# Стена

Екатерина Александровна Останина

Стена


Я уже не помню, сколько писем написал тебе за всю жизнь. Наверное, ими можно было бы выложить настоящую бумажную дорогу, которая протянулась бы через весь наш город, от почтамта и до старой халупы сталинских времен, в которой я живу. Сменилось несколько поколений, дом ветшал и оседал, из-за того что с одной стороны постоянно громыхали на неровных стыках рельсов трамваи, а с другой - этот город постоянно старалась затопить замурованная под многометровыми слоями асфальта речка с неприличным и уже забытым названием. Я иногда думал, что эта речка, которая, по свидетельствам летописей, когда-то была очень полноводной, защищающей Желтогорск от набегов соседних племен, когда-нибудь непременно взбунтуется, и если люди, теперь живущие на ее берегах стали похожи на стадо баранов, которых ведет на бойню козел, то уж она терпеть не намерена. Да, мне представляется, что этот фонтан возмущенной реки будет новым Армагеддоном для Желтогорска, не привыкшего к цунами. И никого из жителей не вынесет из бурлящего мутного потока белоснежный единорог, как легендарного французского короля Градлона.

Если уж на то пошло, к цунами привык только я, потому что с каждым годом депрессия, периодически наваливающаяся на меня со всей своей нечеловеческой силой, становилась все дольше и безумнее, как будто хотела размять меня так, чтобы никакого воспоминания обо мне не осталось. Я и сам хотел бы этого, но каждый мой день начинался с чьей-то ироничной фразы, которая четко звучала в мозгу: "Не надейся, не умрешь". - "Мог бы сказать что-нибудь более оригинальное?" -- сказал я своему собеседнику. - Но тот не сдавался: "А разве ты сам, господин Дани, хоть чуть-чуть оригинален? Ах, святой Грааль, спрятанный среди булыжников, вмурованный в Бродвей вашего Желтогорска, по которому так вольготно ходить проституткам и где ты сдохнешь, так никем и не замеченный, не попавший в свою любимую Францию, так никогда и не встретившийся со своим любимым братом, которому ты написал... уже не помню сколько сотен писем.

И теперь-то тебе Франция уж точно не светит, потому что теперь вы, господин писатель, стали прямо-таки копией некогда изгнанного из этой страны "вязкой как грязь" вашего любимого поэта Бродского. Вы - безработный писатель, не известный и никогда не узнанный Грааль. Вы пишете вещи, которые станут популярными только после вашей смерти. Как Модильяни". - "Да ты меня просто запарил сегодня своими бесконечными сравнениями с великими людьми. Неужто и впрямь за талант меня считаешь?" Он расхохотался: "Да твоя (он всегда переходил то на "вы", то на "ты", в зависимости от своего настроения, которое могло меняться у него каждую секунду) мелкая личность меня вообще нисколько не интересует". - "Тогда отстал бы ты от меня", -- попросил я устало. - "Да нет, -- отозвался он тоном капризной барышни, -- уж очень забавно с тобой, никем не признанный писатель, никем не признанный потомок Ларошжакленов и в конечном итоге - Меровингов. Сейчас я оставлю тебя в покое, дорогой. Меня очень забавляет, как ты корячишься. Опять письмо брату писать будешь? Да не услышит он тебя никогда, ни одного не распечатает, даже не дотронется. Куда тебе до звезды первой величины? Да и что ты сделал за свою жизнь, которой осталось, в общем-то, очень и очень немного? Писал письма? Повести и стихи, которые никто не понимал? Так что оставайся в безвестности, Грааль. Больше я не скажу тебе сегодня ни слова".

Он замолчал, а я, сев за стол, начал писать новое письмо тебе. Правда, я и сам не ожидал, но первыми пришли стихи. Их я и записал, решив хоть раз в жизни начать к тебе письмо со стихов:

Я понял, что смертельно ранен

Тоской, ненужностью, словами,

В огне лишь ночь горит кострами

Всех звезд ненужных. Ледниками


Она усердно, ровно, прямо

Построит стену, где-то яму

Копнет поглубже. Так вернее

Добиться невозможной цели.


Я атеистом скоро стану.

Неужто мир похож на драму?

На шутовское представление -

Развлечь кого-нибудь мученьем


Смотри в лорнет, о боже правый,

Как рушатся обломки славы,

И рвутся вновь к заветной цели

Кто по ночам не спит в постели.


На ледники, в моря, на горы,

Не ищут и не ждут опоры

Лишь только к цели доползти...

А там... А там - конец пути.


И остается так немного, --

Гадать, чем ты прогневал бога,

И как жалки твои усилья,

Когда тебе ломают крылья.


Жара и пыль... Ну хоть бы ливень...

Чтоб струи бешеные смыли

Все прошлое. Состав несется,

Он неминуемо сорвется


С тех ледников. Аплодисменты

Для тех, кому путевка в небо,

И с неба кем-то выдается.

Кому смешно, -- тот пусть смеется.


Писатель - вечный иностранец,

Пляши и пой свой вечный танец.

Хрипи, покуда смерть сама

Задернет занавес. И тьма...


Сплошная тьма закрытой темы,

Тебя закрыли, как поэму,

Которую читать так лень,

Что лучше превратиться в тень.


Стать горсткой пепла книг своих,

Что не горят в руках ничьих, --

В твоих лишь только. Уходи,

Уже лавина впереди.


И пусть ты что-то не успел -

Не дописал. Таков удел

Всех тех, кого манили горы.

Все получили приговоры


От бога, публики, суда...

Короче, браво, господа!


Так у меня получилось что-то вроде подведения итогов, потому что у меня такое предчувствие, что я скоро умру и не успею сказать тебе самого главного. И что это - главное? За то время, которое прошло с тех моих шестнадцати лет, когда я увидел тебя впервые на экране кинотеатра, и написал самое первое письмо, а потом, с тех пор, я уже написал, кажется, все, что только можно и нельзя.

Брат, если бы ты знал, как я тоскую по тебе, особенно когда завывает ветер, и мне становится одиноко, как никогда. А сейчас именно тот момент, когда лето незаметно и плавно переходит в осень, напоминающую о себе утренней холодной свежестью и золотыми нитями в кронах пыльных деревьев. Сейчас мое единственное желание - произнести это самое прекрасное в мире слово - "брат". И, быть может, даже дотронуться до тебя... Простое и невозможное желание, потому что между нами находится стена.

Огромная длинная стена, которая за несколько десятков лет начала казаться мне живым существом, злобным и яростным, одержимым единственной целью - не дать нам с тобой встретиться. Конечно, родители правильно сделали, что вовремя сумели увезти тебя за ее пределы - на Золотой остров, еще до того, как ее обнесли колючей проволокой, точно такую же проволоку пустили по верху и пропустили по ней электрический ток. Затем построили вышки с часовыми, стрелявшими на поражение в каждого, кто осмеливался даже приблизиться к ней.

А потом начали происходить странные вещи. Стена ожила, она почувствовала себя полноправной властительницей этих мест. Не знаю, что за существо поселилось в ней, но солдаты с вышек исчезали один за другим. Наутро их находили, -- кого без нижней части туловища, кого - с отгрызенной головой, кого - распоротого от горла до живота. Конечно, все такие факты пытались тщательно скрывать, но слухи распространялись по городку, им верили, и теперь к нехорошей стене подходить просто боялись. Исчезли солдаты с вышек, проволока давно заржавела, и уже никому в голову не приходило пропускать по ней электрический ток. Зачем, если люди и так стараются обходить это место как можно дальше? И окрестность вокруг стены постепенно зарастала дикой малиной и ежевикой, по ней ползла наверх повилика, а кругом царила мертвая тишина, нарушаемая только стрекотом цикад, возносящимся в бесконечно синее небо, да тихим звоном разноцветных стрекоз с дрожащими прозрачными крылышками.

Стена жила своей, никому не ведомой, жизнью, а мы с тобой, брат, жили параллельно, делали одно и то же (я узнавал об этом из газетных вырезок), чувствовали одинаково, думали одинаково, и мне часто казалось, -- я понимаю, что сейчас, в данный момент происходит с тобой, хотя внутренний голос был с этим не согласен и утверждал, что я попросту помешался.

Одно время я полностью забылся в работе, и это несколько отвлекло меня от мыслей о тебе. Я знал, что при всем желании наша встреча невозможна: мы с тобой как бы представляли два различных варианта судьбы, один из которых удачно сложился на Золотом Острове, за стеной, а второй - в стране, превращенной в свалку отходов. Один стал миллионером, известным на весь мир талантом, красотой и экстравагантностью, другой - непризнанным писателем, нищим, никому не нужным, оставшимся в совершенном одиночестве, мертвом, как космос над головой.

Недавно я почему-то снова подошел к этой стене. Собственно, подходил я к ней часто, и порой приходилось видеть, как по ее выступам ползет вверх белый шиповник, а то вдруг камни делались угрюмыми и серыми, как будто попали сюда из только что разрушенной Бастилии. Сегодня был как раз именно такой день, не слишком жаркий, но ветреный, тревожно-облачный.

Обычно около этой стены я прогуливался в полном одиночестве: говорят, это помогает, когда наступает творческий кризис, а таковым я и страдал в течение последних трех месяцев после ухода с работы, в которую вложил столько сил; так рвался наверх книжной элиты, так хотел стать в своей области не хуже тебя и, может быть, хотя бы таким образом добраться до тебя - в виде книги, сценария, чего угодно, только бы успеть в течение всей моей довольно-таки нескладной жизни произнести слово "брат", что рухнув с этой довольно-таки небольшой высоты, кажется, расплющился в лепешку.

Сегодня же, когда выщербленные от времени темные камни стены снова злобно смотрели на меня, я увидел на обочине дороги нищего, который и на человека-то похож не был: его бесформенная коричневая голова торчала из груды тряпья, а огромный рот нелепо усмехался. Увидев меня, он сразу же оживился и перестал следить за полетом последней в этом году белоснежной бабочки, закричал:

-- Эй, господин, дай сто долларов!

"Нашел у кого попросить!" - усмехнулся я про себя, но, пошарив в карманах, обнаружил смятую десятку и протянул нищему.

-- Вот мои сто долларов, -- сказал я. - Сгодится?

Нищий улыбался во весь свой беззубый рот:

-- А для меня это и есть сто долларов.

Я уже повернулся, собираясь уйти, как он закричал вдогонку:

-- Да что ты здесь делаешь, если твое место в Париже?

От изумления я обернулся, а нищий продолжал кричать:

-- Тебе надо в Париж! Да отпустите же его в Париж!

Он продолжал уговаривать кого-то невидимого, чтобы меня наконец отпустили в Париж (где жил мой брат), до тех пор, пока я не скрылся из виду.

С этой минуты я забыл о ржавой толстой игле, засевшей в сердце и каждый раз напоминающей о себе, когда мне приходилось думать о работе; теперь это был самый настоящий кол, из-за которого хотелось выть или кинуться на эту бесконечную стену и пусть даже разбить себе об нее голову, -- только бы увидеть тебя на мгновение, твои глаза, зеленые, как волны Адриатики, твой неподражаемый небрежный жест, которым ты легко откидывал со лба челку, просто увидеть, больше ничего, а потом - умереть, потому что больше мне от этой жизни ничего не надо было, а я со своей стороны отдал ей все, что мог.

Я дотронулся до бурого камня стены, влажного от вечерней росы и едва не отпрянул: внутри него звучали голоса: мой и моего брата, но когда и как мы могли так разговаривать я совершенно не помнил.

-- Дани, скоро осень, -- немного лениво произнес он, и я уже мог видеть его - высокого, стройного, черноволосого, гибкого как юный леопард. Он стоял около огромного окна, и щедрое, не свирепствующее, как летом, мягкое и ласковое солнце, озаряло золотистым ореолом его тонкие длинные волосы, собранные на затылке в небольшой хвостик.

Я ответил не сразу, потому что любовался нежно-золотистыми отсветами солнца на его бронзовой от загара шее и тонких пальцах, машинально перебирающих темно-синие цветы, стоявшие на столе в фарфоровой вазе.

-- Не понимаю тебя, Гийом (а сердце каждый раз при виде его стучало как целый табун коней: люблю тебя, люблю тебя...). Зачем ты говоришь об осени, если сейчас последние числа июля.

-- Не знаю... -- Его взгляд был бесконечно далеким. - Ты же поэт, Дани, ты должен понять. Так часто случается: иной раз в январе посмотришь на небо, и видишь - там ледоход уже начался, и тогда понимаешь - скоро весна. Вот так же и сейчас. Я смотрю, как тревожно вздрагивают от ветра деревья, и понимаю - скоро осень. А вместе с осенью - смерть, и на какие-то доли минуты мне вдруг стало так хорошо, что я подумал, такое состояние возникает только перед смертью. А может быть, мне просто что-то приснилось... Мне снилось что-то невозможно хорошее: бесконечно синее море, сливающееся на горизонте с небом, и мне не хотелось поворачиваться назад. Скажу тебе честно - сейчас можно - я боялся. Я боялся увидеть землю, где можно только умереть, навсегда завязнуть в грязи, заблудиться среди бесконечных стен.

-- Но только не между нами, -- быстро произнес я. - Между нами не может быть стен! Мы ведь всегда будем вместе, правда, Гийом? Ведь ты - моя половина, а я... Да я просто дышать не смогу без тебя. Если бы нас разлучили насильно, мы превратили бы жизнь окружающих нас людей в ад, потому что они не понимали бы, чего именно мы ищем в жизни - друг друга. А когда больно... Ведь больнее всего тогда, когда у тебя отбирают любовь, ты становишься способен на все, и самое меньшее зло в этом случае - убить самого себя. Но только не молчать, только не стоять на месте, не ждать! Ждать можно бесконечно... Хотя, не удивлюсь, если приговор высшего суда будет именно таков.

-- Кстати о стенах, -- сказал Гийом и, оставив цветы, подошел ко мне, сел на постель, и его шелковистые волосы приятно защекотали мою щеку. - Сегодня была разрушена Бастилия. Тоже стена, между прочим. Скажешь что-нибудь по этому поводу, Дани?

Но я только счастливо рассмеялся, потому что он был рядом, а когда он рядом, меня не смутило бы даже известие о том, что Страшный Суд уже начался. Я всегда, больше всего на свете хотел быть только рядом с ним, а событий внешнего мира, да и всего внешнего мира не существовало вовсе.

-- Я люблю тебя, -- сказал я. - Это я думаю всегда, о чем бы ты меня ни спрашивал.

-- Дани, -- в его глазах промелькнуло чувство, похожее на отчаяние. - Пойми, любовь моя, да, да, я тоже безумно люблю тебя, но то, что я сказал тебе сейчас, очень серьезно. В стране все не просто качается, но вот-вот начнет гореть. Вспыхнет все, и у нас с тобой не будет крыльев, чтобы подняться над этим кошмаром. И что такое - все эти стены? Ведь по сути все они одинаковы - сначала защищают, потом становятся тюремщиками, мы становимся их заложниками, и больше никогда не можем достучаться сквозь них друг до друга. А потом эти стены становятся незримыми и поселяются в каждом из нас, каждый человек выстраивает вокруг себя стену отчуждения.

А стены внутри самого себя? - Это нежелание понять себя, заглянуть в себя со всей возможной честностью, не испугаться того, что перед тобой могут внезапно предстать полчища чудовищ, с которыми придется бороться или же смириться, если ты понимаешь: они считаются чудовищами только потому, что так нам внушали с самого детства, и мы поверили, хотя на самом деле все было не так. Но не спорю, -- это так больно - заглянуть в себя, и тут на помощь приходит стена. Она несокрушима и убаюкивает тебя сказками, что ничего там, внутри, не существует, потому что если ты вдруг признаешься в обратном, тебя объявят сумасшедшим. Вот так люди сами и создают тот мир, что окружает их, а потом еще пытаются жаловаться на его несправедливость.

Я завладел его рукой и поцеловал его ладонь, хранящую удивительный запах тех синих цветов, которые он минуту назад перебирал.

-- У нас есть крылья, Гийом, -- сказал я. - И они перенесут нас через любое пламя, через любую стену. Разве ты забыл? Мы всегда знали, что мы с тобой - ангелы, упавшие во плоть. В момент смерти проявится эта ангельская природа, и мы с тобой, наконец-то сможем взлететь. Вместе.

-- Крылья и обрубить можно... -- медленно произнес он и отвернулся, потом снова встал и подошел к окну, глядя на дорогу, уходящую далеко в лес. Налетающий в окно прохладный ветер играл его волосами, а я просто любовался его идеально прекрасным лицом, вдруг ставшим неожиданно строгим и серьезным.

-- Чувствуешь? - спросил он.

Я не совсем понял его вопрос, но в нем прозвенела такая тревога, что я поневоле поднялся с постели и подошел к нему.

-- Да что с тобой сегодня? - Я развернул его к себе за плечи и посмотрел в безнадежно-бездонные изумрудные морские глаза.

-- Запах дыма, -- сказал он, не отводя глаз. - А теперь посмотри на сад.

Я посмотрел вниз. Почему он хочет, чтобы я посмотрел на сад и что такое он видит, чего не вижу я? Все те же аккуратно подстриженные деревья, благоухающие лимонные деревья, композиции из алых роз, образующие пылающие сердца, белеющие среди деревьев мраморные статуи.

-- Все как всегда, -- сказал я растерянно. - Ничего не произошло, а сердце уже сменило ритм на тревожный стук кастаньет. - Что, по-твоему, я должен увидеть?

-- Ты ничего не видишь, -- тихо сказал он. - Все правильно. Здесь никого нет.

Я понял. В мозгу бешеным вихрем понеслись картины: пылающий замок за тем темно-зеленым лесом с его золотыми нитями - предвестниками осени, крестьяне, собирающие свое нехитрое, но действенное оружие - топоры, вилы, колы, как будто собираются идти в поход на вампиров. Добрые крестьяне, с вечно уставшими покорными лицами, всегда снимающие шляпу, когда ты проезжаешь мимо них на лошади. А проезжать мимо них приходилось часто: мы так любили этот лес и так часто бывали в нем; нет, не затем, чтобы поохотиться, чтобы лишний раз побыть вдвоем в таком месте, где не было бы ни единого человека - только травы, цветы, деревья и птицы, только солнце и родники, ледяные серебряные родники. Наверное, мы многого не замечали, мы были похожи на детей, играющих рядом с пороховыми складами, но мы были слишком упоены друг другом и часами могли упражняться в фехтовании, которое Гийом считал благороднейшим из наук. Он не признавал пистолетов и пушек - всех этих нововведений, говоря, что с противником всегда следует встречаться лицом к лицу, а шпага для него была самым справедливым судьей в решении споров.

Собственно, за это его и удалили подальше от Парижа, в поместье. "Что ж, каждому из нас хоть раз в жизни приходится бежать", -- философски заметил он, и взгляд его прозрачных зеленых глаз совершенно не изменился, когда он смотрел, как секунданты уносили с поляны противника, поверженного им буквально в течение нескольких секунд. Даже я, проводивший с ним в фехтовальном зале по несколько часов в день не успел заметить, как стремительно он сумел нанести всего один удар - в шею, прямо в сонную артерию. Думаю, тот человек, так опрометчиво и злорадно прокомментировавший ему несколько эпиграмм, усеявших парижские заборы, где на все лады склонялись мы с Гийомом (вернее, наши с ним отношения), не ожидал встретить в нем, утонченном придворном, казавшемся таким разнеженно-беспечным, занимавшимся исключительно никчемным времяпровождением на балах и приемах, салонах и, возможно, публичных домах, как утверждали листки с заборов и стен, такого непревзойденного фехтовальщика. Думаю, он умер раньше, чем упал на изумрудную зелень лужайки, где теперь оставалось только огромное багровое пятно. "Все, Дани, поехали домой, -- сказал он тогда, спокойно вытирая шпагу травой. - Знаешь, он слишком низко опустил руку и к тому же был слишком самоуверен. Запомни: это самая распространенная ошибка - возомнить о себе так высоко, чтобы позволить себе низко опустить руку".

-- Опять бежать? - спросил я.

Он молча подошел к стене и снял оттуда две шпаги - одну себе, другую швырнул мне. Сталь сверкнула в лучах солнца и через мгновение уже была в моей руке: за долгие годы тренировок Гийом сумел довести мои движения до автоматизма. "Ты был бы не хуже меня, Дани, -- всегда говорил он. - Тебе только злости не хватает. Ты не видишь врага в момент поединка, всегда -- только человека. Мне кажется, ты никогда не сможешь убить человека".

-- Давай? Может, в последний раз? - сказал он, и в его голосе где-то далеко прозвучала неуверенность и надежда.

Немного удивленный, я занял привычную позицию, а он сразу пошел в атаку, от которой я уклонился, а потом перешел в нападение, хотя, если говорить честно, меня гораздо больше завораживали блики солнца на сплетающихся и скользящих, искрящихся клинках, которые, казалось, ничто на свете не могло разъединить.

-- Да о чем ты думаешь, Дани? - закричал Гийом. - Я уже сто раз мог бы убить тебя! - И он пошел в такое стремительное и открытое наступление, что едва не наткнулся грудью на острие моей шпаги. Его лицо почти коснулось моего.

Таким моментом я просто не мог не воспользоваться: разгоряченный, с глазами, сияющими бесконечным восторгом, с разметавшимися по плечам волосами, он был красив как никогда в жизни, и мне осталось только встать прямо и открыться, и он оказался в моих объятиях.

Я рассмеялся:

-- Ну как, попался? А теперь я мог бы запросто убить тебя. Вот так.

Его серьезность внезапно растаяла, как лед под лучами весеннего солнца. Он слегка толкнул меня, и мы оба, сплетясь, как два клинка за несколько минут до этого, упали на ковер.

-- Сдавайся! - шутливо крикнул он, отбросив шпагу в сторону.

-- Ты уже давно занял эту крепость, -- в тон ему отвечал я. - О чем я думаю? Ты спрашивал, о чем я думаю? Я думал об этих клинках, и как скользит по ним солнце, и как мы с тобой похожи на них, не способные расстаться друг с другом, потому что только это и имеет смысл, потому что только в это время солнце может играть своим отражением. И это отражение называется любовь.

-- Я люблю тебя... -- тихо сказал он с непонятной усталостью в голосе. Его голова склонилась на мое плечо (жест доверчивости и беззащитности; боже мой, какой же ты вечный ребенок! - да ты на себя посмотрел бы, мотылек, у которого в голове нет ничего, кроме стихов да любви, -- и то, и другое - самые непрочные вещи на свете...)

Тем временем запах дыма становился все отчетливее. Здесь явно пахло гарью.

-- И что ты теперь скажешь, мотылек мой, душа моя? - спросил он, не поднимая головы.

-- Люблю тебя, -- ответил я.

Он поднялся, подобрал с пола шпагу и долго смотрел, как отблескивает на ней солнце, а потом так же долго и внимательно смотрел на меня.

-- Значит, рано еще, -- непонятно сказал он, снова наклонился и взял мою шпагу. - Уходим, Дани. В Париж, где сейчас разрушаются стены.

Он подал мне руку и рывком поднял с пола.

-- Быстро! - сказал он, отдавая мне мою шпагу.

-- Куда? - не понял я.

-- В конюшню, -- проговорил он уже на ходу.

В решающие моменты он никогда ничего не объяснял, предпочитал вообще со мной не разговаривать, потому что я наверняка спросил бы: неужели он считает, что в Париже безопаснее, чем здесь? Или у него имеются другие планы? Или он знает что-то такое, что неизвестно мне? Вопросы один за другим мелькали в моей голове. Под ногами с такой же скоростью мелькали ступеньки. Кажется еще немного, и скачусь с лестницы кубарем. Но нет, он так твердо держит за руку, что не позволит упасть. Так же быстро и молча он завел меня в пустую (заметь, Дани, опять - пустую!) конюшню, где тревожно переминались с ноги на ногу лошади, чувствуя неумолимо приближающееся цунами так же уверенно, как и Гийом. Они знали: их тоже не пощадили бы. Поэтому Гийом прежде всего выпустил лошадей из конюшни, оставив только двух - для меня и для себя.

На улице слышался смутный гул, как будто где-то далеко шумело море. Поток грязного цунами, приближение которого Гийом почувствовал гораздо раньше меня. У меня же в голове звучали только стихи.

Лето прошло. Слышен крик воронья,

Время решает - кто ты и кто - я.


Время решило, что оба едины.

Мы перед зеркалом - две половины


Общей судьбы с приговором "стереть".

Мы перед зеркалом с именем "смерть".


Балы в Версале, ручьи в Трианоне

Топчут безвестные бледные кони.


Ты помоги мне прическу поправить...

Черная ленточка... Вот и весь траур.


Чернь захлебнется в восторженном крике,

Как наши головы будут на пике


К небу взлетать, там, где ангелов стаи,

Мы - как они, мы такими же стали.


Шпага в ладони. Взгляд чист, безмятежен.

Небо все ближе, а сердце все реже,


Но повторяет "люблю" и в аду.

Время решит - за тобой я приду.


Было мгновение. Будет мгновенье.

И не дождаться им только смятенья.


Знали мы: так происходит всегда, --

Листья летят, облетают года.


Снова толпа. Снова крик: "На меня!"

Мы неподвластны стихии огня.


Вместе. Со шпагами. Против зверья.

Просто судьба. И твоя, и моя.


А потом мы уже вихрем неслись по дороге навстречу хлещущему в лицо ветру и листьям, сорванным им с деревьев, а за нами летели все лошади, выпущенные из конюшни Гийомом.

Они появились на дороге довольно скоро. Судя по их лицам, зверообразным, покрытым копотью, они шли именно к нам, поскольку, видимо, одного сожженного замка им показалось мало. Толпа оборванных крестьян с глазами, горящими черной ненавистью, ощетинившаяся пиками и вилами, встала на дороге, ожидая, что мы непременно будем вынуждены остановиться. Не только я, Гийом это понял еще быстрее и крикнул:

-- Не останавливайся, Дани! Давай еще быстрее!

Крестьяне, похоже, немного опешили. Они чувствовали себя чем-то вроде стены, о которую неминуемо должен разбиться летящий на них вихрь. Да и сами они представлялись мне чем-то вроде бесчувственного огромного цунами, перед наступлением которого ты бессилен, и, чтобы выжить, остается только закрыть глаза и ухватиться за то единственно надежное, что есть в твоей жизни. А в моей жизни таким стержнем была только любовь. Такая хрупкая, сразу пообещавшая, что неминуемо покинет меня вместе с последним дыханием - его и моим, потому что впереди никто не обещал новой встречи. Оставалось только держаться за последние мгновения, пролетавшие тоже со скоростью бешеного урагана.

Гийом пропустил вперед обезумевший от гонки табун лошадей, и те врезались в живую массу, ощетинившуюся пиками и вилами. Крестьяне отскакивали в стороны, падали, шарахались от лошадиных копыт, как бы забыв, что вооружены, и могут при желании положить всех на месте. Вслед за лошадьми в толпу ворвался Гийом.

-- Дани! За мной! - закричал он.

Но сейчас даже от меня ничего не зависело: всех лошадей увлекал вперед неистовый общий поток, справиться с которым никому не было по силам. Звероподобные люди остались позади (не сомневаюсь, что через некоторое время они все-таки опомнятся и пойдут крушить в нашем замке все, что только возможно). У меня создавалось впечатление, что Гийом совершенно не жалел о том, что ему предстояло потерять; он всегда говорил, что, как и жизнь, так и все, что он имеет - взято взаймы, а раз так, то почему он должен беспокоиться о приобретенных или накопленных благах? Он жил так, будто у него всегда будет именно то, что нужно. Воплощение положения: "Не заботьтесь о завтрашнем дне. Он позаботится о себе сам".

Он летел вперед, весь пронизанный солнечным светом ("Мое солнечное божество", -- подумал я), а потом этот свет сделался таким слепящим, что я больше не видел ничего. Ослепительная вспышка разорвалась в моей голове, а потом все погасло.


Я пришел в себя снова перед стеной, обнаружил себя под деревом, а выпавший из моей руки камень валялся рядом.

-- Ну как? - услышал я негромкий голос и обернулся.

Рядом со мной сидел на огромной поваленной ветке дерева, сорванной недавно пролетевшим по городу ураганом, высокий молодой человек, сероглазый, темноволосый, в своем неизменном коричневом свитере, черных джинсах и армейских ботинках. Связной. Дан. Придуманный, воскрешенный мной Дан. Он внимательно смотрел на меня, но на этот раз я не увидел на его лице и тени улыбки.

-- Вообще-то хреново, -- сказал я.

-- А ты никогда не пробовал пройти сквозь стену? - спросил Дан. - Я вот пробовал. Сначала не получилось... -- он помолчал, как будто пытался вспомнить что-то давно забытое. Не вспомнил, решительно встряхнул головой и добавил: Теперь могу.

Я молчал. А что сказать, если я не умею проходить сквозь стены?

-- Надо понять, что стена - это просто иллюзия, -- продолжал Дан, сочувственно дотронувшись до моей руки. - Можешь не говорить ничего, я знаю, что сейчас тебе скверно. Ты никогда не задумывался, почему исчезли из нынешнего мира единороги, драконы и еще множество существ, записанных в разряд сказочных? Да просто потому, что человек умеет создавать сознанием, общей мыслью вещи, предметы, живых существ.

Средневековый человек жил мистикой, она буквально пропитывала всю его жизнь. В этом сознании было место единорогам, и они были. Но сейчас в твоем сознании стоит только враждебная глухая стена. Ты сам (вместе со всеми, кто внушал тебе, что стена есть) поверил в это и стал ее заложником. Постарайся поверить, что ее нет.

Нет никаких стен. Все стены - только внутри человека. Они так ласково умеют шептать, что охраняют, но на самом деле хоронят тебя заживо. Найди в себе силы, забудь о ней. Ее нет.

Я не выдержал и вскочил со своего места, бросился к стене, ударил ее рукой.

-- Это - как? Ее нет? А что же это тогда?

-- Твое упрямство, -- спокойно ответил он.

Для меня это было уже слишком. Я разрыдался. Дан подошел ко мне и прижал мою голову к своему плечу.

-- Да нормально все, -- сказал он. - Ты же крылатый, как я или твой брат. Знаешь, что я тебе сейчас посоветую?.. Ах, как же зря ты так твердо веришь в эту стену! Она же - просто иллюзия! Мираж в пустыне! Если бы ты понимал это, все могло быть гораздо проще. Тебе нужно просто заснуть, и только в этот момент ты сможешь отвечать за свои поступки, ты сделаешь все, что захочешь. И в этом деле может существовать только одна опасность - не вернуться обратно в эту реальность.

-- Ну, это как раз волнует меня меньше всего, -- сказал я. - Я не хочу возвращаться в эту реальность, где я чувствую себя пассажиром, ожидающим прихода поезда смерти. Я ведь уже сделал все, что был должен, что мог, и теперь мне пора уходить. Но что-то задерживается мой поезд, а я все сижу на перроне.

-- Тогда бери попутную машину, -- улыбнулся Дан. - Выбирай любой мир.

-- Мне нужен только тот мир, где я и мой брат сможем быть вместе.

Тучи, весь день собиравшиеся на небосклоне, начали моросить мелким дождем.

-- Иди домой, -- сказал Дан. - Сегодня же ты встретишься со своим братом, а потом мы все вместе выберем для себя мир, такой, чтобы войдя туда, ты смог бы сказать: "Наконец-то я дома".

-- Ты мне сказал формулу любви, Дан, -- отозвался я. - Это любовь.

-- Ну да, -- просто подтвердил он. - Ну, давай, Дани, до встречи.

Он отступил от меня назад и растаял на фоне стены.

Наступила такая тишина, что, казалось, еще немного, и я услышу ее звучание. Стена темнела передо мной во мраке. Иллюзия. Об такую иллюзию можно запросто голову разбить. Но, наверное, прав Дан: просто это мир такой, и законы у него такие. С детства же вколачивали в сознание: стена есть, и теперь вернуться в первоначальное состояние можно, наверное, только во сне. Опять же получается - прав Дан. И я отправился домой, под тюремную защиту стен, которые надоели мне хуже смерти (да нет, сейчас я бы сказал - хуже жизни). Помню, когда я был маленьким, все уговаривал бабушку не умирать и что-то плел про то, что жизнь чересчур коротка, а она мне отвечала на это: "Тебе еще эта жизнь надоест". Тогда я не мог понять: как это возможно, чтобы жизнь надоела, где каждый день сулит новое открытие, где так ярко солнце и цветы, где так счастливо поют птицы, где каждый камень таит в себе загадку, каждое облако - картину. Со временем краски поблекли и стерлись, окно, через которое я смотрел на жизнь, заволокло холодными осенними тучами и занесло занудным осенним дождем. Смотреть в такое окно не хотелось, поэтому я старался делать это как можно реже, вынужденно. Ждал поезда.

И только в тот момент, когда один из камней стены помог извлечь мне из безнадежно скрытых провалов памяти всего один момент моего прошлого, мир снова сделался ярким, как будто я опять увидел его впервые. Прошлое ворвалось в настоящее, смяв и уничтожив его, правда, на время, но тот, кто хоть раз испытывал подобное чувство, никогда не откажется от того, чтобы копать еще глубже, еще дальше всматриваться в себя, даже если это принесет невыносимую боль. Я не хотел уходить из этого прошлого, и если бы я чего-то мог пожелать, так это вернуть все то, что было, до мельчайших подробностей. Я слышал, что со временем шутить нельзя, ну так я и не шутил. Для меня это был вопрос жизни и смерти.

Я больше не мог жить, чувствуя ежесекундно застрявшую в сердце иглу: она тянула из меня душу и силы; от меня уже почти ничего не осталось, как будто я уже умер и единственное, что еще помню - его имя. Я вернулся в свою квартиру и наглухо задернул шторы. Но все равно, даже сквозь мрак я мог различить фотографии на стене - моего брата, Дана, снова Дана. Слушай, -- сказал я себе, -- а ты хоть раз задумывался, каково ему - в течение двух лет неотлучно находиться рядом с тобой, постоянно удерживать от попыток суицида? Сколько раз ему приходилось вынимать нож из твоей руки? Сколько раз ему нужно было вспоминать себя заново, потому что его воспоминания рассеивались так же быстро, как большинство твоих снов. Он добровольно стал Связным ради тебя... Нет, все же правду говорят, что писатели - самые эгоистичные существа в мире: для них не существует ничего, кроме их работы, их полетов, более реальных, чем протекающий над головой потолок. Ведь и работу ты поэтому потерял. Да, тебе сейчас плохо, безумно плохо: как будто к сердцу присосался вампир, который уже вытянул из тебя почти всю душу, и осталось ее - совсем чуть-чуть. И Дану придется иметь дело просто с чистым листом, нет, измаранным до безобразия листом, с пустышкой. И как можно говорить о какой-то справедливости? Какая может быть справедливость уже в том факте, что я родился? Я ведь никого об этом не просил. Тем более - родиться в этой гребаной норе и исхитриться испортить жизнь всем окружающим тебя людям, а в первую очередь - себе.

Темноту комнаты прорезал резкий звонок в дверь: так звонил только Дан, придуманный мной герой. Я как раз в это время закончил писать стихи:

Это всего лишь искра,

Которой не стать костром,

Это осколок мысли,

Твердящий: "Не верь, умрем".


Помнишь, любил картину

"Я жил в Аркадии"...

Жизнь - это псих, который

Прячет топор судьи.


Ей незнакома жалость,

Ну а успех - манок

Птицам, что улетают

Хоть к Западу, хоть на Восток.


Начат сезон охоты

На всех аркадских птиц,

Ноты и переплеты

Листьями - вниз и вниз.


Сыплется позолота

Перьев, страниц, картин...

Славной была охота.

Падай теперь один,


Но не забудь в финале

Стать золотым костром,

Жги себя. И стихами,

Как золотым дождем,


Ты одари пустыню...

"Я жил в Париже! Я..."

Все. Воздух в легких стынет,

Дальше - земля, земля...


Когда я подходил к двери, то уже знал, каким его увижу, -- в черной куртке, привычном свитере с разорванным воротом, который не мог скрыть длинной рваной раны, как будто неизвестное чудовище полоснуло его своим когтем. Как и прежде, он стоял на пороге, глядя на меня немного растерянно, и с его темных волос на пол стекала вода.

-- Привет, -- сказал он. - Извини... Эта вода... Мне кажется, она останется со мной навсегда.

-- Заходи, Дан, -- сказал я. - Ты уже мог бы привыкнуть к тому, как быстро все забываешь. Через минуту не останется никакой воды.

По-прежнему растерянно и немного неуверенно, как в первый раз, он вошел в комнату и сел на диван.

-- Холодно? - спросил я.

Он кивнул, и я набросил на него свой свитер. Его лицо было необычайно сосредоточенным.

-- Ничего не понимаю, Дани, -- сказал он. - Как-то странно все у меня получается, -- помню только тебя, знаю, как прийти к тебе, но что со мной произошло, каждый раз вспоминаю заново (если бы ты знал, Дани, какая это ужасная боль!), потом опять все забываю. Остается смутное чувство беспокойства, как будто я не сделал чего-то необычайно важного. Я должен был сделать для тебя... И я не сделал...

-- Перестань, Дан, -- мягко ответил я. - Ты сделал для меня очень много, но то, чего я просил от тебя в последний раз, видимо, было чересчур сложно даже для тебя. Или же в игру вступили силы, против которых мы оказались в меньшинстве. Силы? Сила? Я даже не знаю, что это. В последнее время все сосредоточилось на этой стене. Она мне кажется иногда живой и думающей, но, если, как ты говоришь, стена - только моя иллюзия, тогда все объяснимо: я сам наделил ее силой. Она стала такой же реальной, как, например, ты.

-- А что есть реальность, Дани? - спросил Дан. - Скажи, что с тобой сейчас происходит? Ты спишь или нет? Кто из нас реальный?

-- Мне кажется, нет никакой разницы между сном и реальностью: ведь и то, и другое вызывает в нас одинаково сильные чувства. Мало того, ты несколько часов назад сказал мне, что именно во сне начинается ответственность. Моя ответственность за что-то. За моего брата? А то, что мы с тобой оба реальны, равноправно реальны, -- в этом нет у меня ни малейшего сомнения.

-- Ну да, -- сказал он. - Это я понимаю. Тем более, когда - повернись немного, Дани, вон туда, к окну. Стоило тебе вспомнить твоего брата, и - пожалуйста! - разве это не он?

Я почувствовал только, как мое сердце вздрогнуло и обрушилось куда-то вниз. Я медленно повернулся к окну, залитому светом полной, с голубоватым отсветом, луны. Рядом с окном я увидел небольшой стол с одиноко стоящей на нем горящей свечой, бросавшей время от времени золотистые отсветы на идеально прекрасное лицо черноволосого и зеленоглазого молодого человека. "Ледяной ангел", -- прошептал я в изумлении. Он же, казалось, совсем не видел и не замечал меня, хотя его беспокойный взгляд был направлен прямо на меня. В этих глазах на какую-то долю секунды застыл немой вопрос: "Кто здесь?", а потом он снова посмотрел вниз, на стол, где лежал лист бумаги и начал что-то чертить на нем, причем мне казалось, что его рука движется не по его собственной воле, но кем-то управляется. Он рисовал, писал, чертил, что-то зачеркивал, и по временам я мог видеть мелькающее в его зеленых, бездонных как море, глазах отчаяние. "Я не могу без тебя, -- словно говорили эти глаза (или мне просто не требовалось слов, чтобы понять, что именно он думает, или мы с ним до такой степени слились, что я больше не мог сказать, чье же сердце сейчас бьется во мне как пойманная в силки птица), -- и только во сне я становлюсь самим собой, и наутро снова все забываю, -- тебя, себя, а утром терзаюсь от чувств, которые рвут меня на части и которым нет названия. Терзаюсь сам и терзаю всех, кто меня окружает. К тому же в той, другой реальности, огороженной стеной, я даже выгляжу не так, как на самом деле, и как ужасно осознавать это!".

"Я тоже все это чувствую, брат, -- мысленно сказал я. - Сейчас я - тоже настоящий. Когда я смотрю в зеркало, оно показывает меня таким, каким я являюсь на самом деле".

"Я люблю тебя! - его глаза просто кричали это. Он резко поднялся со своего места. - Я не вижу тебя! Но я знаю твое имя. Тебя зовут Дани. Моя рука, помимо моей воли писала твое имя, рисовала твой профиль. Когда же я пытался вспомнить, как зовут меня самого, ничего не получалось. Сколько имен перепробовал, -- все впустую! Все чужие, чужие, не мои!"

"Твое имя - Гийом, -- тихо ответил я. - И я люблю тебя. И наутро ты забудешь меня, и мы вместе своей верой воздвигнем стену, которая находится между нами".

"Дани! - крикнул он. - Где ты? Я постараюсь запомнить это слово - "стена" и, проснувшись, быть может, что-нибудь пойму и постараюсь разрушить ее!"

"Гийом, -- сказал я, торопясь (как чувствовал, что времени может не хватить). - Если сможешь, запомни еще, что основная наша ответственность начинается во сне!"

В ту же секунду прекрасный полупрозрачный призрак "ледяного ангела" исчез.

-- Что это такое, Дан? - спросил я, обернувшись к нему. - Я так ничего и не понял. Почему он исчез?

-- Его разбудили только что, Дани, -- отозвался Дан. Вид у него был уставший, он даже в изнеможении положил голову на спинку дивана.

-- А почему он не видел меня? - продолжал спрашивать я.

-- Стена, -- коротко ответил он. - Между вами была стена.

-- Стена... -- повторил я. - Мираж, реальнее которого ничего не существует...

-- Зато я наконец вспомнил, зачем пришел к тебе, -- сказал Дан и поднялся с дивана. От его усталости и следа не осталось. - Пошли. Во сне - начало твоей ответственности, и если мы что-то не успеем сегодня, то будем продолжать это изо дня в день, а тебя я попрошу напоминать мне об этом время от времени, потому что, -- ты же видишь, -- я все забываю. Вот что я не сделал для тебя! - Теперь я и это вспомнил! Ты должен был встретиться со своим братом, и я не смог сделать этого, потому что твоя шкурка начала разрушаться...

-- Дан? - спросил я.

-- Да? - его глаза были прежними - по-детски чистыми и безмятежными, серыми, как предутреннее парижское небо.

-- Все в порядке?

-- Да, -- улыбнулся он. - Не волнуйся, брат. Здесь - как на войне. Прорвемся! Ну не вышло в тот раз, -- возможностей много. Ты же знаешь: упал - отжался!

-- И ты уже знаешь, куда идти?

-- Да, -- заторопился он. - Скорее собирайся. Времени не так много остается, а идти далеко.

-- Тогда пошли, -- согласился я. - Я готов.

Мы вышли на ночную улицу, на первый взгляд, ту же самую, по которой я проходил едва ли не каждый день, если бы... Если бы не одно странное обстоятельство: в ее конце я заметил ряды деревьев, которые даже в ночном сумраке заставляли подумать о лесе. Дани, ты спишь? -- Я не понимаю, но я вижу лес, я верю своим глазам, значит, как я могу сказать, что этого нет? Это реально.

-- Скорее, -- поторопил меня Дан. - Нам туда. - И он указал в сторону леса.

Наши шаги гулко отдавались эхом по пустой мостовой, а дома становились все меньше и меньше по мере приближения к деревьям и, казалось, в них никто не живет. Почему? Я и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Просто у этих домов был мертвый вид театральных декораций. Зато лес выглядел как живое существо.

Я невольно поежился при взгляде на высокие стволы деревьев, стоящие едва ли не прижавшись друг к другу. Несколько шагов вперед - и пропадешь здесь навсегда.

-- Страшно? - спросил Дан.

Я кивнул.

-- Он такой же реальный, как твоя стена. В сущности, и стена, и лес имеют одно происхождение, приблизительно одинаковую сущность, только лес - скорее со знаком плюс, а стена - со знаком минус. Правда, из леса тоже можно не вернуться, но уж это как ты сам захочешь.

Он шел вперед быстро и уверенно, раздвигая подобранной на тропинке палкой густые кусты и папоротники, в которых эта тропинка уже давно затерялась. Тишина здесь была не мертвой, как в городе, а живой, но это будоражило нервы. Всюду слышались непонятные вздохи, мелькали непонятные тени: я знал, что даже если бы я обернулся, то не увидел бы никаких существ, хотя, без сомнения, они тут были.

"Как там он? - подумал я. - Что с ним было после того как его разбудили?"


Он проснулся оттого, что его трясли за плечо. Не открывая глаз, он крикнул:

-- Да какого черта?

Но сон улетал прочь, таял, как в тумане. Да он и был туманом, не сохранившим что-то очень важное, жизненно-важное, быть может, самое главное в жизни, и теперь, как ни пытайся ухватить его, все равно ничего не получится. Он на мгновение почувствовал себя ослепшим.

Он открыл глаза. Розали стояла и пристально смотрела на него.

-- Что это с тобой? - сухо спросила она. - Я думала, ты будешь рад моему возвращению. И потом, сейчас уже девять часов утра, можно и просыпаться, как мне кажется.

Он потерялся. Почва стремительно уходила из-под ног. Он пробормотал быстро:

-- Извини, не ожидал, что ты приедешь так быстро. И потом... Я поздно лег, не выспался... -- помимо воли он уже начал оправдываться, потом встал с постели, еще раз сказал: Извини, детка, я только слегка приведу себя в порядок.

Розали пожала плечами:

-- Валяй. А я пока сумки разберу. - И она тут же повернулась спиной к Джефу (изящное движение все еще молодой и опасной кошки, -- отметил он про себя).

В ванной зеркало отразило его со всей беспощадностью, на которое было способно. При взгляде на высохшую мумию с седыми всклокоченными волосами и помятым лицом он вспомнил - это была как вспышка, и такая яркая, что он даже зажмурился на мгновение: прекрасный как ангел, юный черноволосый аристократ с глазами яркими, зелеными, как пронизанная солнцем Адриатика, а рядом с ним юноша, совсем еще мальчик (наверное, ему было лет пятнадцать-шестнадцать), светловолосый, похожий на него, но более нежный, и когда Джеф смотрел на него, то почему-то вспоминал полевые цветы, ковром устилавшие луга где-то на юге Франции. У него бешено заколотилось сердце, перехватило дыхание, и ему поневоле пришлось опереться о раковину, чтобы не упасть.

Вспышка погасла, но Джеф на всякий случай запер дверь и открыл кран с водой, а сам присел на край ванны и задумался. Что это было? Такие яркие картины он видел впервые в жизни. Такое впечатление, что его привычную размеренную жизнь, где даже скандалы были размеренными, заранее намеченными, разрезала молния. Разрезала и изменила что-то в мире и в нем самом. Он словно стал частицей другого мира, которая одновременно - вся - тот другой мир, и он даже не может понять, хорошо это или плохо.

В его голове прозвучал голос, и он узнал его: говорил тот мальчик, который стоял рядом с ним (брат? - это слово родилось само):

-- Зачем разрушили Бастилию?

В ответ прозвучал голос самого Джефа, но молодой, звонкий:

-- А тебе жалко?

Он смотрел в зеркала и видел их обоих. Они стояли в огромном зале старинного замка, и багрово-красные гобелены с изображенными на них драконами и единорогами бросали отсветы на пол, и ветер свободно гулял в зале, приспособленном для уроков фехтования. Молодые люди держали в руках шпаги, приготовившись к очередному уроку, и Джеф невольно залюбовался их непосредственным очарованием молодости, красотой, гибкостью. Их волосы - у самого Джефа - черные, тонкие и густые, у его брата - темно-русые, были перехвачены черными лентами.

Поскольку ответа на вопрос не последовало, Джеф - тот, в зеркале, юный и прекрасный, как ангел, крикнул:

-- На меня, Дани!

Так вот как звали того молодого человека, его брата - Дани, Даниэль.

Он пошел в атаку, но как-то поразительно беззлобно для фехтовальщика, шутливо, будто играл и сама эта игра доставляла ему наслаждение. Со стороны Джефу казалось, что он наблюдает неподражаемо изящный урок танцев, а не фехтования. Они стремительно и грациозно двигались в потоке солнечных лучей, и шпаги, скользя одна рядом с другой бросали золотые искры на темные гобелены, и наконец, этот сказочный вихрь, как и предполагал Джеф, завершился объятиями. Джеф испытывал непонятную до этого момента боль, когда смотрел на беззащитную шею Дани, склоненную на его плечо; да и самого себя почему-то было до такой степени жаль, что хотелось завыть волком по чему-то очень важному, утраченному, такому, чего больше не вернуть.

В дверь ванной застучали.

-- Джеф, там с тобой все в порядке? - крикнула Розали. - Прошу тебя, давай скорее! Мне тоже надо сюда, времени в обрез, не успеваю на презентацию! - все это она произнесла скороговоркой.

Джеф вздрогнул, как внезапно разбуженный человек. Во второй раз она разрушила его волшебное видение: этих двух молодых людей со шпагами в руках, одним из которых был он сам.

-- Все в порядке, -- отозвался он устало. Из зеркала на него смотрела уже ставшая привычной за последние годы старая мумия. - Сейчас выхожу.

Он наскоро ополоснул лицо холодной водой. Где-то на периферии его сознания мелькнула мысль: "Кажется, у меня когда-то давно был брат. Или не было? Я стал все забывать. Если и был, то где-то там, в тех резервациях, обнесенных Стеной. Наверное, погиб или умер; там невозможно жить долго. Это все равно что жить среди прокаженных, и снова игла боли и нежности, не способной себя выразить себя, пронзила насквозь его сердце.

В дверь снова застучали, и он отодвинул задвижку.

-- Вот и все, Розали, -- сказал он.

Она недовольно повела плечом, как будто ожидала, что он поцелует ее в плечо, но его мысли витали где-то далеко. Будто это не он все эти дни изводил ее телефонными звонками, умоляя приехать, вернуться, а когда она наконец решилась на это, ведет себя так, словно она и вовсе от него не уходила. Не мешало бы напомнить ему, что в его положении следовало бы вести себя с нею повежливее.

-- Детям я разрешила повидаться с тобой в выходные, -- деловым, подчеркнуто сухим тоном сообщила она. - Заодно пригласила репортеров, чтобы ваш совместный снимок появился в газетах: я, признаться, уже порядком устала от бесконечных скандальных историй, которыми журналисты пичкали газеты в последние годы. Такая слава мне во всяком случае не нужна. А уж как тебе - не знаю. Теперь я решила все изменить и прежде всего показать тебя порядочным семьянином, вернувшимся в лоно семьи, счастливым, безо всякого намека на выверты, у тебя и так их было рекордно много.

Джеф смотрел на нее и видел чуть брезгливо поджатые губы, которые произносили слова (наверное, слова, потому что Джеф воспринимал их как надоедливое жужжание мух), на ее искусно уложенные роскошные черные волосы и не понимал, зачем она здесь вообще находится? И кто он сам такой? Неожиданно для себя вслух он произнес:

-- Зачем была разрушена Бастилия?

Розали, ошарашенная этим вопросом, молчала. "Совсем из ума выжил старый дурак", -- подумала она, а вслух произнесла:

-- Иди, выпей кофе. Мне кажется, ты еще не совсем проснулся.

После чего решительно захлопнула дверь в ванную, а Джеф отправился пить кофе на балкон.


-- Дан, -- сказал я, -- а зачем была разрушена Бастилия?

Он шел впереди, раздвигая в стороны папоротники, которые тут же смыкались прежней плотной стеной за его спиной. Кроны дерева вверху закачались с такой силой, как будто на него обрушилось огромное живое существо, способное летать, но, кажется, это нисколько не занимало мысли Дана. Не оборачиваясь, он ответил:

-- Вообще-то Бастилия - это крепость, башня. Это был, как мне кажется, символ своего рода. Башня, которая больше никого не защищает, а служит тюрьмой, должна быть разрушена, чтобы освободить человека, который запер сам себя изнутри. Ведь ты же знаешь, Дани, что в Бастилии в момент ее захвата находился крохотный гарнизон. Его возглавлял всего один несчастный старик, да несколько заключенных, которые, перепуганные до смерти выстрелами, доносящимися снаружи, спрятались под свои нары. Они боялись своих "освободителей" гораздо больше, чем тюремщиков. Да и каких там тюремщиков?

Он обернулся через плечо и внимательно посмотрел на меня:

-- А разве ты сейчас не находишься в такой же Бастилии, Дани? Огромная как этот лес, Бастилия, состоящая из твоих страхов, предрассудков, от которых ты до конца так и не избавился, как ни старался. Вон они сейчас и кружатся над нами, все твои страхи, которые не имеют ни формы, ни названия.

-- И что же мне делать? - растерянно спросил я.

-- Победить их. Просто не обращать внимания. - Дан пожал плечами. - Это же так просто.

-- Победить? Как? Когда в душе у меня - сплошной мрак, а раньше я писал книги светом... Куда все подевалось?

-- Никуда, -- терпеливо ответил он. - Все в тебе осталось, достаточно только выпустить этот свет наружу. А то что мрак в тебе, -- так то я вижу, -- ничего вокруг не разглядеть, как ни старайся.

-- Ты хочешь сказать, что все это находится внутри меня?

-- Да, сейчас мы внутри тебя. Ну как, нравится? - поинтересовался он.

-- Нет, -- честно признался я.

-- Тогда по крайней мере для начала постарайся вспомнить что-нибудь действительно светлое.

-- Для меня все светлое осталось в прошлом, -- сказал я.

-- Да какая разница? - Дан отмахнулся от огромного комара. - Не существует ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Все это - условность. А прошлое, как лавина, сминает настоящее, делая его прошлым. Время - самая большая условность, придуманная людьми.

-- Тогда давай отдохнем немного, -- предложил я.

-- А зачем? - удивился он. - Как только я сказал тебе о светлом, впереди, там, в самой кромешной мгле, мелькнул огонек света, похожий на свечу. Нам, кажется, туда.

Он был прав: в чаще леса дрожал, как свеча на сильном ветру, огонек. Увлеченный разговором, я не заметил его в отличие от Дана.

-- Теперь тихо, -- сказал Дан. - Мы уже почти на месте.


Теперь уже ясно можно было видеть вытянутый изящный силуэт королевского дворца, погруженный в темно-лиловый предутренний мрак. "Версаль", -- узнал я. Сверху непрерывно моросил весенний холодный дождь, дул пронизывающий ветер, но люди, стоящие перед дворцом, не расходились, неотрывно глядя на пламя свечи.

А потом я увидел самого себя и своего брата. Мы стояли в некотором отдалении от остальных, и Гийом осторожно прижимал меня к себе, укрывая плащом от ветра и дождя; самого же его, казалось, ничто не способно испугать, и уж во всяком случае, не весенний дождь с ветром. Идеально прекрасный, словно изваянный рукой неизвестного гения, ледяной ангел, склонил ко мне голову и что-то тихо говорил. Я слушал его с закрытыми глазами (видимо, потому что час был слишком поздний - или ранний?), уткнувшись в его плечо. С ним всегда было хорошо. Я знаю, так бывает крайне редко, но все-таки, в каких бы условиях я ни оказывался рядом с ним, мне было всегда тепло и хорошо (я только сейчас вспомнил, что такое действительно бывает). Я даже знал, что он мог мне говорить: "Люблю тебя, мой мотылек. Сейчас, как только все закончится, мы отправимся в Париж, и ты сможешь выспаться и отдохнуть. Я никого не впущу к тебе, пока ты сам этого не захочешь".

Большинство придворных укрылись от дождя в галерее, и сейчас их больше всего на свете интересовала дрожащая на окне свеча, а я был счастлив оттого что на нас совсем не обращают внимания. В этой толпе мы были совершенно одни, как если бы находились в густом лесу. Коснувшись губами его шеи, я прошептал: "С тобой мне всегда хорошо, Гийом, а когда мы вернемся в Париж, ведь ты знаешь, я не смогу отдохнуть без тебя. Я не могу не видеть тебя. Когда тебя долго нет, из меня словно душу вынимают, и я начинаю бояться неизвестно чего.

"Ты еще не совсем оправился после своей болезни, -- тихо сказал он. - Ах, как я был против, чтобы ты присутствовал на этой печальной церемонии". Он говорил, а мне все время казалось, что неведомый внутренний источник света тихим светом освещает его изнутри, отражаясь в прозрачных изумрудных глазах.

"Мы не могли выбирать, -- ответил я. - Король умирает, и мы обязаны сейчас находиться здесь".

"Ты же знаешь, Дани, я никому ничем не обязан, -- произнес он и обнял меня так, что сердце взорвалось каскадом мучительной и сладкой боли. - Только тебе. И только до тех пор, пока ты хочешь этого сам".

Новый порыв ветра заставил меня темнее прижаться к нему и этот же порыв ветра, ворвавшись в открытое окно, на которое были устремлены взгляды всех присутствующих, загасил свечу, и на мгновение дворец окутала густая тьма. Галерея ответила ветру таким же проносящимся повсюду шелестом: "Король умер... Король умер...", но уже через минуту повсюду вспыхнули тысячи свечей, дворец озарился красноватым светом факелов, раздались крики: "Да здравствует король! Да здравствует король!"

Новый король, совсем еще молодой, бледный, рыхлый и непривлекательный, откровенно смущенный, держал за руку свою супругу, а теперь - королеву, такую же невзрачную, но не лишенную изящества девушку. Оба были в дорожных плащах, поскольку заранее готовились немедленно отправляться в Париж, как только известие о смерти короля достигнет их.

Король и королева быстро пробормотали: "Господи, наставь нас на путь истинный, ведь мы еще так молоды!". Им немедленно была подана карета, и новые правители отправились в Париж. Придворные понемногу расходились. "Пора и нам, Дани, -- прошептал Гийом. - Сейчас в карете ты согреешься", и он сделал кому-то знак рукой: немедленно подавайте карету. И сразу же картина, только что так реально представшая передо мной, начала таять, расплываться подобно порождению тумана, как будто дождь смывал ее так же, как смыл ее и из моей нынешней памяти. Мы с Даном снова оставались в огромном и темном лесу совершенно одни.


Но за то время, пока мы с Даном смотрели на сцену, разыгравшуюся около Версаля, местность изменилась почти до неузнаваемости: деревья раздвинулись и теперь расползались вверх по краям огромной горной расщелины, заросшей кустами и огромными жесткими стеблями травы.

-- Уже рядом, -- сказал Дан негромко.

"Что рядом?" - хотел спросить я его, но не успел, потому что из кромешного мрака, пропитанного дождем, сыростью и каким-то затхлым умиранием, перед нами неожиданно возникли трое солдат в полном обмундировании, правда, как я успел отметить, несколько устаревшего образца. Их лица были совершенно спокойны, а винтовки за плечами казались просто антуражем, которым им никогда не приходилось пользоваться в действительности.

-- Вы уже находитесь на границе, -- сказал один из солдат, совсем еще молодой, белобрысый, с головой, несколько странно повернутой набок.

-- Мы знаем, -- сказал Дан. - Можете не провожать. Я и сам Связной.

-- Вижу, -- ответил солдат. - Но твой приятель... Он ведь - оттуда... И ему решать придется, остаться здесь или нет.

-- Да, точно так же, как его вера создала вас.

-- Ну, не только его, -- поправил Дана солдат. - Мы - создание коллективной веры, мы появились тогда, когда большинство населения города поверило в то, что все мы трое были зверски убиты каким-то причудливым способом.

-- А на самом деле у города просто кончались запасы электроэнергии, и было решено, что дешевле распустить слухи о погибших часовых, чем ежедневно пропускать ток по колючей проволоке, -- жизнерадостно расхохотался второй солдат.

-- А где же вы... на самом деле? - потрясенно спросил я.

-- В твоем воображении в данный момент. Ты сотворил нас, -- сказал белобрысый солдат.

-- И как вам здесь? - поинтересовался я.

-- Да муторно очень, -- признался второй солдат. - И однообразно. Устали мы от охраны твоих границ. Ты, парень, никогда не задумывался над тем, как неплохо было бы разрушить их к чертовой матери?

-- Я как раз собирался это сделать, -- смутился я. - Но я сам не знал... Не думал, что вера может быть такой действенной...

-- Одно и то же, одно и то же столько тысяч лет, -- устало вздохнул третий солдат, невысокий, черноволосый, коренастый. - Сделай милость, ослабь напряжение, мы ведь тоже устали. Пойми, что нас не существует. Вернее, существуем, но к тебе не имеем ни малейшего отношения.

-- Боюсь, что в настоящий момент Дани это будет очень трудно сделать, -- сказал Дан. - Особенно при виде вас, таких реальных. Как, собственно, и я. Только в отличие от вас, я никуда уходить не собираюсь, пока не приведу Дани на место. Я так обещал. Наконец, я - Связной.

-- Поняли, -- отозвались белобрысый и коренастый. - Но тогда вам придется иметь дело со стеной. Если у твоего друга все получится, Связной (в чем я сильно сомневаюсь), то вместе со стеной исчезнем и мы.

-- Тогда мы пойдем дальше, -- сказал Дан.

-- Да куда особенно дальше? - развел руками белобрысый солдат. - Считайте, пришли уже. Стена-то, вот она.

Он был прав. Там, где только что вздымались вверх густые кусты и травы, возник как символ безнадежности огромный пласт стены. Солдаты расступились, пропуская нас, как бы желая показать, что вот он, конец пути. Дальше некуда.

Я не верил собственным глазам. Опять стена! Я подошел к ней, как часто делал это в последнее время и дотронулся до скользких ледяных камней. Как можно уничтожить эту махину? И неужели это я, только в собственном воображении, из страхов и предрассудков создал такое чудовище?

Я беспомощно оглянулся назад.

-- Дан... И что мне теперь делать?

-- Убрать стену, -- просто сказал он.

-- Ты что, издеваешься надо мной?! - закричал я, чувствуя, как отчаяние закипает во мне с прежней неистовой силой.

-- Нисколько, -- спокойно ответил Дан. - Ты сам только что говорил, что в тебе осталось столько черноты, что тебе кажется, что света больше не будет. Но свет все-таки был; и ты, и я видели это своими глазами.

При этих его словах я ощутил в сердце осторожные теплые толчки, словно оно хотело раскрыться навстречу свету, как цветок, а перед глазами я уже видел только бездонно-морские изумрудные глаза "ледяного ангела", в которых не было ничего, кроме бесконечной любви и нежности.

Солдаты растаяли в темноте, как до этого королевский замок со всеми придворными, и теперь я видел перед собой... самого себя... Совсем юного, лет пятнадцати-шестнадцати, того самого молодого человека, которым я был раньше. Светловолосый, с прозрачными огромными глазами, серыми и по-детски наивными, со шпагой в руке, он стоял и смотрел на меня с нескрываемым изумлением. В одну секунду я понял, что должно произойти дальше.

-- Дан! - закричал я. - Да ведь это же я сам!

-- Да, -- спокойно ответил он, откинув со лба намокшие от дождя темные волосы. - Это ты в прошлом, одновременно - твоя лучшая, светлая часть, которой осталось так немного, и теперь один из вас должен убить другого.

-- Дан, да как же это? - ужас подступал уже к самому сердцу. - Я должен убить самого себя?

-- Твою тьму, твое отчаяние, свою темную половину, и прошлое, как я уже говорил тебе, должно накрыть совершенно настоящее и уничтожить его. Во имя прошлого и будущего, во имя уничтожения одной стены как залога исчезновения всех стен в мире.

-- Ты все понял? - крикнул я, обращаясь к молодому человеку (себе самому... господи, да это же в голове не укладывалось!). - Ты должен убить меня сейчас, иначе я... мы... никогда больше не встретимся с твоим братом! Во имя брата ты должен убить меня!

-- Самого себя? - растерянно отозвался молодой человек и оглянулся по сторонам, как бы в поисках поддержки.

-- Его ищешь? - с нарастающим отчаянием крикнул я. - Его не будет! Никогда не будет, понимаешь? Если только ты не убьешь меня! Я - твоя темная половина, твоя беспомощность. Если ты оставишь меня в живых, на следующее утро я сам перережу себе вены, потому что вокруг меня уже не осталось человека, которому я не сумел бы навредить. Здесь я для всех - кругом виноват. С работы уволили - виноват (а если бы они знали, что сделал я это из-за того, что не хотел, чтобы имя твоего брата трепалось на грязных языках, то непременно отправили бы меня в дурдом)! - не удержавшись, я расхохотался. - Да ты посмотри на меня, Дани! - Я откинул рукав свитера и протянул к нему руку так, чтобы он смог увидеть мое запястье, пересеченное длинными побелевшими полосами шрамов. - Это - твое будущее! Ты хотел бы так жить, никогда больше не видя твоего брата? Беспробудно пить, чтобы не помнить, если не спиртное, так таблетки, жалеть о дне своего рождения, потому что родители желали видеть ребенка другого пола? Жить под знаком родительского проклятия, которые поставили на тебе крест из-за того, что ты - не такой, как все? Ты хочешь всю жизнь рваться к своему брату за эту стену, которую сам же и воздвиг и так никогда и не попасть, а по ночам выть в подушку от одиночества, от боли искалечить всю жизнь себе и каждому, кто когда-либо попадался на твоем пути, стать эдакой "проверкой на вшивость"? Ведь ты - Грааль, и тот, кто пройдет мимо него как мимо обычного камня, будет обречен на неминуемую расплату?

-- Нет, нет, никогда, сударь, -- он смотрел на меня как на призрак, внезапно появившийся перед ним из могилы, со смесью ужаса и отвращения. - Я не хочу этого! Но... сударь... мне так жаль вас...

-- Да ведь я - это ты! - продолжал убеждать его я. - Я никуда не денусь. Останется только светлая часть меня, а темная исчезнет вместе со стеной, чтобы ты получил возможность больше никогда не разлучаться со своим братом? Если ты сейчас не нанесешь мне coup de grace, ты никогда не увидишь Гийома.

Я видел в его глазах только бесконечную жалость.

-- Скорее! - закричал Дан. - Скоро рассвет, и все наши усилия пойдут прахом. Ты понимаешь, что потом все будет гораздо сложнее, Дани?

-- Я никогда не убивал безоружного человека, -- тихо, но твердо произнес молодой человек. - А если говорить честно, я вообще никого никогда не убивал...

-- Да ты никого и не убьешь! - сказал я. - Только себя. А это ты можешь, я знаю. Я - твое будущее! Уничтожь свое будущее и освободи меня и себя! А чтобы тебе было легче...

Я быстро наклонился и поднял из-под ног прямую и крепкую палку.

-- Считай, что это - мое оружие, которым я собираюсь убить не только тебя, но и Гийома.

В доказательство серьезности своих намерений я взмахнул палкой как шпагой и быстро двинулся ему навстречу (честно говоря, сам не ожидал, что смогу с моей больной спиной так мастерски воссоздать иллюзию нападения). Мальчик растерялся, но больше по привычке занял боевую стойку.

-- На меня! - закричал я.

Я слышал, как много раз произносил это слово Гийом, и не ошибся, произнеся его: видимо, мой юный двойник привык слышать его каждый день, и его движения приобрели четкость и отточенность, как будто он находился на уроке фехтования. Я успел сделать пару отчаянных выпадов вперед, от которых сердце задохнулось и почти остановилось, а потом низко опустил руку. Мы (или, вернее, я сам) как по нотам разыграли простую фехтовальную партию. Я понял это, когда почувствовал, как ледяная сталь шпаги легко входит в мое тело и проникает в сердце, из которого тут же выпала заржавленная раскаленная игла, которая не давала мне жить все это время.

Белый ослепительный свет хлынул вверх сплошным потоком, и я уже был мальчиком лет пятнадцати-шестнадцати, растерянно стоявшим над самим же собой, постаревшим, чем-то напоминающим брошенное, никому не нужное тряпье, чувствуя боль (как будто вдруг из меня вынули так долго мешавшую мне жить занозу). Под напором света рушилась со страшным грохотом, пропадая в нигде Стена, о которой ничего не знал мальчик со шпагой - я сам из моего прошлого.

-- Браво! - крикнул Дан. - Дани, ты победил!

Я по-прежнему растерянно обернулся к нему и, чувствуя на губах что-то липкое и соленое, провел по ним пальцами, с удивлением посмотрел на кровь.

-- Знаешь, Дан, -- сказал я медленно. - Оказывается, умирать совсем не страшно... И так хорошо, как будто впереди меня ждет что-то чудесное, исполнение моей самой заветной мечты...

-- Так оно и есть, -- сказал Дан. - Теперь нам пора идти вперед, Дани, туда, где тебя уже ждет твой брат. Теперь больше нет Стены, остался только Свет. Неужели мы с тобой дошли, Дани? Даже я сам с трудом верю в это. И все-таки это - факт. Вперед, Дани, иди прямо в Свет, туда, где когда-то была твоя стена. Теперь там живет твоя воплотившаяся мечта.

-- А ты пойдешь со мной, Дан? - спросил я, сжимая теплый эфес шпаги (пять минут назад пальцы так судорожно сжимали ее, что мне с трудом верилось, что я смогу оторвать ее от себя).

Он покачал головой:

-- Зримо - нет. Тебя ждет твой брат, и вам есть, о чем поговорить. А я... Я - всего лишь Связной, и я появлюсь в тот момент, если вдруг снова понадоблюсь тебе. Иди же, иди скорее!

И я сделал шаг в столб бьющего в небо белого ослепительного света.


Джеф так и не успел дойти до балкона и выпить свой кофе. Розали, видимо, пока он находился в ванной, включила компьютер, и теперь на панели упорно пульсировало уведомление: пришло письмо. Джеф подошел к компьютеру и открыл письмо. Это был простой отчет секретаря Джефа Филиппа Рено о полученной корреспонденции на адрес фирмы Джефа. Джеф уже собирался закрыть этот отчет, поскольку изо дня в день в нем было одно и то же (а что интересного могли написать ему становящиеся все более малочисленными поклонники с личного сайта?), как одно из кратких сообщений привлекло его внимание настолько, что он забыл: у него есть привычка - не начинать работать до тех пор, пока не выпьет утренний кофе. "Пришло сообщение с предложением взять в качестве литературной основы книгу "Прощай, брат". Я ответил стандартно: месье больше не снимается в фильмах".

Сообщение как сообщение, если бы не одно короткое слово. Он сидел перед компьютером, но ничего не видел, кроме ослепительно яркой вспышки света, из которой вышел тот молодой человек, которого он видел недавно: еще почти мальчик лет пятнадцати-шестнадцати; его темно-русые волосы были перехвачены сзади черной лентой, а в руке он сжимал шпагу. Он подошел к Джефу (какие у него удивительные глаза: как предутреннее парижское небо, -- подумал Джеф) и легко прикоснулся к его плечу.

-- Здравствуй, брат, -- просто сказал он. - Пойдешь со мной?

Джеф, изумленный и растерянный от внезапно нахлынувшего чувства бесконечного счастья и спокойствия, поднялся со своего места. Его движения вновь стали свободными, легкими и мягкими, как у молодого хищника. Зеркало на стене отразило его - юного, прекрасного, как ангел, сделанный из цельного куска льда, с яркими зелеными глазами, в которых не было ничего, кроме бесконечного как море "да".

-- Да, -- ответил он и, словно не веря своему незаслуженному счастью, протянул руку молодому человеку. - Дани...

-- Да, Гийом, -- произнес Дани. - Больше нам нечего здесь делать, потому что стены больше нет, и теперь мы можем спокойно уйти.

Они вместе подошли к двери. Дани легко толкнул ее, и за порогом оказался не тот враждебный лес из сна Дани, а необъятный, до невозможности зеленый, теплый, приветливый лес, готовый стать частью их обоих. Они пошли вперед, не глядя под ноги, как будто знали: в таком лесу не может быть дорожек и тропинок, и здесь никого не будет, кроме них двоих.

-- Дани, -- произнес Гийом, -- если бы ты знал, как я устал без тебя за эти бесконечные годы...

-- Я тоже, -- эхом отозвался Дани, -- но теперь этого больше не будет, потому что прошлое наконец победило настоящее и превратилось в будущее. Впрочем, я все меньше понимаю, что такое время. Кем я был? Чем занимался? Помню, бесконечно писал самое любимое имя - Гийом, -- твое имя.

-- И я, -- сказал Гийом, -- метался, все время что-то делал, боялся чего-то не успеть, а душу грызло сознание безвозвратной потери... Теперь я знаю, что пытался всеми силами найти тебя, Дани, пока стена окончательно не подмяла меня под себя, и я все забыл, даже самого себя и до такой степени, что уже начал говорить о себе в третьем лице, как будто вместо меня действовал кто-то другой.

-- Стены больше нет. - Дани сел в траву рядом с огромным дубом и прислонился головой к нагретой летним солнцем коре. - Я уничтожил ее этой ночью. Но как? Это стало огромной неожиданностью для меня самого.

Гийом сел рядом с ним, потом положил голову на его колени.

-- Я так устал, Дани, -- сказал он. - Но теперь нам больше некуда торопиться, ведь верно? - он закрыл глаза. - Почему-то я знаю, что теперь ты больше никуда не уйдешь от меня. Стены больше нет; во мне она разрушилась тоже.

Густые зеленые кусты бесшумно раздвинулись, и из них вышли два белоснежных единорога. Они подошли к братьям и легли рядом с ними. "Путь окончен", -- казалось, хотели сказать их глаза, но Гийом и Дани сами знали об этом. Счастье и свет растворяли в себе их память и, наверное, это было хорошо. Они больше ничего другого для себя и не хотели.


Вышедшая из ванной Розали, благоухающая всеми возможными и невозможными ароматами увидела, что он сидит за компьютером, а его голова лежит на руках, положенных на клавиатуру, и какое-то сообщение осталось далеко вверху, потому что энтер шел сам собой вниз, в бесконечность, белую, чистую, как бы обещая увлекательный роман, существующий только в воображении. Она осторожно приблизилась к нему и слегка тронула за плечо и вдруг, как будто все поняв сразу, завизжала. Нет, она не любила его, уж слишком много крови он ей попортил, даже сейчас, своей смертью, которая была так некстати. Она же рассчитывала, строила планы. Он разом сорвал их. Но как знать, может быть, даже на этом прискорбном факте можно сделать деньги? Розали закурила сигарету и набрала номер своего агента: этот человек, который одновременно был ее доверенным лицом и любовником, точно скажет, что ей делать, как правильно себя вести и как сделать на этой смерти неплохие деньги.

А за тысячи километров отсюда, там, за Стеной, точно так же визжала другая женщина, прижав руки к губам, а у ее ног валялся пакет, из которого все катились и катились по ковру зеленые большие яблоки.

Пятнадцать минут назад она открыла дверь своим ключом, крикнув с порога:

-- Дан, это я! Я пришла! Не представляешь, сколько базаров мне пришлось обойти, чтобы найти обои для стен. Теперь, я надеюсь, ты поможешь устроить мне ремонт квартиры, тебе же все равно делать нечего: ты безработный...

Не смущаясь тем, что ей никто не ответил, она прошла на кухню, перемыла бесконечные чашки из-под кофе, выкинула из забитой до отказа пепельницы окурки "Голуаза", поставила на плиту чайник и только после этого пошла в комнату. Шторы были наглухо задернуты, а Дан, казалось, спокойно спал, даже его губы были тронуты легкой улыбкой. Его левая рука свесилась с кровати, и она поймала себя на мысли, что никак не может оторвать взгляд от запястья этой руки, изуродованного многочисленными беловатыми шрамами от порезов. Тишина была бы просто оглушительной, если бы не чайник, шипевший на плите в кухне.

-- Дан... -- настороженно сказала она. - Да ты совсем разленился! Уже час дня, а ты все спишь. Поднимайся немедленно!

Она бросилась к нему, вцепилась в плечо, перевернула на спину. Теперь он смотрел из-под длинных ресниц прямо на нее и, казалось, видел нечто такое, чего не видела она. И тогда она завизжала так, что в дверь квартиры застучали соседи. Она открыла дверь, вся дрожа. Ей что-то говорили, но она не понимала. Ей дали выпить валерьянки и горячего чая, потом чья-то сердобольная душа вызвала врачей. Двое хмурых мужчин в посеревших халатах смотрели на нее, уже начинавшую что-то осознавать.

-- Зачем нас вызвали-то? - спросил один санитаров. - И так ясно - он же мертв и, кажется, уже несколько часов прошло. Весь холодный.

-- А мне-то что делать? - взмолилась женщина.

-- А кто вы ему? - поинтересовался врач.

Женщина чуть смутилась:

-- Так... Знакомая. Вот... Поесть принесла. У него же никого нет, и работы тоже нет. Вот я и подкармливала его, чем могла. Он же писатель, делать ничего больше не умеет. - Неожиданно даже для самой себя она горько заплакала.

-- Ну ладно, -- смягчился санитар. - Раз вы не жена... Давай возьмем его, Генаша. А вы, дамочка, идите домой, успокойтесь, у вас в жизни все еще впереди.

Один из санитаров закрыл глаза умершему человеку, а потом вдвоем они переложили его на носилки.

-- Надо же, -- удивился тот, которого товарищ назвал Генашей, -- какой легкий... Он что, у вас тут совсем ничего не ел? И сколько времени, интересно?

Но ответом ему была только хлопнувшая дверь. Женщина выбежала из квартиры. Неизвестно почему, но ее больше всего пугали раскатившиеся по ковру большие зеленые яблоки.


Гийом медленно провел рукой по шершавой теплой коре дуба.

-- Такое впечатление, как будто ты разговариваешь с ним, -- сказал Дани, улыбаясь. - И что же он тебе рассказал?

-- Он пересказывал мне старинную греческую легенду об Андрогине, -- ответил Гийом. - Он говорит, что легенда была немного искажена из-за бесконечных ее переложений. Он говорит, что этих существ было гораздо больше, причем некоторые из них были двойными мужчинами, другие - двойными женщинами, а еще встречались не такие, как все, их было очень мало: знаешь, два в одном: женщины-мужчины и мужчины-женщины. Что ты на это скажешь?

-- А какая нам теперь разница? - беспечно улыбнулся Дани. - Здесь нет времени, и значит, нет больше нужды думать о нем и бояться из-за него потерять друг друга. Здесь нет никого и, значит, никто не отнимет меня у тебя. Наверное, это и есть конец пути. Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо! Я могу больше не бояться, что, если вдруг засну, то, снова открыв утром глаза, никогда не увижу тебя.

Гийом обнял его, прижавшись лицом к его волосам. Белый голубь закружился над поляной. Гийом протянул к нему руку, и птица опустилась прямо в его ладонь.

-- Не бояться заснуть - это действительно важно для формулы любви, -- сказал Гийом, осторожно поглаживая перья птицы. - Это значит, что ты нашел свой дом. Мы нашли свой дом, где никогда не будет стен. "Стена", -- это будет первое слово, которое мы забудем быстрее всех прочих, существующих в человеческом языке.