейских двинулся к Симаре.

Времени на долгие представления не оставалось, поэтому несчастный слепой вынул из кармана револьвер и в упор выстрелил в полицейского. Коп сразу же осел на пол, а коридор заволокло сизым дымом. Потом Симара направил револьвер на его напарника.

-- Прошу вас... -- пролепетал парнишка. - Не делайте этого, мсье...

Глаза у него при этом были как у маленького ребенка, но Симара выстрелил снова. Коп упал на паркет, пару раз дернулся в конвульсиях и затих. Симара подошел к двери квартиры Софии.

-- Что происходит? - испуганно спросила женщина.

-- Мы обезвредили преступника, -- почти ласково произнес Симара.

Она приоткрыла дверь на цепочке. Это было как раз тем жестом, который ожидал Симара. Последним, что увидела София, было дуло револьвера, направленное в ее глаз, а потом мир взорвался на множество цветных пылающих частей.

Симара спокойно вернулся к лифту, достал из кармана мобильник и набрал номер:

-- Небро? Привет! - сказал он. - София выбыла из игры, как и большинство из остальных. - О причинах, следствиях и о том, что надо срочно убирать Грааль, чтобы восстановить силы Света и Тьмы, тебе, наверное, напоминать не надо. Хочешь снова увидеть свою драгоценную Софию? - Звони полукровке с красно-золотыми Крыльями, иначе количество мертвецов будет расти и станет неуправляемым. Ты и так остался почти совсем один.

На другом конце послышался непонятный всхлип, похожий на рыдание. Симара усмехнулся и отключился.


Лейтенант Арманьяк поднял непрерывно трезвонящую телефонную трубку.

-- Отдел расследований, лейтенант Арманьяк, -- привычно представился он, а потом лицо его посерело.

-- Да... Да... Я понял... -- коротко говорил он. - Вынуждены открыть Гарбиэля? После того как... Да, да, конечно, но... Но почему не Михаила?

Видимо, на том конце провода отключились. Арманьяк швырнул трубку на рычаг и задумался.

-- Он не хочет видеть тебя, Михаил, -- сказал лейтенант седому красивому человеку в полицейской форме.

-- Что нисколько не удивляет меня, -- усмехнулся Михаил. - Ты лучше скажи мне, кто сейчас стоит за твоей дверью.

-- За моей дверью? - изумился Арманьяк.

-- Ну да, -- кивнул Михаил. - Габриэль собственной персоной, направленный тебе в помощь Небро. - Вот только, боюсь, не служить вам вместе. - Он усмехнулся. - Хотя, как мне кажется, ты не горишь желанием снова повстречаться с ним.

-- Да при чем тут мое желание? - вскипел Арманьяк. - Ты что, не видишь, что происходит?!

Михаил равнодушно пожал плечами:

-- Уже несколько тысячелетий вижу. Да вот только сделать ничего не могу. Сделать и что-то изменить может только одно...

В дверь решительно постучали.

-- Арманьяк, открывай! - заорал из-за двери знакомый развязный голос.

-- Не входи, Габи! - крикнул Михаил, но не сделал ни единого движения, чтобы податься вперед. Его поза оставалась абсолютно спокойной, а спина - по-военному прямой.

-- А пошел ты! - раздалось из-за двери. Ее ручка повернулась, и сразу же раздался взрыв, заполнив огнем и дымом комнату полицейского управления. Дверь просто испарилась, как будто ее и не было, а на пороге в облаке никак не желающего рассеиваться сизого дыма лежала дымящаяся куча одежды, среди которой пятном белела записка: "И птицы будут падать с небес. По всем вопросам обращайтесь к Винсу Каэлю".

-- Что теперь будет! - простонал Арманьяк.

-- Я предупреждал, -- спокойно произнес Михаил, глядя на него ясными сине-зелеными глазами.


Дани задремал только под утро и проснулся от телефонного звонка. Он быстро снял трубку, боясь разбудить спящую Леа.

Дверь распахнулась. В комнату вошел Ксавье, и зеленые молнии его глаз буквально обожгли Дани.

-- Азиль уже здесь, -- быстро сказал он. - Тот ночной мудак рассказал мне кое-что, но тебе, Дани, придется разъяснить мне кое-какие важные детали... -- Тут его взгляд остановился на телефонной трубке и сразу сделался мертвенно-ледяным. - Это он?.. - Он понизил голос, но как бы и не спрашивал даже, а просто утверждал.

Дани кивнул.

-- Чего тебе надо? - спросил он в трубку.

-- Поздравить тебя с тем, что ты еще жив, приятель! - расхохотался Симара. - Я убрал всех из того списка, который намечал. Одного только не сказал: ты тоже занимаешь там почетное место! А вообще я так соскучился по рыбе и мне так надоел город! - Он снова расхохотался, и Дани почувствовал, что холодеет.

-- Я зря понадеялся на тебя, цыпленок, -- продолжал Симара. - Думал, ты сможешь помочь мне, но вместо этого ты, как обычно, вильнул в сторону. Я сам - слышишь ты? - сам уладил дела, которые должен был сделать ты! Но последнего из списка хочешь - не хочешь, но уберешь именно ты, без всякой моей помощи! А пока... Передай мои наилучшие пожелания твоему любящему брату. Не принимайте близко к сердцу всё, что происходит. Лучше позаботьтесь о детишках, которых у вас теперь целый дом. Я, конечно, запросто могу навредить тебе, и тебе это будет до фонаря, но вот им всем... Так что не надейся на свои огненные крылья, иначе без моей помощи спалишь их.

-- А что ты думаешь по поводу птиц, которые постоянно падают с неба? - вдруг спросил Дани в упор. Зачем он это сделал, и сам не знал, но на другом конце провода повисло напряженное молчание.

-- Я... не понимаю... -- произнес, наконец, Симара.

-- Нет, ты знаешь это, -- яростно ответил Дани. - И когда я разберусь во всем этом, то...

-- Плевать я хотел на всех пернатых мира, и тебя в том числе, -- со злобой ответил Симара. - Мне нужно, чтобы ты запомнил мои слова. Понял ты? - Мои! И что бы ты сейчас ни предпринял, больше ничего не имеет значения, потому что игра окончена.

Он отключился.

-- Это был он, -- безжизненным голосом произнес Дани.

-- Я знаю, -- тихо произнес Ксавье, подошел к нему и прижал к себе его голову, и Дани понял, как же сильно он нуждался в этом его жесте. Он сам не отдавал себе в этом отчета, пока брат не подошел и не сделал это.


-- Ваш кофе, -- раздался привычный голос Азиля с его предложением, ставшим уже почти ритуальным.

Ксавье и Дани одновременно подняли головы. Азиль стоял в дверях не один: за ним скромно притулилась у косяка Дайана, а рядом с ней расположился крепкий парень с длинными темными волосами и в кожаной куртке с многочисленными железными шипами, похожий на гота. Азиль приблизился к столу, поставил на него поднос с кофе, бросил быстрый взгляд на спящую Леа.

-- Очаровательная малышка, -- сказал он, улыбнувшись, и желтый кривой клык показался из его рта.

-- Азиль, -- начал Ксавье. - Мне понадобится твоя помощь...

Азиль откинул назад свой роскошный рыжий хвост.

-- Я уже понял, шеф, -- сказал он. - Никак поездка у вас намечается?

-- Верно, -- хмуро подтвердил Ксавье. - У меня намечается осмотр древних памятников архитектуры.

Дани изумленно посмотрел на него, но ничего не сказал.

-- Слушаю ваши распоряжения, шеф, -- произнес Азиль. Он ни малейшим жестом или движением не выдал своего изумления, как будто заранее знал, зачем, куда и по какой причине хочет уехать Ксавье.

-- Сначала ты займешься тем типом в комнате, который всю ночь просидел привязанным к стулу.

-- Адонай! - расхохотался Азиль. - Теряет форму, парнишка. Теперь хозяин его наверняка уволит. Вот только до самого хозяина добраться вам будет сложно. - Впрочем, решать только вам, шеф. Предвидя ваш отъезд, который, как я надеюсь, долго не продлится, я привел сюда этих двух достойных господ. - Он кивнул на Дайану и парня-гота. - Ну, с Дайаной вас знакомить не требуется. В ваше отсутствие она проследит за детишками, а то устроили тут настоящий детский сад, блин, вы уж не обижайтесь, шеф. Впрочем, присутствие детей будет нам только на руку: полиция решит, что вы где-то рядом, быть может, даже в самом доме. И не бойтесь, что тот, кто пахнет нечищеной рыбой, появится здесь. Я тоже намерен поселиться у вас на время вашего отсутствия. Надеюсь, вы доверяете мне и не подумаете, что я научу их плохому, -- он снова улыбнулся. - А до места вас проводит мой приятель, отличный шофер и охранник. Его зовут Абадон.

Кожаный парень выступил на шаг вперед и слегка наклонил голову.

-- Спасибо, Абадон, -- сказал Ксавье. - В скромности вам не откажешь, это точно. Так что... Сейчас я прошу вас приготовить мою машину к отъезду.

Абадон скрылся, а Ксавье подошел к компьютеру, выбрал поисковик и набрал одно слово.

-- Я, конечно, знаю этого типа давно, но перед отъездом хотел бы перечитать информацию о нем, -- сказал он Дани.

-- Имя, которое назвал тебе Адонай? - спросил Дани.

Ксавье кивнул.

Один из сайтов выдал следующую информацию:

"Я, Самиаза, и другие сыновья Бога взглянули на человека после вмешательства Люцифера и позавидовали этому свечению. Мы раскаялись тайно, что сами с самого начала не встали под знамена Люцифера, а продолжили поклонение Демиургу.

Мы пристально смотрели на Землю и искали материальных радостей, ибо духовное существование ограничено и наш дух пребывал в смятении.

Я, Самиаза, говорю человеку: не отказывайтесь от плотских утех, ибо только лишь духовное существование есть ловушка и возврат к тирании Демиурга. Найдите духовность в радостях материальных, и тогда заживете полной жизнью.

И некоторые сыновья Бога из Ордена Наблюдателей смотрели на дочерей человеческих и с нетерпением ждали жизни на Земле, не связанной духовной стерильностью неба. И мы говорили меж собой: "Давайте спустимся на Землю, будем жить среди людей, возьмем себе в жены дочерей человеческих и будем иметь детей от них".

Затем я, Самиаза сказал: "Давайте принесем клятву, что будем хранить в тайне это намерение и будем оставаться, верны каждый другому, если Демиург решит уничтожить нас!"

И с помощью Нефилимов, т. е. Ангелов Люцифера, которые уже имели плотское тело и были нашими путеводителями по миру людей, мы сошли на Землю, на горе Амон, двести Ангелов приняли тело человека и объявили клятву верности нашему Ордену и недоверия Демиургу:

"Мы уходим от тебя, нет желания идти твоим путём. Что нам Всемогущий? Почему мы должны обслуживать его? И какую пользу мы бы имели, если бы молились ему?"

И далее:

"В книге "Эфиопского Еноха" рассказывается история одного щепетильного для верующих христиан события. Послушаем отрывок: "И когда сыны человеческие умножились, случилось, что в те дни родились у них прекрасные и миловидные дочери. И ангелы, сыны небесные, увидели их и возгорелись к ним страстью, и сказали один другому: "Придите, давайте выберем себе жен из детей человеческих, и родятся у нас дети". И Семьяза, бывший их лидером, сказал им: "Боюсь, в действительности, вы не согласитесь совершить дело сие, и мне одному придется расплачиваться за этот великий грех". И все они ответили ему и сказали: "Пусть каждый даст клятву, и все обяжем себя взаимными проклятиями не оставлять этот замысел, но совершить сие дело". Затем поклялись они все и обязали сами себя взаимными проклятиями в этом. И всех их было двести; сошедшие в дни Яреда на вершину горы Ермон, и назвали они ее гора Ермон, потому что на ней поклялись они и обязали себя взаимными проклятиями. И вот имена их лидеров: Самлазаз, Араклба, Рамеэль, Кокабэль, Тамлэль, Рамлэль, Данэль, Эзекеэль, Баракийал, Асаэль, Армарос, Батарэль, Ананэль, Заклэль, Самсапэль, Сатарэль, Турэль, Йомйаэль, Сариэль. Вот начальники над десятками их"..Что из этого получилось известно - пришлось Богу устроить Великий Потоп. Среди этих имен отсутствуют четыре: Михаэль, Габриэль, Уриэль, Рафаэль. Они были поставлены НАБЛЮДАТЬ. Уриэль, один из святых ангелов, который "над миром и над Тартаром". Рафаэль, один из святых ангелов, который "над духами человеческими". Михаэль, один из святых ангелов, который "поставлен над лучшей частью человечества и над хаосом". Саракаэль, один из святых ангелов, который поставлен над духами, которые грешат в духе. Габриэль, один из святых ангелов, который над раем и змеями, и Херувимами. Во время божественных "разборок" сказал Господь Михаэлю: "Пойди, свяжи Семьязу (Семьяза людей научил колдовству, и, единственный из остальных ангелов, полезному делу - как прививать деревья) и тех, кто с ним, которые соединились с женщинами, чтобы оскверниться с ними во всей своей нечистоте. И когда сыновья их убьют друг друга, и увидят они погибель любимых своих (сынов), крепко свяжи их на семьдесят поколений в долинах земных, до дня их осуждения и конца, пока суд, который в веки веков, не совершится. В те дни отведут их в бездну огненную: и в мучение и темницу, в которую их заключат навеки". Однако каким то образом до наших дней сохранился в памяти людской и библейское более архангел Михаил-Михаэль, удивительным образом ставший "Воеводой над Архангелами и Ангелами", сочетавший снова в себе как и Мелик-Милк-Микл-Мелхиседек более мощь Бога-Отца (почему-то именно арх. Михаил будет вершить Суд во время Второго Пришествия). Также упоминается тот факт, что существует лишь два главных ангела -- Ангел Света Михаил и Ангел Тьмы Сатаниэль. Кто же такой Сатаниель ? Полюбопытствовав, узнаем что "Сатана-отец, Сатана-самиаза (это и есть Семьяза, которого поручалось связать арх. Михаилу), Сатана-поэт и философ жил в гордом, всемогущем и всеведущем роде магов". Он "жил в мистериях халдейских храмов, и жрецами его были гакамим (врачи), хартумим (маги), каздим и газрим (астрологи)..."

-- Так это он снова выбрался, Дани? - спросил Ксавье. - Это его невозможно уничтожить совершенно, как и всех остальных Перворожденных? Это он давал тебе задания? Списки тех, кого ты должен убить?

Дани поморщился, как от сильной боли.

-- Ксавье... Я расскажу тебе всё по дороге...

В дверь заглянул кожаный Абадон:

-- Мсье Деланси? Я готов отправляться.

Ксавье подошел к Дани и обнял его за плечи.

-- Пошли, брат, -- сказал он. - Мы ненадолго уедем, я должен разобраться с одним очень важным предположением... Не беспокойся о детях: за ними присмотрят Азиль и Дайана. Нам нужно совсем немного времени, чтобы разобраться во всем... И тогда... Тогда или мы с тобой навсегда останемся вместе, или с неба начнут падать не птицы, а огненные дожди...

-- Запомните одну простую вещь, шеф, -- внезапно сказал на прощание Азиль. - Не верьте им, ничего не бойтесь, ничего у них не просите. Берите сами то, что хотите. А даже если не захотите, то они дадут вам всё сами... От вас требуется только одно... -- И он замолчал, всем своим видом показывая, что больше не произнесет ни слова.


В машине Абадон включил музыку, и Ксав мгновенно провалился в сон после этой дикой ночи. Он казался самому себе опустошенным до предела. Наивно предполагать, что Симара при желании не сможет их обнаружить... Но ему надо выяснить нечто важное, а на это не потребуется особенно много времени... Несколько убийств, дети, Дани... Он хотел поговорить с Дани о чем-то очень важном... Но сон оказался сильнее. Незнакомая притягательная музыка Абадона обволакивала его со всех сторон, и Ксавье снова видел перед собой стройную фигуру Дани, его глаза, серые, огромные. Они были так близко, Ксавье так ясно читал в них безграничную любовь и желание. Его сердце, лихорадочно бьющееся так, что казалось, сильнее невозможно, как будто кричало на весь мир: "Люблю тебя! Люблю тебя..." Больше всего сейчас он хотел дотронуться губами его губ, почувствовать его поцелуй, такой нежный и в то же время причиняющий невыносимую боль... Он осторожно гладил его тело, с такой готовностью отдающее свое тепло, и это было невероятно сладким мучением. Он чувствовал, как руки, всегда так уверенно сжимающие пистолет или шпагу, теперь дрожат. Губы мгновенно пересохли. Словно в первый раз, бережно и робко он коснулся губ Дани, а потом словно сорвался, привлекая его к себе всё ближе и ближе, думая, что такое наслаждение исчерпать просто невозможно...

-- Они сейчас слишком заняты, -- раздался где-то рядом голос, от которого отдавало запахом нечищеной рыбы. - Он дал мне слово, а значит, между ним и мной заключено пари! Хотя... -- голос издевательски расхохотался. - На кону стоит только их королевская "поруганная честь"!

Другой голос, уверенный и надменный, отвечал:

-- Я не смог бы назвать эту честь "поруганной"! Королевская кровь "поруганной" не бывает!

Дани и Ксавье окутывал тяжелый туман, и в нем слышался только неразборчивый быстрый шепот. Ксавье провел ладонью по лицу Дани и почувствовал, что по его щекам струятся слезы, прозрачные, как кристалл, как родниковая вода.

-- Тише! - прошипел голос. - Мы можем увидеть его слезы!

-- Он никогда не покажет их сам, -- возразил другой голос. - Королям нельзя показывать свои слезы!

-- И все-таки я добьюсь, чтобы он плакал! Я знаю, что за эти слезы нам могут дать много душ!

Ксавье снова видел только безграничную боль в прозрачных серых глазах Дани.

-- Прошу тебя только об одном, брат... -- прошептал он. - Верь мне...

Он повернулся и пошел в туман, где жили лишь страшные голоса.

-- Так надо, любовь моя, -- сказал он, не оборачиваясь. - И прости меня за всё...

Он исчезал, таял, как видение.

-- Дани! - закричал Ксавье. - Не уходи, постой! Подожди меня!

Он уходил, исчезал...

-- Дани!

С этим криком Ксавье проснулся. Перед ним маячила кожаная спина Абадона, а мимо окна машины с бешеной скоростью неслись ряды деревьев, и их стволы сливались в сплошное полотно.

Дани спал на его плече. Ксавье чувствовал его легкое дыхание. Его мягкие волосы приятно щекотали щеку Ксавье. Ресницы чуть вздрагивали, и Ксавье понимал: его брат снова видит что-то, ему пока не доступное.

Ему снилась маленькая девочка Леа, которую они оставили сегодня утром в своем доме. Он смотрела прямо в глаза Дани своими удивительными сиреневыми глазами и снова говорила, и обида звучала в ее голосе:

-- Дани, я не понимаю... Почему меня никогда не пускают к тебе? Почему тому зеленоглазому можно, а мне нельзя? Теперь и он тоже постоянно снится мне, постоянно стоит за твоей спиной. Он защищает тебя, я это знаю, потому что в битве вы сражаетесь вместе, спина к спине. Хотя тебя я вижу отчетливо, а от него - только тень... Вы сражаетесь до тех пор, пока не становитесь одним целым. Ты и этот зеленоглазый едины, вы - одно, как будто у вас на двоих одно сердце...

И я снова слышу этот отвратительный голос, от которого пахнет, как из протухшего холодильника - нечищеной рыбьей чешуей. Он говорит постоянно, отвратительный и всё время хихикающий и пришептывающий. Мне кажется, что я нахожусь среди облаков... Или тумана? Во всяком случае, мне совсем ничего не видно...

Битва идет, но я уже не вижу ни одной главной фигуры, все кажутся одинаковыми, темными, страшными, большой темной толпой... Если бы моему крылатому помог его друг! Как бы я этого хотела! А голос за спиной шепчет всё время: "Не время! Время еще не пришло!" А потом я и вовсе ничего не вижу, слышу только голоса - разные - злобные, величественные, презрительные, и я понимаю: все они хотят, чтобы ты проявил свою силу, отнять ее у тебя, наказать за то, что пошел против правящей верхушки...

Помнишь, я рассказывала тебе о красавице Софии, которой никто не смеет прекословить, которая одним взмахом руки может и казнить, и помиловать? Уничтожить совершенно ее не сможет никто, но я знаю, что она тоже может потерять, чем думает... Она следит за пари, заключенным между тобой и отвратительным рыбьим голосом, и не мешает, видит ловушки, которые расставляют Ангелу с Огненными Крыльями, но не думает, что может всё потерять... Если она уже не потеряла...

А вот теперь я вижу даже царствующих: один с белыми Крыльями и золотыми волосами, другой с палевыми Крыльями. Еще один... Очень красивый, с глазами непонятного цвета. Красивый и невероятно страшный. Они все красивы, эти царствующие, даже седые. Их седина кажется серебряной. И все они висят над пропастью. Они еще огрызаются и пытаются править, расставить свои фигуры, потому что не замечают, что под их ногами уже разверзлась пропасть, и даже Ангел с Огненными Крыльями им не поможет. Мне кажется, их никто не сможет спасти!

Снизу ползет Тьма, забирает их, растворяет в себе всё черное, и вдруг Царствующие понимают, что все они могут стать безликими. Они в бешенстве кричат Крылатому, чтобы он применил силу, но он побеждает, не применяя силы, которой от него хотят. Мне страшно, Дани... Крылатый плачет, хотя побеждает, но никто не видит его слезы, и никто не знает, что его дар одновременно является его проклятьем... Дани, а если ты откажешься от своего дара?.. Сможешь ты выстоять? Они не отпустят тебя, пока не получат подтверждение, что ты отстоял какую-то "поруганную честь"... Но чью честь, Дани?

Затрезвонил мобильник, настойчиво и яростно. Дани, не открывая глаз, поднес его к уху; он еще не отошел от своего сна, а потому сказал в трубку неизвестно кому:

-- То, что ты мне всё время толкуешь о "поруганной чести", я, кажется, забуду, приятель. Больше я на поводу у тебя не пойду, так и знай.

-- Дани, Дани! - закричал Ксавье. - Проснись же! Что с тобой? С кем ты разговариваешь?

Дани вздрогнул и открыл глаза.

-- Прости, Ксавье... -- прошептал он. Казалось, он не в силах поднять голову. Сейчас ему на самом деле больше всего хотелось спрятать лицо в волосах брата.

-- С кем ты разговариваешь? - тревожно спросил Ксавье, указывая глазами на мобильник, который продолжал сжимать Дани.

Дани хотел ответить, когда услышал вкрадчивый, почти ласковый голос Симары:

-- Сначала - привет, полукровка. А потом уже выясним, смогу ли я заставить тебя применить силу, заложенную в тебе. Клинок Армагеддона должен действовать, а не трусливо убегать от меня, тем более что ты всё равно знаешь: это бесполезно.

-- Чего ты хочешь? - спросил Дани.

-- Ты знаешь, -- ответил Симара. - Пусть Царствующие еще играют в игры, они всё равно опоздали. Но нам с тобой играть в игры не надо.

Дани казалось, что этот голос буквально высасывает из него душу. Несколько раз уничтоженный, Симара возвращался всё снова и снова. Наверное, малышка Леа все-таки права: самым страшным для врага будет безликость, если уж ее так страшатся Царствующие...

-- Продолжай, -- сказал Дани, сам поражаясь злобным ноткам, звучащим в его голосе.

-- Ты не сделал всего, что я требовал от тебя. Мне всё приходилось делать за тебя, хотя заинтересован в данном положении был ты.

-- Ложь, -- ответил Дани. - Ты всегда "кидал" меня, разве не так, дружище?

-- Игра уже пошла по-моему, -- заявил Симара, как бы не слыша вовсе его предыдущую реплику. - Ты убьешь Арманьяка, а вдобавок еще и Михаила. Теперь царствующим должен быть я, и ты, как никто другой знаешь это. Только я смогу сделать то, что не соизволили дать тебе твои боги, как светлые, так и темные - отдать тебе твоего брата навсегда. - Его голос к концу уже свистел, как пули.

-- Ты уже мертв, Симара. Ты слишком глуп, если не хочешь признать: Царствующим тебе не стать никогда. Так не заставляй меня заниматься заведомо проигрышным делом. Я уже сказал, что не пойду у тебя на поводу.

О капот машины громко ударилась упавшая с неба ворона, за ней - другая...

-- Не говори этого! - заорал Симара. - Я разработал весь план для тебя! Всё, что я делал, было для тебя! Не заставляй мне рисовать планы прямо на тебе, на твоей шкуре! Я сделаю это раньше, чем твоя болезнь доканает тебя! - Яростно рявкнул голос. Однако на фоне этой ярости Дани почудился какой-то еще непонятный оттенок: то ли страха, то ли даже отчаяния. Возможно, даже боли, хотя это предположить было бы труднее всего.

Дани рассмеялся:

-- С тобой что-то не так, дружище? Ты, кажется, начинаешь терять кое-какие счастливые свои мысли!

Повисла долгая пауза. Кажется, Симара был то ли смущен, то ли сильно выбит из колеи. Некоторое время он молчал, хотя Дани и не понимал, что именно произвело на него такое впечатление.

-- Ты, полукровка, приятель-дерьмо, -- заговорил, наконец, Симара. - Я даю тебе неделю на раздумья, чтобы мой план был осуществлен до конца. Ты сильно расстроил меня, а потому за тобой останется еще и небезызвестная тебе мадам Ирея. И не воображай, будто ты сможешь нагадить мне, потому что это просто невозможно.

За долгие дни жуткой депрессии Дани ощущал только радость. В будущем его, несомненно, ждали большие неприятности, но сейчас ему удалось смутить, выбить из колеи выползшего из земли монстра. Это ему плата за чувство беспомощности и за ночные кошмары.

-- Что угодно, но никакого дерьма между нами нет, -- сказал он.

-- Если припомнишь, приятель, -- продолжал Симара. - Идея Темной революции возникла именно у тебя, а теперь ты прикидываешься невинным агнцем, и у всех создается впечатление, будто я шантажирую тебя.

-- Тебя нет. Ты потерял лицо. Ты умер, -- сказал Дани.

-- А ты - тот, кто ничего не понимает, -- проникновенно произнес Симара. - Я даю тебе три дня на выполнение моих поручений. Если ты не сделаешь этого, я сам приду за тобой. Но не надейся, что я начну с тебя. Слишком легко бы ты отделался в этом случае! Сначала я займусь твоими детишками. Клянусь, что умирать они будут медленно, очень медленно, осознавая, что с ними происходит и чувствуя каждое мгновение своей агонии. Будут знать они, будешь знать это ты, будет знать твой брат. Потом я возьму твоего брата, только пред тем, как уничтожить его, я оттрахаю его во все места. После него дойдет очередь и до тебя, и Габи, и Монфор покажутся тебе верхом милосердия. Ты умрешь так, как никто еще не умирал на этой земле.

-- Птицы уже падают с неба, -- мягко сказал Дани.

-- Чушь, -- произнес Симара. - Если ты не сделаешь то, что должен, Темный Грааль, если ты не применишь Клинок Армагеддона, еще много кто пострадает. Всё, время пошло.

-- Постой, -- сказал Дани. - Так ты не понимал, что пишешь на стенах квартир тех, кого убивал?

-- Ты того и гляди окончательно сбрендишь, -- отозвался Симара, но Дани слышал его страх всё отчетливее. - Я ничего там не писал.

-- Нет, там было нечто написано, -- с нажимом произнес Дани. - И сейчас ты думаешь, кто именно написал эти слова: ты или я? Я мог следить за тобой, но ты не понимал, что делаешь и записывал мои мысли. Подумай об этом как следует прежде чем захочешь давить на меня.

-- Слышать не хочу про твоих дурацких птиц, когда речь идет о Третьем Противостоянии, а я не мертв. Так что действуй, Дани.

Он отключился.

-- В ... тебя, -- сказал Дани мобильнику.

Он прижался к Ксавье, весь сжавшись и поджав под себя ноги, а это было уже совсем плохим признаком.

-- Братишка, -- ласково произнес Ксавье. - Ты обещал мне рассказать... Расскажи мне свой разговор с ним и, возможно, мы поймем, что именно делать дальше.

Дани прижал ладони к вискам, словно у него опять начались страшные головные боли. Затуманенным взглядом он посмотрел на водителя, но Абадон в продолжение всего, что происходило на заднем сиденье, даже головы не повернул. Его лицо оставалось совершенно равнодушным, и Дани подумал, что этот крылатый знает сейчас ровно столько же, сколько и он, а значит, шептаться и искать укромный угол не имеет смысла.

Из ниоткуда зазвучали голоса Дани и Симары.

-- Мне не нравится твой план, -- говорил Дани. - К тому же подозрение может упасть на Ксавье.

-- Да кому он нужен, твой Ксавье? - с пренебрежением отозвался Симара. - Ты сделаешь, как я говорил. Примени силу Клинка. А дерьмо будет разгребать Арманьяк.

Как ты знаешь, существует "горний", высший мир. Это Царство Барбело (иначе его называют Ель-Барба, или Барбаэль. Это не один персонаж, а четыре бога сразу, как это было у ацтеков и майя.

Когда-то существовало только два яруса миров - Барбело и сотворенные в нем миры - сферы - эоны. Эти эоны творил Тот, "кого не зрели ангелы, не постигала душа, и никогда не называли по имени".

Начал он с того, что породил одного Ангела, и его имя я тебе не назову. Если хочешь, можешь звать его Самопорожденным. Дальше появились еще четыре Ангела, иерархи второй ступени. И всё это время продолжался процесс сотворения миров. Но тогда этот мир пока еще не был сотворен.

Наконец, все-таки появился интегрированный мир, Просветленная Сфера, где и был создан человек. Следи за мыслью, приятель, не улетай. Потом появился лишний мир - Эл. Сначала он ничем не отличался от других, у него было свое облако Света и Знания. И у него был свой Ангел. Но тут процедура автоматического тиражирования дала сбой. Из облака знания мира Эл "явился ангел с пылающим ликом, налитым кровью. Имя ему было Небро, иные зовут его Яалдабаоф. Потом из облака появился другой Ангел - Саклас. В результате появилось сразу два Демиурга, которые заново начали процесс сотворения мира с самого начала, но уже исключительно в рамках мира Эл. Эта парочка создала рабочую группу из двенадцати ангелов и приказали создать им Адама и Еву. После этого Саклас, или Шакла, отошел от дел, и в мире Эл остался один Демиург - Небро.

Но, как мне кажется, на престоле сейчас другой. От дел отошел не Саклас, а Небро, а оставшийся "вершителем судеб" Саклас. Он только вид делает, будто он Яалдабаоф-Небро. И наша с тобой задача, дружище, показать, кто именно уничтожал нас, ваших отцов, кто отдал приказ кинуть вас в материю, кто приказал Габриэлю в первый раз отрубить головы тебе и твоему брату. Вот с кого надо начинать, вот что называется настоящей Темной Революцией, и теперь, когда в моих руках Клинок Армагеддона, я не упущу этого шанса. Третье Противостояние уже началось! Я помогу тебе дойти до Демиурга и вырвать у него его настоящее имя. Я помогу вырвать у него обещание, чтобы вы с братом остались навсегда один для другого. Но если нам не понравится Саклас, у меня есть более интересная идея, как исполнить то, что мы хотим. У нас одна цель, хотя и разные интересы. Я должен стать Царствующим, а вовсе не Саклас, чье имя с древнееврейского переводится как "дурак".

Внезапно страшная сверкающая вспышка взорвалась в голове Дани.

-- Абадон! Останови! - закричал он.

-- Дани! Что... -- Ксавье не успел удержать его, как он на полном ходу рванул на себя дверцу и выскочил из машины.

Абадон ударил по тормозам, которые издали оглушающий визг. Ксавье бросился за Дани, который лежал в мокрой от дождя траве, с разбитым в кровь лицом. Увидев Ксавье, он закричал:

-- Не подходи ко мне! Разве ты не видишь, что я стал опасен?! Он найдет нас везде, со своей бритвой в руке!

Проблема стояла между ними, как мираж в жаркий день, и добраться до нее не представлялось возможным. Чем быстрее он бежал, чем крепче старался схватить эту проблему, тем изощреннее она ускользала от него. Ему казалось, он рухнул на землю, бездыханный, потерявший остатки надежды, а проблема торжествующе и насмешливо маячила на горизонте. Он ничего не видел перед собой: только темный дом, где лежали трупы его брата, детей, а с неба падали тучи птиц. Их были миллионы, миллиарды, и только он один виноват в этом. Меч, который находился в нем, в любой момент мог вспороть его самого и всех, кто был ему дорог.

Ксавье поднял его с земли, обнял и прижал к себе.

-- Я понял одно, братишка, -- сказал он. - Началась игра, ставки в которой слишком высоки. Нам потребуется собрать всё мужество и решимость.

Дани, морщась от дикой головной боли, вдруг попросил неожиданно, беспомощно, как ребенок:

-- Ксав... У тебя наверняка есть лист бумаги и ручка.

-- Да, -- удивился Ксавье, доставая из кармана блокнот и ручку. - Дани... -- Он осторожно прикоснулся к его лицу и стер грязь и кровь с ободранной щеки. - Абадон ждет нас...

-- Сейчас... -- рассеянно сказал Дани. Его глаза сделались туманными, и он склонился над бумагой.

Несколько секунд он сидел в задумчивости, а потом написал:

"Что значит: "И птицы будут падать с неба?"

Нет, но догадываюсь. Это связано со мной, с Клинком Армагеддона, который не может долго жить, не проявляя себя. Либо он убьет меня, либо тех, кто рядом со мной... Птицы уже падают с неба. Это я знаю.

Знает ли Симара, что означают падающие с неба птицы?

Нет. Он ничего не понял, когда я говорил ему о птицах, значит, наверняка не знает. Не знает он и о связи птиц с Клинком Армагеддона, то есть со мной нынешним...

Знает ли Симара, что у него есть уязвимое место? Такое же больное, как у меня мой брат?

Теперь, наверное, знает.

Это птицы, падающие с неба, о которых я говорил ему?

Да.

Получается, когда в квартирах убитых он писал слова "И птицы будут падать с неба", то не понимал, что делает?

Не только не понимал, зачем это делает, но даже сейчас не помнит этого...

Кто тогда писал о птицах, падающих с неба?

Тот, кто может знать, что это означает.

Я знаю.

Получается, я убивал Перворожденных вместе с ним? Почти по тому списку, который мы с Ксавье читали в интернете перед самым отъездом?

Он закусил губу до крови и вывел на бумаге:

Да. Я не убивал их, но, видимо, клинок действовал помимо меня...

Он весь дрожал, сердце буквально грохотало в нем. Он выждал минуту, а потом крупно написал на странице: И птицы будут падать с неба.

Ксавье внимательно смотрел на Дани и видел, что он находится в состоянии полного транса. Ручка только слегка зависала над листом бумаги, как будто ожидая сигнала начать работу. Он думал обо всех птицах мира, маленьких и больших. Они сидели на крышах, подоконниках, проводах, площадях всего мира. Голубь с оливковой ветвью в клюве... Голубь, опустившийся в ладони Ксавье в Риме... Сокол на перчатке рыцаря Гийома де Тур...

Это было одновременно ужасно и восхитительно. Слова, написанные на бумаге, исчезали. Что-то менялось внутри самого Дани.

Внезапно десятки птиц, больших и маленьких, стали опускаться вокруг Ксавье и Дани. Все деревья в округе были буквально облеплены птицами. И все они смотрели на Дани, как будто ожидая его команды.

Дани застонал. Его рука быстро писала на бумаге:

"Этот оказался проворнее остальных. Телепат хренов. Как только я шагнул к нему, он поднял голову, как я и рассчитывал, но сразу же отдернулся в сторону, поэтому моя бритва полоснула его только по лбу. Я снял с него здоровенный лоскут кожи, и кровь полилась по его лицу"

Птицы одновременно поднялись в воздух и улетели.

"Я это сделал, и мне удалось удачно уйти от полиции. Теперь посмотрим, как Саклас обойдется без своего главного Перворожденного. Главного судьи, лилового капюшона. Он сдаст мне свое место без сопротивления..."

Дани посмотрел на лист бумаги, но вряд ли он что-либо видел, хотя в его глазах плыл бесконечный ужас.

"Я так долго ждал его, я безумно хотел курить, а теперь еще этот капюшон вынуждал меня гоняться за ним по всей лестничной клетке. И все-таки я перерезал ему глотку после того как раскроил череп об стену".

-- Что это? Дани, Дани, умоляю, приди в себя... -- Ксав поцеловал его затуманенные глаза. Он весь дрожал, он все-таки что-то осмысленное мелькнуло в них. Дани посмотрел на исписанный лист бумаги.

-- Отчет убийцы о совершенном им убийстве, им самим собственноручно изложенный... -- произнес он тихо. - Клинок Армагеддона руководил Симарой... Клинок, находящийся внутри меня... Клинок, развязавший войну...

Он смотрел на страницу с изумлением и ужасом. А рука писала помимо его воли:

"Глупо бежать куда-то, потому что все места в мире одинаковы. Ты всегда искал только свой дом и, кто знает, может быть, однажды, когда-нибудь ты попадешь в него... Где мой дом? Там, где и моя любовь..."

Дом там, откуда ты начинаешь свою войну...

Не подходи ко мне... Если я разверну Крылья, то убью всех, кого люблю больше всего на свете...

Ручка в его руке дернулась, как в агонии.

Симара... Симара... Птицы совершенно не при чем...

Почему для тебя так важно убивать Перворожденных?

Если я не буду писать, я умру... Так я устроен...

Если я не буду воевать, я умру... Так я устроен...

Ручка судорожно провела по бумаге кривую линию.

Я умираю, распадаюсь, теряю возможность любить...

Без меня ты не сможешь писать... Ты умираешь...

Пошел вон из меня, если благодаря тебе я не могу писать и любить!!!!!

Белен, возьми его из меня, и я, как и раньше, отдам вам себя, в этой последней битве, в этом последнем танце! Пусть живет и Свет, и Тьма, потому что без Света не может быть и Тьмы!

Ручка взлетела в правой руке Дани и, как кинжал, вонзилась в левую ладонь. Резкая боль пронзила его руку, и ручка выпала на землю. Дани откинул голову назад и изо всех сил стиснул зубы, чтобы удержаться от крика, который рвался из него.


В ту же минуту над ними взметнулись стены дольмена, освещенного голубоватым призрачным светом.

-- Кажется, этот памятник ты хотел осмотреть, брат? - спросил Дани, отходя как можно дальше от Ксавье. За его спиной разворачивались золотисто-алые сияющие Крылья.

Внутри круглой пещеры оказался невероятно огромный зал, тускло освещаемый огнями черно-алыми факелов, блики которых падали на железную невысокую чашу, занимавшую практически все пространство зала.

Дани подошел к чаше (что-то она ему напоминала, как будто он уже видел ее, но когда и где? - этого он вспомнить не мог). Немедленно все факелы вспыхнули ярким, обжигающе-алым светом, и в их яростном свете стало ясно, что в зале находится еще одно существо - прекрасный, вечно юный красавец, золотоволосый Белен. Он приблизился к Дани и обнял его. Потом подошел к Ксавье, и его объятия были более долгими, и если бы Ксавье мог сказать от изумления хоть слово, он признался бы, что почувствовал: эти объятия совсем нехорошие, объятия утешения. "Боги жестоки", -- невольно вспомнил он.

-- Слово было произнесено тобой, Ангел с Огненными Крыльями, и оно было услышано. Ты не захотел быть и дальше вместилищем Клинка Армагеддона и, быть может, кто-то ждал иного исхода, но произошло всё так, как произошло, и дальше, Ксавье, тебе, возможно, придется бороться в одиночку. Впрочем, никогда здесь нельзя ничего сказать окончательно и особенно сейчас, когда идет Третье Противостояние, и половина Царствующих уже лишена сил.

Симара связался с Небро и прочими темными силами, чтобы обрести безграничную власть над миром. Скоро его армии пойдут по земле, уничтожая все живое и превращая в ничто все, что нам уже удалось сделать.

Симара одержим манией величия. Считает себя равным нам, богам, в то время, как он - самый обычный человек, ну, может быть, более жестокий и бессовестный, чем остальные... Обычный колдун... Итак, дети мои... Если не возражаете, приступим. Чем раньше удастся обуздать его, тем лучше.

-- Это мое главное желание, -- подтвердил Дани.

-- Тогда подойди к кругу, Дани, -- сказал Белен.

Дани подошел к чаше (где же он все-таки видел ее?), по краям которой горел ровный розоватый свет.

-- Видите этот свет? Он не должен быть розовым, -- произнес Белен. - Поэтому первая часть задачи - ваша. А с вашим братом мы будем говорить позже. - Итак, этот свет должен вспыхнуть алым огнем. Вы спросите, как это сделать? Отвечу: как и прежде, требуется жертва богам, и вы ее принесете. Нужна кровь, чистая, горячая, благородная, в которой пылает огонь любви, настоящей, пережившей несколько жизней. Кроме вас, на земле нет такого человека.

Он торжественно поднял терновый венец и надел его на голову Дани. Острые шипы немедленно впились в кожу, и Дани почувствовал, как по вискам и по лбу мгновенно потекли горячие струйки.

-- Но это не все, -- продолжал Белен, подавая ему чашу из изумруда и обсидиановый нож. - В эту чашу должна попасть ваша кровь, а дальше - моя забота.

Дани кивнул. Он сразу понял, что от него требовалось. Ножом он легко взрезал кожу напротив сердца, и кровь хлынула в чашу, потому что в этот момент он думал только о своей любви, и его любви хватило бы, чтобы зажечь всю эту черную пропасть, которая была готова поглотить весь мир.

-- Удивительно, -- услышал он как сквозь туман, слова Белена, -- я ждал всего, но только не этого. Он любит тебя, Гийом, больше жизни. Ты для него - все. Я предполагал, что нам придется ждать гораздо дольше, но смотрите, и четверти часа не прошло, а чаша уже полна. Дай ее мне, Даниэль.

Почти теряя сознание и уронив на пол обсидиановый нож, Дани протянул руки к золотому свету: в это время Белена он уже не видел. А солнечный бог вылил содержимое чаши в выемку, где ровно горел розовый свет, который сразу же вспыхнул алым пламенем, взметнулся вверх.

От этого огня было трудно оторвать взгляд, и Дани смотрел на него до тех пор, пока Белен мягко не прикоснулся к его плечу и не снял с его головы терновый венец.

-- Ты сделал для нас, что мог, Дани, и я никогда не забуду этого, -- произнес он, обнимая его. - Свое обещание я не забывал никогда. Но теперь начатое должен завершить твой брат, которого я по привычке называю Гийомом. Думаю, что и ты иногда его так зовешь, особенно в стрессовые моменты. Это действительно его настоящее имя. Ему теперь придется, к сожалению, уйти и оставить тебя. Надеюсь, что это ненадолго, потому что они не смогут получить то, что хотят. Если бы я мог, то предотвратил бы это, но сделать некоторые вещи даже не в моих силах.

-- Что ж, теперь я буду свободен, и я верю тебе, Белен, -- сказал Дани и в последний раз посмотрев в изумрудные тревожные глаза брата взглядом, полным бесконечной любви, отошел в сторону, и между ними выросла прозрачная преграда.

-- Тебе нельзя идти за ним, Ксавье. Не сейчас, сын мой, - сказал Белен.

Из темноты пещеры показались десятки, сотни темных существ в темных капюшонах и окружили Дани.

-- Белен, что они сделают с ним? - спросил Ксавье, невольно сделав движение к прозрачной стене.

-- Они постараются убить его, -- спокойно ответил Белен. Он встряхнул золотыми волосами, и солнечные искры рассыпались по залу.

Ксавье увидел, как два существа в одеждах палачей привязывают руки Дани к перекладинам, связывают его ноги, мочат бичи, усеянные на концах острыми иглами, в воде. Он слышал их голоса:

-- Сущий велел сделать ему пятьдесят ударов, -- сказал один. - Сомневаюсь, что он это выдержит. У нас еще ни один не выдерживал, все умирали.

-- Сущий также сказал, что это - такая сволочь, что она выдержит все, что угодно, и завтра мы будем иметь удовольствие позабавиться с ним еще каким-нибудь особенно интересным способом. Сущий еще не решил, каким, но он велел, кроме его крови, собрать его слёзы, чтобы получить в свое распоряжение множество душ, -- отозвался второй.

-- Ну, в этом-то я уверен, -- усмехнулся первый.

-- Хорошо бы, -- сказал с сомнением второй, -- потому что Сущий сказал: не будет слёз, я вас обоих сам здесь лично привяжу.

-- А вдруг все-таки умрет?

-- Сущий сказал: тогда отдадите на корм псам.

Больше они не разговаривали. Первый палач размахнулся и нанес удар по спине Дани, на которой сразу образовалась длинная и широкая кровавая рана. За первым ударом последовал второй. Дани молчал, бессильно опустив голову, на которой уже засохли капли крови от венца. Слышался только свист плетей. Осужденный не издавал ни звука, хотя плети уже вязли в кровавом месиве, в которое превратилась его спина.

Ксавье застонал. Он слышал только нескончаемый свист плетей в полной тишине, от этого особенно страшной. Белена окутало золотое сияние, и ослепительный бог солнца исчез. В последний момент он торжествующе вскрикнул и высоко поднял вверх руку, в которой ослепительным золотом сиял меч - Клинок Армагеддона.

Ксавье в бессильном ужасе и отчаянии видел, как Дани уже отвязывали от перекладин, с которых непрерывно капала кровь. Рядом стояло и смотрело на происходящее огромное темное существо с красноватыми страшными искрами глаз. Вероятно, это и был тот, кого называли Сущим. Дани, совершенно не подающий признаков жизни, почти утопающий в луже крови, лежал на земле, а Сущий выговаривал палачам:

-- Почему я не слышал ни одного крика и даже стона? Почему вы не добились от него ни одной слезы, и теперь многих я не смогу воскресить, а еще больших - заполучить в свою власть? На этом война не закончится. Третье Противостояние продолжается по вашей вине!

-- Но, господин, -- с ужасом оправдывались палачи, -- может, он сразу потерял сознание? Когда его к нам привели, он и так уже на ладан дышал.

-- Это не оправдание, -- холодно произнес Сущий. - Я хотел, чтобы он орал и ползал на коленях, а вы не смогли сделать этого. Я хотел, чтобы он плакал. Я хотел собрать его слёзы и воскресить Софию! Я хотел, чтобы наши армии победили!

-- Он никогда не сделал бы этого, господин, -- не выдержал один из палачей.

-- Это еще что такое? - возмущенно вздернул брови Сущий.

-- Королевская кровь, господин. Таких совсем немного. Они умирают самым страшным образом, но вы никогда, слышите - никогда не услышите от них ни звука. Есть вещь, неподвластная вам: вы не сможете его унизить, даже если вам будет угодно для удовольствия убить меня самого. Но вы должны знать правду. Королевская честь не может быть поруганной...

-- Что ж... -- медленно сказал Сущий. - Тогда покончим с этим.

Он растворился в воздухе темным дымом, исчезли стены дольмена и круглый зал. Ксавье стоял один на лесной дороге рядом с автомобилем, где его давно дожидался Абадон. Он не помнил, как очутился в машине. Он ничего не видел вокруг себя, он мог слышать только слова, которые так часто произносил Дани: "Я не могу даже стонать, мои губы пересохли от страсти, и мое сердце рвется так сильно, что я теряю сознание... Я тону в твоих изумрудных морских глазах... Я не могу быть далеко от тебя... Ты всегда рядом со мной... Слишком близко... Когда ты рядом со мной, то сам воздух накаляется от Любви, предела которой нет и не будет, которая всё терпит и всё прощает... Я люблю тебя на все времена и все жизни... Для меня нет никого, кроме тебя, бесконечная Любовь моя..."

Он не видел, как Абадон взял в руки мобильник и набрал номер. Он сказал всего лишь три слова: "Шеф, мы теряем Свет", а потом Ксавье увидел перед собой бесконечный холодный лес, окутанный серым и липким туманом, где из-за каждого дерева которого слышались бесконечные, разрывающие душу стоны. Дани, его Дани, стройный, светловолосый, с золотисто-алыми Крыльями, слабо светящимися за спиной, шел по этому лесу, а из-за покореженных, причудливо переплетенных друг с другом стволов деревьев и кустарников к нему тянулись сотни рук: только бы дотронуться до него, если нельзя разорвать, только бы получить часть Света, которым они жили и питались...

На мгновение Дани обернулся, и его серые прозрачные глаза встретились с потемневшими от горя глазами Ксавье.

-- Брат... Ты только верь и жди меня... -- услышал Ксавье его беззвучный голос, полный бесконечной любви, обращенный к нему.

Ксавье бросился следом за ним, страх за него пронзал насквозь его душу. Лес проходил через него, словно его не было вовсе, но это не мешало Ксавье видеть искривленные стволы и корявые ветви, из-за которых множество рук тянулись к Дани, а на его лице застыло выражение полного недоумения. Он не понимал, что от него хотят. Рук было слишком много, через них всё труднее становилось проходить. Дани остановился и снова обернулся к брату с растерянной улыбкой. "Прости", -- прошептал он.

Он стоял и смотрел на страшные грязные руки, похожие на когтистые лапы зверей. Его Крылья были бессильно опущены вниз, руки сложены в немой мольбе, в глазах застыли слёзы, которых так напрасно ждал Небро, но эти слезы были - все - об оставленном Ксавье. Голос сверху расхохотался: "Вот ты и получил полную расплату за поруганную честь, полукровка!"

Внезапно поднялся ураганный ветер, но даже сквозь него Ксавье услышал тихий вздох Дани. Он не сопротивлялся тянущимся к нему рукам. Совсем рядом с его ногами разверзлась огромная черная пропасть, в которой - Ксавье был уверен - Дани ждали миллионы таких же рук, которые станут непрерывно терзать его. Но они никогда не дождутся от него ни слез, ни Света...

Внезапно небо над головой сделалось сиреневым, потом потемнело, ветер взметнулся к тучам, а рядом с Дани появился поразительно красивый Ангел в длинной мантии с кровавым подбоем, с черными Крыльями, черными - до плеч - вьющимися волосами и глазами непонятного цвета, сверкающими, как звезды. "Утренняя Звезда", -- прошептал Ксавье.

-- Пошли вон, черви, -- приказал миллионам грязных рук Утренняя Звезда, и те мгновенно исчезли в зловонных глубинах пропасти.

А темный Ангел закрыл Дани своими Крыльями и склонился к нему с легкой улыбкой.

-- У отца свои планы на тебя, сынок, -- произнес он. - А у меня - свои. Часто говорят, что боги жестоки... -- Его губы тронула усмешка. - Но "жестокость" можно понимать по-разному. Прости отца, сейчас идет война, и это для него важнее всего. Он получил то, что хотел. Мне же нужен Грааль, единственный на все времена Темный Грааль, его Свет, который он способен дать моим обессиленным армиям. И если Небро намерен убрать тебя, скрыть в бездне, то в моих силах вывести тебя из бездны, которая мне принадлежит. В моих силах отдать тебя сейчас твоему брату. Я знаю, ты и он всегда хотели остаться вместе навсегда. Думаю, это зависит от вас. Не надейтесь на милости тех, кто сильнее вас. Правильно сказал Азиль твоему брату: "Не верь, ничего не бойся, никогда ничего не проси". И сейчас я возвращаю тебя ему, а сможет ли он вернуть тебя в свою реальность, -- зависит только от силы вашей Любви...

-- Приехали, шеф, -- негромко сказал Абадон и встряхнул длинными темными волосами. У него был такой вид, словно ему пришлось не машину вести, а разгружать торговый состав.

Ксав вздрогнул и вдруг увидел себя сидящим в автомобиле. Он уже плохо понимал, зачем затеял такую поездку. Он почти ничего не помнил: настолько резкой, пронзающей навылет, была боль в груди. Дани лежал на его коленях без сознания, бледный, как полотно. Он по-прежнему не подавал никаких признаков жизни, но был рядом. Он был рядом...

-- Вашему брату не стоит отправляться в такие поездки, -- негромко произнес Абадон -- Сами понимаете: болезнь, приступ может начаться в любую минуту... -- И, видя, что Ксавье никак не может опомниться от шока, добавил: Господин Деланси, помочь вам перенести в дом господина Каэля?

И только в этот момент Ксавье опомнился окончательно.

-- Я сам, -- сказал он и вышел из машины, держа Дани на руках.

По пожухлой листве, уже припорошенной первым снегом, он добрался до дома, где не был со времени пожара и нападения на них Симары. Он вошел в дом, не запирая двери, на мгновение обернулся на пороге и сказал:

-- Абадон, ты тоже располагайся здесь, где хочешь. - Думаю, завтра Дани захочет вернуться.

-- Слушаюсь, шеф, -- отозвался Абадон.

Ксавье на мгновение показалось, что рядом с водителем он видит еще одну фигуру - высокого Ангела с черными Крыльями, но думать сейчас мог только о Дани. Он сразу прошел в спальню и положил его на кровать. Брат был смертельно бледен, и Ксавье снова не слышал его дыхания. Но ведь он был рядом! Ксавье мог гладить его волосы, целовать закрытые глаза, вернуть его оттуда, откуда никто не возвращается только силой своей Любви...

Он склонился к Дани, как он всегда мечтал - на расстояние одного вздоха. Я больше всего хочу сейчас чувствовать на своих плечах твои руки, ощутить твои губы на своей коже, почувствовать, как ты извиваешься в моих объятиях. Я всегда был только твоим, без остатка, весь, все свои жизни... Я твой, Дани... Я задыхаюсь даже когда только думаю о тебе... Я готов бесконечно повторять твое имя... Дани, каждый раз, когда мы вместе, я чувствую, как приближается взрыв, невероятная вспышка света, когда наши души и крылья сливаются воедино. Я растворяюсь в тебе без остатка и только слышу легкий стон, слетающий с твоих губ. Своего крика я уже не слышу... Он сразу обрывается, и остается только мир, в котором нет ничего, только бесконечность нашей Любви, ради которой он пока еще существует... Ксавье шептал Дани эти слова бесконечно, пока не заснул...


Дани вздрогнул и мгновенно открыл глаза. Была глубокая ночь, он лежал на кровати, а рядом с ним мирно Гийом. Серебристый лунный свет освещал его лицо. С замиранием сердца Дани вгляделся в его черты -- такие родные и до боли любимые. Что-то не давало ему покоя. Он проснулся не от кошмара, но какая-то неясная тревога не давала ему закрыть глаза вновь. Казалось, если он и дальше будет смотреть на своего брата, то расплачется, как ребенок, и тогда разбудит его. Нет, он ни за что на свете не хотел потревожить его сон. Поэтому как можно осторожнее Дани поднялся с кровати, накинул на плечи халат и подошел к окну. Его взгляд упал на вазу с цветами. Это были розы, и они казались совсем черными в ночном полумраке.

Чувство безотчетного страха вспыхнуло в нем так ярко и с такой чудовищной силой,

разрывая грудь невыносимыми рыданиями, и чтобы не позволить им вырваться наружу, Дани изо всех сил прижал руки к губам.

Гийом пошевелился, и его рука сама потянулась к тому месту, где должен был спать Даниэль. Но брата там не было, и Гийом тут же проснулся. Приподнявшись на локте, он заметил тонкий почти прозрачный силуэт у окна.

-- Дани, почему ты не спишь? -- спросил Гийом, поднимаясь с постели подходя

к нему.

Дани только покачал головой, не поворачиваясь к нему лицом, чтобы он не

заметил слезы в его глазах.

-- Что с тобой? Что случилось, малыш? -- обеспокоено спрашивал Гийом, обнимая

его за плечи.

-- Мне отчего-то страшно, -- глухо произнес Дани, опустив глаза.

И Гийом понял, что это не просто ночной кошмар. Иначе бы брат никогда не признался в своем страхе.

-- Что-то случится, -- продолжал Дани. -- Я чувствую это. Что-то страшное. Я боюсь, что эта наша жизнь -- последняя вместе. Потому что кто-то хочет разлучить нас навсегда. И этот кто-то очень могущественный, и мы мешаем ему, когда мы вместе... Но я не знаю, кто это. Не знаю, что он может сделать... -- Дани почти задыхался и говорил очень быстро, словно боялся не

успеть всё сказать.

-- Не надо, малыш, -- прошептал Гийом, прижимая к груди его голову и целуя его в висок. -- Я люблю тебя. Я всегда буду с тобой. Обещаю тебе, я найду способ... И в этой жизни и в другой. Я люблю тебя на все жизни и на все времена! -- он говорил и говорил, продолжая целовать волосы Дани, его плечи. -- А сейчас забудь обо всём. Ничего не бойся, любовь моя.

Всего лишь одно легкое движение рук Гийома, и халат Дани медленно соскользнул на пол, к его ногам.

-- Мы вместе навсегда. Ты принадлежишь мне, а я -- тебе, -- Гийом прижался к Дани плотнее, ощущая всей кожей каждый изгиб его юного прекрасного тела.

-- Скорее, -- выдохнул Дани, чувствуя, как по всему телу разливается тепло, а сердце трепещет в груди, словно птица.

-- Сейчас, малыш... Потерпи еще немного...

Его прикосновения напоминали теплый ветер. Поцелуи, казались нежными, как опадающие лепестки вишен Прованса. Не надо сомнений. Сейчас я и весь мир -- твой и для тебя. Я отдам тебе всю свою нежность, каплю за каплей. Только твое тело согревает мою заледеневшую душу...

Гийом целовал губы Дани, проводил губами по шее и плечам и груди, спускаясь всё ниже и поглаживая бедра... Дани не смог сдержать сладостный стон. Ласки Гийома сводили его с ума... Наконец, они медленно опустились на пушистый ковер. Если бы поцелуй мог длиться целую вечность... Я люблю тебя... Я люблю тебя... Я готов прокричать это или прошептать снова и снова. Никогда не отпускай меня, Дани... Ты слышишь? - Никогда!

Ослепительная вспышка Света заставила Абадона, дежурившего на кухне, прикрыв глаза, вздрогнуть. Наверное, если бы он был кошкой, то замурчал бы от наслаждения. Еще никогда на его долю не приходилось столько Света и силы, и он мысленно поблагодарил Утреннюю Звезду за такой, казалось бы, не заслуженный им подарок...


Когда Дани почувствовал, что уже владеет собой, он подошел к окну и снова, на всех деревьях в округе, увидел тучи птиц. Правда, на этот раз что-то изменилось. Они не падали мертвыми, а просто сидели в непонятном ожидании, как солдаты невидимой армии, ожидающие приказа. Снова дала о себе знать боль в руке. Дани отправился в ванную и вылил на ладонь целый пузырек перекиси водорода. Стиснув зубы от боли, он смотрел, как пузырится и пенится жидкость. С руки боль перекинулась на голову, и это было еще страшнее. Дани отправился на кухню, где дремал Абадон, при виде его мгновенно открывший глаза.

-- Совсем плохо? - сочувственно спросил он.

Дани только кивнул, на слова у него уже сил не оставалось.

Абадон поднялся со своего стула и вынул из кармана упаковку таблеток.

-- Вот. - сказал он. - Сейчас будет хорошо.

Даже не спрашивая, что за средство ему предлагает это необычное существо, Дани, как обычно, высыпал горсть таблеток на ладонь, запил их кофе, предусмотрительно приготовленным Абадоном, и закурил.

-- Абадон, -- сказал он. - Ты видел их?

-- Кого? - спросил Абадон.

-- Птиц. Много птиц. Целые стаи, -- ответил Дани. Боль начала исчезать. Наверное, надо постараться как можно меньше задевать руку, только и всего.

-- Видел, -- сказал Абадон. - Целые тучи. Как красиво они летели на фоне луны! - Его взгляд стал странно-задумчивым и почти мечтательным. - Надо сказать, любопытное зрелище, поскольку дневные птицы обычно по ночам не летают.

-- Откуда они здесь появились, как ты думаешь?

Абадон пожал плечами:

-- Я же не орнитолог, чтобы обращать внимание на птиц. - Он просто не хотел отвечать, просто внимательно посмотрел на Дани.

-- Нервничаешь?

-- Пожалуй, -- медленно ответил он.

На самом деле он чувствовал безграничный грязный ужас. Он встал, вернулся в комнату, где спал Ксав, лег рядом с ним и на несколько часов забылся неспокойным сном с кошмарными сновидениями, суть которых он хотел понять, но так и не смог.

Он метался, чувствуя грязные, липнущие к нему руки, которые потом выросли, превратившись в темных существ. Он не поднимал глаз, а они рвали его на части, насиловали в бездонной черной пропасти. И все же сквозь его затуманенное сознание проник еще один дикий крик - его брата, который рвался к нему и за которым тоже тянулись грязные страшные руки - совершить над ним то же самое... "Вы хотели расплаты? Вот вам она!" - кричал откуда-то сверху торжествующий голос Симары. Дикая боль пронзила угасающее сознание Дани, и он поднял глаза. "Брат!" - закричал он, и его Огненные Крылья расправились сами собой, залив всё кругом обжигающим Светом. Темные существа захлебывались этим Светом, исчезая в нем и растворяясь в нем без остатка. В этом Свете раздались только два одновременных возгласа, исполненных боли и бесконечной Любви:

-- Гийом!

-- Дани!

Они слились вместе, превратившись в одну сияющую птицу, взлетевшую в пустоту, где жили только бесконечный Свет и бесконечная Любовь...


Для Симары эта ночь стала сплошным кошмаром. Единственное, что он понимал: Дани удалось каким-то образом ускользнуть от него и, видимо, смешать его планы, но насколько сильно, -- он и сам не мог этого понять. Он помнил, что сначала они разговаривали, и Симара чувствовал себя спокойным и довольным. До тех пор, пока Дани не начал задавать вопросы про каких-то птиц, падающих с неба. У него было такое чувство, будто его хотят расколоть, а главное, -- маленькому паскуднику это, кажется, удалось. Ему казалось, невидимая рука тянет его под воду и топит. Он терял связь, настолько ему необходимую. "Ты хочешь прижать меня к стенке, недоносок? - подумал он с яростью. - Будь уверен, у тебя ничего не получится. Мало того, я даже не стану ждать трех дней, которые подарил тебе вчера. Тебя надо как следует проучить".

Он вспомнил, как вчерашним вечером несколько часов провел над листом бумаги, но так ничего и не смог выдавить из себя. Он как будто совершил титаническую работу, когда его ручка вывела фразу: "Я не вижу никаких птиц". А потом последовало что-то совсем уже страшное: "Убирайся из меня, чертов сукин сын!" Его руку сразу свело такой дикой болью, что он, размахнувшись, зашвырнул ручку в ведро.

Он тяжело встал с постели и подошел к зеркалу. То, что он увидел, его ужаснуло. Кажется, он начинал распадаться на части. "Ты мёртв", -- сказал этот сукин сын и, кажется, это походило на правду. Только вчера он был привлекательным сильным и высоким мужчиной, которого абсолютно устраивала собственная внешность, но теперь у него был вид человека, получившего огромную дозу радиоактивного облучения. Половина волос выпала, обнажив солидную лысину, лицо избороздили морщины, а на коже рук появились темные старческие пятна. Он выглядел не только старым, но и глубоко больным. Он потерял несколько зубов, а на теле появились желтоватые зудящие язвы, которые он расчесывал, и из них сначала выделялся гной, а потом вместе с кожей начали отваливаться куски мяса. У него появился характерный запах гнили, который было невозможно залить никаким одеколоном. Кажется, этот полукровка вознамерился съесть его заживо, а стремительный процесс разложения заставлял его торопиться. Он вышел из дома, отшвырнув ногой по пути и даже не заметив несколько мертвых ворон. Он шел пешком, но совершенно не заботился об этом: такой, как он всегда мог найти себе подходящее средство передвижения: было бы желание.


-- Вы зря уезжали на эту ночь из дома, -- заметил лейтенант Арманьяк, когда Дани и Ксав вышли из автомобиля.

Рядом с домом стояла его патрульная машина и, видимо, никуда больше трогаться с места не собиралась.

-- Поймите, мы вам не враги, мы действуем в ваших же интересах.

-- Я понимаю, -- сказал Ксавье. - Но мы не собирались никуда бежать, а дом оставили под присмотром моего секретаря и управляющей моей фирмы.

По глазам Арманьяка Ксавье читал, что тот не слишком доверяет ему. Естественно, в сложившейся ситуации он должен был бы спрятать Дани как можно дальше, но этого не произошло, и лейтенант немного успокоился.

-- Теперь вас буду охранять я сам, лично, и офицер Михаил, с которым, я думаю, вы уже немного знакомы.

-- О да! - с иронией произнес Дани. - Какая благородная гвардия! И всё это делается только для того, чтобы я не сбежал! Признайтесь, лейтенант, вы по-прежнему считаете меня убийцей?

-- Я не суд, чтобы выносить обвинения, -- хмуро сказал Арманьяк. - Но я вас подозреваю, а потому больше не потерплю никаких вылазок. Кстати, мсье Деланси, то же самое касается и вас.

-- Мой бог, какая строгость, какое служебное рвение! - продолжал Дани в том же духе. - Интересно, хоть сегодня вы дадите мне возможность отдохнуть под присмотром Азиля и Дайаны? К тому же куда я смогу скрыться, когда в этом доме есть дети? Вы полагаете, я смогу их бросить?

-- Да почему бы нет, как только найдете, куда их пристроить... -- недоверчиво пробормотал Арманьяк.

-- Послушайте, лейтенант, а что вы будете делать сейчас? - спросил Ксав.

-- В смысле? - не понял Арманьяк.

-- Видите ли, я рассчитывал оставить Дани дома, а самому ненадолго отправиться в библиотеку. Что же вы предпримете?

-- Будем сопровождать вас, мсье Деланси, -- мгновенно отозвался Арманьяк. - Только потому что ни вы без Дани, ни он без вас никуда не денется.

-- О'кей, -- улыбнулся Ксавье. Он закурил и крикнул водителю: Абадон, готовься, сейчас мы с тобой поедем, да не одни, а с почетным эскортом!

-- В дом заходить не будем? - деловито осведомился Абадон.

-- Время слишком дорого. Его у нас совсем мало, -- сказал Ксавье, а потом обернулся к Дани.

-- Я вернусь очень скоро, братишка, -- он осторожно поцеловал его в лоб. - Ты даже не успеешь наговориться с Азилем и Дайаной. - Он говорил, а в сердце, помимо его воли, волной нарастало беспокойство. Он как будто убеждал самого себя, что в его отсутствие ничего страшного произойти не сможет: Азиль мог бы защитить кого угодно.

-- Хорошо, Ксавье, -- со вздохом согласился Дани, и мелькнувшее в его глазах отчаяние лучше всех доказательств убедило Арманьяка, что его главный подозреваемый никуда не денется. Он останется дома и будет ждать своего брата.

Ксавье дотронулся до дверцы машины и, не удержавшись, обернулся на окно дома, где оставлял Дани. Он улыбнулся и помахал рукой ему в окно. Тяжелое чувство отказывалось покидать его, и он надеялся только на то, что всегда был самым быстрым, что он мог бежать быстрее всех, когда это нужно. Он рассчитывал вернуться не долее, чем через час.


День выдался настолько теплым, что Абадон был даже вынужден включить в машине кондиционер. Ксавье изредка поглядывал назад: за ним держался, как приклеенный, "седан" Арманьяка. Рядом с ним можно было разглядеть и высокую фигуру его напарника. В его голове билась только одна мысль: они с Дани вчера перешли последнюю черту, за которой последует обвал, о котором лучше не думать. Наверняка они довели Симару до состояния крайнего озверения, и теперь ему нужно найти слабое место в обороне этого монстра, который не остановится ни перед чем. И что-то говорило ему, что этим слабым местом были случайно названные Дани птицы. У него больше не было времени на ошибку, потому что эта ошибка теперь стоила жизни многих. Несомненным для него было и то, что птицы означали не что иное, как смерть, он только не знал - чью... Вскоре состоится сражение не на жизнь, а на смерть, и когда они все сойдутся в одной точке, их будут окружать бесчисленные стаи птиц...

Абадон припарковал машину рядом с библиотекой, и Ксавье буквально вылетел из нее. Он миновал короткий коридор и оказался у библиотечной стойки, за которой дремала девушка с длинными каштановыми волосами: видимо, к ней давно никто не заходил.

-- Мадемуазель, -- задыхаясь, проговорил Ксавье. - Мне срочно нужна книга... Или энциклопедия о кельтском фольклоре.

Девушка вздрогнула и изумленно воззрилась на Ксавье. Она явно не понимала, почему с таким безумным волнением он просит простую книгу, и почему так трясутся его руки, как будто от этого зависит его судьба. Она смотрела на него во все глаза и не трогалась с места. Бог знает, какие мысли мелькали в ее голове. Быть может, она приняла Ксавье за какого-нибудь маньяка? В связи с последними серийными убийствами это было бы неудивительно. Ксавье понял, что надо срочно спасать положение.

-- Видите ли, мадемуазель, -- как можно спокойнее произнес он. - Я - писатель, и у меня появилась идея для рассказа. Мне нужно срочно узнать детали, потому что сюжет у меня уже почти разработан.

Брови девушки поползли вверх, как очертания холмов неизвестного мира, жизнь в котором вряд ли возможна. Неужели сейчас еще кого-нибудь может интересовать кельтский фольклор в качестве сюжета для рассказа? Весь он давно записан и переписан. У Ксавье возникло желание выхватить из кармана револьвер, чтобы девушка начала соображать быстрее.

Но она уже сама очнулась от ступора и, прощебетав: "Секунду, мсье", -- исчезла среди высоких стеллажей. Через пять минут она вернулась с огромным томом энциклопедии, который Ксавье немедленно открыл и, пока девушка искала ручку, чтобы оформить его формуляр, он уже нашел нужное слово. "Птицы. Посвящены богу солнца Белену, служат посредниками между миром живых и миром мертвых. Они не служат дурной приметой, они являются всего лишь посредниками, задача которых проводить только что умершую душу в страну мертвых, и таковы, например, чайки. Эти птицы часто собираются стаями рядом с тем домом, где должна вот-вот произойти смерть. Чайки ведут души к северу, к месту, принадлежащему им в загробном мире. Что же касается, например, ворон, то их функции звучат более устрашающе: они приводят умершие души к живым, а стаи ворон являются предвестниками пришествия живых мертвецов"

Вот оно! Всего несколько слов... Ксавье швырнул книгу девушке, глаза которой едва не вылезли из орбит (теперь она точно решит, что к ней заходил маньяк, но Ксавье это было глубоко безразлично) и выбежал из библиотеки. Когда он открывал дверцу машины, его охватило чувство такой беспросветной тоски, словно он был вынужден сказать кому-то "прощай", как будто он падал в темную пропасть, полную жутких монстров...

В его кармане заверещал мобильник, чему он совершенно не удивился.

-- Привет, Симара, -- сказал он.

-- Ваше время истекло, -- ответил Симара, и голос его звучал приглушенно и хрипло. - Твой брат не сделал, что обещал, и он ответит за это. И сделает он это, думаю, вместе с тобой.

Ксавье почувствовал, как всё его тело пронизывает холод.

-- Ни я, ни мой брат не станем исполнять твои задания, какие бы сроки ты ни устанавливал, -- в бешенстве произнес он. - Ты просто мёртв. Ты убит и останешься таковым.

-- Ошибочка вышла! - хохотнул Симара. - Это вы стремительно движетесь в нужном мне направлении, чтобы стать мертвецами!

-- Ты бы самого себя послушал, Симара, -- презрительно сказал Ксавье. - По голосу слышно, что твое разложение уже началось. Еще немного, -- и ты сам, без посторонней помощи, распадешься на куски гниющего мяса.

-- А вот это уже никого из вас не касается - что происходит со мной, -- прошелестел в трубку Симара. - Вы очень несчастливо родились в это время, сукины дети, и вы оба об этом очень сильно пожалеете! Те, кого вы отказались убить, убьют вас самих, если только успеют, потому что уничтожить вас и тех, кто окажется рядом с вами, собираюсь уничтожить я сам, лично!

-- Надеюсь, ты уже догадался, откуда я звоню тебе, Ксав? - спросил он издевательски.

Весь мир для Ксавье внезапно стал одной острой вспышкой боли. Только один раз во всех своих жизнях он чувствовал такую боль и растерянность, когда... Этого просто не могло быть! Как он мог добраться до его дома, если вместе с Дани он оставил Азиля и Дайану? Как мог Дани позволить ему войти? Всё это просто не укладывалось в его сознании. Воздух превратился в тлеющий факел. Ксав не мог сделать ни одного вдоха.

-- Расскажешь об этом хоть кому-нибудь, и они сразу умрут!

Выкрикнув эти слова, Симара отключился.


Мимо пролетела стая ворон. Ксавье почему-то подумал: какой смысл говорить вообще о чем-то, если уж Азиль не справился... Но почему Дани не был в состоянии сделать хоть что-нибудь? Пожалуй, в этой ситуации ему никто не смог бы помочь: даже отряд "морских котиков". Симара не был человеком, он напоминал ему машину, танк, который вдруг приобрел некоторые человеческие свойства.

-- Всё в порядке, поехали, -- сказал Ксавье. Он чувствовал себя так, словно набит толченым стеклом.

Он снова взял мобильник и набрал номер своего дома.

-- Да, Ксав, что еще? -- спросил Симара

-- Что ты с ними сделал? - вытолкнул он из себя слова. Он слышал, как где-то далеко работал телевизор, о чем-то говорил Анри, похоже, что снова успокаивал хнычущую Фло.

-- Дани... Где Дани?

-- По-моему подыхает, -- заявил Симара. - Но, дружище, я ничего не сделал для этого. Даже волоска на его голове не тронул. Похоже, он распадается, как и я, и это естественный процесс, братишка. Смирись, такова жизнь.

Ксавье чувствовал себя так, словно с трудом выбрался из-под набежавшей штормовой волны.

-- Дани, -- сказал он.

-- А что бы ты еще хотел узнать? - его тон был откровенно поддразнивающим.

-- Дай его мне! - крикнул Ксавье, не обращая внимания на то, как может отреагировать на его слова Абадон.

-- Ох, какое у тебя обо мне предвзятое мнение, Ксав, -- обиженно сказал Симара. - Впрочем, оно всегда было таким... Знаешь что, приятель, охладись-ка немного и снизь свой тон, когда разговариваешь со мной. А вот и твой братишка.

-- Ксав?.. - голос Дани звучал совсем слабо, но не испуганно, а просто неспокойно.

-- Ты в порядке?

-- Да...

-- Где Азиль и Дайана? -- закричал Ксавье.

Дани говорил извиняющимся тоном:

-- Ксав, они так устали за ночь... Я отпустил их... Они сказали: немного отдохнут и вернутся, а у меня началось... Начался приступ... Когда я пришел в себя, он был уже здесь... Ксав, я пока... Прости... Он собирается взять всех нас с собой...

-- Что он хочет?

-- Я не знаю... -- ему явно было всё труднее говорить. - У него пистолет... И зачем-то паяльная лампа... Провода везде...

-- Дани!

Но он уже куда-то выпал из трубки, а вместо него снова послышался голос Симары:

-- Ну что, Ксав, ты хорошо слышал его? - мертвенно-страшным тоном сказал он: Только попробуй выкинуть какой-нибудь номер... Не будешь вести со мной честную игру, твой брат заплатит за это. Понял ты меня?

-- Да, -- убитым голосом произнес Ксавье.

-- Точно уверен? Хотя твой брат еле соображает, но про паяльную лампу он сказал тебе чистую правду.

-- Куда ты собираешься их отвезти?

-- Туда же, где вы развлекались вчера.

-- Не трогай никого, -- сказал Ксавье. - Пожалуйста, не трогай Дани.

-- Тебе пора двигаться, дружище, -- заявил Симара. - Но для начала любой ценой освободись от тех, кто сопровождает тебя. Добирайся сюда быстро, но не так, чтобы полиция остановила тебя за превышение скорости. Как ты будешь добираться, меня не волнует: включи воображение. Хочешь увидеть брата живым, доберись сюда до темноты. И не вздумай напакостить мне или выкинуть какой-то фокус. Надеюсь, ты всё понял правильно, потому что в противном случае по прибытии на место ты обнаружишь несколько трупов и ряд проклятий твоего любимого братишки в твой адрес, которые я непременно и с удовольствием запишу на магнитофон. Вы оба многое отобрали у меня, дружище, так что сегодня я сделаю нечто такое, что вы никогда не забудете.

После этого он дал отбой, и трубка замолкла.


Нарастающую головную боль Дани почувствовал сразу, едва вошел в дом. Как во сне он подошел к окну и нашел в себе силы помахать рукой уезжающему Ксавье: со мной всё будет в порядке! В гостиной слышались голоса Анри и Леа. Понятно, значит, Анри решил прогулять сегодня школу...

Дани прошел в кухню, где за столом сидели Дайана и Азиль, откровенно-радостно глядящие друг на друга и ничего кругом не замечающие.

-- Привет, -- сказал Дани. Перед глазами уже порхали черно-золотые мухи, и ему меньше всего хотелось, чтобы эти двое стали свидетелями его очередного приступа.

-- Ой, Даня! - обрадовалась Дайана. - Мы не ожидали вас так рано. Неужели вы сделали всё так быстро? И куда подевался Ксавье? Даже в дом не стал заходить...

-- Он сейчас в библиотеке про птиц читает, -- сказал Азиль.

-- Что? - не поняла Дайана, и ее глазах появилось недоумение.

-- Узнавать что-то новое никогда не поздно, -- с некоей иронией произнес Азиль и выразительно посмотрел на Дайану.

-- Зато вы можете тоже узнать, что-то новое, пока брата здесь нет, -- сказал Дани. Каждое слово давалось ему с огромным трудом.

-- О'кей, -- быстро согласился Азиль. - Он ведь скоро вернется, а мы, признаться, немного устали этой ночью. - Он сладко и с удовольствием потянулся, как кот.

Дайана посмотрела на него с некоторым осуждением, но так мягко, словно хотела сказать: она простит этой рыжеволосой бестии всё, что угодно.

-- Дани, -- быстро заговорила она, -- с детьми всё нормально, так что можешь за них не волноваться...

-- Отдыхайте, -- произнес Дани умоляющим голосом. Только бы он скорее ушли, и он смог бы добраться до таблеток...

-- Уже исчезаем, -- дружно сказали Дайана и Азиль. - Кстати, Дани, тут у нас кофе еще горячий, так что пользуйся.

Они поспешно встали и вышли, как будто боялись, что Дани остановит их. Вот уж этого ему хотелось бы меньше всего... Перед тем как сесть в машину, Азиль бросил последний взгляд на дом. Здесь было совершенно тихо, только на деревьях почему-то расселись стаи птиц, но к обилию птиц Азиль уже привык за последнее время. Для Третьего Противостояния это была обычная примета. Более спокойное место было просто трудно придумать. Он по привычке закинул за спину рыжий длинный хвост и сел в машину, где его уже с минуту ждала Дайана. В эту же минуту на кухне Дани потянулся за упаковкой таблеток, но свет так стремительно исчезал в его глазах, что он понял... Он рухнул прямо на линолеум и потерял сознание.


Он пришел в себя через десять минут, чувствуя, как кто-то с беспокойством трясет его за плечо. С трудом открыв глаза, он увидел Анри.

-- В дверь звонят, -- прошептал он. - Я не хочу открывать. Не могу. Мне страшно...

-- Анри, иди в свою комнату, закрой дверь и оставайся там с Леа, -- сказал Дани. - Я открою сам...

Дани поднялся с огромным трудом. Под ногами пол качался, а рук он совсем не чувствовал. Бледный и качающийся от слабости, он подошел к двери и открыл ее. Увидев на пороге темное чудовище с обвисшими лохмотьями кожи на лице и руками, на которых засохла кровь, он даже не вскрикнул, все чувства сразу показались похороненными заживо. Он сразу узнал это отвратительно ухмыляющееся обезображенное лицо.

-- Привет, дружище, -- сказал Симара, широко растянув рот в улыбке, и Дани увидел длинный ряд зубов, хотя большинство из них едва держались и были мертвыми. На нем были надеты солнцезащитные очки, за которыми угадывались не глаза, а черные впадины. Лысину прикрывала мятая кепка. По подбородку монстра стекало нечто отвратительное, розово-желтое, и падало ему на рубашку.

Дани быстро попытался захлопнуть дверь, но от слабости у него ничего не получилось. Симара ударил по двери, отшвырнув его назад. Дани упал и ударился головой о косяк. Симара вошел в дом и запер за собой дверь на ключ.

Он медленно приближался к Дани. Полуистлевшее чудовище неотвратимо надвигалось, распространяя зловоние вокруг себя, показывая все свои мертвые зубы. Его руки в темных пятнах радостно протянулись к Дани.

-- Привет, -- сказал Симара, ухмыляясь. - На всякий случай, если у тебя снова амнезия, представлюсь: перед тобой Перворожденный Симара. Рад познакомиться с тобой, Огненный Ангел.

Пальцами, вернее, тем, что от них осталось, он провел по его подбородку. Дани мгновенно вскочил на ноги, думая только о том, как бы скорее добраться до кухни, схватить нож, ударить его в жуткое лицо раньше, чем дети увидят это чудовище. Бедная малышка Леа, она увидит кошмар из своих снов...

Он рванулся вперед, но в то же мгновение Симара схватил его за рубашку, рванул вниз и сдернул с его плеч. Это не остановило Дани. Дверь кухни была уже совсем рядом, и он бросился к поблескивающему на столе ножу. Но болезнь и на этот раз подвела его. Он запнулся о порог кухни и упал. Резкая боль разлилась по всей стопе, и все же он нашел в себе силы ударить другой ногой дверь. Послышался звук удара по чему-то мягкому. Симара взревел за дверью, изумленный, разъяренный, а Дани, шатаясь, поднялся и снова потянулся к ножам.

Он не успел сделать даже шага, потому что темная рука схватила его за волосы и развернула к себе лицом. Дани ударил по солнцезащитным очкам монстра. Кожа сползла с лица большим куском, обнажая едва ли не полностью глазное яблоко, жуткий кровавый шар. Он смотрел на Дани и смеялся.

Симара схватил Дани за руки, он вырвался и вцепился в расползающееся лицо, чувствуя только прогнившее рыбье мясо. Монстр снова перехватил его руку, уже в воздухе, потом вторую и соединил их над его головой. Эта его рука, от которой почти ничего не осталось, действовала так же крепко, как наручники. Монстр прижал Дани к себе, заставив его содрогнуться от отвращения.

-- А ну-ка, успокойся, паскудник, -- прошипел он. - Когда ты дерешься, то всегда невероятно заводишь меня. Поэтому, если ты хочешь, чтобы наши отношения оставались чисто платоническими, прекрати дергаться. По крайней мере сейчас я не намерен тебя трахнуть. - И он провел рукой по его груди, спускаясь всё ниже.

Даже разваливающийся на части, он сохранял титаническую силу хотя бы потому, что не был человеком.

-- Но, может быть, ты хочешь этого? Признайся, хочешь? Прямо сейчас... -- Его черный язык потянулся к его губам, и Дани в ужасе застыл.

-- Вот так-то лучше, -- удовлетворенно произнес Симара. - Сейчас я слезу с тебя, но предвижу, что тебе захочется снова найти какую-нибудь штуковину, чтобы сделать мне гадость. Понимаю, что мой вид далек от вида твоего обожаемого братца, но ты вот о чем подумай, дружок: совсем рядом находятся очень милые детки. Маленькие, беззащитные... Надеюсь, что ты улавливаешь мою мысль?

Дани отстранился от его лица, от гнилостного запаха. Симара разлагался едва ли не глазах.

-- Ты - трус, -- сказал Дани. - Ты испугался своего разложения, потому и появился здесь, чтобы угрожать. Ты мог бы иметь дело только со мной, но сейчас угрожаешь детям. Малодушный трус!

-- Я просто хочу выжить, -- сказал он и натянул на руки перчатки. - И за это ты называешь меня трусом?

-- Да, -- ответил Дани и плюнул в него.

-- Партизан, блин. Я заставлю тебя поменять мнение о партизанстве. Иногда его цена оказывается слишком высокой. Ты считаешь себя сейчас благородным, но я заставлю тебя работать со мной вместе.

-- Мечтать не вредно... дерьмо... -- В глазах Дани было только обжигающее презрение.

Симара провел рукой по его предплечью.

За окном взлетела стая птиц, и, слыша взмахи их крыльев, Дани особенно остро почувствовал что-то ускользающее, невозможно-прекрасное, свободное... Его сердце билось с бешеной силой. Если бы можно было где-нибудь достать револьвер...

Симара снова схватил его за запястье.

-- Подумай о бедных детках, Дани, и не забивай себе голову посторонней ерундой. Так что прекрати выдумывать. Я должен получить от тебя то, что хочу, а если нет, заберу с собой детей, а заодно придумаю и как прихватить твоего брата.

Он вынул из кармана паяльную лампу и с удовольствием продемонстрировал ее Дани.

-- Сейчас ты сходишь за детьми, но если я не увижу вас всех через четверть часа, то приду проверить, что вас всех там задерживает. Усек, приятель? Приду я с паяльной лампой, чтобы продемонстрировать ее в действии. Так что ступай, а я пока договорюсь о встрече с твоим братом. Скажу, что мы собираемся совершить путешествие. Не все же вам одним отдыхать и расслабляться в укромных уютных местечках. А ты запомни одно: те, кто много думал, имели уже встречу со мной, и им не повезло. Как бы я ни выглядел, но я смогу услышать, если вдруг ты попытаешься открыть окно или проскочить через задний ход. Я и не только это слышу, надо тебе сказать - и пение ангелов, и вой дьяволов. Так что сделай правильные выводы из того, что я тебе сказал. Я припер тебя к стенке. Я знаю, что в таком состоянии мы часто свершаем глупости, но ты же не человек, так что двигай вперед и занимайся делом, пока я занят своим.

Дани пошел к Анри и Леа. Ног он просто не чувствовал. Издали доносился голос Симары, говорящего с Ксавье. Войдя в комнату, он сразу отыскал в шкафу ножницы и засунул их себе в ботинок, прикрыв сверху джинсами. Конечно, надежда маленькая, что Симара не обнаружит их, но всё же.

-- Анри, -- сказал он, не поднимая глаз. - Всё будет нормально. Возьми Леа. Сейчас мы будем вынуждены уехать. И не задавай мне никаких вопросов, слышишь?

-- Спускайся вниз, ко мне, вместе с детьми, слышишь, Дани? - прокричал Симара.

-- Пойдем, -- мрачно кивнул Дани Анри, так и застывшему с маленькой Леа на руках.

Симара держал в руках телефонную трубку. Его лицо, на котором маской застыла печать порока, разваливалось, что не мешало ему мило журчать в трубку:

-- А что насчет него? Мы хотим прогуляться в тот домик, где вы вчера так славно провели время.

-- Что ты собираешься делать? - с яростью спросил Дани.

-- Во-первых, взять девочку. А то парнишка твой уже устал. Только не медли, иначе мне придется пустить в ход паяльную лампу! Не дашь - убью, изувечу, и это - только из-за того, что ты, друг мой, отказался сотрудничать со мной.

Дани ни секунды не сомневался, что угрозу свою Симара выполнит.

-- Только попробуй сделать ей что-нибудь, и я убью тебя, -- глухо сказал Дани.

-- Не сомневаюсь, -- вежливо отозвался Симара.

С малышкой на руках монстр отправился в гараж вывести машину. Через минуту он исчез за деревьями.

-- Дани, -- тихо сказал Анри. - Путь свободен. Теперь мы можем уйти...

-- Верно, -- отозвался Дани. - Но уйдешь ты один, Анри. Постарайся найти Азиля и сказать ему...

-- Я не могу без тебя! - горячо возразил Анри.

-- Надо, -- Дани холодно взглянул в его глаза. - Если не останется нас с Ксавом, то должен остаться ты. Ты ведь тоже - из нас. Ангел Последнего Поколения. А я... Я не могу оставить девочку этому чудовищу и кроме того... Кроме того, он уже назначил встречу Ксавье. Он сюда не вернется. Он поедет на встречу с Симарой, и я обязан быть там. Пойми меня правильно, Анри... Уходи... -- И поскольку парень продолжал колебаться, крикнул на него. - Уходи! Сейчас же!

Анри с отчаянием взглянул на Дани. Он видел только приказ, а что такое приказы - он понимал. Секунду поколебавшись, он тихо отворил дверь, выскользнул в сад и исчез в зарослях жимолости.

Через минуту Симара вернулся с Леа на руках.

-- Машина готова, а девочка, как видишь, невредима, -- объявил он, а потом огляделся вокруг и рассвирепел. - Ты куда мальчишку дел, ублюдок? Все-таки успел мне нагадить? Ну, пеняй на себя тогда! Эх, если бы ты не был мне нужен на предстоящей встрече!

Он выхватил из кармана револьвер и, прижав его к плечу Дани, нажал на курок. Мертвенно бледный, Дани прислонился к стене.

-- Плевать я на тебя хотел, ублюдок, -- выдохнул он. - Неужели одного меня мало? Надо втравливать еще и моего брата, и детей? Сумасшедшее чудовище, мертвец. Ты мне омерзителен! На его плече расплывалось обожженное выстрелом, кровавое пятно.

Симара откинул назад голову и радостно расхохотался. А Дани жалел только об одном: что не может выхватить ножницы и всадить их ему в глотку.

-- Всё. Пошли. Времени не остается, -- приказал Симара и распахнул дверь.

Через лужайку с пожухлой травой они прошли к машине. Симара с девочкой на руках уселся на водительское сиденье, а полубесчувственного Дани запихнул назад. Дани смутно видел его облезший затылок, чувствовал через джинсы колечки ножниц. Он меньше всего хотел, чтобы Ксавье встретился с этим чудовищем. Сейчас он не может, он просто не попадет... Плечо горело огнем. Не сейчас, но скоро... Это будет совсем скоро... Пусть только его внимание хотя бы ненадолго переключится куда-то еще, и он всадит ножницы в его глотку... Боль метнулась от плеча к голове, и Дани потерял сознание.


Представь себе, что это - один из твоих фильмов, Ксав, всё равно ничего умнее тебе не остается. Всё, что происходит - только кинофильм, и ты - герой этого кинофильма. В его сознании кружился некий умственный ураган, и эта беснующаяся буря срывала все чувства и все мозги. Представь себе, что ты читаешь сценарий фильма, устроившись в мягком кресле, под лампой, а рядом стоит чашка ароматного кофе, и ты, не спеша, куришь... Он всё время пытался представить такую ситуацию, но мысли улетали прочь, как будто снесенные порывами безумного, шквального ветра Апокалипсиса. Перед ним вырисовывался только очень смутный план действий, и он совершенно не был уверен в том, что намеченное им окажется действенным.

То, что он придумал, либо сработает, либо он окажется в доме для умалишенных, а Дани - мертвым. Он даже толком не мог понять ситуацию с птицами. Он уже понял, что вороны сопровождали Симару в этот мир из страны мертвых. Странно только, что сам Симара о них не знает. А знает только тот, кто заговорил о них, кто написал их и сделал реальными. Значит, это сделал Дани. Но знает ли об этом сам Дани?

Тогда возник следующий вопрос: кто вернул Симару обратно к жизни? Тот, кто имеет на это право, тот, кому выгодно Третье Противостояние, Апокалипсис, существо со страшным красным лицом, которого называли Сущим, или Небро... Тот, кто всегда преследовал их с Дани во всех жизнях, и это существо было настолько могущественным, что никто из богов не мог с ним справиться в одиночку, и получается, что Третье Противостояние было выгодно всем; даже у них с Дани появлялся призрачный шанс... Если, конечно, поверить в это. Но Ксаву было ближе сказанное Азилем: "Не верь никому, ничего не бойся, ни у кого ничего не проси..." А каким бы ублюдком ни был Симара, но он предложил выход, и Дани повелся на него, он просто не мог иначе, потому что пока жив, есть и надежда, пусть призрачная...

Абадон притормозил у светофора. Именно в этот момент Ксав решил, что ему срочно нужен Азиль. А если он настолько боится Небро, что откажется помогать? Нет, вряд ли, и вообще лучше об этом не думать. Он был четко уверен только в одном: и он, и Дани перешли последнюю грань.

Сейчас они проезжали мимо парфюмерной фирмы Ксавье "Адель", огромного стеклянного здания. Здесь на автостоянке было такое огромное количество автомобилей, что исчезнуть среди них на время не составило бы особого труда. В это время Симара уже держал путь к южным границам страны, -- подумал Ксавье.

Он обернулся: Арманьяк по-прежнему двигался вслед за ним. Оставалось рассчитывать только на удачу и неожиданность. По крайней мере, он никаких особенных выходок от Ксавье не ожидал, ибо зачем ему это? Рвануть вперед прямо сейчас? Он понимал, что делать это еще слишком рано. Попросить у них помощи? Глупо, вряд ли они станут делать что-либо, что способно спровоцировать Третье Противостояние. Умолять бесполезно, поэтому остается играть только по разработанному им самим сценарию. Он мог рассчитывать только на то, что у него всё получится... По крайней мере, на этом этапе...

Впереди показался перекресток, расходящийся сразу в четыре стороны. Насколько знал Ксавье, этот перекресток вечно был забит машинами.

-- Абадон, встань в ряд машин, следующих на юг, -- сказал он и снова обернулся назад.

Арманьяк был здесь. А куда он денется? Но теперь посмотрим, пропустишь ли ты мой поворот, -- подумал Ксавье. Две легковушки впереди едва не столкнулись, и теперь водители обеих машин обменивались отборными любезностями. А вот еще дальше, на пересечении направлений север - юг, стоял дальнобойщик, неожиданная удача Ксавье. Если, конечно, он сумеет воспользоваться ею.

Он снова посмотрел назад, на Арманьяка, и ему почему-то стало невыносимо жарко. Тем временем машина перед ним проследовала вперед.

-- К перекрестку! - скомандовал Абадону Ксавье, наблюдая, как параллельно этой линии дорогу пересекает огромный джип.

Как ему хотелось именно сейчас послать Абадона вперед на полной скорости! Словно почувствовав настроение патрона, тот даже слегка покосился в его сторону, ожидая внезапных приказаний, но их не последовало, а потому Абадон достиг перекрестка, строго соблюдая все правила дорожного движения. Ксавье уже не сводил глаз с зеркала заднего обзора. Абадон миновал перекресток.

Давай же, дальнобойщик! Ксавье собрался в комок, как будто он мог управлять машиной одной силой мысли. Он не видел, как за его спиной замерцали огромные сине-черные Крылья. "Иди же! Вперед!" -- едва не закричал он, и дальнобойщик, медленно и величаво развернувшись, пошел в поперечном направлении. Как только полицейский автомобиль Арманьяка скрылся за его длинной тушей, Ксавье крикнул Абадону:

-- А теперь - гони вперед!

-- Слушаюсь, шеф, -- отозвался Абадон и нажал на газ.

Через несколько метров они свернули направо, и Ксавье молился всем богам сразу, чтобы сейчас перед машиной не выбежал на дорогу какой-нибудь ребенок или собака. Машина неслась, как ветер. Ксавье один раз почувствовал нечто вроде ужаса, когда ему на мгновение показалось, что эта улица - тупиковая, и тем не менее, это оказался всего лишь забор, мимо которого шел очередной поворот направо.

-- Направо, еще направо, и опять направо... -- повторял он Абадону до тех пор, пока они не оказались на перекрестке, с которого Ксавье начал этот побег. Он больше не думал об Арманьяке, который, скорее всего, продолжал двигаться за "дальнобойщиком". Он мог вполне и не делать этого, но для Ксавье такие мелочи больше не имели большого значения.

-- А теперь налево! - так резко выкрикнул Ксавье, что Абадон едва не врезался в идущую рядом "хонду".

Водитель выругался, а Ксавье велел Абадону снова направляться к своей парфюмерной фирме "Адель".

-- Спрячь машину на стоянке, -- сказал Ксавье шоферу. - Сам ты останешься в ней.

Абадон только кивнул:

-- Конечно, шеф, у меня и в мыслях не было поступить иначе.

Он втиснулся среди многочисленных машин. Ксавье выглянул в окно, и его в который раз поразило обилие ворон, облепивших все деревья, уже сбросившие золотой осенний флёр. "Они проводят в мир оживших мертвецов", -- вспомнил Ксавье. "Что вам всем угодно от меня?" - едва не произнес он вслух, а потом некий голос в голове четко произнес: "Вы с братом едины, у вас одно сердце на двоих, а, значит, этими птицами ты управлять тоже можешь".

Некоторое время все птицы смотрели на Ксавье блестящими глазами, а потом все вместе поднялись и направились в сторону юга, туда, куда должен был ехать сам Ксавье.

Ксавье вышел из машины и, даже не посмотрев в сторону Абадона, пошел в сторону ближайшего переулка.


Ксавье набирал номер телефона своего секретаря уже несколько раз, и каждый раз холодный металлический голос сообщал ему, что "абонент занят" или его "нет на месте". Он похолодел, думая о том, куда же мог деться Азиль. Представить, что Симара справился с ним, было просто немыслимо, невозможно...

Наконец, после пятого звонка в трубке послышался хрипловатый прокуренный голос:

-- Слушаю вас, шеф.

Где-то на фоне этого голоса раздавались приглушенные голоса, в которых Ксав с некоторым трудом узнал - изумленный - Дайаны и - задыхающийся - Анри. Слава богам, они живы.

-- Мне нужна твоя помощь.

-- Да. - голос звучал констатацией факта и как-то странно отстраненно.

-- Я оторвался от Арманьяка и Михаила. По меньшей мере, я надеюсь на это. Теперь мне нужна машина, о которой нет данных в полиции.

Азиль молчал, и это казалось Ксавье странным. Как будто его рывок мог что-то серьезно изменить, и неизменный секретарь, всё и всегда воспринимавший с известной долей иронии, теперь пребывает в колебаниях и сомнениях.

-- Разве ты не помогал мне всегда, Азиль? - не выдержал он. - Да что такое произошло в конце концов?

-- Ты приближаешься к финалу Третьего Противостояния очень быстрыми темпами, Ксав, -- медленно произнес Азиль. - Ты отказался от помощи тех, кто должен был защищать тебя.

-- И в этом случае живой мертвец уничтожит Дани! - выкрикнул Ксав. - Плевать я хотел на все ваши расклады, рокировки и Противостояния, даже если вы считаете, что можете раздавить нас одним пальцем, даже если я слышу страх в твоем голосе! В ТВОЕМ голосе, Азиль!

Снова повисла пауза, показавшаяся Ксавье бесконечной и, наконец, Азиль ответил:

-- Хорошо. Машина сейчас будет. Подождите немного, шеф. Моя машина не зафиксирована нигде. К тому же... Если вы что-то решили, то вас уже не остановишь, поэтому можете не беспокоиться об ее сохранности. К тому времени, когда мы с вами снова увидимся, вряд ли будут действовать какие-либо страховые компании. Где вы сейчас, шеф?

-- Здесь. Внизу, -- ответил Ксавье. - Времени мало, Азиль.

-- Минуту, - сказал секретарь, и телефон замолчал.


Пока Ксавье ждал Азиля, ему показалось, что прошли не то что часы, а недели или, быть может, даже столетия. Чтобы спуститься вниз, Азилю понадобилось целых четверть часа. Ксавье уже собирался позвонить ему еще раз, как увидел его серый "плимут". Он остановился рядом с Деланси, и Ксав с трудом увидел лицо своего секретаря сквозь серое облако табачного дыма, которым был заполнен весь салон. Ксавье знал, что Азиль курит, но чтобы до такой степени, при закрытых окнах и кондиционера...

Азиль вышел и машины, крепко зажав в зубах сигарету.

-- Ты что это, Азиль? - спросил Ксавье. - Весь салон задымил.

-- Закуришь, когда полковое знамя спёрли, -- ответил фразой из известного анекдота Азиль, но к чему он сказал это, Ксавье так и не понял.

-- Спасибо, -- сказал Ксавье, интуитивно чувствуя, что этот поступок по неизвестной пока ему причине дался Азилю нелегко.

-- Всё нормально, -- криво усмехнулся Азиль, так, что кривой клык показался и его рта. - В конце концов должно было наступить время, когда мы все просто обязаны были встряхнуться сами, а заодно встряхнуть эту старую вонючку, -- и он бросил быстрый взгляд в небо, неизвестно кому адресованный. Так что... Кто знает... Быть может, это мне нужно благодарить вас, шеф. Апокалипсис, так апокалипсис в конце-то концов. Хватит уже угрожать, надо и делать что-то...

Ксавье посмотрел на часы: полдень. До своего дома в Ницце ему придется нестись на предельной скорости, и хорошо, если он доберется к вечеру...

-- Что ж, мне надо ехать, Азиль, -- сказал он.

-- Понимаю, -- отозвался Азиль и выразительно осмотрелся по сторонам.

Вокруг них все машины, все деревья и тротуары усеивали тучи ворон. Они явились совершенно бесшумно, словно из ниоткуда, а теперь смотрели на Ксава во все глаза. Ксав понял вверх руки и произнес:

-- Найдите Симару. Летите к нему!

Вороны разом поднялись в воздух и на какое-то мгновение заполнили собой всё небо и дружно устремились к югу.

-- Боже всемогущий! - произнес какой-то прохожий. - И откуда здесь столько птиц? Как они могли появиться? В таком количестве?

-- Правильнее было бы спросить: куда они все полетели, -- усмехнулся Азиль. - Но вы это знаете, шеф. Так что отправляйтесь, только будьте осторожны: никто не может надолго удержать ТАКИХ выходцев из другого мира.

-- Как получится, Азиль, -- сказал Ксавье, садясь за руль и заводя мотор.

Он вывел машину в переулок, а потом задал ей такую скорость, которой этот "плимут" наверняка отродясь не видел.


Дани шатало, и он с трудом держался на ногах. Такое впечатление, что приступ вот-вот повторится снова.

-- Мне надо в ванную, -- сказал он Симаре.

-- Вот и ладненько, -- отозвался он. - И мне тоже.

-- Я должен побыть один.

-- Ничего, -- безмятежно отозвался монстр, всё больше теряющий остатки лица. - Вид твоей голой задницы вряд ли меня взволнует.

-- Зато мне это неприятно, -- Дани казалось, что он разговаривает с запредельно тупым ребенком. В его сознании уже промелькнула мгновенная картина: как он впивается ногтями в расплывающиеся глазницы Симары, но монстр так насмешливо посмотрел на него, что Дани понял: то, о чем он думал, Симара запросто прочитал на его лице.

-- Я буду стоять в дверном проеме и не подсматривать. Честно, -- сказал он. - Кстати, за Леа можешь не беспокоиться: я уже отнес ее в спальню, там с ней ничего не случится. А если и случится... -- он сделал многозначительную паузу. - То моей вины в этом не будет.

Дани вошел в ванную и, хотя все плыло перед его глазами, он наклонился и потянулся за ножницами. Сзади маячила спина Симары. Если он увидит, что делает Дани, то убьет его в тот же момент. Но Симара, казалось, внимательно прислушивается к чему-то, склонив голову набок. В ту же самую секунду, когда Дани был готов выхватить ножницы, он резко обернулся и коротко приказал:

-- Вон отсюда.

-- Что... -- начал было Дани, но Симара с такой силой схватил его за больную руку и рванул из ванной, что в голове раздался настоящий взрыв бешеной боли.

Откинув Дани в коридор, монстр прошел в ванную, открыл аптечку и вынул оттуда лейкопластырь. Чем он занимается, Дани не видел: он уже оседал по стене, теряя сознание.

-- Ай, как нехорошо, -- сказал Симара. - Какому-то паршивцу не терпится присоединиться к нашему обществу. - Потом он повернулся к Дани. - Руки назад! - приказал он.

Действовал он быстро и четко. Дани не успел ничего сообразить, а его руки были уже крепко перевязаны за спиной профессиональной "восьмеркой". Потом он наклонился к его ногам и вынул ножницы.

-- Нашел... -- сквозь зубы процедил Дани.

-- Да у тебя в глазах всё написано, приятель, -- захохотал Симара. - Так что не пытайся лягнуть меня. У меня совершенно нет времени перепихиваться с тобой. - Говоря это, он закручивал клейкую ленту вокруг его ног.

Он закрыл дверь в ванную и ушел, а Дани начал вращать вперед и назад кулаки, чтобы освободиться от ленты, порой на какие-то доли секунды теряя сознание от резкой боли в простреленном плече. И все-таки через некоторое время он почувствовал, что стягивающие его кисти рук ленты значительно ослабли. Резким движением головы он отбросил упавшую на лоб прядь волос и подумал о том, что, как только выберется отсюда, разорвет Симару даже голыми руками.


К дому слетались всё новые и новые тучи ворон. Сотни их оседали на деревьях. Сучья трещали под весом их тел и обламывались, падая на подъездную дорожку, тоже усеянную стаями птиц. Птицы были повсюду, и они казались чьей-то безумной галлюцинацией.

"Неужели мне придется ехать прямо по ним?" -- подумал Ксавье, представив, как с хрустом под колесами его машины расплющиваются сотни птиц, и кровь и перья начинают устилать землю. Но, кажется, ничего другого ему просто не оставалось, и он двинулся вперед. Затаив дыхание, он видел, как поднимаются вверх стаи птиц, совершенно бесшумно пропуская его и тут же смыкаясь в плотный ковер за спиной. Ксавье взглянул в зеркало заднего обзора, но ни одной мертвой птицы не заметил. А перед ним по-прежнему рябью расходилось целое море черных вороньих крыльев. Кажется, исчислялись они уже не сотнями и не миллионами, а, быть может, уже миллиардами. Весь мир стал черным, молчаливым, застывшим в ожидании чего-то страшного.

Уже перед самым крыльцом он вышел из машины. На крыльце стоял Симара. Он ухмылялся, и его улыбка обнажала пустые дыры в его деснах. Кожа лоскутами свисала с лица. Невозможно было понять, то ли он распадается, то ли с ним происходит какая-то непонятная мутация. Волосы, безжизненные и облезлые, свисали до плеч. Он не должен был существовать, он всё же существовал.

-- Привет, Хранитель, -- сказал он. - Не очень хорошо ты выглядишь. Правда, твой братец - намного хуже.

-- Не сказал бы, что ты блистаешь привлекательностью, -- выдавил из себя Ксавье.

Симара смотрел на него так, как будто хотел прочитать все его мысли. Он хохотнул, но веселья в этом голосе Ксавье не заметил.

-- Отпусти его, -- сказал Ксав.

Симара помрачнел.

-- Пойдем в дом, -- коротко бросил он.


-- Держи ножницы, -- сказал он, подавая ножницы Ксавье, и кивнул на Дани, лежащего у стены. - Можешь освободить ему ноги, потому что руки он уже сам успел освободить.

Ксавье склонился над Дани и разрезал ленту на его ногах.

-- Прости меня, -- произнес он, касаясь губами его холодных губ. - Я не мог предположить, когда оставлял тебя...

Его губы дрогнули, отвечая на поцелуй.

-- Теперь всё будет хорошо, брат, -- еле слышно произнес он.

-- Конечно, хорошо, -- отозвался Симара. - Если Небро получит то, что ты, Ксавье, отнял у него. Так что поднимайся, Дани, и пойдем со мной. Глядишь, и мой вид станет гораздо более привлекательным, чем раньше. Да, да, Ксав, поверь, я сумею понравиться тебе, -- и он отвратительно захихикал.

-- Нет! - закричал Ксав.

-- Не волнуйся, -- тоном, каким успокаивают маленьких детей, произнес Симара. - Мы оба просто должны кое-что написать и кое-кого убрать из тех, на кого у твоего брата не поднялась рука.

Он подал в руки Дани блокнот и ручку, а сам встал неподалеку, видимо, намереваясь вступить в игру в любую минуту. В правой руке он сжимал револьвер, дуло которого перемещалось с Дани на Ксавье и обратно.


"Раздался страшный, невыносимый гул, -- написал Дани едва слушающейся рукой, -- и земля содрогнулась от нашествия миллионов темных существ, перед которыми следовали бледные всадники, а под их копыта непрерывным потоком падали с неба птицы...

Он не видит этих птиц до сих пор, значит, я владею ими..."

За окном поднялся ветер, перерастающий в ураган. Птицы всего мира собрались около этого дома, и шум производил вовсе не ветер, а миллионы крыльев.

"И птицы начали падать с неба", -- написал Дани.

Внезапно он вскочил и кинулся к окну, настежь распахнул его.

-- Что ты делаешь?! - завопил Симара, стреляя наугад в сгустившейся темноте.

Дани почувствовал, как что-то быстро чиркнуло по виску и обожгло его. Он слышал только страшный грохот птичьих крыльев, которые колоколами гремели в его голове.

-- Проклятие! - орал он, не прекращая стрелять. - Ты сам не знаешь, что делаешь! Уничтожая меня, ты убираешь первого из Наблюдателей! Ты не представляешь, что вслед за этим будет! Третье Противостояние вам не выиграть никогда! Дерьмо! Полукровки!

В доме оглушительно звенели падающие стекла, опрокидывалась мебель. Птицы врывались в комнату, через открытое окно, готовые перевернуть всё кругом, бились о стены. Ксавье бросился к Дани в тот момент, когда Симара, видимо, больше не надеясь на эффективность пистолета, воткнул ручку в его шею. Дани вскрикнул и оттолкнул в сторону Симару. Тот отлетел в сторону, упал и выронил пистолет. Ксавье подбежал к брату и обнял его, закрыв собой. Он подумал только о том, насколько же страшно теперь должен быть изранен Дани, и как он сможет пережить это, уже находясь на грани... Но о продолжении этой фразы думать ему совсем не хотелось.

Симара приподнялся и вынул из кармана бритву.

-- Кажется, пора вам обоим попробовать, что это такое, -- страшная маска перед ними ухмылялась.

Он взмахнул бритвой, но в это же время тучи птиц облепили его, превратив в жуткую, копошащуюся и извивающуюся фигуру.

-- И будут камни, и звери, и птицы небесные моим воинством... -- прошептал Дани.

Тяжело опираясь на руку, Ксавье, он прошел в спальню, где спала Леа, а вокруг нее сидели птицы. Они просто сидели, но малышку не трогали. Дани закрыл ее призрачными, тускло светящимися огненно-золотистыми Крыльями.

-- Не сделайте ей ничего плохого, -- сказал он птицам. - Я - ваш хозяин...

-- О ней ты можешь больше не беспокоиться, Дани, -- негромко произнес Ксавье. - Сейчас мы уже перейдем в совсем другое измерение, которого так боялся даже Азиль...

-- Отступать всё равно некуда, -- ответил Дани, смертельно бледный, но по-прежнему озаренный светом своих Крыльев. Он посмотрел на корчащегося под грудой птиц Симару. -- Заберите его, откуда он пришел! -- приказал он.

Новые тучи птиц набросились на Симару, который не мог даже кричать из-за

проклеванного горла. Однако он всё еще не оставлял бесполезные попытки отбиться, вытягивая вперед то, что осталось от его рук, словно стараясь оттолкнуть от себя противника. Однако на каждый освободившийся сантиметр его разлагающегося тела стаями слетались птицы. Они выклевывали его глаза, беспощадно рвали его когтями, и вскоре его тело под ними перестало

корчиться и теперь представляло собой уменьшившуюся в несколько раз бесформенную массу. Только тогда черная стая вместе с жалкими останками вылетела в окно, на несколько минут закрыв собой всё небо.

Стены дома рухнули, и некоторое время Ксавье и Дани ничего не видели. Только чей-то

неумолимый голос произнес: "Равновесие нарушено, и время подумать о справедливости и поруганной чести. Никто не может управлять Крылатыми, а если управляет, то платит за это высокую цену. Теперь платите!"


Душа Сущего, Небро, пылала ненавистью. Равновесие было нарушено - и кем? - Полукровками, за которых почему-то вступился сам Утренняя Звезда со своими крылатыми помощниками! Ничего, это его право, его ход - расправиться с теми, от кого исходит так много Света. Один взмах его руки - и чертям тошно станет!

Взглянув на шахматную доску, вокруг которой сгрудились существа в темных плащах, с капюшонами, надвинутыми на лицо, он заявил:

-- Грааль должен быть уничтожен, устранен. Везде, где бы он ни появился, всё начинает пылать огнем его безумных Крыльев!

Темные слушали молча.

-- Что молчим? - спросил Небро, и в его глазах мелькнули алые искры.

-- Мы можем только повиноваться, но не обсуждать приказы и тем более - давать советы, -- сказал, наконец, один из темных.

-- Быть может, вы считаете, что легионы Утренней Звезды возьмут над нами верх?

-- Грааль будет уничтожен, -- хором произнесли темные капюшоны.

Огромная армия Небро раскинулась широко: ее правое крыло лежало на холмах, покрытых снегом, левое - рядом с неспокойным, вздымающим вверх грязные пенные волны, морем.

Небро шел во главе своей армии, ведя ее на леса, скрытые туманом и дождем. Еще не осыпавшаяся мокрая листва хлестала проходящих по лицу. Едва темные вышли из леса, на них обрушился огненный шквал дождя: Утренняя Звезда уже давно ждал своего противника. Тучи на небе распадались на части от жуткого грохота. Врезаясь в ряды темных, огненные шары прорезали в их колоннах целые дорожки. Небро, непоколебимый, как судьба, продолжал двигаться вперед. Он бросил тысячи темных на позиции Утренней Звезды, и на время огненный дождь прекратился.

Светлые и темные всадники сшибались в беспощадной мясорубке, и уже никто не смог бы сказать, на чьей стороне окажется победа. Синий луч света метнулся в сторону Небро, и его лошадь, всхрапнув, осела.

-- Дайте другую лошадь! - заорал Небро.

В тот же момент зеленый обжигающий луч пробил сюртук Небро, но, несмотря на то, что из его раны потекла струйка крови, он даже не шелохнулся. При виде ранения Небро темные капюшоны шарахнулись назад, но он остановил их воплем:

-- Дело еще совершенно не закончено!

Полки Утренней Звезды пошли вперед. Их вел воин с длинными седыми волосами, развевающимися на ветру. Его щеку пересекал длинный уродливый шрам. Это был Азиль, и с его появлением наступила ночь, глухая, темная, какая может быть только поздней осенью.

Страшный невыносимый гул разносился на многие мили вокруг. С каждой

секундой он нарастал, хотя казалось, что сильнее уже быть не может. Ксавье и Дани метались по лесу, среди огромных многовековых деревьев. Они не знали, как очутились здесь, не знали, что это за лес. В этом странном месте было темно, как ночью, но вряд ли здесь существовали такие понятия, как День и Ночь. Единственное, что было несомненным -- нужно скрыться от

этого гула, от зловещих огней, мелькающих среди стволов деревьев. Но куда бы они ни шли, шум не становился меньше. Их повсюду преследовал топот лошадиных копыт, ржание и неясные голоса. И сложно было сказать, кому принадлежали эти голоса.

"Фигуры давно расставлены и действуют", -- произнес сиплый голос. "Двоих не хватает", -- возразил ему другой. "Но партия началась", -- заметил первый.

В который раз, Ксавье резко затормозил и, схватив Дани за руку, потащил в сторону совершенно противоположную тому направлению, куда они двигались до этого. Они не смели остановиться ни на секунду, даже для того, чтобы перевести дыхание.

-- Ксав! -- позвал Дани, с трудом успевая за братом, но Ксавье не ответил.

Наверное, он просто не услышал. Из-за шума или из-за того, что его мысли сейчас были заняты только одним: выбраться из этого леса, найти выход.

-- Ксавье! -- продолжал звать Дани, но безрезультатно.

Тогда он резко остановился. Ксавье повернулся и обеспокоено посмотрел на него.

-- Что случилось, Дани? Нам нужно выбираться, -- быстро проговорил он.

-- Разве ты не видишь? -- спросил Дани и сам ответил. -- Отсюда нет выхода. Куда бы мы ни шли, мы будем натыкаться на одно и то же! Мы не сможем убежать, Гийом!

Ксавье только оторопело смотрел на него, не понимая, что теперь делать.

-- Мы должны выйти им навстречу, -- произнес Дани почти обреченно, но потом

смог выдавить улыбку, чтобы ободрить брата.

Однако эта улыбка не смогла обмануть Ксавье. Хотя он и понимал, что брат прав. Они действительно метались по небольшому пятачку земли, тщетно пытаясь скрыться от кого-то или от чего-то, чего сами не до конца понимали. Но на самом деле просто не хотели признать, что всё попытки скрыться напрасны. Теперь это стало очевидно. И с этой очевидностью пришло невероятное спокойствие, граничащее с безразличием. Ксавье окинул взглядом деревья, которые раньше считал укрытием, а теперь понял, что они были здесь просто безмолвными наблюдателями. Если они вообще были. Потому что за всё время ни один листик не шелохнулся на их ветвях... Однако и это уже не имело значения.

Он снова взглянул на брата и заметил в его глазах такое же равнодушие и готовность принять всё, что им было уготовано. Но как раз с этим Ксавье смириться никак не мог.

--Пойдем, -- с внезапной решительностью сказал он.

Вдвоем они вышли из леса, и перед их глазами развернулась страшная панорама. На огромном, казавшемся бескрайним, поле сошлись бесчисленные армии. Конные отряды, состоящие из безликих всадников, некоторые из которых были в капюшонах, глубоко надвинутых на глаза, некоторые -- в белых остроконечных масках с прорезями для глаз. Тысячи оглушительно орущих крылатых, сжимавших в руках мечи, которыми они рубили направо и налево без разбору.

"Дежа вю", -- подумал Ксавье. Такое уже было. Только в этот раз всё было страшнее. Опять война. Но в ней смешалось всё. Эпохи, времена, люди. Словно кто-то бросил на шахматную доску все фигуры, которые только можно было найти, и всё ради того, чтобы решить исход битвы в свою пользу. И не оставалось никаких сомнений, что это была битва за Грааль. В ней участвовало множество армий, но только две стороны. Хотя было прекрасно

понятно, что ни одна из сторон не имеет своей целью защитить Грааль, и в сущности обе они для Дани и Ксавье были одинаково враждебны.

-- Вот они! -- заорал кто-то.

Ксавье и Дани тут же повернулись в сторону, откуда доносился этот крик. Прямо на них стремительно несся всадник в средневековых доспехах, с серебряными крыльями за спиной, одной рукой сжимая поводья, а другой заносил меч, готовясь, видимо, одним сокрушительным ударом снести две головы сразу.

--Дани! -- закричал Ксавье, бросаясь к брату и сбивая его с ног, чтобы закрыть его собой.

Они упали на землю. Ксавье поднял голову, чтобы посмотреть, где находится всадник, и увидел, что в шею его лошади вонзилась стрела. Дико заржав, лошадь взметнулась на дыбы, но, не удержавшись, рухнула набок. Одна нога всадника застряла в стремени, и он безуспешно пытался высвободиться из-под умирающего животного. Крылья Ксавье полыхнули черным огнем, и всадник превратился в воющий факел. Он подошел к поверженному противнику и вырвал меч из дымящейся кучи доспехов.

--Тебе это больше не понадобится, -- произнес он сквозь зубы, -- А мне может еще пригодиться.

Не успел он повернуться, как раздался оглушительный грохот, и земля под ногами содрогнулась. Всё вокруг заволокло дымом, и было невозможно ничего разглядеть даже на метр. Сквозь эту плотную дымовую завесу Ксавье услышал голос Дани. Брат звал его. Он бросился туда, но наткнулся на пешего солдата. Тот что-то выкрикнул, увидев его, и вскинул ружье, но выстрелить не успел. Меч пронзил его насквозь. Ксавье убил бы любого, кто осмелился встать на его пути к брату.

К этому моменту дым немного рассеялся, и он увидел Дани, стоящего прямо перед надвигающимся на него пешим отрядом. Крик застрял у Ксавье в горле. Он понял, что даже если и успеет оказаться рядом с ним, то всё равно они не выстоят против такого количества противников. Однако в этот отряд внезапно врезались конные всадники, разбив его. Привставая на стременах, они рубили мечами. Один всадник в черных доспехах, размахнувшись огромной булавой, раскроил череп солдату, пытавшемуся стащить его с коня.

Ксавье застыл на месте, глядя на происходящее в каком-то ступоре. Дани схватил его за руку и потянул за собой. Еще один оглушительный залп заставил Ксавье встрепенуться. Каменное ядро упало прямо в середину сражающихся, а за ним еще одно, и еще. Ядра падали градом, катились по земле, подминая под себя людей, ломая ноги им и лошадям. Хотелось зажать уши, чтобы не слышать безумных человеческих криков и дикого ржания лошадей. Дым разъедал глаза. Но Ксавье и Дани продолжали идти, почти не разбирая дороги. В нескольких метрах перед ними взвился на дыбы еще один конь. В мощную грудь несчастного животного вонзилось копье.

Всадник успел соскочить на землю и, размахнувшись, страшным ударом срубил

голову солдата, который оставил его без лошади. В тот же миг рядом с ними взорвался снаряд...

Придя в себя, Ксавье понял, что лежит на земле, прикрывая своим телом Дани, а сверху его с ног до головы засыпало землей. Стряхнув с себя комья черной дымящейся земли, он приподнялся и осмотрелся. Они находились прямо посередине поля, в самой гуще боя. Вокруг сражались, дико кричали, стреляли и наносили удары, уже не разбирая, где свои, а где чужие. Впрочем, здесь уже не существовало ни своих, ни чужих. Каждый был сам за себя. Искаженные

лица, пустые безумные глаза мелькали и исчезали в густом дыму. Вдали показались несущиеся вперед всадники в белых плащах. Их кони летели неслышно, словно не касаясь земли копытами. "Всадники Апокалипсиса", -- глухо загудели темные фигуры. Необъятное поле сражения было покрыто трупами, а между них взметались черные воронки пыли, пахнущие смертью, чем-то горелым, давящей неизбежностью. На двоих братьев уже никто не обращал внимания.

-- Они не видят нас, -- вдруг прошептал Дани.

Он говорил очень тихо, но Ксавье слышал его.

-- Их становится всё меньше, -- ответил он так же тихо и с невероятным спокойствием, как будто именно здесь, в самой середине этого всеобщего хаоса, они были в полной безопасности. -- Они убивают друг друга...

И он оказался прав. Отряды врезались друг в друга, разносили вдребезги противников, и в каждой стычке гибли все. Взрывы гремели всё реже и реже. И стоны раненых уже не разносились над местом сражения. Этих раненых просто не было. Вскоре последний солдат рухнул на землю, пронзенный мечом убитого им же противника и тишина нависла над местом сражения. Мрачная и тяжелая тишина.

Сквозь рваные клочья серого дыма с трудом можно было разглядеть страшную

картину, которую теперь представляло поле битвы. Вся земля была усыпана телами убитых и пропитана их кровью. Запах крови и железа насквозь пропитал воздух влажный тяжелый воздух.

Внезапно всё поле представилось в виде огромной шахматной доски, с которой чья-то невидимая рука смела все фигуры, оставив стоять только две. Фигуры Грааля и его Хранителя. Внезапно под ногами Дани и Ксавье появилась пропасть, из которой наружу вылетел столб яркого пламени, уничтожающего все следы, оставшиеся на шахматной доске краснолицего божества. Ксавье и Дани слились друг с другом, на мгновение став единым целым, и Крылья обоих сейчас полыхали золотом. И снова раздался голос: "Если вы не дали нам возможности забрать их обоих, то фигуры на доске придется переместить, сделать рокировку, но сначала..."

Но что - "сначала" ни Дани, ни Ксавье не услышали. Они не видели больше ничего...


Картины, миры и времена смешались, и непонятно было, где тут сон, а где явь...

Светлые и Темные божества продолжали восседать за шахматным столом. Они спорили и заключали пари, а над столом постоянно звучал голос из ниоткуда, то и дело напоминающий о "поруганной чести", и что ничего не изменилось даже после Третьего Противостояния.

На шахматной доске почти не осталось фигур: из белых горделиво возвышался только ферзь, а из черных были король и пешки, и лицо этого черного короля было поразительно похоже на облик одного из сидящих за столом, высокого, красивого, с яркими глазами непонятного цвета.

И Темные, и Светлые смеялись. Они решили проверить Ангела с Огненными Крыльями, -- сколько он сможет выдержать, чтобы распахнуть Крылья и поднять глаза. Больше всего на свете им хотелось увидеть его Силу, -- осталась ли она прежней, или его пора сбросить с доски?

Они подвели его к краю пропасти, чтобы Ангел с Огненными Крыльями увидел своего брата, брошенного на самое дно пропасти, где его рвали и насиловали грязные липкие руки Темных, переполняясь похотью и визгом. И эта картина напоминала Огненному Ангелу безумную оргию, не придуманную и не описанную еще ни кем. Он бросился в черную бездну, раскрыв свои огромные красно-золотые Крылья, и пропасть залило, затопило бескрайним Светом, в котором слышались крики Темных, взрывавшихся от заполнявшего их огня и превращавшихся в месиво, стоны Огненного Ангела и его брата.

Он слышал бешеный стук пульса в висках, его кровь расплывалась в ослепительно-белом Свете. Он поднял голову вверх, словно хотел обратиться к тем, кто восседал за шахматным столом и смеялся. Его Крылья взметнулись в последнем безумном порыве, и к небу вознесся новый взрыв, невероятная, ослепительная вспышка, в которой слышался его крик: "Вам нужна была расплата? Получайте ее! Я беру на себя все долги моего брата! Расплачиваться буду я!" - "Да будет так", -- сказал голос ниоткуда, и всё стихло, пропало, исчезло...


Дани стремительно бежал по лесу, даже не стараясь разбирать дорогу между огромных древесных стволов. Мокрые ветви деревьев наотмашь хлестали его по лицу. Он чувствовал себя потерянным, он больше не видел рядом с собой брата, и ужас охватывал его при мысли, что он никогда больше не увидит его. Спотыкаясь о коряги, он падал, не чувствуя боли в разбитых коленях. Его преследовала одна мысль: "Не успею... Я не успею к нему..."

Он остановился только на краю обрыва, и его сердце оборвалось от предчувствия чего-то страшного, чего он не в силах будет изменить. Начинался рассвет, зеленоватый и мертвый. Дани заглянул вниз, в пропасть и едва сдержал крик: там, внизу, на острых камнях, лежал в луже темной крови распростертый в пыли Ксавье.

Дани дико закричал и метнулся вперед, к нему, на серые острые камни. Он мог бы расправить Крылья, но не стал делать этого, потому что больше всего сейчас хотел покоя и тишины, соединиться с братом в этом покое.

-- Дани, проснись! - Ксавье тряс его за плечо.

Дани открыл измученные серые глаза.

-- Ксавье... -- его губы тронула улыбка. Неужели всё, что произошло, было только сном?

И, словно в ответ на его так и не произнесенный вопрос, Ксавье сказал:

-- Да, малыш, это был всего лишь сон. Ты так кричал во сне, что я решился разбудить тебя, прости...

Их губы соприкоснулись. Возможно, от них будут требовать расплаты, но не здесь, не сейчас. Неужели они не заслужили хотя бы одного часа покоя? Ксавье обнял Дани, чувствуя тепло его тела, целовал его руки и плечи, и ему казалось: эти объятия ничто в мире больше не нарушит. Никто в целом мире не сможет противостоять их Любви. Отвратительный голос всё еще звучал в голове Дани, но рядом с Ксавье он казался нереальным, рядом с ним голос просто не может иметь власти...

Я хотел бы быть ветром, играющим твоими волосами...

Я хотел бы стать солнцем, страстно целующим твои плечи...

Я хотел бы стать травой под твоими ногами, легко касающейся тебя...

Я хотел бы стать волной, ласковым прибоем, омывающим тебя...

Я хотел бы стать богом, чтобы исполнить любую твою прихоть...

Я хотел бы стать воздухом, которым ты дышишь...

Я хотел бы взять на себя все твои грехи, чтобы черная бесконечная бездна разверзлась только для меня одного...

Я хотел бы быть твоей собакой... Тенью твоей собаки...

Не покидай меня...

Я дышу тобой... Я живу тобой... Но вместо этого я сделаю так, что ты будешь дышать мной, пока я жив...

Не оставляй меня...

Не разрешай мне потеряться...

Двое, всегда единые, мы нашли друг друга в этом мире, чтобы не расстаться больше никогда...

Никогда...

В дверь резко и властно постучали.

-- Кто это? - Дани вздрогнул и испуганно приподнялся.

-- Может быть, Азиль? - предположил Ксавье, хотя и сам не особенно верил в это. В его душе снова поднималась волна пульсирующего страха потерять и невозможности изменить всё... Кто это может быть? Они никого не ждали...

-- Братишка, не волнуйся, -- он поцеловал ресницы Дани. - Я сейчас всё узнаю. Какая-то ошибка. Ты не вставай, не нужно. Я только отправлю назад этих непрошеных гостей и сразу же вернусь.

Немного искаженное "дежа вю" 22 сентября 1792 года... Он спустился по лестнице.

-- Кто там? - спросил он.

-- Откройте, полиция, -- этот голос прозвучал как приговор.

Услышав эти слова, Дани мгновенно вскочил с постели и, схватив в охапку одежду, бросился к окну, выходящему в сад, одеваясь на ходу. Он прыгнул с высокого подоконника, подвернув ногу. Ее сразу скрутила боль, но Дани поднялся и бросился в густые кусты жимолости, туда, где недавно удалось скрыться Анри от преследования Симары. Он исчез в утреннем тумане, уже заранее зная, что ему больше никогда не быть со своим братом. Не видеть его никогда... Единственное, на что он сейчас надеялся - отвести от него возможные подозрения в убийстве директора ночного клуба.


С недоумением поколебавшись на пороге, Ксавье дотронулся до ручки двери, которая показалась ему раскаленной. Неизбежность стояла перед ним, как бетонная стена, а где-то в отдалении, на фоне его смятения и страха, звучал голос: "Расплата... Поруганная честь..."

Ксавье открыл дверь. На пороге стояли лейтенант Арманьяк и Михаил собственной персоной. При виде их Ксавье едва не улыбнулся, но в их глазах увидел только холод и беспощадность. Что с Арманьяком могло произойти, если он считал его едва ли не своим другом? Он снова почувствовал себя разменной фигурой в чьей-то непонятной игре. Где-то далеко хохотнул голос Симары: "А ведь я предупреждал тебя, дружок... Просил: убери его, чтобы не было проблем ни у меня, ни у вас. Но вы поступали всегда только так, как считали нужным. Вот и расплачивайтесь за собственное непроходимое упрямство".

Лицо Ксавье окаменело. Он слышал собственные слова, но звучали они так, как будто их произносил совершенно чужой человек:

-- Что вам угодно? Да еще в столь ранний час?

-- Мы можем увидеть вашего брата, господин Деланси? - поинтересовался Арманьяк, и Ксавье понял, что вопрос задан просто для проформы: захочет он или нет, но полицейских придется впустить в дом.

-- А в чем, собственно, дело? - спросил он, чувствуя, как предательски начинают дрожать его руки.

Арманьяк отстранил его плечом и пошел вверх по лестнице. Михаил огромной темной тенью последовал за ним.

-- Видите ли, господин Деланси, -- произнес Арманьяк, почесав затылок. - Чуть было не сказал "обвиняют"... Ваш брат подозревается в убийстве директора одного известного ночного клуба.

-- Бред! - воскликнул Ксавье, сам прекрасно понимая, как ненатурально звучит его голос. - Мы уже вам всё объясняли... У него есть алиби... И, кроме того... Он - писатель, зачем ему убивать какого-то директора ночного клуба? Здесь нет мотива преступления! Что ему было нужно от человека, с которым он даже не знаком? Деньги? Они не были ему нужны. Врагов у него тоже вроде не было.

-- Вот именно, что "вроде"... -- Арманьяк застыл на пороге комнаты, внимательно оглядывая ее, а потом обернулся на Ксавье. - Господин Деланси... Если всё дело обстоит именно так... То почему при нашем появлении ваш брат скрылся? Почему он сбежал от нас? И, похоже, сделал он это через окно? Законопослушные граждане так не поступают, не кажется ли вам?

-- Дани! - Ксавье не смог сдержать крика. Отстранив от дверного проема Арманьяка, он рванулся в комнату и убедился, что полицейский говорит чистую правду: Дани нигде не было. Он увидел только смятую постель.

Арманьяк тем временем прошел на кухню и загремел мусорным ведром, и у Ксавье уже не хватило сил даже на то, чтобы воспрепятствовать ему, потребовать у него ордер на обыск.

Словно услышав его мысли, Михаил произнес:

-- А вы заметили, что в этой игре правила не всегда соблюдаются? Что поделать? - Не мы придумали эту жизнь, так что... Как наверху, так и внизу, господин Деланси. Убийцу мы найдем обязательно, а то, что нам приходится пользоваться противозаконными средствами... Иногда... Такого поведения требует от нас наша профессия. Вы, конечно, вне всякого подозрения, господин Деланси... Пока... Но вот насчет вашего брата я ни в чем не уверен. Поэтому предупреждаю вас сразу: ваш телефон будет прослушиваться, а куда бы вы ни пошли, потому что, зная вас, любой скажет: вашего брата вы будете искать обязательно... За вами будет установлена слежка. Я сам лично буду руководить ею, и, поверьте, на этот раз вам не удастся скрыться так же легко, как... Но не будем вспоминать прошлое.

-- Каждый раз не устаю поражаться вашему рвению, -- усмехнулся Ксавье. - Правда, обычно полицейские поступают по-другому: сначала следят, а потом сообщают о результатах слежки.

Михаил внимательно посмотрел на него.

-- Обычные полицейские, возможно, так и поступают. Но я... Как бы вам сказать правильнее... Не совсем обычный полицейский. Поэтому я сначала сообщаю о том, что намерен сделать, а потом уже вы сами выбираете, что лучше для вас. Пока лично на вас подозрение не падает, мсье Деланси, так что прошу вас быть немного осмотрительнее... Не хотелось бы, чтобы вы незаслуженно вляпались в это дело.

Из кухни появился Арманьяк, держа в двух пальцах маленькую смятую бумажку.

-- Что это? - спросил Михаил.

-- О, это... -- Арманьяк усмехнулся с откровенным удовольствием. - Тут нам господин Деланси рассказывал сказки о том, что ничего не знает о ночном клубе "Парис". Но, видимо, он взял себе немного нерасторопного секретаря... На этой бумажке записан адрес клуба, а это означает только одно: что в нем уже бывали.

-- Объявляю всеобщую облаву, -- будничным голосом сказал Михаил. - Господин Деланси... На прощание не смогу даже сказать вам "всего доброго", потому что, как мне кажется, ничего доброго впереди вас не ждет...


Оба Наблюдателя развернулись и ушли, громко хлопнув дверью. Как будто крышку гроба захлопнули. Во всяком случае, Ксавье стало совершенно ясно: это конец. Он сел на смятую постель и закурил. Его глаза были совершенно спокойны, прозрачны, -- изумрудные, как волны Адриатики, глаза Ледяного Ангела.

Я хотел бы быть ветром, чтобы всегда следовать за тобой...

Я хотел бы стать деревом, укрывающим тебя от непогоды...

Я хотел бы быть птицей, чтобы...

Он решительно поднялся и начал одеваться. Он сделает так, чтобы у Дани не было неприятностей. Его травят, как дикого зверя... Он уйдет от погони... Ксавье надел белый плащ, в кармане которого обнаружил связку отмычек, светлую шляпу "борсалино", проведя по ее ребру характерным гангстерским жестом, и вышел за дверь.

На улице снова моросил дождь вперемешку со снегом. Ксавье остановился на минуту и осмотрел пустынную улицу. Это ровным счетом ничего не значило: он знал, что сейчас из каждого окна, из каждой машины, на него смотрят десятки глаз.

Неторопливо он прошел к метро, купил в киоске газету и сел в первый же поезд. Направление для него не имело значения. В пустынном вагоне он занял последнее место недалеко от двери, закрывшись газетой и только изредка настороженно поглядывая поверх нее.

Уже перед самым отходом поезда в вагон зашла дама лет пятидесяти в синей шляпке и с сумочкой такого же цвета. Он заняла место впереди Ксавье, достала из сумочки белоснежный платочек, как бы для того чтобы прижать его к губам. "Слежка началась, -- подумал Ксавье, и сейчас Михаил уже получил первое сообщение от своего информатора..."

Он проехал пару остановок, а потом, когда все пассажиры уже вошли в вагон, и двери были готовы в любой момент захлопнуться, он метнулся вперед и выскочил на перрон. Он чувствовал себя волком, едва не угодившим в капкан: с таким шумом и треском захлопнулись за его спиной двери вагона.

Ксавье сел на скамейку, словно в ожидании следующего поезда и осторожно оглядел станцию. Она сейчас могла бы считаться почти пустой, если бы... Если бы не человек в рабочей одежде и кепке, небрежно сдвинутой набекрень, на манер д'Артаньяна, вот только если он и напоминал д'Артаньяна, то какого-то извращенного - со следами беспорядочной жизни и порока на лице, не слишком молодом и циничном. От этого просто так не отцепишься, это ясно.

Подошел следующий поезд. Ксавье зашел в вагон, и рабочий - вслед за ним. Он не бросил ни единого взгляда в сторону Ксавье, но это не требовалось ни одному, ни другому: каждый знал, кем является друг для друга. На следующей станции информатор вышел, а вместо него сразу же зашла девушка с лицом таким же циничным, как и ее предшественник, каштановыми волосами до плеч и пустыми ледяными глазами. Ощущение цинизма усиливалось и от манеры девушки непрерывно жевать жвачку. На какое-то мгновение Ксавье почувствовал приступ тошноты. Они загоняли его по всем правилам охотничьего искусства. А потом в нем поднялась волна холодной ярости.

На следующей станции он вышел из вагона и пошел по перрону. Девушка следовала за ним, даже не скрываясь. Ксавье шел медленно и размеренно по длинному переходу, время от времени касаясь рукой низкого барьера, разделявшего одно направление от другого. За собой он слышал стук каблучков девушки, продолжавшей жевать жвачку.

Да, они умны... Но вряд ли они так же быстры, как Ксавье. Внезапно он перепрыгнул через барьер и бросился бежать, больше не пытаясь сохранить подобие благопристойности. Сзади слышался стук каблуков: девушка бежала за ним, но успеть при всем желании не смогла бы. Ксавье было уже всё равно, что подумают о нем пассажиры: торопится он на работу или скрывается от преследования. Ему требовалось всего каких-нибудь десять минут. Десять минут свободы, от которых зависело всё. Что зависело? Возможность умереть? Возможность уйти от слежки и защитить брата.

Мимо прогрохотал поезд. Ксавье вбежал в вагон и затравленно вжался в угол, осматривая редких пассажиров. Звериный инстинкт подсказал ему: ты оторвался на этот раз, и Михаил в своем кабинете, следящий за твоими перемещениями, сейчас рвет и мечет. Ксавье слегка усмехнулся и вышел на следующей остановке.

Поднявшись наверх из метро, он снова осмотрелся по сторонам. Ничего подозрительного. Ксавье перешел узкую улицу, прошел мимо длинного ряда автомобилей и подумал только о том, что как же иногда хорошо воспользоваться плодами демократии в своей стране, где каждая машина застрахована, и никто всерьез не опасается угонов. Еще раз оглянувшись по сторонам, он быстро взялся за ручку небольшой "хонды" и сел на водительское место. Едва сдерживая постоянно сбивающееся дыхание - в ритм безумно бьющегося сердца, чтобы проходящие мимо не обратили внимания на его лицо, которое при всем желании не могло оставаться совершенно спокойным (чей-то давно забытый голос пискнул: "Я увидел ножницы в твоих глазах..."), он достал связку отмычек и положил их на соседнее сиденье. Осторожно он пробовал один ключ за другим. Первый... Не подходит... Второй... Третий... Машина завелась, и Ксавье нажал на газ, не думая о соблюдении правил дорожного движения. Это уже было для него неважно. Он гнал машину к окраинам Парижа.

Когда впереди показалась улица, целиком состоящая из длинного ряда ржавых гаражей, он сбросил скорость. Он и сам толком не понимал, почему следует этим маршрутом. У них с Дани было одно сердце на двоих и, кажется, до такой степени, что он наверняка знал, куда его брат мог ездить и где бывать. Как будто после всего, что произошло с ними, они стали двойниками, и то, что было известно одному, знал и другой так, как тень знает всё то же, что и ее хозяин. Потому что одному без другого не жить...

Отсчитав четыре гаража от начала улицы, Ксавье завел машину в пятый и совершенно не удивился, увидев на месте механика одного из братьев Армор. Вид у Армора был хмурый до предела. Ксавье вышел из машины и молча встал у низкого деревянного стола, где Армор хранил свои инструменты. Он молча следил за тем, как длинноволосый механик меняет сначала задние, а потом передние номера, перенося за собой лампу, видимо, чтобы из гаража не проникал лишний свет.

Сменив номера, Армор подошел к Ксавье. Тот молча протянул ему пачку денег, которую механик хмуро засунул в карман широких штанов. Он явно сдерживался, чтобы не сказать Ксавье что-то резкое, но почему-то не решался. Повисла пауза. Ксавье ждал продолжения, но Армор делал вид, что ничего не понимает. Тогда Ксавье протянул к нему руку и слегка прищелкнул пальцами. Еле заметно передернув плечами, Армор открыл ящик стола и чуть ли не швырнул в протянутую руку Ксавье револьвер.

-- Это в последний раз, Ксав, -- резко выдохнул он, наконец, не выдержав.

-- В последний, -- согласился Ксавье.

Он сел в машину, вывел ее из гаража и снова погнал ее в сторону Парижа.

Уже поздним вечером он остановил машину перед ночным баром "Парис", вынул из кармана револьвер, откинул барабан и высыпал из него все патроны. Ставший бесполезным револьвер, он положил в карман и вышел из "хонды". Теперь уже всё стало совершенно не существенным. Он шел в этот бар только для того чтобы в последний раз увидеть своего брата.


Остановившись у стойки, Ксавье смотрел на сцену, где танцевал его брат. Белые прозрачные ленты обвивали его, и Ксавье видел бесконечную, покрытую ледяным снегом, холодную равнину. Это уже было... Так давно... Когда герцог Симон де Монфор приказал своему другу, рыцарю Гийому де Тур убить светловолосого трубадура-альбигойца с огромными серыми глазами, но один его взгляд заставил Гийома забыть обо всём: о крестовых походах, о жестоком холодном блеске зеленых глаз, о сердце, которое, казалось, никогда и ничего больше не почувствует, и больше никогда не вернуться к своему прошлому, к своему бывшему сюзерену и другу. Этот жестокий человек называл Гийома своим любимым и единственным другом. Он не простит... Да не всё ли равно, если хотя бы недолго он будет смотреть в эти серые глаза, дышать в его губы, держать в своих руках его руки...

Дани танцевал, и Ксавье видел длинную цепочку следов, которая тянулась за ними... По которым следом пойдет погоня, беспощадная и холодная, как эта зима... Вихри легкого снега вздымались ветром с земли, запутывались в волосах Дани. Его тело изгибалось и, казалось, всё пространство вокруг него звенело, как натянутая струна.

Музыка звучала то ли криками, то ли воем погони, и ее аккорды уже струились по венам холодом и бесконечной болью. Первые аккорды "золотого воя" тоски раскололись, превращаясь в нечто завораживающее, магическое, и от гибких движений Дани невозможно было оторвать глаз.

Его движения... Сначала такие осторожные, почти робкие, которые - Ксавье наверняка знал это - превратятся через секунду в бешеный вихрь огня, который унесет, сожжет, сплавит вместе навсегда их обоих.

Они всегда были друг для друга целым миром, а если было нужно - и миллионами миров, где они были вместе, все свои жизни. Все их жизни были прекрасным, безумным танцем. Откуда-то издалека раздавался грубый смех, единственный диссонанс в их счастье: "Рокировка! Единственный способ для нас получить как можно больше света - рокировка! Когда они будут далеко друг от друга, то станут постоянно тянуться друг другу, искать друг друга, продолжать любить друг друга на расстоянии, и у нас будет так много Света, как никогда до этого, когда они были вместе. Это будет Свет, протянутый через пространство, ослепительный, обжигающий, и его хватит на всех нас, ибо Огненный Ангел не сможет не посылать Силу своему потерянному навсегда брату"

У них всегда было одно сердце на двоих. Их крылья переплелись, и теперь уже было непонятно, кто из них кто. Ксавье уже не замечал, как всё ближе и ближе подходил к Дани, неотрывно глядя на него. Они всегда были одним целым, у них был один танец на двоих, и каждое движение одного зеркально отражал другой, потому что просто не мог иначе...

Дани танцевал, и Ксавье впитывал его облик и свои воспоминания прошлых жизней, сплетавшихся в причудливый узор. Музыка заполняла весь зал, который уже давно перестал существовать для них обоих. И что происходит вокруг, Ксавье уже давно перестал понимать. Холод струился в его крови, обжигающий холод невозможной Любви, всегда несущей с собой боль и требующей жертв. Новый аккорд хлестнул Дани, заставив его выгнуться назад от боли, и на девственно-чистом снегу появились рунические кровавые узоры. Ветер взметнулся вверх, а вместе с ним и снег, окрашенный красным. Вихрь времен всё глубже затягивал в себя их обоих...

Только бы чувствовать его руки, его тонкие пальцы, смотреть в его глаза... Ксавье уже был готов умолять его: только не останавливайся... Танцуй, танцуй, оживляя память, мою и свою. Я не хочу уходить из этого ветра, вихря, который несет смерть нам обоим!

Мы давно стали друг для друга миллионами миров, мы прожили разные судьбы, прошли разные дороги, ни разу не сбившись с ритма. Ксавье смотрел на агонию Дани в его последнем танце, и знал, что каждый раз, умирая, они возрождались снова и снова в этом мире, где было так мало Света. И Светлые, и Темные одинаково жаждали Света, они не могли жить без него, а дать его мог только этот Темный Грааль...

Вихрь снега, захлестнувший их обоих, уже давно стал багровым. Не останавливайся, Дани, не останавливайся. Музыка рыдала, и во взгляде Дани Ксавье видел свою боль и свой зеркально отраженный крик. Один этот танец заставил его сразу, мгновенно, как это бывает только перед смертью, прожить все их жизни, когда им позволили быть вдвоем.

Ксавье вздрогнул и выхватил из кармана револьвер, наведя его на Дани. Он не слышал ни криков посетителей, ни выстрелов, которые толкали в спину его и в грудь - Дани. Танец закончился на высшей точке полета. Они упали рядом друг с другом, и темные волосы смешались со светлыми. Дани успел протянуть вперед руку и переплести свои пальцы с пальцами Ксавье.

Больше ничего не будет, кроме бесконечной тишины, безмолвия. Багровые руны застыли на ледяном снегу. Больше не будет ни страха, ни боли. Они не увидят подошедших к ним Арманьяка и Михаила.

"Как вы неосторожны, Арманьяк", -- в его голосе не слышится никакого сожаления.

"В его руке был револьвер. Он собирался убить своего брата".

Михаил поднял револьвер и откинул барабан, посмотрел в пустые гнезда для патронов.

"Нет, не собирался...."

Они шли вместе по бесконечной снежной равнине, в клубящийся впереди белый туман, и за ними тянулась длинная цепочка следов... За ними никто больше не пройдет. Им вслед можно только смотреть... Ничего больше не изменить, и даже им самим... А девушку с золотисто-рыжими волосами, в мольбе сложившую на груди руки, и темноволосого молодого человека с глазами цвета темного мёда, незримо укроет своими палево-алыми Крыльями Ангел, имя которого - Рафаэль, защитник всех детей, несправедливо обиженных. Ибо каждый из них был обижен несправедливо... Дай слово, что ты сможешь защитить их, Рафаэль, и в ответ его Крылья расправляются и закрывают от всего мира и девушку, и молодого человека, которые больше не видят ни Огненного, ни Ледяного Ангела...


Джефу Агостинелли всегда не хотелось посещать эти бесконечные рауты, где снова его глаза будут ослеплять вспышки фотоаппаратов, оглушать жужжание кинокамер. Больше всего на свете он не хотел бы, чтобы кто-то увидел его лицо. Бывший Ледяной Ангел уже давно не был прежним черноволосым красавцем с изумрудно-зелеными глазами и солнечной улыбкой. Пожилой, с седыми волосами, он давно чувствует себя чужим в этом мире... О нем все еще говорят эти господа, пестрящие модными дорогими платьями, и он знает, что каждый из них посчитал бы за счастье хотя бы притронуться к нему, хотя бы украдкой. Ему задают вопросы, на которые он всегда отвечает коротко, ограничиваясь легкой полуулыбкой. Разговаривая, он всегда немного склоняет голову, чтобы никто не увидел безумную боль в его глазах...

"Он по-прежнему невозможен и высокомерен..." - "Да, но какой талант! Этого у него не отнимешь..."

Слышать всё это становится всё более невыносимым. Он невыносим? Хорошо, пусть таким его и считают! Он сорвался с места, резким движением швырнув бокал с минеральной водой на поднос официанта и, не глядя никому в глаза, почти бегом покинул здание.

Он сел в машину и надавил на газ. Он мчался по лесной дороге в свой особняк, каждый раз надеясь, что однажды, в какой-нибудь дождливый пасмурный день, как сегодня, его машина не впишется в поворот, разом прекратив боль и превратив мир, уродующий его, в тишину, покой и безбрежную снежную равнину.

Нет, снова не судьба... Джеф затормозил перед своим особняком и быстро вышел из машины, оставив дверь открытой, на ходу бросив ключи подбежавшей прислуге. В свою спальню он буквально взлетел по лестнице из красного дерева: боль рвала его на части, как чьи-то липкие, страшные, темные руки.

Он остановился, тяжело дыша и прижавшись к стене, зачем-то оглянулся по сторонам, как будто кто-то мог следить за ним. Но, возможно, в этом своем предположении он был не так уж неправ... Всюду царила мертвая тишина. Он был совершенно один... Джеф тихо застонал и сжал виски ладонями. "Где же ты?" - прошептал он в молчащее пространство, и только тишина была ему ответом. "Где ты, брат?" - в отчаянии закричал он. Сама тишина, которой он так жаждал, казалось, издевалась над ним.

Темные Крылья слабо мерцали за его спиной. На мгновение он превратился в себя настоящего - черноволосого и зеленоглазого Ледяного Ангела. Его глаза полыхнули зелеными молниями, Свет лился из них нескончаемым потоком. Он вглядывался в темноту и пространство, пронзая его взглядом слой за слоем. "Ты нужен мне... Ты необходим мне... Я не могу жить без тебя... Я не могу дышать без тебя...Без тебя я не смогу закончить... Довести до конца..." И снова он слышал только тишину. Его сила осталась в брате, с которым они всегда были одним целым, но кто-то грубо разорвал их, расшвырял по времени и пространству. Он потерял во времени своего брата, и это же время заставляло искать его, искать бесконечно, до тех пор, пока его нечеловечески уставшее сердце не остановится. Совсем рядом он чувствовал чье-то невидимое присутствие. Кто-то почти касался его губ легким дыханием, излучая тепло и Любовь. "Спи, брат... -- прошептал он. - Я люблю тебя больше жизни... Больше всех жизней и души своей я люблю тебя... Говорят, пока мы еще дышим, всё возможно изменить... Если только у нас хватит сил верить в это, брат, моя единственная, бесконечная Любовь..."


Золотое и алое на голубом.

Осень рвет ткань бытия,

И завтра сменится холодным дождем,

Сказав: "Прощай, но я - не твоя,

А ты продолжай, танцуй, танцуй

Танец подстреленных птиц,

Пока твой собственный рвущийся пульс

Не нарисует сто стен и границ".

Жизнь полыхнула мгновенным огнем,

Искрой, не обогрев никого...

"Ты невозможен. Танцуй, пойдем,

Туда, где ждут картины лугов,

Безнадежные, как полотна Милле".

Осень, я, кажется, опоздал,

Мой мир, как сон тех сказочных королей,

Которым вовек не проснуться... Ты знал? -

Танцы подстреленных птиц угодны богам, не жалей,

Они гармонируют с перспективой в никуда... Где кончается бал.