# Только ты можешь все изменить

Екатерина Александровна Останина

Только ты можешь все изменить...


(отрывок из повести-фэнтези "Трещина")


Передо мной расстилалась бесконечная пустыня, и песок, белый, раскаленный, до самого горизонта, казалось, убивал всякую надежду на то, что в этом месте или где-нибудь вдали, за этим местом, может быть что-то иное. Унылый до отчаяния пейзаж нарушался только присутствием некоего устрашающего объекта, от которого тянуло отвратительной сыростью и могильным холодом - черным замком, в котором вместо окон зияли темные провалы. Этот ужасный монстр возвышался над безрадостной равниной как воплощение безнадежности, несокрушимости судьбы, которая все равно перемелет тебя на свой манер, как бы ты ни старался избежать этого. Замок притягивал к себе совершенно неотразимо, хотя я знал, что это будет - смерть, причем не в обычном ее понимании: нечто убийственное, постоянно повторяющееся, дежа вю, -- вечный, идущий по кругу кошмар.

-- Как же вы непоседливы, господин Связной, -- раздался рядом со мной негромкий ироничный голос. - Можно подумать, мне совсем нечего делать, -- только бегать за вами троими, как нянька. Удивительные вы существа, люди! Но как было бы в мире скучно без вас, без ваших трагедий, ваших метаний, вашей любви и верности...

Я обернулся и встретился глазами с золотоволосым солнечным богом.

-- Белен! - радостно воскликнул я. - Не знаю, в чем вы меня упрекаете, но на всякий случай - извините. Так ведь у французов принято: каждую фразу начинать с "excusez-moi". Вероятно, просят прощения заранее, быть может, сами не зная, что совершили. Но нам всегда есть за что просить прощения, это точно.

Белен слегка улыбнулся и чуть наклонил голову, что, вероятно, должно было означать: "Ваши извинения приняты".

-- Если бы вы не были избранными... -- он уточнил (как бы специально для особо непонятливых) - вы лично, господин Связной, Даниэль и Гийом, я бы и шагу не сделал, чтобы вытащить вас из того дерьма, в которое вы вляпались... Но вы - мои избранные, покорившие меня силой своей любви. А, как известно, за настоящую любовь и верность можно простить все грехи на свете.

Я, словно помимо воли, снова посмотрел на безобразную черную громаду посреди пустыни и, несмотря на жару, почувствовал холод, как будто находился в леднике. Не сумев сдержать невольной дрожи, я спросил Белена:

-- Что это? Не видел никогда такого омерзительного сооружения. Оно может соперничать только с айсбергом грязи, который... -- я невольно осекся.

-- Это вещи одного порядка, господин Связной, -- ответил Белен. - Но одному вам здесь делать нечего, так что не торопитесь. Конечно, это ад, но порой приходится пройти и через ад, чтобы найти дорогу к свету.

-- Он как-то связан с Даниэлем и Гийомом, -- уверенно сказал я.

Белен ограничился легким кивком головы.

-- Вы приведете их сюда, к разлому. Только здесь вы все вместе сможете уничтожить вашего давнего врага - Мару. Но имейте в виду, что легко она не сдастся, и это совсем не значит, что она пошлет вслед за вами войска монстров. Напротив, она предоставит вас самим себе, а это, возможно, самое страшное - уметь бесстрашно заглянуть в себя, отделить правду от неправды, найти в себе силы не возненавидеть себя, принять себя, полюбить себя и снова найти дорогу друг к другу. Все это вы и постараетесь объяснить Даниэлю и Гийому. Вы ведь Связной - между одним и другим. Без вас они бы потеряли друг друга во времени. Жаль, что они пока не осознают этого, особенно Гийом. Даниэль - писатель, поэтому он чувствует гораздо острее. Помогите ему, Связной. Уходите отсюда, идите к нему как можно быстрее, приведите их сюда и, как я надеюсь, вам удастся вместе вернуться обратно. Честное слово, мне очень хотелось бы этого.

-- Я сделаю это, Белен, -- сказал я. - Я бы всю кровь отдал за того, кто придумал меня, благодаря кому я продолжаю жить...

И снова Белен непонятно усмехнулся.

-- Кровь, говорите?.. Ну, ну... Тогда - удачи вам, Связной. Идите назад, я приказываю вам вернуться. Ради вас, ради того, кто придумал вас, ради любви и красоты, -- того, что может спасти этот прогнивший до основания мир. Запомните: вы должны победить зло силой любви. Сила - в слабости, в прощении. Передайте это и Даниэлю, потому что Гийом и так все знает: победить можно все на свете только любовью.

Его светлая стройная фигура начала медленно таять в звенящем мареве пустыни.

-- Белен! - спохватился я. - Постойте! Вы не сказали мне, с чем придется иметь дело! Что это за строение? Как хотя бы называется этот черный замок?

В ответ блеснул только отблеск золотистого луча, а затихающий вдали голос произнес:

-- Это воронка, Связной, черная дыра. Это царство Кривых Зеркал.


Первым моим чувством, когда я открыл глаза, был холод, мертвящий ледяной холод. Он пронизывал меня насквозь, я чувствовал, как внутри все замерзает, превращаясь в ледяную глыбу, готовую разорвать меня изнутри. Свистящий ветер откинул рваный серый полог платки и яростно хлопал им, как брошенным в бою флагом - символом никому больше не нужной власти. Ветер проникал во все щели, бил наотмашь, как будто хотел привести в чувство, пусть грубо, но зато действенно. Снаружи слышался нескончаемый шум: хлестал бесконечный дождь, и его мертвяще холодные капли попадали на мое лицо.

Возвращение, я имею в виду собственное тело, как всегда, было, мягко говоря, болезненным, но на самом деле - просто адским. Жизнь вернулась ко мне бьющим насквозь ветром и хлещущим осенним дождем; она заставила вспомнить о саднящей боли в груди, -- как будто в сердце загнали напильник, о разламывающейся от боли спине, куда впивалась солома. "Что за черт! Какая-то китайская пытка у вас, господа!" - хотел я произнести, но голос пока отказывался повиноваться, а потому мне поневоле приходилось наблюдать за двумя знакомыми силуэтами, склонившимися друг к другу. Их слова я слышал очень четко. Видимо, на меня уже давно перестали обращать внимание, сбросили со счета. Так свободно могут разговаривать только санитары в морге.

-- Надо что-то срочно предпринять, Луи, -- мрачно говорил один из силуэтов. - Мы уже неделю торчим под его замком и, кажется, можем проторчать здесь до Второго пришествия. Наши люди устали, они больны, им уже нет ни малейшего дела ни до королевских лилий, ни до красного колпака. Спроси их, чего они хотят, и я знаю, что ты услышишь в ответ: "Мы устали и хотим отдохнуть". Да что он возомнил о себе в конце-то концов, твой Шаретт? Почему он не хочет выслушать нас, впустить в свой замок? У нас столько больных, скоро опять начнутся повальные смерти, эпидемии... Как в Нанте, когда там орудовал Каррье, помнишь?

-- Помню, Жан, -- тихо отозвался Луи. - Как хорошо, что и ты вспомнил это! Может, заодно вспомнишь и другое: как Шаретт в одиночку уничтожил этого людоеда Каррье?

-- Я тогда еще подумал: так уничтожить врага может только тот, кто знает его так же хорошо, как себя самого. Один дьявол уничтожил другого, один оборотень свернул голову другому, -- упрямо сказал Жан. - Я не понимаю, почему он не хочет принять нас? Он такой же безумный маньяк, как и Каррье, как мне кажется. После встречи с ним Каррье сошел с ума; он мог повторять только одно: "оборотни, оборотни спасли одного из своих". На суде, приговорившем его к гильотинированию, Каррье все искал глазами Шаретта. Он искал только его в толпе, когда его везли на казнь. С тех пор, как он увидел Шаретта впервые, он не мог даже думать о ком-то другом, всегда - только о нем. Даже вопреки естественному чувству самосохранения. Наверное, и под ножом гильотины он видел только глаза Шаретта. "Море, сводящее с ума", -- это были его последние слова. Слова о глазах Шаретта.

-- Неужели ты способен видеть в людях только плохое? - укоризненно произнес Луи.

-- Ты как рыцарь Круглого стола, Луи, -- усмехнулся Жан. - Последний рыцарь, обреченный на гибель в нашем проклятом мире. А я смотрю на вещи реально.

-- Если смотреть на вещи реально, тебе следовало бы бросить меня и перебраться куда-нибудь подальше из этой страны, например, в Австрию, в Англию, а еще лучше - в Россию. Там наших дворян принимают особенно охотно, с голоду умирать не дают. Даже и не знаю, за что русские нас так любят...

-- Я не уехал только потому, что, кроме меня, не осталось никого, кто сумел бы отомстить за мою уничтоженную этими революционерами семью, -- мрачно заявил Жан. - А сейчас я не намерен больше терпеть. Хватит разыгрывать сцены из времен короля Артура. Шаретт - король Артур, ты - Ланселот, а прекрасную Джиневру король Артур, наверное, и прячет в своем замке, зная, какую угрозу для нее ты представляешь. - Он расхохотался с явным усилием, а потом закашлялся. - А теперь, Луи, ты сделаешь так, как я скажу, иначе я сегодня же вечером поддержу тех бунтовщиков, что призывают взять штурмом замок Шаретта. Больше ждать мы не намерены. Сегодня же вечером мы пройдем под стены этого замка, чего бы это ни стоило; все равно, -- в конечном итоге - смерть.

Воцарилось долгое молчание.

-- Ты что-то сказал, Луи? - нетерпеливо произнес Жан. - Кажется, в последнее время я стал плохо слышать.

-- А разве я должен сейчас что-то говорить? - спокойно сказал Луи. - Ты дал мне понять, что на данный момент от меня ничего не зависит. Я на одном уровне с этим несчастным... с Даном, братом Шаретта. Ты, если захочешь, убьешь хоть меня, хоть его... А когда на меня направлено дуло пистолета, все мое красноречие куда-то девается. Мне нечего сказать. Да честно говоря, и не хочется...

-- Как угодно, -- пожал плечами Жан. - Я прикажу выбросить этот полутруп, который ты не дал мне сделать натуральным трупом, прямо под ворота замка, и тогда мы посмотрим, откроет нам твой благородный Шаретт или нет. Куда он денется? - И он снова расхохотался, как будто закаркала ворона.

-- Ты омерзителен мне, Жан, отвратительна твоя злоба, твой цинизм, -- устало проговорил Луи. - Но, поскольку я теперь твой пленник, нет нужды советоваться со мной. - Он отвернулся от собеседника, всем своим видом давая понять: разговор окончен бесповоротно.

-- Не беспокойтесь, господин Можирон, -- произнес я, почувствовав прилив ненависти к этому несчастному и озлобленному на весь мир человеку, -- Я смогу прийти к своему брату и без посторонней помощи. И уж без вашей помощи наверняка.

-- О, господин Связной изволили очнуться? - подчеркнуто иронически произнес Жан. - И где же вы прохлаждались всю эту неделю, что мы добирались до замка вашего брата или не знаю там кого... Чертова страна! Здесь даже замки сделались похожими на прибежища вампиров! Впрочем, что это я? Наверняка вы сможете нам рассказать какую-нибудь очередную байку о том, как посетили, к примеру, преддверие ада.

-- Вы недалеки от истины, -- коротко ответил я. - Но говорить с вами у меня нет ни малейшего желания, и если мой брат отказывается принять вас, то, кажется, я его вполне понимаю.

-- Хотите вы этого или нет, но вы, именно вы заставите его открыть ворота. Иначе будете валяться там под дождем и в грязи, как бездомная собака, -- злобно отпарировал Жан.

-- Дан! - радостно воскликнул Луи, бросаясь ко мне. - Как я счастлив, что вы, наконец, очнулись! - Его темно-карие, цвета темного меда глаза светились неподдельным счастьем. - Поверьте, я вовсе не хотел использовать вас в качестве заложника. На самом деле мне ничего не нужно ни от вас, ни от вашего брата. Просто увидев вас... я почувствовал... нет, не могу сказать... Это не выразишь на человеческом языке. Могу сказать только, что я понял: мы с вами существа одного порядка (ничего, что я так коряво выражаюсь?). Я вдруг понял, что все мы идем куда-то не туда, и только вы сможете помочь мне понять, куда же я стремился, куда бежал всю свою жизнь, и я имею в виду не только эту проклятую революцию... -- Он запнулся и как-то смущенно, слегка исподлобья взглянул на меня. - Вы же понимаете, что я хотел сказать?

-- Понимаю, -- я попытался улыбнуться, но не уверен, что получилось выдавить из себя хотя бы подобие улыбки.

Луи снял с себя плащ и укрыл мои плечи.

-- Поднимайтесь, Дан, -- сказал он. - Я помогу вам. Держитесь за меня. Я отведу вас к вашему брату.

Можирон неподвижно стоял за его спиной, давящим силуэтом, беспощадный, как судьба, и в этот момент мне стало пронзительно жаль Луи, последнего рыцаря, как назвал его только что Жан. Это было единственной правдой, произнесенной им. Бедный последний рыцарь, обреченный на гибель в стране, сошедшей с ума.

Глядя в его измученные карие глаза, я сказал, сам не понимая, что говорю:

-- Я помогу вам, Луи. Я сделаю все, что от меня зависит. Я сумею изменить прошлое, настоящее и будущее. Я хотел сделать это для моего брата и Гийома, но теперь вижу, что то же самое должен сделать и для вас. Я не смогу бросить вас. Я - Связной, и это мое призвание. Я, как и мои братья, -- астральный воин. Держитесь, Луи. Теперь ваша задача - только продержаться...

Держась за его плечо, я с трудом поднялся. Мне не хватало воздуха до такой степени, что хотелось разорвать себе горло и грудь руками, совсем как там... Где там? Услужливый голос внутри головы подсказал: "В разломе... В ледяном разломе, закрытая тема". - "Я ничего не помню", -- ответил я ему. - "Боишься... Ты просто боишься, Связной", -- прошептал он и умолк.

Вместе с Луи я вышел из палатки и остолбенел. Куда подевалось созданное Даниэлем место, когда-то больше похожее на райский сад? Ну, может быть, не на рай, но на покой, -- это точно. А что для нас всех могло быть лучше покоя? Но теперь ни о каком покое не могло идти и речи. Всюду я видел только бесконечную ледяную пелену дождя, скрывшую густые леса Единорогов. "Теперь там точно не встретишь единорогов", -- с грустью подумал я. Даже замок Даниэля, который я помнил изумительным сказочным дворцом, переливающимся на солнце, теперь был больше похож на заброшенное пристанище злых духов. Всюду царили запустение, бесконечная слякоть, непрерывный дождь, какой-то библейский, что шел сорок дней и сорок ночей. Дождь, предвестник разорения, гибели, конца всех надежд, всего самого светлого и прекрасного.

-- Какой ужас! - вырвалось у меня.

-- Да, - коротко ответил Луи. - У меня такое чувство, будто все мы оказались в ледяной ловушке. - Он опустил голову.

-- А... ваша сестра... -- сказал я, внезапно вспомнив хрупкий силуэт худенькой большеглазой девушки. - С ней все в порядке?

-- Со всеми нами все не в порядке, -- с неожиданно сильным чувством произнес Луи. - Сестра больна. Сами понимаете: эти бесконечные дожди, грязь, нескончаемые дороги, безнадежное ожидание. Мне уже стало казаться, что мы все умрем под стенами замка вашего брата. Назад идти - все равно умирать, вперед - некуда и невозможно. - Я почти физически ощущал боль и тоску, которая ясно читалась в его взгляде. Тоску затерянного во времени человека.

Бешено колотящееся сердце разрывало грудь. Я хватал влажный воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

-- Беспросветность... Безнадежность... -- Я ничем не смог бы сейчас ободрить его. Просто мы все оказались в одной связке, но у каждого была своя задача, и ни один из нас не смог бы пройти чужой путь. У каждого был только свой; главный же вопрос состоял только в одном: по пути нам или нет.

Мы уже десять минут стояли перед наглухо закрытыми воротами замка.

-- Я вернусь за вами, Луи, -- пообещал я. - Я не оставлю вас на съедение ему...

Луи невесело усмехнулся:

-- Ну да, ну да... Только если вас впустят.

-- Впустят, -- убежденно сказал я. - Меня ждут. Я нужен моему брату. Но я вернусь за вами.

Луи покачал головой.

-- Вы не согласны? - удивился я.

-- Вовсе нет. - Он вскинул голову и прямо посмотрел в мои глаза. - Я один... Для одного - невозможно. Я не смогу оставить сестру. Она больна. А мои люди? Как же они? Они доверились мне, они пошли за мной, я отвечаю за них.

-- И даже за этого озлобленного? - неприязненно поинтересовался я.

-- За Жана? - рассеянно сказал Луи. Казалось, его мысли витают где-то далеко, и он уже с трудом может оценивать значение моих слов. - Наверное, и за него в какой- то степени. Я - командир. А, как вы знаете, командир должен последним покидать палубу гибнущего корабля. Поэтому командиры, как правило, погибают. - Он снова склонил голову, безнадежно и покорно, словно перед ним маячил призрак гильотины.

-- Значит, я вернусь за всеми, -- сказал я. - Хотя на самом деле приду только за вами.

Луи нервно повел плечами, как будто от холода.

-- Если двери не откроют через пять минут, Можирон выстрелит в затылок нам обоим, -- сказал он без всякого выражения, и от его настоящего безразличия к собственной жизни мне стало немного не по себе, как будто я окунулся в бездну его отчаяния.

"У каждого из нас не только свой путь, но и свой разлом", -- прошептал чей-то голос внутри моей головы, и я не мог не согласиться с ним.

И в этот момент железные ворота со стоном приоткрылись, и я увидел Степана. Я узнал его несмотря на то, что с последнего раза, когда мне приходилось встречаться с ним, он разительно переменился. Куда девался тот здоровяк, мечтавший о собственном садике и ферме? Это был измученный, насмерть перепуганный, бледный, преждевременно состарившийся человек с трясущимися руками.

-- Господин Дан! - воскликнул он, изо всех сил пытаясь совладать с предательски дрожащим голосом. - Прошу вас, пройдите. Господа ждут вас.

-- Кажется, я больше вам не нужен, -- произнес Луи бесцветным голосом и отступил на шаг назад.

-- Вечером я вернусь, -- сказал я ему. - Обещаю вам. Я не отдам вас на растерзание этому маньяку Можирону.

Он склонил голову, и снова было непонятно: то ли он и в самом деле не верит в возможность благоприятного исхода для себя, то ли не доверяет, -- нет, не мне, а всей этой жестокой, нелепой, непостижимой ситуации. Не знаю, видел ли он даже меня в это время, или же продолжал зачарованно смотреть то ли в гипнотизирующее дуло ружья, то ли на безобразный силуэт гильотины, который никак не хотел оставить его мысли.

Степан протягивал ко мне руки приглашающим и почти умоляющим жестом. Я сделал шаг ему навстречу и вдруг, словно почувствовав невидимый толчок, обернулся. Луи по-прежнему не двигался с места, неотрывно глядя на меня, и в его взгляде я видел только бесконечное, беспросветное отчаяние и безмолвную мольбу, которую он ни за что на свете не произнес бы вслух: "Спаси меня, брат".

-- Я вернусь вечером, Луи, -- повторил я. - Что бы я ни увидел, с чем бы ни столкнулся... Жди меня вечером. Я не прощаюсь с тобой, Луи. Прошу тебя, продержись до вечера.

-- Скорее же, скорее, господин, мне нельзя держать ворота открытыми так долго. Господин Гийом мне запретил... -- нетерпеливо произнес Степан.

Я сделал еще один шаг вперед. Ворота захлопнулись за моей спиной.

Я смотрел прямо перед собой и не узнавал прежней картины, того великолепного парка, который был создан Даниэлем. Конечно, я не был здесь ни разу, но, зная Даниэля, не один раз во сне проходил по дорожкам из белого гравия, где, словно особы королевского происхождения, неторопливо прогуливались павлины, переливающиеся на солнце как драгоценные камни. Теперь же мне показалось, что я нахожусь на кладбище. Я видел перед собой только бесконечную пелену дождя, серую, безотрадную, и тополя, клены, платаны, кипарисы застыли как неутешные плакальщицы, и с их ветвей непрерывным потоком падали капли, нескончаемые серые, почти свинцовые капли, а над деревьями, по всему низкому небу траурной лентой тянулась темная лента облаков. Но от кого и кому? Кому? Всем, кто оказался в этом месте, наверное...

-- Прошу вас, пойдемте скорее, господин Дан, -- голос Степана предательски дрожал.

И кто-то так же - предательски - нанес мне удар в самое сердце.

-- Что здесь произошло, Степан? - спросил я. - Со мной тоже случилось много непонятного, но это место я всегда считал незыблемым, неподвластным переменам, тем островом, где можно скрыться, найти покой. Покой навсегда...

Дождь непрерывно стекал по лицу слуги, словно он плакал. А, может быть, так оно и было на самом деле? Кто знает?

-- Пойдемте, господин Дан, -- повторил он. - Там, -- он показал рукой наверх, на переплетающиеся лестницы и наглухо закрытые окна, -- вы все узнаете. Умоляю вас, не теряйте времени. Его у нас совсем уже не осталось...

Поняв, что ничего больше не добьюсь, я кивнул и пошел вслед за ним по каменным ступеням, усыпанным листьями платанов. Как они напоминали мне чьи-то отрезанные ладони, распростертые в последней немой мольбе! Мне даже стало немного не по себе. Я шел, стараясь не наступать на огромные листья, и даже смотреть на них было почему-то стыдно, неловко, как будто я слышал призыв о помощи, но делал вид, что не понимаю, не воспринимаю его. Это было совсем уж невыносимо, тем более что я действительно ничего не слышал! "Не хочешь слышать, Связной! -- жестоко и холодно произнес голос внутри головы. - Ты очень много знаешь. Тебе очень много дано, но тебе удобнее не знать, прячась за непониманием и беспамятством. Теперь твой двойник ответит за тебя сполна!" - И он расхохотался как сам дьявол. Кого он имел в виду, говоря о моем двойнике? Того человека, которого в моих кошмарах называли Сергеем? Или Даниэля?

Я шел за Степаном, как во сне, проводя пальцами по сырой штукатурке, думая о том, что от этого бесконечного дождя все вокруг пропиталось сыростью до самого основания. Меня пугала сырость, она напоминала нечто, что я успел благополучно забыть и совершенно не хотел вспоминать. И все же я чувствовал сырой металлический привкус во рту, и невольный ужас сковывал меня, как я ни пытался его прогнать. Я уже плохо понимал самого себя. Есть я вообще как отдельная человеческая единица или нет? Почему окружающие, и что самое страшное - я сам, -- называют меня не иначе, как Связным?

Кусочки штукатурки крошились под пальцами. Я проходил по длинной галерее, почти совершенно скрытой вечерним полумраком. Сиреневые тени заволакивали далекие стрельчатые окна, придавая им вид романтичный и загадочный. Внезапно я остановился, ощутив под своими пальцами уже не штукатурку, а нечто страшное: горячее, липкое, тяжелое; я готов был поклясться, что чувствую тяжелый, невыносимый запах крови. С ужасом отдернув руку от стены, как будто она могла обжечь, я внимательнее вгляделся в нее. На штукатурке я ясно увидел пятно, своими очертаниями напоминающее тело человека. Человека моего роста. Это был его кровавый отпечаток. Мгновенно стремительные картины одна за другой пронеслись в моем сознании: птицы, которых ветер швыряет на скалы, и я сам вижу, как от только что свободных живых существ остаются только коричневые граффити; как я сам становлюсь одним из таких ужасных граффити под медленно наползающим катком из черного льда.

-- Что это? - мне казалось, что я кричу, но на самом деле из горла вырвался только хриплый шепот.

-- Позвольте не отвечать вам, господин Дан, -- дрожащим голосом произнес Степан. - Мне кажется, при желании вы сами сможете все понять. Теперь и сейчас.

Я опустил голову. Неужели я и вправду боюсь? Да, я боюсь. Я откинул со лба намокшие волосы. Я не должен больше бояться, потому что только страх мог победить этот удивительный мир. Сюда проник страх; теперь я совершенно ясно понял это, и я первый должен победить его, хотя бы в малом. Только изменив себя, я смогу изменить других, и в первую очередь тех, кого я люблю. А потом все мы вместе сможем изменить прошлое, настоящее и будущее. Как? Неважно. Я не знаю последствий таких серьезных поступков, как внедрение в жизни своих двойников и тем более - в течение времени, к тому же этому есть одно оправдание, и мне будет чем ответить перед высшим судом. Все, что я когда-либо делал, все, ради чего я мог сломать этот мир, была любовь. Только любовь могла бы изменить и спасти мир. Любовь станет моим оружием. Она поможет мне понять все и победить.

-- Даниэль... -- произнес я тихо.

Степан только молча кивнул.

-- Он ждет вас, -- произнес он и толкнул дверь в один из кабинетов.

Я шагнул вперед и оказался в кромешном мраке, среди которого виднелось только желтое пятно ночника, крошечного, из тончайшего китайского фарфора, разрисованного тонкими экзотическими цветами и красными лентами. Такой источник света не способен был осветить хоть что-то даже в нескольких сантиметрах от себя, а не то, что часть комнаты. Однако он был несравненно изысканный и изящный - этот свет в самом себе. Через несколько секунд мои глаза немного привыкли к темноте, и я понял, что здесь, кроме меня, находятся еще два человека, силуэты которых виднелись около плотно зашторенного окна.

-- Даниэль? Гийом? - спросил я. - Я пришел.

-- Брат! - радостно вскрикнул Даниэль и бросился ко мне. Он обнял меня, прижался к моей щеке волосами, тонко пахнущими луговыми травами. - Как же я рад, что ты жив!

Он действительно был рад, счастлив, и мое сердце открывалось ему навстречу в ответном порыве.

-- Даниэль, Даниэль, -- повторял я, -- как же трудно было добраться до тебя! Правда, это такая длинная история, да и не очень интересно это. Ты знаешь, я так испугался там, в коридоре, когда увидел... -- я осекся, не зная, как продолжить дальше, -- Я думал... Я так рад, что вижу тебя, что ты здоров и весел. - Последние слова я произносил уже, сам себе не веря, как будто стоял рядом с постелью умирающего, когда говоришь: "Не унывай, старина! Через неделю вместе пойдем на лыжах кататься!"

И тут я внезапно почувствовал словно предупредительный толчок. Как же я мог забыть про Гийома? Он ведь так и не шелохнулся, когда я вошел. Он до сих пор стоял около окна, и, если бы я не был настолько сконцентрирован на Даниэле, почувствовал бы, какие волны напряжения, ужаса, безумного страха, доходящего до агрессии, исходят от Гийома. На мгновение мне показалось, что вокруг меня падают синие и алые светящиеся стрелы. Его лихорадочная дрожь становилась почти материальной, переходя за границы четырехмерности.

Я не мог понять, как поступить мне, что сказать?

-- Что случилось, Гийом? Что с вами происходит? - спросил я. - Почему вы так странно разговариваете? Что случилось с вашим миром? Наконец, почему вы стоите в комнате с наглухо закрытыми шторами?

-- Что ж, объяснять, так все сразу, -- сказал Гийом, и в его словах прозвучал металл.

Он вскинул руку и резко отдернул тяжелую штору. В эту минуту мне показалось, будто сноп безжалостного солнечного света хлестнул меня по глазам. Сквозь стену слепящего света я смутно видел его стройную фигуру, видел, как льются на его плечи черные волосы, похожие почему-то на расплавленное золото. Ослепительно, безжалостно прекрасный, он был воплощением жестокого солнечного бога. Еще мгновение, -- и я потерял бы сознание. Наверное, из моего горла вырвалось нечто, похожее на стон, потому что Даниэль быстро произнес:

-- Хватит, Гийом, так нельзя. Ведь Дан - брат нам, и он нисколько не виноват в наших проблемах.

-- Прости, Даниэль, -- глухо произнес Гийом, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

-- Я пришел помочь вам, -- сказал я. - Даниэль, Гийом, братья... Я люблю вас. Я - Связной, проводник, если вы еще не забыли. И теперь я намерен изменить само время, потому что я, кажется, начинаю догадываться, что здесь произошло, хотя мало знаю и еще меньше помню.

-- Скажи это Даниэлю, Дан, -- отозвался Гийом, снова плотно задергивая штору. - Ему, как и всем нам, придется все вспомнить. Ты уже увидел, наверное, что в целой стране у него одного сохранился оптимистичный взгляд на жизнь. Мы тонем, а он не обращает на это внимания. И знаешь, почему? Он просто ничего не помнит. Совсем ничего. Каждое утро он просыпается словно впервые. Словно заново рождается. Нет, конечно, он помнит меня, тебя... Но больше - ничего. А результат - ты видишь.

Я смотрел на Гийома и видел, как огненные ленты, похожие на змей, обвивают его со всех сторон, его страх становился видимым, пульсирующим, и в мое сердце все глубже и глубже вонзалась толстая игла. Надо же, -- подумал я, -- как давно уже я не испытывал чего-то подобного... А огненные ленты тем временем уже взметались вверх, и вскоре весь Гийом стоял в столбе жидкого алого пламени. Он весь дрожал, и меня в ответ тоже начинала колотить дрожь.

-- Ты считаешь, Гийом, что нам всем придется вспомнить... -- я с трудом выговаривал слова.

--Да, -- ответил он, и жидкое пламя, посреди которого он стоял, взметнулось еще выше. - Я больше не могу быть один. Нет, нет, молчи, Даниэль, я знаю, что ты сейчас мне ответишь, не говори ничего, или мы не поймем друг друга... Ты боишься вспомнить, я тоже боюсь, боюсь смертельно, да и Дан тоже боится... Но... у нас просто нет другого пути. Если мы не вспомним, то потеряем друг друга, -- каждый в своем разломе. А потому мы должны отправиться в этот разлом, все вспомнить, не возненавидеть друг друга...

Даниэль протестующим жестом вскинул руку.

-- Нет, Даниэль, -- сказал я. - Гийом прав. Тебе кажется, что любовь вечна, но, быть может, ты опять же - просто боишься встретиться с чем-то страшным? Я знаю место, где скрывается Мара, я знаю, что уничтожить ее можно будет только там, но только в том случае, если, несмотря ни на что, вы сохраните верность друг другу....

-- Ты знаешь? - живо спросил Гийом. - Где это? Как оно называется?

Как будто засушливый пустынный ветер повеял в комнате.

-- Оно называется Замок Кривых Зеркал, -- и я быстро взглянул прямо в глаза Гийому.

Он покорно склонил голову.

-- Я так и знал, -- прошептал он.

-- Что ты знал? - крикнул Даниэль почти в отчаянии. - Я вообще среди вас - как будто лишний! Вы говорите о чем-то с таким видом, будто все мы переживаем конец света, а я понятия не имею, о чем речь!

-- Я всегда боялся сделать тебе больно, малыш, -- сказал Гийом, и эта страшная боль отразилась бесконечным темным морем в его глазах и в отсветах пламени, плясавших вокруг него. - Как и тебе, Дан.

-- Я не боюсь, -- сказал я, пытаясь улыбнуться через боль в сердце. - Дай мне руку, Гийом.

Секунду поколебавшись, Гийом протянул мне ладонь, и я сжал ее обеими руками. А потом в моем сознании возник зимний город, по которому мела бесконечная, как бессмысленная жизнь, лишенная любви, снежная поземка. Северный ветер гулял по безлюдным улицам, шевелил полузамерзшие газетные листы на лотках возле какого-то вокзала. "Взгляни-ка, Связной, -- прошептал голос в моей голове. - Держу пари, ты не помнишь, какой именно сегодня день. Когда-то в этот день ты, а с тобой - и вся страна, -- отмечал день рождения, и каждая уважающая себя газета стремилась тиснуть статью, посвященную этому знаменательному событию. А ну-ка посмотри сейчас, увидишь ты хоть где-нибудь намек на это? Ну хоть малюсенький, хоть размером с объявление о пропаже собак? Нет? Хочешь знать, почему "сик транзит глория мунди"? А, закрытая тема? У людей, ах, прости, у не-людей, все по-серьезному! - Закрытая тема! Ты, мой дорогой, -- Закрытая Тема!" - И он истерически расхохотался.

На самом деле смеялся я. Гийом с ужасом смотрел на меня, отдернув руку.

-- Тебе смешно, Дан? - удивленно спросил он. - Нет, это не может быть смешно. Вот этого я и боюсь. Для тебя, для себя, для Даниэля... Одно неверное движение, один шаг, одно слово, -- и больше мы никогда не встретимся. Никогда! - Ты понимаешь, какое это страшное слово - никогда?

-- А разве лучше прятаться за закрытыми шторами? - возразил я. - Ждать, когда разлом доползет до вас и похоронит под собой или в себе? Поверь мне, Гийом, не стоит ждать. Я имею право сказать это, потому что это меня, -- слышишь, меня, -- раздавила ледяная глыба из снега и грязи, это на мне потом делали деньги, на мертвом, и никто не пришел на помощь, никто не перезаписал в следующее воплощение за секунду до смерти, предоставив во всей полноте почувствовать нескончаемый кошмар агонии. Через два года меня объявили "закрытой темой", словно я никогда не существовал и никогда больше не буду существовать! Просто потому, что так для всех удобнее! И только Даниэль дал мне возможность жить, говорить, сказать то главное, что я успел понять так поздно, и теперь то же самое я сделаю для вас. Для них - не-людей - я умер Связным. Для вас я - действительно Связной. Мы трое - Избранные, и мы можем многое, и незачем клясть богов, которые не желают нас слышать. Достаточно того, что я слышу вас, а вы - меня. Мы пройдем в Замок Кривых Зеркал для того, чтобы иметь возможность вместе идти и дальше. Вы согласны со мной? Астральное воинство невелико, но даже столь немногочисленное, оно изменит этот мир!

Пламя, плясавшее вокруг Гийома, медленно успокаивалось, снова серпантинными лентами ложась ему под ноги и медленно исчезая тлеющими оранжевыми искрами.

-- Браво, Дан, -- тихо произнес он. - Я не смог бы сказать лучше. Если ты в состоянии, давай немедленно отправляться туда.

-- Есть только одно "но", -- сказал я. - Мне помог добраться до вас один человек... Если бы не он, вряд ли Мара пропустила бы меня. Он - один из тех, заблудившихся...

-- Из тех, что держат нас в осаде? - спросил Даниэль.

-- Не совсем так, -- возразил я. - Просто им некуда деваться... Они шли искать помощи у Шаретта, а по дороге попали в облако Мары и очутились здесь. А теперь считают, что Гийом и есть Шаретт, который поможет им в борьбе против бесчеловечного правления санкюлотов, демократов или еще черт его знает кого...

Гийом с досадой поморщился:

-- Только этого еще не хватало! Опять мир спасать? Ну уж нет! Мне дай бог со своим разобраться! А тот мир сколько раз спасать приходилось, и то - только потому, что никого более подходящего под рукой не нашлось. - он помолчал секунду, а потом горько произнес, -- Избранные!

-- Гийом, -- мягко возразил Даниэль. - Но решать все равно нам что-то придется. Они ведь уже здесь, и мы должны что-то предпринять. И к тому же Дан говорит, что там есть человек...

-- Да, он... -- и снова я с трудом подбирал слова, -- одной с нами крови...

-- Крови?! - воскликнул Гийом и расхохотался. - Крови, говоришь?

Теперь уже я смотрел на него с ужасом и изумлением.

-- Даниэль... -- еле выдавил я. - Я ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я произношу это слово, а в ответ слышу взрыв хохота. Мне иногда даже начинает казаться, что я схожу с ума...

Даниэль опустил голову, чтобы я не догадался, что он с трудом сдерживает слезы.

-- Прости, брат, -- прошептал он и, взяв мою ладонь, поднес ее к своему сердцу.

-- Стой, Даниэль! - крикнул Гийом. - Ты же убьешь его!

Но было уже поздно. Когти отвратительной рептилии, только что танцевавшей в облике обольстительной девушки, впивались в мою грудь, рвали ее на части, меня швыряло на холодную стену, от меня шарахались до безумия перепуганные лошади, меня заливал ледяной дождь, в мою шею впивались клыки вампира, а рядом расползалась огромная трещина, из которой поднимался отвратительный серный дым... А потом я умер, а потом почувствовал, как внутрь меня проходит оживляющая темная влага, пылающая любовью и жизнью, и я не сразу осознал, что эта влага называется - кровь. Свет взорвался в моей голове, а в этом слепящем свете стоял черноволосый и зеленоглазый, выжигающе прекрасный, -- как солнечный бог, -- Гийом, и его улыбка, похожая на луч солнца, пробивавшийся сквозь лед (лед отчуждения, предрассудков, лед проклятой жизни, -- подумал я), была воплощением любви, ее единственным светом на этой несчастной заброшенной земле, давным-давно забывшей о том, что же такое - любовь. Гийом и был любовь, я понял это. Он стоял передо мной, не сгорающий в жидком алом пламени, и мне захотелось опуститься перед ним на колени, но вместо этого мои ноги подломились, и я упал в полный мрак. Я потерял сознание; оно просто отказалось в полной мере принять этот шквал информации.

Я пришел в себя уже на кровати и, видимо, довольно скоро. Даниэль и Гийом сидели рядом со мной.

-- Дан, ты как? - сразу же спросил Даниэль, увидев, что мне удалось открыть глаза. - Тебе лучше? Ты прости меня, пожалуйста. Я как был неисправимым эгоистом, так и остался... Я должен был подумать о тебе... -- и он осторожно притронулся к моей перебинтованной груди.

-- А что, Даниэль? - голос Гийома звучал совсем глухо и отстраненно. - Это несчастье было бы легко поправить, как ты думаешь?

Даниэль даже отшатнулся:

-- Гийом, да как ты можешь предлагать такое, даже в шутку? Хочешь, чтобы Дан, как и мы, не смог ни есть, ни пить? Неужели мало нас двоих?

Гийом легко поднялся с постели, грациозный и стройный, подошел к окну и, не глядя ни на кого, меланхолично и немного рассеянно произнес:

-- Конечно, я пошутил. Неудачно пошутил, только и всего... Я всегда шутил и всегда за это платил. - он помолчал с минуту, а потом продолжал с трудом, -- Не шутка - лишь то, что я очень люблю тебя. Я не хочу тебя потерять. Но для этого одного моего желания мало, нужно еще и твое. Чтобы остаться вместе, нужно пережить одну (да, хватит и одной!) из самых важных для нас обоих прошлых жизней, понять, в чем состояла наша ошибка, а потом опять вернуться в это прошлое и изменить его, исправить. Ты понимаешь, о чем я?

-- Ты предлагаешь в очередной раз два раза подряд пережить смерть? - тихо сказал Даниэль.

Гийом кивнул:

-- Я не вижу другого пути, Даниэль. Знаю только одно: для тебя я сделал бы это, но не могу от тебя требовать того же. Это было бы нечестно. Ты не обязан помнить то, что не хочешь, ты не обязан оставаться рядом со мной, если в состоянии прожить и вдали от меня, и, конечно, ты вовсе не обязан любить меня. Что же касается меня... Я делаю это для себя. Я люблю тебя. Мне меньше всего хотелось бы ждать, пока этот разлом дойдет до замка, и тогда мы пропадем в нем. Навсегда. На все времена.

Даниэль подошел к Гийому, застывшему около окна, и обнял его за плечи.

-- Брат, -- сказал он. - Конечно, сейчас у меня совсем нет памяти, и в этом ты прав. Но правда и в том, что я люблю тебя больше всего на свете. Ради тебя я готов был бы заглянуть во все бездны ада по очереди, чтобы каждый раз сказать, что я люблю тебя; ради тебя я готов пережить не две смерти, а двести - подряд, -- чтобы перед каждой из них сказать, что я люблю тебя. Ты же знаешь, что перед смертью не врут. Я люблю тебя, на все жизни, на все времена. Без тебя меня нет, а потому я сделаю все, что ты считаешь нужным. Я мало знаю, но я верю тебе. Я верю, что должно все устроиться таким образом, чтобы мы не расставались никогда. Больше я не хочу ничего.

Я смотрел на эти два стройных силуэта - живое олицетворение скорби - приникшие друг к другу, они как будто готовящиеся проститься навсегда, и мое сердце разрывалось на части от почти физической боли.

-- Даниэль, Гийом, -- сказал я. - Даю вам слово, мы победим. Мы должны прорваться. Мы - все вместе. Главное, -- помнить не о том, что есть колдовство, которое кичится, будто может взять верх над всеми на свете. Не спорьте со злом, не возражайте ему, помните только, -- есть любовь и свет. Видеть свет, а, значит, свой путь, и любовь, -- выше которой не существует ничего, -- значит победить. Я проведу вас к Кривым Зеркалам и сделаю все возможное, чтобы вы вместе вышли оттуда. Клянусь.

Два силуэта, слившихся в один, даже не шелохнулись.

-- Степан! - негромко позвал Гийом слугу.

Я встал с постели и сделал несколько шагов по направлению к двери, которую уже открывал Степан, видимо, все это время находившийся неподалеку. Он застыл на пороге, не решаясь пройти дальше, совсем как там, в одной из своих прошлых жизней, когда он, командир отряда санкюлотов, пришел сжигать замок двух молодых аристократов. Движимый праведной классовой местью, он распахнул двери и увидел их - за несколько минут до прихода демократов успевших заколоть друг друга и лежащих среди вороха серебряных лилий, источавших душный аромат. Он до сих пор не забыл их полузакрытые глаза и то невозможно живое их выражение, в котором ясно читалась всего одна фраза: "Люблю тебя"...

Поняв, что Гийому сейчас каждое слово дается с огромным трудом, я произнес:

-- Степан, открой ворота и пропусти людей во двор. Пусть располагаются как могут. Сюда ты можешь впустить только одного человека - Луи де Ларошжаклена. Когда господа переговорят с ним, ты получишь дальнейшие распоряжения, но пока... Сюда не должен войти никто, кроме него.

Степан быстро взглянул на Гийома, но тот даже не поднимал головы, как будто все происходящее совершенно не занимало его. Восприняв его неподвижность как знак согласия, Степан молча наклонил голову и исчез за дверью, аккуратно прикрыв ее за собой.

-- Вот и все, -- медленно произнес Гийом. Не осознавая, что делает, он еще плотнее закрыл шторы, как будто хотел, чтобы снаружи до него не могло донестись ни одного звука - ни криков людей, ни ржания лошадей. Мне было страшно смотреть на него; я чувствовал всю пропасть его отчаяния и знал: в таком состоянии обычно выбрасываются из окна или режут вены, причем последнее - точно было "дежа вю".

Гийом подошел к кровати и, протянув руку к изголовью, достал нечто, напоминающее рукоять меча.

-- Дан, -- сказал он, поглаживая ладонью рукоять. - Там, где мы с Даниэлем будем, это мне, наверное, не понадобится. Это меч Белена, и я отдаю его тебе на сохранение. Думаю, именно им мы сможем уничтожить Мару. После того, как... -- дальше он не мог продолжать.

Я взял в руки адомантин, и он показался мне горячим, словно был нагрет летним полуденным солнцем.

-- Не только уничтожим Мару, -- уверенно сказал я, разглядывая рунические письмена нам рукояти. - Этот меч проведет нас к Кривым Зеркалам.

-- Тогда пошли скорее, -- Гийом плотнее закутался в плащ, как будто его знобило. - Даниэль, ты готов?

-- Погоди, Гийом, -- отозвался Даниэль. - Еще несколько минут. - Он прислушался к смутному движению в замке. - Слышишь, к нам идут. Ты даже не слышал, что сказал Дан? Надо переговорить с Луи де Ларошжакленом.

Гийом равнодушно пожал плечами. Наверное, именно так он выглядел бы, если бы конвой стражников вел его на эшафот, -- внешне безразличный, уже не принадлежащий этому миру, и только боль и отчаяние в глазах говорили о том, что он еще способен хоть как-нибудь реагировать на внешние воздействия этого мира, которые, впрочем, казались ему бессмысленными.

-- Что? - с недоумением спросил он, словно разбуженный от глубокого сна.

Даниэль хотел ответить, но не успел, потому что дверь уже распахнулась, и в светлом проеме возник человек, высокий, стройный, и с его длинных темных волос на пол стекала дождевая вода. "Дежа вю", -- чуть слышно прошептал Даниэль, но я понял, что он имеет в виду, вернее, кого - меня, -- в то время как я сам стоял в его комнате, потерявшийся во времени и в памяти, не понимающий, кто же я такой на самом деле. И бесконечная вода ледника стекала с моих волос на пол. Мне было холодно и страшно, и я тогда знал только одно, -- я нахожусь рядом с тем, кто придумал меня... Это придавало огромные силы; мне казалось, что я наконец-то нашел свой дом, который искал так долго, -- всю свою жизнь...

Луи де Ларошжаклен замешкался на пороге; видимо, не ожидал, что ему назначат встречу в кромешной темноте. Однако он быстро овладел собой и произнес с достоинством:

-- Добрый день, господин Шаретт. Прошу прощения, что приходится потревожить вас, но мне с моими людьми некуда деваться... Они больны, голодны, наконец, мы все, и я в том числе, -- совершенно запутались. Мы шли к вам как человеку, известному своей бескомпромиссностью и ненавистью к безбожному режиму. Мы думали, вы поймете нас, окажете поддержку. Я не смогу сражаться дальше один. Я чувствую, что остался совсем один... Что же касается вас, я нисколько не верю слухам, будто вы жестоки как дикий зверь. Просто люди на удивление суеверны: они и впрямь поверили, что Каррье сошел с ума после того, как убедился в том, будто вы - оборотень, и от его самосуда вас с братом спасли такие же оборотни - волки.

Гийом терпеливо выслушал эту длинную тираду, а потом сказал:

-- Быть может, вы все-таки пройдете в комнату, господин де Ларошжаклен? В дверях разговаривать не стоит. И, кроме того... Прошу вас, сядьте в кресло, потому что мне, вероятно, придется огорчить вас и сказать, что вы заблуждаетесь на мой счет.

Луи изумленно посмотрел на Гийома, однако послушно прошел внутрь комнаты и сел в кресло.

-- Итак, господин де Ларошжаклен, -- произнес Гийом, -- Я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете. Я глубоко уважаю и вас, и господина графа Шаретта, но, увы, я - это не он. Меня зовут (или звали?) Гийом де Монвиль.

-- Что? - переспросил Луи. Смысл сказанного никак не доходил до него. - Что вы сказали? Я не ослышался?

-- Я - граф Гийом де Монвиль, -- спокойно повторил Гийом и горделиво вскинул голову. Он смотрел прямо в глаза Ларошжаклену, и тот чувствовал, что его сознание начинает раскалываться. Он видел перед собой, несмотря на темноту, те удивительные глаза, о которых давно уже ходили легенды: глаза цвета адриатических волн, холодные, беспощадные; глаза, в которых можно утонуть; при взгляде на которые сошел с ума обезумевший маньяк Каррье.

-- Нет, -- прошептал он. - Невозможно! При взгляде на вас Каррье сошел с ума, я слышал это, и, видя вас перед собой, я верю в это... Вы - Франсуа Шаретт, и я не понимаю только, почему вы так шутите со мной?

-- Я не шучу, -- серьезно сказал Гийом. - Разве я похож на шутника, господин Ларошжаклен?

Луи с усилием потер виски.

-- Погодите, погодите, -- пробормотал он. - Но если, как вы утверждаете, вас зовут Гийом де Монвиль... Нет, это невозможно! Граф Гийом де Монвиль погиб в сентябре 1793 года не без помощи тех, кто щедро расклеивал на всех парижских заборах листки, где его называли воплощением зла и разврата, -- "падшим Ангелом", который соблазнил своего брата, растлил множество женщин. В глазах не только простолюдинов, но и аристократов он был чуть ли не исчадием ада, и ненависть к нему росла стремительно, как лесной пожар. В тот солнечный, жаркий по-летнему сентябрьский день его разорвали на части; его голову швырнули на стол этой королевской шлюхе Дюбарри. Его брат Даниэль был казнен через два дня после этого на гильотине, и, клянусь вам, ничего страшнее видеть мне не приходилось!.. Что же происходит? Я не понимаю...

"Вот оно, начинается, -- подумал я. - Царство Кривых Зеркал уже совсем близко, и если мы не войдем в него, оно придет к нам само, но, сдается мне, уже на других условиях"...

Даниэль сделал шаг вперед к Луи.

-- Посмотрите на меня внимательно, господин де Ларошжаклен, -- сказал он. - Я и есть брат Гийома, Даниэль.

-- Кажется, здесь и вправду чересчур темно, -- почти равнодушно заметил Гийом. Он откинул в стороны шторы и распахнул окно. - Теперь вам хорошо видно всех нас, господин де Ларошжаклен?

Свет, ослепительный и безжалостный, хлынул в комнату, несмотря на то, что за окном по-прежнему продолжал идти бесконечный осенний дождь, а небо было сплошь затянуто тучами, похожими на траурные ленты. Гийом спокойно и прямо стоял в потоке белого света; его губы были тронуты легкой улыбкой, в прозрачных морских глазах можно было утонуть, а волосы падали на плечи волнами темного золота.

Луи непроизвольно вскрикнул и заслонил глаза рукой.

-- Господи, где же я? - вырвалось у него.

-- Я объясню вам, господин де Ларошжаклен, -- сказал Гийом. - Вот только бог тут, поверьте, не при чем. Запомните только одно, как истину: миров очень много, и на одной земле свет клином не сошелся. Так что сейчас вы в одном из таких миров, который, наподобие вашей земли, переживает нечто вроде Армагеддона. Небольшого такого Армагеддона, но от этого не менее болезненного. А вы с вашими людьми просто потерялись во времени. Это бывает, поверьте; это не так страшно. Только вот слушать вас (если вы, конечно, заведете разговор о судьбах страны или политических партиях) я не стану. Это, мягко говоря, здесь не актуально. Что кажется вам невероятно важным, для нас - астральных воинов, ничего не стоит. Короли и простолюдины, лилии и колпаки, -- это такая суета, господин Ларошжаклен. Возможно, вы и сами со временем поймете это. Возможно, вы поверите всем сердцем, что миров много, а истина для них всех - одна.

-- Какая? - оторопело произнес Луи.

-- Любовь. Свет и любовь, -- просто сказал Гийом. - То, что всегда спасало и будет спасать миры любого порядка, -- и верхние, и нижние. Вот и сейчас... Я, конечно, предоставлю замок в ваше распоряжение, и никакие санкюлоты из нижнего мира не потревожат вас. Единственная опасность, существующая здесь, -- это разлом, трещина, в которую, собственно говоря, вы и попали. И сейчас мы с Даниэлем и Даном уйдем, чтобы уничтожить этот разлом.

Кажется, Луи растерялся совершенно.

-- Я очень плохо понимаю вас, -- произнес он. - Наверное, мне просто ума не хватает говорить с вами... Лучше просто скажите мне, что я должен делать? Что мне говорить своим людям? Они же спрашивать будут...

Гийом обнял Даниэля за плечи.

-- Как я уже сказал, мы сейчас уходим. Вы можете сказать своим людям, что граф Франсуа Шаретт отправился за своим войском, отсутствовать будет не дольше двух дней. Пусть ваши люди располагаются где угодно, только не в этой комнате. Вы должны дать слово, что сюда не зайдет никто.

Луи стремительно поднялся и почтительно склонил голову:

-- Сюда не войдет никто, господин де Монвиль, -- сказал он. - Даже если мне пришлось бы держать оборону. Но сюда смогут войти только через мой труп.

Губы Гийома тронула легкая улыбка.

-- Луи всегда говорит правду, -- сказал я. - Поверь ему, Гийом.

Гийом снисходительно пожал плечами.

-- Я и не сомневался.

-- Господин де Монвиль, -- решился задать вопрос Луи, глядя в мою сторону. - А кем вам тогда приходится господин Дан?

-- А разве он не сказал? - небрежно отозвался Гийом. - Он проводник, связной. Связной с большой буквы. Он стал Связным после того, как погиб под лавиной, а Даниэль сумел навсегда ввести его в астральный план, сделать его своим двойником. Теперь мы неразлучны; мы - Избранные, Астральные воины, и мы идем в очередной бой, хотя и не знаем, вернемся ли оттуда. Так что на всякий случай - прощайте, господин де Ларошжаклен. Быть может, рано или поздно вы тоже присоединитесь к нам; я даже в этом уверен. Вы - прирожденный астральный воин, только пока не понимаете этого... Но и я в свое время не вполне это понимал, и для того, чтобы осознать, что именно со мной происходит, потребовалось достаточно много времени... А теперь помните о своем обещании и, чтобы не забыть о нем ненароком, проводите нас. Это не займет много времени, -- какую-нибудь минуту... Ну, что, Дан, пойдем? Нам пора. Я знаю, что перед смертью не надышишься, а потому... -- он бросил прощальный взгляд на комнату, на одиноко стоящего посреди нее Луи де Ларошжаклена. - Мы вернемся, Луи, верьте в это, и своей верой вы поможете нам победить и, быть может, стать таким, как мы. - Он обернулся ко мне: -- Дан, бери меч! Вперед!

-- Осталось только сказать: "Один за всех и все за одного!", -- рассмеялся я, вспомнив приевшееся выражение из знаменитого романа-фельетона Александра Дюма.

Даниэль и Гийом тоже не смогли сдержать улыбки:

-- Дан, ты прав, как всегда, -- сказал Гийом, и его глаза блеснули каким-то далеким, из прежней жизни, мальчишеским озорством. - Пусть господин де Ларошжаклен запомнит нас смеющимися, а не жертвами! Спасибо тебе за урок, Дан!

Я протянул ему руку, и он крепко сжал ее, а другой рукой прижал к себе Даниэля. Я взмахнул рукоятью из адомантина, и в то же мгновение из нее вылетел огненный клинок. Синие огненные искры заплясали на стене, обозначив дверной проем в совершенно гладком месте.

-- Помните о своем обещании, господин де Ларошжаклен! - крикнул я Луи. - Пройти к Кривым Зеркалам - целиком - смогу только я, в чем вы сейчас убедитесь. А заодно посмотрите, как выглядит астральный меч, и вы поймете, что играть им непосвященному, по крайней мере, опасно. Помните, Луи, миров очень много!

Я поочередно дотронулся острием огненного меча сначала до груди Гийома, потом Даниэля, и они мягко опустились на пол, покрытый пушистыми волчьими шкурами. Рядом со мной остались только два полупрозрачных, золотистых стройных силуэта, по-прежнему обнимающие друг друга.

-- До встречи, Луи! - крикнул я, и мы все вместе шагнули за дверь, очерченную клинком огненного меча.

Луи остался в комнате один. Он еще долго смотрел на пустую стену, на которой уже давно потухли огненные искры, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Он даже не обратил внимания на то, что вскоре в комнате бесшумно, как привидение, появился Степан. Словно выполняя привычную обязанность, он по очереди перенес на постель безжизненные тела своих господ, укрыл их оленьими шкурами, а потом вынул из кармана ключ и обратился к Ларошжаклену:

-- Нам пора, господин.

-- Что? - встрепенулся Луи, как будто очнувшись от тяжелого сна. - Ах, да, мне же придется охранять эту дверь двое суток. Клянусь, сюда не войдет никто, даже сам король Франции... Если б он мог... -- Он тяжело вздохнул и, немного помедлив на пороге, вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь.


За порогом комнаты я снова увидел бесконечный и безрадостный до отчаяния ландшафт - мертвую выжженную пустыню без конца и края. Пески, коричневые, желтовато-красные простирались до самого горизонта, и всю перспективу не оживлял ни единый высохший кустик, ни даже лохматый шар перекати-поля. Здесь, видимо, не могли расти даже колючки. Даже солнце над этими песками не могло светить, даже безжалостно, и ни один палящий луч не падал на эту безнадежную равнину, над которой царила устрашающая, как пасть адского чудовища, громада черного замка с пустыми провалами бойниц. Небо над пустыней было серым, мертвящим, небом, в котором не было места для птиц. Я оглянулся назад, на дверь. Она еще какое-то время мерцала золотыми искрами, но потом ее очертания стали дрожать в знойном мареве и медленно, неотвратимо таять.

-- Кажется, это конец, -- произнес Гийом, привычным жестом откидывая со лба непослушную черную прядь волос.

-- Кажется, ты прав, -- прошептал Даниэль.

Он судорожно сжимал руку брата. "Как утопающий", -- подумал я.

-- Гийом, -- беспокойно сказал Даниэль. - Ты слышишь?

Он кивнул.

-- Это ее голос. Это она повторяет: "Иди ко мне". Но не бойся, Даниэль, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы она не навредила тебе больше.

-- Я раньше тоже слышал этот голос, -- сказал я. - А теперь не слышу ничего.

-- Тебя защищает меч Белена, -- ответил Гийом. - Он останется с тобой. А нам придется встретиться с этим исчадием ада лицом к лицу. Дождись нас, Дан, потому что без этого меча мы не сможем уничтожить замок и нашу навязанную нам сущность... Ну, ты понимаешь, о чем я...

Я кивнул. Чем ближе мы подходили к замку, тем медленнее шел Даниэль, и я видел, что еще немного - и на ладони Гийома останутся синяки от его пальцев.

-- Не бойся, Даниэль, -- Гийом ласково улыбнулся брату. - Помнишь, когда-то ты клялся, что сумеешь найти меня, чего бы это тебе ни стоило. Тогда я не верил тебе, но ты сделал это, и тогда я понял, что единственное в этом мире ценное - это любовь. И теперь я даю тебе слово: я найду тебя, я узнаю тебя, я сделаю так, что мы никогда, -- слышишь? - никогда - больше не расстанемся.

Даниэль взглянул с отчаянной надеждой в его изумрудные глаза:

-- Я верю тебе, Гийом, -- сказал он. - Я очень хочу в это верить.

Темная тень от замка наползала все ближе, почти скрывая нас под собой.

-- Кажется, сейчас мы простимся с тобой, Дан, -- сказал Гийом. Он бросил на меня взгляд, как будто приговоренный к смерти с вершины эшафота на того, кто остается жить вместо него.

И тут словно что-то подтолкнуло меня:

-- Последний вопрос, Даниэль, Гийом, -- сказал я. - Это очень важно, а почему, я и сам не знаю... Но скажите, на сколько лет (я имею в виду внутренний возраст) вы себя ощущаете?

Даниэль заметно вздрогнул:

-- На пятнадцать лет, -- прошептал он.

-- Двадцать, -- тихо произнес Гийом, а потом решительно встряхнул головой, словно отгоняя случайное наваждение. - Все, пора. Я пойду первым.

Он шагнул в каменный пролом, -- единственный путь, через который можно было попасть в замок, и исчез.

-- Гийом! - закричал Даниэль, бросаясь за ним следом. Через секунду я снова услышал его крик: Гийом, где ты? Я ничего не вижу! Гийом, спаси меня! - А потом все стихло.

Я растерялся. Надо было что-то предпринять, но что? - Я не знал больше ничего. Я стоял, прижимая к груди рукоять меча из адомантина, когда вновь услышал рядом тихий, чуть насмешливый голос:

-- Проблема, Связной?

Солнечный бог стоял рядом со мной, мягко улыбаясь.

-- Что делать, Белен? - тихо спросил я. - Чем я могу помочь им?

-- Да в общем-то ничем, -- пожал плечами юноша, встряхнув золотыми волосами, и солнечные искры заплясали по безжизненным камням пустыни. - Я, конечно, понимаю тебя: вот так просто сидеть и ждать у моря погоды, -- что может быть хуже? Давай проведем время получше. Я, конечно, не гарантирую, что ты получишь массу удовольствия, да, собственно, кривые зеркала и не предназначены для того, чтобы доставлять удовольствие; скорее, наоборот, совсем для другого... Но, по крайней мере, ты сможешь увидеть, как твои братья пытаются выбраться почти из патовой ситуации и, кто знает, не случится ли так, что ты и в самом деле сможешь помочь им?

-- Я же говорил тебе, Белен, -- сказал я, сжимая рукоять меча. - Я готов всю свою кровь отдать за них.

-- Ну что ж, -- отозвался он, протягивая мне руку, -- Тогда пойдем туда, брат. Правда, никто там тебя не увидит и не услышит, но это не беда. Все могло бы быть хуже... Гораздо хуже...


В этой комнате, когда-то являвшейся воплощением изящества и прекрасного, самого изысканного вкуса, в этих апартаментах, достойных короля, где на обоях, тончайших фарфоровых вазах, тканях жили диковинные китайские драконы, легкие мотыльки и экзотические райские птицы, казалось, опустился серый плотный занавес болезни и умирания, свидетельствующий о том, что представление подошло к концу, и окончательного его завершения ожидают только те, кому вовсе некуда деваться. К этим скучающим зрителям относились слуги, бесшумно, как тени, скользящие мимо постели умирающей графини; священник, напрасно томящийся в коридоре вот уже третий день. Он больше не надеялся, что графиня придет в сознание и, как положено настоящей христианке, сможет принять последнее причастие.

Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять: все давно уже кончено. Удивительно подумать, всего неделю назад она была еще необыкновенно хороша собой, обольстительна; ее красота была поистине необычайной, так редко встречающейся у женщин: прелесть, с возрастом становящаяся все более яркой. Что могло случиться за эту неделю и почему она увяла так стремительно? Молодой человек, черноволосый и стройный, с удивительными изумрудными глазами, так напоминавшими прозрачные адриатические волны, теперь, казалось, потухшими навсегда, уже двое суток стоял на коленях около постели матери и бесконечно задавал себе один и тот же вопрос: "За что? Почему так сложилась вся его жизнь?"

Какое-то злое безжалостное чудовище убивало все прекрасное, что было в его жизни, все, что он любил. А свою мать он любил больше жизни, хотя прекрасно отдавал себе отчет в том, что она никогда не ответит ему такой же бесконечной любовью. Сколько лет он жил словно в аду, надеясь добиться от нее хотя бы одного ласкового взгляда, одного из тех, что она так щедро расточала Ему... Он не заслужил этого; и разве Гийом не делал все возможное, чтобы добиться ее расположения? И почему другие его ровесники знают, что такое - материнская любовь, а Гийом довольствуется жалким эрзацем? Она всегда была для него совершенством красоты, недоступной красоты небожительницы. Только ради нее он появлялся при королевском дворе, хотя ненавидел сплетни, интриги, весь дворцовый образ жизни. Карты, проститутки, бессонные ночи... Ради нее (только бы видеть ее!) он согласен был бы жить даже в аду!

Но все было бесполезно. Даже когда она скользила по нему взглядом, мягким и ласковым, Гийом видел только мимолетное удовлетворение художника, завершившего свою работу, но не привязанного к ней душой. Он красив как ангел, им можно гордиться, но любить... Вероятно, ее сердца просто не хватало для всех них. Впрочем, Гийом никогда не понимал женщин, да и не поймет никогда, нечего и пытаться.

Он стоял на коленях около ее кровати, глядя на посеревшие заострившиеся черты лица, на которых читал только бесконечное страдание. Но он знал, что это страдание - не о нем. Он не замечал, что проходящие мимо него слуги косятся в его сторону со все нарастающим беспокойством: в их понятии были налицо все признаки, свидетельствующие в пользу того, что еще одни сутки, -- и молодой господин сойдет с ума. Но подойти к нему было еще страшнее: всем известен его безумный характер. Он сначала действует, а потом думает. Сначала убьет, а уж потом раскается; и его изумрудные прекрасные глаза так легко могут превращаться в беспощадные глаза дикого зверя! Нет, лучше не говорить ему ничего, а предоставить обстоятельствам развиваться по воле божьей.

Пусть она не любила его; Гийом душу отдал бы за нее или ее душу удержал бы руками. Но в его голове звучала только одна фраза: невозможно, невозможно. Предметы расплывались перед глазами, и он не понимал, что этому виной - бессонные ночи или слезы, которые он не может сдержать? Он знал только одно: этот ужасный мир, эта жестокая жизнь отняли у него все, что он любил, и теперь, если только он переживет эту смерть, он будет мстить им всю жизнь беспощадно. Ничто не остановит его. Мысленно он уже успел написать целый список подлежащих уничтожению. И первым в этом списке значился король, этот старик, благоволивший к прекрасной графине; это отвратительное существо ответит за смерть его матери. У Гийома нет доказательств, но он уверен: его мать отравили, чтобы та не представляла угрозы для очередной королевской шлюхи. Уж ему ли не знать, что при дворе колдует едва ли не каждый второй! Вычислить виновного, конечно, сложно, но зато король обязательно ответит!

Мало того, что старый маразматик лишил Гийома общества недоступной и обожаемой матери; благодаря ему у Гийома была окончательно и бесповоротно отнята ее любовь, еще тогда, пятнадцать лет назад, когда у матери родился королевский ребенок, очаровательный белокурый ангелок. Это он тоже отнял у старшего брата всю любовь матери. Надменная королева всеми силами старалась показать, что ровно относится как к Гийому, так и к Даниэлю, но Гийом не мог не видеть, какой невероятной, -- небесной - нежностью светятся ее глаза, когда она смотрит на этого выродка, ублюдка, бастарда! Конечно, она не могла постоянно быть с ним: ее место было при дворе. Но как она страдала без младшего сына! Использовала любой мало-мальски подходящий момент, чтобы навестить его в монастыре под Тулузой, куда отдала его на воспитание. Едва позволяло время, она мчалась к Даниэлю; едва предоставлялась возможность, привозила его с собой в Фонтенбло или Версаль. Гийом с ревностью перехватывал ее полный любви взгляд, обращенный на этого красивого мальчика. Старший сын был уверен, что знает все ее мысли: мать мечтает, чтобы ее Даниэль блистал при дворе (А разве это не положено ему по его роду? Пусть он - бастард, но все равно - королевская кровь, берущая начало от Меровингов! Да уж, Гийом не может этим похвастаться...)

И вот теперь все кончено. Кончено? Для них - быть может, но не для него! Он еще отомстит этим тупым напыщенным господам, этим доморощенным колдунам, этим не-людям! И он даже догадывается - как!

Умирающая женщина приоткрыла ничего не видящие глаза, и из них потекли слезы.

-- Мама, мама, -- прошептал Гийом, прижимаясь лицом к ее почти прозрачной руке. - Мама, не оставляй меня... Пожалуйста...

-- Гийом, у меня мало времени, мальчик мой, -- с трудом произнесла она. - Не зови священника, иначе я не успею сказать тебе, а это важно...

Она замолчала, задыхаясь и собираясь с силами. Гийом видел страх в ее глазах, но это не был страх смерти. Он даже знал, за кого она тревожилась, и от этого невидимая игла все глубже вонзалась в его сердце. Он молчал, закусив губу, и ждал, а предметы в комнате уже начинали дрожать и переплетаться между собой. Еще немного, и перед ним начнется поистине адское представление.

-- Гийом, кроме тебя, мне не к кому обратиться, -- выговорила женщина. - Мальчики мои... Как же я боюсь за вас... Как вы будете жить без меня? Я не могу оставить вам даже хоть сколько-нибудь приличного содержания... Одна надежда - на тебя, Гийом. Ты великодушен, а это самое главное. Поклянись, Гийом, что ты выполнишь мою просьбу.

Гийом кивнул. Он глотал слезы и не мог произнести ни слова, а женщина, сделав над собой невероятное усилие, приподнялась на постели и протянула к нему руки. Это было уже слишком. Гийом больше не мог держаться. Он обнял мать, рыдая и повторяя только одно, забыв все слова бедного человеческого языка:

-- Мама, мама, не бросай меня, мама!

-- Гийом, пообещай, что ты не бросишь Даниэля, что ты позаботишься о нем.

Гийом вздрогнул, как от удара плетью. О нем, о нем! Ее последние мысли снова были о нем! Он по-прежнему сжимал мать в объятиях, не видя, что ее голова бессильно откинулась назад и, казалось, нет на свете силы, которая вырвала бы ее из его рук. Он перестал понимать что-либо окончательно. Когда священник и слуги подошли к умершей женщине, они с трудом смогли разжать руки обезумевшего от горя Гийома. Он смотрел на них, но не видел: вокруг него бродили бесплотные не-люди, безобразные не-люди, и они победили. Его глаза выражали только бесконечный ужас и отвращение.

-- Ненавижу! - закричал он им в лицо и потерял сознание, в первый и последний раз в жизни.


Несколько дней он провел в горячке, и ни днем, ни ночью его не оставляли кривляющиеся адские видения. Никто из слуг не решался приблизиться к нему, опасаясь, что в бреду, не понимая, что делает, он сможет убить любого, кто окажется с ним рядом. Он проклинал всех, кто искалечил его жизнь, он клялся в своей ненависти и был уверен, что она не кончится никогда, даже когда он уничтожит всех своих врагов. Он убьет своего брата, старого короля, он уничтожит всю страну, в которой имел несчастье родиться! Разве он просил об этом кого-нибудь? Получается, что бог сыграл с ним злую шутку, и он отомстит Ему тоже! Когда кто-то из слуг слышал его бред, то поспешно крестился и убегал от его постели, молясь в глубине души, чтобы бог пощадил этого ужасного - ужасно несчастного мальчика, потому что, как им казалось, смерть была бы для него лучшим выходом.

И только один человек (или не-человек?) не побоялся подойти к нему; вероятно, потому, что он действительно был скорее порождением ада, чем человеком, хотя бы даже и испорченным и развращенным до предела.

Однажды, в один из жарких вечеров, когда плавился воздух, и Гийом уже начинал склоняться к мысли, что давно находится в аду, над ним появилось лицо, обрюзгшее и носящее на себе все следы порочной жизни, в которой тот преуспел в полной мере. Гийом хотел в очередной раз крикнуть этому лицу, что уничтожит его, но посетитель предупредил его порыв.

-- Мне хорошо понятна твоя ненависть, Гийом, -- сказал человек. - Надеюсь, ты узнаешь меня, и кончай разыгрывать помешанного. Я мог бы сказать тебе, что жизнь так уж устроена, и в ней приходится терять многое, а иногда даже больше, чем ты до этой минуты потерял... Мне смешно, когда я смотрю на тебя. Ты все-таки еще маленький мальчик, но это ничего. Я помогу тебе стать мужчиной. Я расскажу тебе, как ты сможешь отомстить всем, кто обидел тебя или тем, кого ты считаешь своими врагами. А сейчас сделай милость, изволь приподняться, чтобы я смог поговорить с тобой о деле.

Гийом чувствовал, что от этого обрюзгшего лица его начинает подташнивать. Он стиснул зубы, и его изумрудные глаза сделались стальными от ненависти.

-- Что вам еще от меня надо, дядюшка? - медленно произнес он.

-- Вот видишь, как славно! - расхохотался дядюшка, и его обрюзгшие щеки даже затряслись как желе. - Вот и меня вспомнил! А то все что-то про ад и не-людей гнал! Держись меня, сынок. Жан дю Барри знает, что делать! Ты еще в золоте купаться будешь, а все свои так называемые страдания забудешь, как страшный сон.

Однако на Гийома откровения Жана дю Барри, казалось, не произвели никакого впечатления. Он по-прежнему смотрел на него исподлобья ненавидящими глазами, и Жан видел перед собой штормящее море, но, впрочем, именно это ему и требовалось.

-- Гийом, я знаю, как отплатить королю за все, что он сделал тебе.

-- А тебе-то что за дело до этого, Жан? - сухо спросил Гийом, откидывая со лба влажные волосы. - Кажется, это дело только мое, и я не хочу разговаривать с тобой об этом.

-- И все-таки придется, дорогой мой племянник, -- усмехнулся Жан. - Это дело не только твое хотя бы потому, что ты сейчас (как и я, конечно) - весь в долгах, как в шелках. Ты, кажется, забыл, что карточные игры, к которым ты пристрастился в последнее время, и твои бесчисленные проститутки стоили немалых денег. Ты даже забыл, что твои шалости я оплачивал из собственного кошелька. А теперь, когда твоя матушка скончалась - царствие ей небесное! - выяснилось, что у тебя совершенно ничего нет. Ты - банкрот, мой дорогой, и в твоем положении тебе придется продать свой замок с молотка, а потом застрелиться или поступить на службу в армию Его Величества. Хочешь стать овцой закланной для короля? Нравится тебе такая увлекательная перспектива?

Гийом молчал. Слова дядюшки падали куда-то в пустоту, в черный бесконечный разлом; и он падал в этот разлом, и понимал, что нет на свете силы, которая сможет остановить его, и бесполезно просить небо о помощи: оно все равно не услышит. Он слышал только надрывную песню из другого мира: "Мы ждем новостей в условный день и час... Как ручей, прольется кровь из глаз... Не спускать, не тушить огни экранов... Сердце раздавит на дне Океана ... Слов немая стая Просто исчезает"...

-- Что вы хотите от меня? - хрипло произнес он.

-- Во-первых, сейчас ты выслушаешь меня. Потом приведешь себя в порядок и возьмешь себя в руки. А теперь - вот тебе мой план. Я не стал бы беспокоиться о тебе, не будь мы родственниками. Итак, сначала мы заставим короля действовать так, как нам это угодно. В конце концов он нам должен, он обокрал нас, и мы имеем полное право потребовать свою долю.

-- Каким образом? - Гийому казалось, что говорит не он, а посторонний человек.

Жан дю Барри усмехнулся:

-- Ты же знаешь, Гийом, насколько король неравнодушен к симпатичным мордашкам. На этой его слабости мы его и поймаем. Не перебивай меня и слушай внимательно. Ты, возможно, забыл, но у меня есть одна такая на примете. Может, помнишь? - Манон.

Гийом вспомнил смазливое личико, круглые глаза, всегда напоминавшие ему коровьи, собранные в узел пышные пепельные волосы, покатые плечи.

Он поморщился:

-- А, эта проститутка! Дешевка Манон! И вы всерьез считаете, дядюшка, что король способен увлечься ею?

-- Я не первый год при дворе, племянник, -- снисходительно сказал Жан. - Я знаю вкусы короля до мелочей; я знаю, что именно ему понравится, как преподнести ему шлюху, и он выполнял бы все ее желания.

Гийом с досадой повел плечом:

-- А нам-то что за дело до этого?

Жан присел к нему на постель и снизил голос до шепота, словно его могли услышать стены.

-- Нам до этого большое дело. Шлюха будет делать то, что я, то есть я хотел сказать - мы, ей прикажем. И за мать отомстишь, и деньги получишь, если дураком не будешь. Я уже сделал пробную попытку вывести в свет эту шлюху и, знаешь, весьма удачно! Как я и предполагал, король положил на нее глаз. Теперь дело осталось за малым. Простолюдинка не сможет стать любовницей короля, а потому ты воспользуешься своим братцем, королевским бастардом, который сейчас находится в монастыре. Мы женим его на шлюхе. Вот тебе и еще один удачный выход для твоей мести. А далее - самое главное. Я уже составил образец контракта, по которому шлюха получит фамилию твоего брата. Первых денег, предусмотренных брачным контрактом, тебе как раз хватит, чтобы оплатить свой долг передо мной. А потом... Потом она будет обязана выплачивать нам ежегодное содержание - мне, тебе и, даже если ты пожелаешь - этому ублюдку Даниэлю.

Видимо, подобие улыбки мелькнуло на губах Гийома, потому что Жан дю Барри заговорил еще быстрее и горячее:

-- Я вижу, тебе пришелся по вкусу мой план. Говорил же я тебе, Гийом, жизнь еще не кончена! Сегодня же я отправлюсь в Париж. Ты, как только приведешь себя в полный порядок, отправишься за мной. В своем доме ты уже найдешь эту шлюху Манон. Говори с ней любыми методами; главное: пусть она подпишет со своей стороны условия контракта, что я составил. Как только эта сторона дела будет улажена, ты поедешь в монастырь за своим братом. Надо и о нем позаботиться! - и отвратительная улыбка перекосила его лицо.

Гийом молчал, опустив голову и никак не реагируя на слова дядюшки.

-- Гийом, я жду твоего ответа, -- сказал Жан дю Барри жестко. - Нет, -- значит можешь собираться на войну; да, -- значит работаем вместе. Мне-то в общем, все равно. Своего я добьюсь независимо от того, согласишься ты или нет, а вот ты действительно рискуешь потерять все.

Гийому казалось, что он потерял почву под ногами. В сердце застряла как будто отвратительная ржавая игла, и избавления от этой боли не существовало. Он чувствовал себя затравленным волком, выбора у которого нет - только узкая дорожка посреди красных флажков, а в конце ее ждет ружейный залп. Кто-то отвратительно расхохотался в его голове: "Да залп был бы для тебя невероятной удачей, Гийом! Не надейся, тебе не удастся отделаться от этой жизни так просто! Когда простой смертный совершает ошибку, его бьют розгами; когда астральный воин - ему отрывают голову!"

Он не понимал значения этих слов. Он вообще ничего не понимал кроме того, что оказался в аду, брошенный всеми. До него никому больше не было дела, ни богу, ни черту. Осталась только бесконечная боль; так какая разница, сделает он то, что велит ему этот упырь Жан дю Барри, или нет? В аду все без разницы. Он склонил голову, как будто над ним нависал топор палача и тихо произнес: "Я согласен".

Когда на следующий день он покинул свою комнату, слуги смотрели на него с еще большим ужасом, чем во время болезни. Он был идеально прекрасен, этот черноволосый ледяной ангел, но его глаза были обжигающе холодны и жестоки. Когда он легко и стремительно, с грацией юного зверя проходил по галерее, люди разбегались от него в разные стороны. Когда он отдавал приказания седлать свою лошадь для поездки в Париж, конюшему хотелось исчезнуть - только бы он не обратил на него внимания! - и он был искренне рад, что юный господин уезжает в Париж, -- хорошо, если бы он пробыл там как можно дольше, а еще лучше - всю жизнь...


Когда Гийом де Монвиль вошел в свои парижские апартаменты, Манон уже ждала его, удобно расположившись в кресле, с коробкой шоколадных конфет на коленях. Молодой человек небрежно окинул взглядом ее стройную фигуру в жемчужно-сером платье с крохотными цветочками (не иначе, как подарок дядюшки Жана!), бледную розовую розу в пышных пепельных волосах, излишне тяжелые, кричаще дорогие бриллианты в ушах, искусно подведенные коровьи глаза и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Несмотря на изысканную одежду, эта девушка была воплощением пошлости и продажности. При виде Гийома она поспешно поднялась с кресла и сделала реверанс.

Гийом с досадой поморщился:

-- Давайте без ненужных формальностей, мадемуазель.

Она же словно не воспринимала или просто не понимала его отчужденности, его абсолютного безразличия, а, может быть, многочисленные комплименты, которыми награждали ее в последнее время придворные, уверенные в том, что весьма полезно заслужить хорошее отношение этой без пяти минут королевской фаворитки, сделали свое дело. Невинно глядя в непроницаемое лицо Гийома, она продолжала:

-- Господин граф, позвольте мне выразить вам свои соболезнования...

-- А вот это уже совсем лишнее, -- резко прервал ее Гийом, швыряя на стол перчатки. - Я встретился с вами вовсе не потому, что мечтаю провести с вами ночь, хотя мой дядюшка, присылая вас ко мне, скорее всего и эту возможность предусматривал... Однако давайте к делу. Мне нужно от вас немного: подпишите бумагу, которую я вам сейчас дам, и на некоторое время мы расстанемся. Конечно, я был бы рад вовсе не видеть вас всю жизнь, но, боюсь, не получится... А жаль!

Манон вспыхнула от возмущения:

-- Да по какому праву вы смеете разговаривать со мной таким тоном, граф? - заносчиво сказала она.

-- А каким тоном я еще должен разговаривать со шлюхой, пусть даже королевской? - усмехнулся Гийом, глядя ей прямо в глаза.

-- Да я и разговаривать с вами не буду, -- не то, что читать или даже подписывать какие-то бумаги! - ее лицо пылало лихорадочным румянцем.

Гийом непринужденно расположился в кресле. Достав из-за пояса кинжал, он лениво поигрывал им, время от времени поглядывая на разъяренную красавицу.

-- Будете, мадемуазель, -- устрашающе спокойно произнес он. - Еще как будете. В противном же случае вы просто не выйдете отсюда... Я имею в виду - живой... -- С этими словами он протянул Манон лист бумаги.

Закусив губы, Манон смотрела в его холодные изумрудные глаза, пытаясь понять, шутит он или нет; можно ли договориться с этим прекрасным, как ангел красавцем? Но, пожалуй, легче было бы выпрашивать милости у Северного Ледовитого океана, чем у него.

-- Ладно, -- осторожно произнесла Манон. - Вижу, что взывать к вашей рыцарской чести - занятие бессмысленное. Давайте сюда ваши бумаги. Я прочитаю их.

Гийом швырнул ей через стол стопку белых больших листов, немедленно рассыпавшихся веером. Манон немного брезгливо протянула полную белую ручку и погрузилась в чтение. Видимо, читать ей приходилось нечасто или же обучилась она этому ремеслу недавно, потому что у Гийома складывалось такое впечатление, будто чаровница выполняет тяжелую работу: она забавно морщила лоб, время от времени грызла ноготь на пальце. "Да, можно вывезти человека из деревни, но не деревню вывести из человека", -- подумал Гийом. Когда ему надоедало смотреть на усилия Манон, он переводил взгляд за окно, в бесконечную небесную синеву, где парила свободная стая птиц, и его глаза становились невероятно далекими, почти нежными, как будто он видел что-то недоступное пониманию людей, вынужденных смотреть вниз - на землю или в лист бумаги - какая разница?

-- Господин граф, я изучила ваши бумаги, -- сказала Манон, и Гийом, вздрогнув, недоуменно посмотрел на нее. Она одним словом сбросила его с недостижимых высот на эту грязную землю, от которой он всеми силами хотел бы улететь, все забыть, быть только там, где знают о свете и любви.

Не в силах сразу опомниться от такого внезапного падения, он молчал, и пауза затягивалась все дольше.

-- Подписывайте, -- наконец, произнес он, протягивая ей перо.

Манон быстро убрала руки за спину и с вызовом посмотрела на Гийома.

-- Я не стану это подписывать, -- решительно заявила она.

Гийом удивленно посмотрел на нее:

-- Не будете? А позвольте узнать, почему?

-- Потому что это - грабеж, господин граф. Вы предлагаете мне фамилию за известную сумму. Ну ладно, на это я могла бы еще пойти, хотя король предоставил бы мне на выбор самых лучших женихов Франции, а не то что вашего брата-подростка. Но дальше... С какой, скажите, стати, я обязана всю жизнь кормить троих здоровых лбов? - Я имею в виду вашего дядюшку Жана, вас, господин граф и вашего брата. Короче, этого я делать не буду. Меня любит король, а ваша семейка мне уже порядком осточертела.

-- Вот как! - иронически произнес Гийом, медленно поднимаясь с кресла. - Бери перо, проститутка, или король, так влюбленный в тебя, получит в подарок только твои уши, а твое смазливенькое личико я через пять минут превращу в морду старой гарпии. Легко! - И он по-прежнему медленно приблизился к Манон, держа кинжал на уровне ее лица. - Разве я похож на человека, который станет терять время на никому не нужные убеждения? Уж вы-то в них точно не нуждаетесь, будущая графиня! - И он расхохотался.

От этого смеха у Манон подломились колени. Она видела его глаза - изумрудные, самые прекрасные в мире, беспощадные, как глаза библейского бога. Он не остановился бы ни перед чем, этот ангел, созданный из цельного куска льда. Она попробовала броситься к окну, чтобы привлечь внимание соседей. Она закричала: "Помогите!", но крик застрял у нее в горле: Гийом, не долго думая, с размаху ударил ее по лицу.

-- Ты думала, я шутить с тобой стану? - услышала она его спокойный голос. - Подписывай, кукла чертова!

Размазывая по лицу слезы и кровь, Манон взяла перо дрожащими пальцами.

-- Вы мне разбили губы, -- пролепетала она.

-- Правда? - усмехнулся Гийом. - А я и не заметил! И бывает же такое! Ваша подпись должна стоять вот здесь, -- он указал на бумагу. - Вот видите, будущая графиня, каким образом приходится завоевывать право на голубую кровь. Это не всегда приятно, вы правы, но другой способ мне неизвестен, увы... Мир жесток...

Слезы застилали Манон глаза, но она все-таки подписала бумаги. Так, как он этого хотел. Спорить с ним, а тем более - просить пощады было совершенно бесполезно. Теперь она уже больше думала о том, как бы поскорее выбраться из его дома. Да, вот только что-то говорило ей, что эта история, к сожалению, так просто не закончится. Это было только начало.

-- Ах, как же вы неаккуратны, -- голос Гийома звучал словно сквозь вату. - Неужели нельзя было поставить приличную подпись? Видите, кляксу посадили! Как были вы модисткой, так и останетесь, Манон, но уж в этом я не виноват. А теперь можете убираться. К дядюшке Жану, к королю, куда угодно. Меня это не волнует. О дне вашего бракосочетания я сообщу вам. Уж без вас вас не женят.


Сидя на увитой жимолостью скамье Даниэль равнодушно наблюдал за тем, как купались в пыли воробьи, распушившие перья. "Наверное, будет дождь", -- подумал он машинально и посмотрел на небо. Впрочем, небо вовсе не предвещало дождя - бесконечно синее, глубокое, слепящее. Полуденное солнце беспощадно палило белые плиты монастырского двора, и бесконечная тоска охватила Даниэля. Он перевел взгляд на далекие горы, поросшие густым лесом, над кронами которого вилась стая птиц. Они были свободны, эти птицы, и он так хотел быть там, далеко, вместе с ними, среди тех платанов и кленов, дубов и кипарисов. Если бы он мог оставить навсегда этот опостылевший двор, где время, казалось, остановилось навсегда, где каждый день похож на другой: подъем ранним утром, занятия историей и латынью, прогулки среди зарослей пыльных роз...

Он чувствовал себя потерянным, затерянным, никому не нужным. Жизнь шла где-то далеко, но ей не было никакого дела до Даниэля. Наверное, так же, как не было дела до него даже его матери. Когда он думал о ней, что далекое, нежное, похожее на туманный образ, обволакивало его душу. Какой она была? Он почти не помнил. В памяти остался смутный силуэт красавицы, феи из сказки, которая когда-то давно, едва ли не в прошлой жизни, иногда приезжала навестить его. Кажется, она любила его; она иногда забирала его с собой в сказочный мир, сверкающий шелками, драгоценными камнями и позолотой, но это было так давно, что Даниэль начал уже забывать, какой она может быть, -- эта жизнь. Он не понимал только, почему она каждый раз так плакала, расставаясь с ним?

Чувствуя ее боль, он и сам плакал, а потом, оставшись один, долгие ночи проводил без сна, понимая, насколько безграничным может быть одиночество. Оно казалось безнадежным, оно никогда не кончалось. Оно было похоже на этот безлюдный монастырский двор, на котором в полдень не меняется ничего, и солнце палит выбеленные временем плиты, и остается только ждать вечера для того, чтобы назавтра все повторилось сначала... Он не хотел этого, он все отдал бы за то, чтобы навсегда покинуть этот мир. Но куда? Кто принял бы его? Кто в этом мире есть у него? Мама, недоступная красавица, существо из другого мира, давно уже не навещала его. А кроме нее, у него не было никого. "Мы ждем новостей в условный день и час, Как ручей, прольется кровь из глаз... Не спускать, не тушить Огни экранов... Сердце раздавит на дне Океана... Как песок сквозь пальцы... Что же будет дальше? Слов немая стая... Просто исчезает"... Эта песня звучала в его голове из неоткуда. "Ждать перемен - удобный случай Нам... Как тонет сердце на дне Чужих историй... Падает с неба звезда И гаснет в Море... Как песок сквозь пальцы... Что же будет дальше?".

-- Даниэль, Даниэль, ты здесь?

Голос старого настоятеля монастыря вернул Даниэля к действительности. Через раскаленный двор отец Жозеф спешил к нему. Даниэль даже не шелохнулся. Он не ждал ничего нового, никаких новостей, и ни к чему было изображать какое-либо рвение или усердие, когда у тебя в жизни существует всего одно желание - чтобы все оставили тебя в покое.

Старый отец Жозеф тем временем приблизился к молодому человеку.

-- Даниэль... -- он говорил, задыхаясь. - Ты знаешь, как ты дорог мне. Я обещал твоей матери позаботиться о тебе, но теперь... Теперь вмешались обстоятельства, которые сильнее меня. Я не смогу при всем желании оставить тебя при монастыре... Мальчик мой, мне так жаль...

Даниэль смотрел на священника с удивлением. Неужели добрейший отец Жозеф искренне полагал, будто Даниэлю хорошо в душных монастырских стенах и разве он только что не думал о том, что отдал бы все на свете - лишь бы оказаться подальше от этих дорожек, посыпанных белым гравием, утренних молитв, раскаленных на солнце плит, от застывшего навсегда времени?

-- Что произошло, отец Жозеф? - спросил он.

Священник вытер пот со лба рукавом рясы.

-- Даниэль, за тобой приехал твой брат.

-- Брат?! - в голосе Даниэля смешались и удивление, и восторг, и недоверие, и восхищение. - Кто он?

Не ожидавший столь бурной реакции, отец Жозеф сокрушенно покачал головой:

-- Если бы он был достойным христианином, я отдал бы ему тебя с легким сердцем, будучи уверенным в том, что он сумеет как должно позаботиться о тебе. Но... у меня нет такой убежденности.

-- Почему? - удивился Даниэль.

-- Ваш брат, граф Гийом де Монвиль пользуется в Париже дурной репутацией, -- осторожно начал отец Жозеф. - Право, мальчик мой, для твоего же блага было бы лучше остаться навсегда в нашем монастыре, однако вмешался король, и вот... У твоего брата обширные связи. - Священник тяжело вздохнул. - Он погубит тебя, Даниэль. В Париже вообще тяжело сохранить чистоту душевных порывов, а с таким человеком, как Гийом де Монвиль - особенно. К тому же всем известен его несдержанный нрав, его дружба со сластолюбцем и интриганом Жаном дю Барри... Бедный мой, бедный Даниэль, мне останется только молиться за тебя.

-- Эй, святой отец, долго вы еще будете расписывать меня моему брату как исчадие ада? - раздался рядом с ними ироничный голос, и Даниэль поднял голову.

На мгновение ему показалось, что он ослеп или что сам бог солнца спустился к нему с неба в изящном золотистом костюме аристократа. Стройный, черноволосый, зеленоглазый, ослепительно юный и прекрасный, с искренней улыбкой, такой яркой, что создавалось впечатление, словно луч солнца вспыхнул, преломившись, сквозь лед, он смотрел на Даниэля, и Даниэль чувствовал себя по сравнению с ним жалким гадким утенком. А юный красавец подошел к нему и обнял за плечи.

-- Ну, здравствуй, брат, -- просто сказал он. - Поедешь со мной? Я ведь не зверь какой-нибудь, как только что изволил тебе рассказывать добрейший аббат Жозеф. Я не занимаюсь похищением детей.

Ошеломленный этим ослепительным видением, Даниэль молчал, не в силах произнести ни слова.

-- Что же ты молчишь? - мягко, но настойчиво спросил "ледяной ангел". - Ты предпочитаешь остаться в монастыре?

-- Нет! - крикнул Даниэль. - Что вы, сударь, нет! Но... Вы так прекрасны, что я...

-- Никаких "сударь", -- рассмеялся "ледяной ангел". - Ты - брат мой, Даниэль, а я для тебя - Гийом.

-- Гийом... -- послушно повторил Даниэль и вдруг разрыдался горько, как в детстве.

-- Простите, простите меня... -- повторял он, но не мог остановиться, а Гийом, заметив, что отец Жозеф тихо поднялся со скамьи и, сгорбившись, удалился через белый от раскаленного солнца монастырский двор, прижал к груди голову Даниэля.

Даниэль чувствовал опьяняющий аромат его волос - тонкий аромат ежевики и лесных трав, ласковое тепло его рук, и в этом заключалось все, чего он так долго, так безнадежно ждал. Это было само воплощение любви, на которую он больше не смел даже надеяться. Он рыдал, и вместе со слезами уходили в прошлое бесконечные, бессмысленные годы одиночества, ненужности, потерянности, мертвящей пустоты. Он больше не был один. Он плакал, бесконечно повторяя одно и то же слово: "Брат". Он не заметил, что Гийом, одной рукой осторожно прижимающий к себе голову Даниэля, другой прикрывает глаза: он так боялся, что кто-то увидит его слезы. Этого Гийом от себя не ожидал, он не рассчитывал, что его умершее, ледяное сердце способно что-то чувствовать, но оно не просто чувствовало, оно разрывалось на части, повторяя непрерывно, оглушительно, заполняя собой все небо: "Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя"...


Даниэль не помнил, как в тот вечер оказался в замке Гийома. С того времени, как он встретился с братом, весь мир перестал существовать для него. Он не видел никого и ничего - только его, прекрасного "ледяного ангела", который тоже не оставлял его ни на минуту, даже ночью. Особенно ночью. Даниэль знал, что в его жизни - в этой и следующей - больше не будет ничего подобного, он не встретит никого, кто стал бы хотя бы слабой тенью, отражением Гийома. И Даниэль повторял бесконечно: "Для меня нет других королей, кроме тебя одного; для меня нет других богов. Есть только один бог - ты, есть только один свет, и он весь в тебе, и я никогда не устану повторять это. Ты - мой свет, мой бог, моя любовь. Ты сам не знаешь, насколько ты прекрасен". - "Я не знал, что такое возможно, только не со мной, -- говорил Гийом, бесконечно целуя его волосы. - Я никогда и никому тебя не отдам, и нет в мире силы, которая смогла бы вырвать тебя у меня... Теперь я знаю, что в этой жизни для меня существуешь только ты, и даже после смерти я не забуду тебя; и даже в будущей жизни, когда забываешь все, я не забуду, что люблю тебя. Я буду искать тебя, я найду тебя, и ни время, ни пространство меня не остановят. Я люблю тебя, я люблю тебя". - "Я люблю тебя, и если мне пришлось бы умирать, я выбрал бы смерть от твоей руки. Ради тебя я был бы готов отдать всю свою кровь; я упрашивал бы тебя об этом как о величайшей милости.

Сколько раз перед сном вместо молитвы я повторял неизвестно кому: "Я люблю тебя", но только сейчас я понял, что эти слова предназначались тебе". - "Я не уступлю тебя никому; мне действительно было бы легче убить тебя, чем отдать, уступить кому-то, разве что ты сам захотел бы этого. Но и тогда я не сумел бы забыть тебя, и каждый раз, чувствуя дыхание ветра, я вспоминал бы тебя; ощущая прикосновение морской волны, я понимал бы, что все это - ты. Ты - это весь мир, на все времена, на все судьбы. Даже если бы ты забыл меня, я продолжал бы жить... для тебя, утверждая своим существованием существование моей любви и твоего света. Весь мой путь был только бесконечной дорогой к тебе. И теперь я дома. Я нашел свой дом в тебе".

Время остановилось, да времени и не существовало никогда. Своим существованием Гийом и Даниэль отрицали эту составляющую четырехмерности, как и существование прочих, никому не нужных вещей. Для Даниэля существовали только эти глаза, морские, адриатические глаза, взглянув в которые он сразу же и навсегда утонул. Они безоглядно пропали друг в друге, и ночи было мало, чтобы понять, что любовь действительно сильна, как смерть... Нет, не так, сильнее смерти, гораздо сильнее. Во всяком случае, жажды сильнее не существовало на свете. Звезды меркли и блекли, лучи солнца не могли пробиться сквозь плотные шторы, время застыло версальской статуей, а они - оба - казалось, забыли все слова, существующие в человеческом языке. Им хватало немногих слов, повторяемых до бесконечности: "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя"...


Они забыли о времени, видя только друг друга, и им больше ничего не было нужно в этой жизни, потому что они уже нашли то, к чему стоило стремиться. Они увидели самое прекрасное, и они не хотели потерять его. И все же время напомнило о себе, оно ворвалось к ним самым грубым образом в облике Жана дю Барри, который однажды утром бесцеремонно распахнул дверь комнаты в то время, как Гийом, бережно прижимающий к своему плечу голову Даниэля, мечтательно прислушивался к пению утренних птиц за окном. Увидев эту сцену, Жан даже присвистнул:

-- Ну, Гийом, ты даешь! Всего ожидал от тебя, но только не этого!

Гийом бросил быстрый взгляд на спящего Даниэля и умоляюще посмотрел на Жана:

-- Тише! Разве ты не видишь: малыш спит... Подожди минуту...

Он осторожно освободил свое плечо, аккуратно положив голову Даниэля на подушку, встал с постели и, подобрав небрежно перекинутый через ручку кресла халат, указал Жану на соседнюю комнату.

-- Вот теперь ты можешь говорить, -- сказал он. - Кстати, почему ты вообще вошел без разрешения и предупреждения?

-- Видишь ли, Гийом, -- хмыкнул Жан, с откровенным бесстыдством прирожденного оценщика разглядывая его стройную фигуру. Наверное, точно с таким же выражением лица он осматривал бы породистого жеребца. -- Слуги объяснили мне, что ты никого не принимаешь уже неделю, как раз с тех пор, как привез из монастыря своего младшего брата. И уже неделю ты нигде не показываешься, непонятно, чем питаешься и вообще - встаешь ли с постели. Признаться, это настолько не было похоже на тебя, что я решился войти к тебе без предупреждения. А то, кто знает, может, ты уже давно умер, и никто не знает об этом? А?

Гийом молчал, внезапно забыв о том, что нужно хотя бы приличия ради набросить халат на плечи, и Жан видел только, что его изумрудные сияющие глаза стали невероятно далекими, а на губах блуждает счастливая улыбка.

-- Гийом! - крикнул Жан и затряс его за плечи. - Да опомнись же ты, наконец! Ты ведешь себя как последний идиот! Да ты же влюблен как мальчишка! Приди в себя, что ты делаешь?

Глаза Гийома по-прежнему оставались туманными, нездешними. Его пальцы разжались, и бирюзовый шелковый халат скользнул к его ногам.

-- Что? - машинально переспросил он. - Влюблен? - это слово он произносил, как будто пробуя его на вкус, как будто оно было иностранным, и он услышал его впервые. -- Нет, Жан, просто я люблю. Я люблю его больше жизни, больше собственной души. Хотя... Тебе этого не понять...

Жан даже скривился:

-- Да, этого-то мне уж точно не понять! Чего ты хочешь добиться? Чтобы на вас донесли в суд и казнили на площади? Я-то все понимаю, но вот остальные... Ты разве можешь поручиться за молчание слуг?

-- Ты что, угрожаешь мне? - сухо спросил Гийом, и глаза его потемнели.

-- Вовсе нет, -- в тон ему ответил Жан. Он нагнулся к ногам Гийома, подобрал с пола халат и швырнул ему в руки, и этот почти пренебрежительный жест говорил гораздо красноречивее слов: "Хотя бы прикрылся, что ли, для приличия?..". - Меня вообще не интересуют твои любовные похождения. Люби кого хочешь, -- мне-то что за дело? Но вот наш договор остается в силе. Я допускаю, что в связи с последними событиями ты мог забыть о нем, да вот только я хорошо об этом помню. Тебе не помешал бы сейчас холодный душ, а потому спешу напомнить: через неделю должна состояться свадьба твоего брата с этой шлюхой Манон.

-- Что? - снова переспросил Гийом, как будто слова с трудом доходили до его сознания. - Какая еще свадьба? Я не хочу никакой свадьбы! Как это можно: женить мальчика на старухе, да еще шлюхе?

-- Не тебе говорить о нравственности, особенно сейчас, когда ты стоишь передо мной во всей красе и великолепии породистого и, прямо скажем, шикарного животного и даже не понимаешь этого! - прикрикнул на него Жан. - Мне снова напомнить тебе о деньгах, которые ты мне должен? Повторить, что, если не будет этой свадьбы, ты останешься нищим, и что тогда станется с твоей любовью? Будете жить в лесу на манер Тристана и Изольды? А чем ты будешь кормить своего Даниэля? Или, может, отправишь его собой торговать?

Видя, что Гийом смертельно побледнел, а его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, Жан продолжал немного мягче:

-- Да опомнись же, племянник. Вспомни: в договоре есть пункт: никаких интимных отношений между мужем и женой быть не должно. Это простая формальность, пойми. Ты никогда не увидишь ее, эту шлюху, после свадьбы, а взамен получишь и для себя, и для своего Даниэля пожизненный пенсион.

Гийом выглядел потерянным, растерянным, потерявшим почву под ногами.

-- Ты вроде бы правильно говоришь, Жан, -- медленно произнес он. - Но не могу я отдать его! Не могу! Это выше моих сил! К тому же, что-то говорит мне, что, согласившись на эту свадьбу, я так или иначе навсегда потеряю Даниэля. А этого пережить я уже не смогу. Уж лучше костер. Это хотя бы будет смерть вместе...

-- Так... -- протянул Жан. - Не хочешь понимать по-хорошему, тогда посмотрим на дело с другой стороны. Смерти и нищеты ты не боишься. Отлично. А как ты посмотришь на то, что мои слуги займутся твоим Даниэлем очень конкретно? Понимаешь, о чем я? Если ты меня знаешь, то поймешь, что я не прощаю таких выходок, что ты мне сейчас представляешь, и для меня не существует различий между своими и чужими. Клянусь, если ты помешаешь мне заключить контракт, я его изуродую так, что он будет умирать долго, и при этом проклинать тебя, тебя, любимого!

Гийом молчал, опустив голову. Да, его счастье было слишком велико, чтобы длиться вечно; не для того была создана эта земля. Когда он поднял голову, в его изумрудных глазах блестели слезы.

-- Да будьте вы все прокляты!.. - прошептал он.

-- Ну что ж, -- усмехнулся Жан дю Барри, -- зная тебя, я расцениваю эту фразу как знак согласия. Засим позволь откланяться, Гийом. Я пойду занять свои комнаты, а ты развлекайся, развлекайся, продолжай. Буду рад, если сегодня вы с Даниэлем соизволите показаться наконец-то из комнаты. Быть может, продемонстрируешь, чему ты научил его за эту неделю? Например, фехтованию, а? Этому-то в монастыре его точно не учили!

Он удовлетворенно рассмеялся, как будто радуясь удачной шутке, и хлопнул дверью, оставив Гийома одного.

Гийом стоял, не в силах понять, что же произошло. Он мог только растерянно смотреть по сторонам, не узнавая привычной обстановки, и вдруг его взгляд упал на кинжал, небрежно брошенный им когда-то на кресло. Как во сне, он взял в руки оружие и поднес его к свету, внимательно наблюдая за тем, как играют солнечные блики на остро отточенном лезвии.

Он вздрогнул от неожиданности, когда тонкие пальцы дотронулись до его плеча.

-- Гийом, -- тихо произнес Даниэль. - Я все слышал, брат. Пожалуйста, не считай себя чудовищем. Если бы я знал, что твое положение на самом деле настолько тяжело, то и сам отдал бы тебе все на свете, а не то что свое имя какой-то женщине, как того требует этот господин... Считай, что я сам согласился на его предложение.

-- Что?.. - спросил Гийом, по-прежнему не выпуская из рук кинжал, и его глаза, ставшие ледяными, не предвещали ничего хорошего. - Ты, значит, сделал бы все так, как требует этот урод? Тебя тоже привлекает пожизненная пенсия этой старой шлюхи?

Даниэль покраснел.

-- Вовсе нет, Гийом. Я даже не знаю, что такое деньги. Просто... Просто я люблю тебя, а мне так показалось, что выхода у тебя все равно нет: ты подписал какую-то бумагу. Мое единственное желание - чтобы тебе было хорошо. Вот и все.

Гийом внимательно и необычайно серьезно взглянул в его серые прозрачные глаза.

-- Значит, так, чтобы было хорошо? А откуда ты знаешь, как именно мне будет хорошо? Хорошо - то, что навязывает этот старый кабан?

Тихо, но твердо Даниэль повторил:

-- Дело не в нем, а в подписанном контракте, и тебе придется отвечать за это, Гийом, и могло все сложиться гораздо хуже...

-- Хуже? - усмехнулся Гийом. - Ну, что ж, мальчик мой, давай делать все так, как считает правильным этот старый боров. Между прочим, сегодня он хотел бы поприсутствовать на нашем уроке фехтования. Правда, мы с тобой ни разу этим не занимались, но разве это имеет значение? Главное - чтобы всем было хорошо! - и он расхохотался. - Давай, давай, Даниэль, одевайся!

Даниэль опустил голову еще ниже, чтобы брат не увидел, что он едва удерживает слезы. Гийом не слышал его, видя перед своим внутренним взором только образ собственного горя и страха, который назывался "измена", и он не желал ни прислушиваться к голосу разума, ни пытаться хоть как-то оценить ситуацию, ни понять, что уж Даниэль-то меньше других виноват в том, что должно было случиться. Как во сне, он оделся в костюм для фехтования, взял две рапиры, секунду подумал, а потом непонятная улыбка скользнула по его губам. Он отложил рапиры в сторону и взял шпаги.

-- Ну как, Даниэль, ты готов? - крикнул он с нехорошей веселостью.

Проходя мимо огромного зеркала, он бросил взгляд в прозрачное стекло, и ему показалось, что он видит другого человека, чужого, напряженного, затравленного, с улыбкой, больше напоминающей волчий оскал. Он встряхнул головой, но наваждение не проходило, оно увлекало его за собой, как безвольную щепку. В его голове гремела песня из другого мира: "Слишком грустно быть бессмертным. Те же лица день за днем, те же глупые ответы, на вопрос, зачем живем. Не всем волчатам стать волками, Не всякий взмах сулит удар... Есть странный дар лететь на пламя, чтоб там остаться навсегда... Да, да, мы - тоже золото! Мы сверкаем, пока не умрем! Что дальше будет, неизвестно"...

Кажется, к нему подошел Даниэль, спросил что-то; по его губам Гийом понял: тот спрашивает: "Пойдем, брат?". Гийом кивнул и они вместе вышли в галерею. Падающий в высокие стрельчатые окна свет на мгновение заслонила массивная фигура.

-- О, какое похвальное рвение! - услышал Гийом голос Жана дю Барри. - Ты становишься на удивление послушным и смирным, Гийом. А неплохо вы смотритесь со своим братцем, -- ну, прямо Ахилл и Патрокл! - он засмеялся.

Даниэль покраснел.

-- Да что ты так смущаешься, Даниэль, -- небрежно бросил через плечо Гийом. - Дядюшка иногда такие глупости говорит! Он, видишь ли, совсем не разбирается в мифологии. Это ведь тебя в монастыре учили мифотворчеству!

Теперь уже они хохотали вдвоем - Гийом и Жан дю Барри. А Даниэль окончательно растерялся: он не понимал, что происходит вокруг него; почва уходила из-под ног, и он чувствовал, что падает, безнадежно и окончательно. Галерея качнулась перед его глазами, а чей-то знакомый голос в голове прошептал: "Есть только одно средство победить Мару - это любовь. Только красота и любовь побеждает все".

Так, перебрасываясь шутками, в устах Гийома выглядевшими зловещими, они вышли на широкий двор позади замка.

-- А почему не в зале? - поинтересовался Жан.

-- Для естественности, -- коротко сказал Гийом. - Лови, Даниэль! - и он швырнул ему шпагу, которую Даниэль едва успел поймать за основание гарды.

-- Эй, Гийом, -- сказал вдруг Жан дю Барри, -- Ты зачем шпаги взял, а не рапиры? Опять твои дурацкие выходки?

-- Ну что ты, дядюшка, -- улыбнулся Гийом одной из своих самых очаровательных улыбок. - Это тоже - для естественности.

Жан кивнул:

-- Ну, ну... В римского цезаря решил поиграть? Не надейся, дружок, я тебя насквозь вижу, как стеклянного. И будь уверен, даже если ты решил угробить своего братца по типу "так не доставайся же ты никому", то через неделю я все равно женю его на шлюхе Манон, даже в виде трупа. Вот так-то, дорогой племянничек. Меня не обманешь.

Гийом сделал вид, что не расслышал его слов.

-- Даниэль, -- обратился он к брату тихо и медленно. - Каждый астральный воин должен прежде всего правильно стоять перед противником... Мной, то есть... Встань боком и очень прямо, так, чтобы я не смог ударить тебя в спину. Так... В стойке следует находиться свободно, мягко, гибко, почти раскованно, чтобы чувствовать малейшее движение воздуха, исходящее со стороны противника, и мгновенно реагировать на него... Сначала - подсознание и рука, потом - разум. Однако внутри себя ты должен чувствовать стальной стержень, словно основа шпаги находится в самом тебе, и твоя рука - только ее продолжение. Оружие держи в руках, как птицу: аккуратно, почти бережно, так, чтобы не "задушить" ее, но в то же время достаточно крепко, чтобы она не "вырвалась", "не улетела". Понял? Для начала отбей мой удар. Вот так, хорошо. А теперь нападай на меня! Да не так, не так, идиот! Почему ты не бьешь меня?

-- Прости, Гийом, -- прошептал Даниэль. - Я не могу ударить тебя. Ты - брат мой, я люблю тебя и... кроме того... ты нарочно открываешься передо мной.

Гийом вспыхнул, и перед его глазами все запылало огненным вихрем.

-- Открываюсь? - воскликнул он. - Тогда защищайся всерьез, если ты этого хочешь! Защищайся! Защищайся! Не отступай! Или ты думаешь, что в этой жизни хоть кто-нибудь будет церемониться с тобой так же, как я?! Нет, малыш, жизнь - это совсем другое! Она будет бить тебя вот так! Вот так! И вот так! Я - твой враг! Ты должен убить меня! Или я убью тебя!

Его лицо пылало, он напоминал сумасшедшего, и он наносил уже не колющие, а рубящие удары.

-- Бей меня, потому что я не пожалею тебя! - кричал он, а Даниэль слышал в его голосе только бесконечное отчаяние и страдание, рвущее сердце.

-- Гийом! - крикнул в ответ Даниэль, впрочем, не надеясь пробиться к его затуманенному сознанию. - Я никогда не смогу ударить тебя! Ты - мой брат, и я люблю тебя!

Последнее, что он увидел - страшные изумрудные глаза беспощадного солнечного бога, в которых не было ничего, кроме бешенства. Один из рубящих ударов Гийома пришелся на его голову, и он упал к ногам брата, обливаясь кровью.

-- Ну, что ж, Гийом, -- услышал "ледяной ангел" голос Жана дю Барри, -- Не скрою, поразвлек ты меня. Не забудь, однако, если твой брат даже отдаст концы, то Манон все равно выйдет замуж - за его труп.

Он расхохотался, резко развернулся на каблуках и ушел, насвистывая мотив популярной песенки. Кровавая пелена упала с глаз Гийома. Словно опомнившись от безумия, но ничего еще не понимая, он недоуменно смотрел на свои руки, из которых падала шпага (медленно, безумно медленно!), на Даниэля, лежавшего у его ног. Его голова была залита кровью, а темно-русые непослушные волосы смешались с белым песком. С трудом до Гийома доходило, что, собственно, произошло. Все это было не с ним, он не мог этого сделать! Но если не он, то кто же, Гийом? Его колени подломились, и он упал на колени перед братом.

-- Прости, прости меня, -- шептал он. - Я не понимаю, что со мной произошло, не понимаю, что со мной случилось. Словно околдовал кто-то. Прости меня, Даниэль, потому что я не смогу пережить тебя...

Побелевшие губы Даниэля дрогнули, и Гийом понял, что он произносит: "Я люблю тебя".

И снова Гийом испытывал "дежа вю"; он снова стоял на коленях перед кроватью, но уже не умирающей матери, а брата. И, как и раньше, слуги шарахались от него, как от раненого, а потому особенно опасного зверя: он сначала голову оторвет, а потом начнет думать, что же такое натворил. Один только Жан дю Барри не боялся входить в его комнату. Неумолимый, как судьба, он то и дело возникал за спиной, чтобы высказать очередную гадость, хотя его слов Гийом давно не воспринимал.

-- Гийом, -- говорил он. - Кончай пьету изображать. Тебе не идет роль кающегося грешника, не твой стиль! Ты же понимаешь: мальчишка вне опасности, и за ним могли бы проследить слуги, и лучше, чем ты! Ты еще начни его языком вылизывать!

-- Понадобится, буду, -- глухо отвечал Гийом, не выпуская из ладоней руки Даниэля. Он целовал его пальцы, гладил его волосы, и снова его сердце рвалось на части, как живая бомба.

Он бесконечно повторял: "Не уходи, не бросай меня, я стану для тебя чем угодно, всем, что ты пожелаешь... Прости, прости меня; я слишком люблю тебя. Я люблю тебя, Даниэль"...

Ночи сменяли дни, и злобный призрак появлялся снова и снова, с завидной регулярностью.

-- Тебе, Гийом, как я вижу, некогда готовиться к предстоящему бракосочетанию. Из-за твоей выходки мне пришлось несколько изменить планы: я надеялся поженить молодых где-нибудь на нейтральной территории, но, вижу, придется оформить отношения здесь, в часовне. Для этой проститутки и так сойдет, а вам с Даниэлем тем более все равно. Главное, что контракт будет выполнен. И нечего так переживать. Не боюсь повториться, потому что в прошлый раз ты меня и не слышал. Этот брак - простая формальность. Они встретятся всего один раз в жизни и расстанутся сразу после того, как священник произнесет "аллилуйя". Так что кончай дурить, Гийом. Я оставил здесь на кресле костюм для венчания и белый парик, чтобы никто особенно не видел, как ты поуродовал своего братца. Помощи от тебя, конечно, ждать не приходится, но это не беда. Я сам приду, чтобы Даниэль выглядел на этой свадьбе прилично, а не сам - так слуг пришлю. Только ты уж не пугай их так, пожалуйста. Они и так тебя за монстра считают, этакого растлителя и пожирателя детей. Не завидую тебе, Гийом... Дождешься ты крупных неприятностей.

Гийом упорно молчал и Жан дю Барри уходил, странно поглядывая на него. Казалось, ничто на свете не сможет разбудить его, но все-таки, как известно, жить и быть свободным от жизни невозможно, а потому в одно особенно солнечное утро Жан дю Барри появился снова.

Грубо схватив Гийома за плечи, он одним рывком поставил его на ноги.

-- Комедия на сегодня окончена, -- сказал Жан дю Барри. - Отойди в сторону, Гийом, жениху пора привести себя в порядок.

Бледный как полотно, Гийом посмотрел на дядюшку ничего не понимающими больными глазами.

-- Мне, наверное, лучше уйти, -- медленно произнес он. - Да, мне лучше уйти. Сейчас, дядюшка, я прикажу подать мне охотничий костюм...

-- Гийом, у тебя с головой все в порядке? - Жан издевательски дотронулся до его лба. - Какая может быть охота, когда через полчаса придется подписывать свадебный контракт?

-- Не хочу принимать никакого участия в этой поганой сделке, -- глухо сказал Гийом. - Я здесь лишний.

-- Ну уж нет! - быстро воскликнул Жан дю Барри. - Это дело и тебя касается. И, быть может, тебя - больше всех остальных. Ну, встряхнись же, а то ты мне все время непорочную монашку напоминаешь, -- все время в слезах, на коленях, в раскаянии. Мария Магдалина, тоже мне! Вот только кто поверит тебе? Раскаявшийся грешник, -- это абсурд! И зато, представь себе, какой парадокс: все твои слуги, все твои добрые крестьяне, все парижские аристократы убеждены в том, что ты - настоящий зверь, чудовище, растлитель. Берегись, Гийом, особенно на волне зарождающейся демократии в нашей любимой стране.

Гийом, ничего не отвечая на тираду дядюшки, молча ушел в другую комнату и встал около окна, глядя на далекие горы, густо поросшие лесом. Как хотелось ему вдруг оказаться там! Если бы не сознание того, что прекрасная издали, жизнь умеет изощренно издеваться; она дарит тебе твою мечту, но при этом так приправив ее, что тебя начинает от нее тошнить. Потому он и осознавал: деваться ему некуда. Они говорят - волк? Может, они и правы. Он - волк, бегущий между красными флажками навстречу выстрелам охотников.

-- Гийом, пора! - снова этот опостылевший Жан дю Барри! - Может, выведешь к невесте своего брата?

Не отрывая взгляда от бездонно-синего неба, Гийом зябко повел плечами:

-- Чтобы я сам, своими руками сделал эту мерзость, отдал брата проститутке? Не слишком ли много вы от меня хотите?

Казалось, ничто в мире не способно сдвинуть его с места, если бы не... Даниэль тихо подошел к брату и прижался лицом к его плечу.

-- Не бросай меня, брат, -- прошептал он. - Мне почему-то очень страшно...

Сердце Гийома дрогнуло; он обернулся и увидел прозрачные серые глаза Даниэля, потерянность и растерянность в них. Изящный белый костюм и тончайшие кружева, почти полностью скрывающие его кисти рук, делали его похожим на ангела, неизвестно зачем решившего посетить эту грешную, проклятую землю. Тонкий силуэт расплывался - от слез, застывших в глазах Гийома, изумрудных, как волны Адриатики.

-- Я не оставлю тебя... Я люблю тебя, -- тихо произнес он.

Он сделал все, что от него требовали, с покорностью приговоренного к смертной казни. Он казался необычно тихим и спокойным, и это было похоронное спокойствие. Единственное, что он не смог сделать, -- войти в часовню, чтобы присутствовать на обряде бракосочетания. Очаровательная Манон, а теперь - графиня Жанна дю Барри, вызывала у него тошнотворное отвращение: и эти ее пышные пепельные волосы с неизменной розовой розой, и ее белое платье, сшитое у лучших парижских портных (а давно ли сама была модисткой?), и ее коровьи глаза.

Он ненавидел, ненавидел эту страну всеми силами души, ненавидел эту жизнь, ненавидел себя самого, ненавидел со всей страстью, а больше всех - короля, который исхитрился отобрать у него все, что он когда-либо любил. Так пусть будут прокляты все эти короли, и их шлюхи, и их придворные вроде Жана дю Барри. Им весело, они смеются, но Гийом уверен, что это ненадолго. Недаром он - астральный воин, и ему не нужно оружие, чтобы уничтожить и всех королей вместе взятых, и эту чертову страну, и эту поганую шлюху, любящую только свои бриллианты. Она настолько упоена внезапно свалившейся на нее властью, что даже вместо белых слуг решила завести себе черного как последнюю сволочь негритенка. Ничего, этот негритенок еще покажет и ей, и этой чокнутой стране! Ее он до эшафота доведет, а страну превратит в ничто. Настанут еще такие времена, что негритенок на вопрос "Кто вы по национальности?", ответит: "Я - француз!". Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться, настолько реальна была представленная им картина. Для себя он тоже выхода не видит, но и им придется платить по всем векселям; ведь им так нравится это слово - платить, отдавать долг или что там еще?

Кто-то осторожно дотронулся до его руки.

-- Все кончено, Гийом, -- негромко произнес Даниэль. - Твой долг теперь уплачен.

-- Да будь он проклят, -- отозвался Гийом.

Он смотрел в глаза брата и видел там только одну бесконечную любовь, над которой не властны ни обстоятельства, ни время, ничего, никогда. Его сердце вздрогнуло, а потом упало в бесконечную пропасть. Гийом обнял Даниэля, думая про себя: "Только не плакать, только не плакать".

-- Пойдем к себе, брат, -- сказал он немного охрипшим голосом. - Здесь нам больше делать нечего, и я надеюсь больше никогда не встретить этих не-людей...

-- Ты очень не любишь эту женщину? - спросил Даниэль. - Что она сделала тебе?

-- Хочешь сказать, тебе она понравилась? - нехорошо усмехнулся Гийом.

-- Она показалась мне доброй и скромной... -- нерешительно сказал Даниэль, со страхом глядя на то, как лицо брата снова темнеет.

Гийом расхохотался:

-- Доброй! Может, еще красивой? Зачем тебе вообще думать об этом? Зачем мне думать об этом? Если эта проститутка хороша для короля, то при чем тут мое мнение? Иди-ка лучше в свою комнату и дай бог, чтобы она больше никогда не встретилась на твоем пути, расчетливая и жадная шлюха!

Даниэль с удивлением смотрел на брата; он не понимал, чем вызвано такое странное его поведение. Они вместе зашли в комнату, но не прошло и пяти минут, как снаружи громко и решительно постучали.

-- Оставайся на месте, -- сказал Гийом Даниэлю. - Я сам выйду, разберусь.

Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, но Даниэль все равно четко слышал голоса, срывавшиеся на крик - Гийома и фиктивной жены Даниэля - Жанны дю Барри.

-- Чего вам надо, сударыня? - надменно спрашивал Гийом.

-- Увидеть моего мужа, -- дерзко отвечала женщина. Судя по ее интонациям, она была слегка пьяна.

-- Зачем? - голос Гийома звучал враждебно.

-- Затем, что он - мой муж, и к тому же очаровательный мальчик. Мне всегда нравились такие. Я хочу его!

-- Хотите короля, сударыня, -- холодно ответил Гийом. - Вы можете хотеть кого угодно, но только не его. Вы его не получите хотя бы потому, что в контракте ясно написано: между вами не должно быть никаких интимных отношений. Вы не должны встречаться с вашим мужем даже под угрозой смертной казни. Наконец, простите, сударыня, но вы своим поведением вынуждаете меня сказать: какой бы титул вы ни приобрели, вы навсегда останетесь проституткой, хотя бы и королевской. Даниэлю вы не ровня и никогда таковой не будете.

-- Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне, господин граф? Если вы помните, с сегодняшнего дня мы - родственники. Вот так-то, братец.

-- Я вам, сударыня, не брат, -- Гийом, казалось, швыряет слова ей в лицо, как перчатки. - А Даниэль вам - не муж.

Она жалобно всхлипнула:

-- Но я хочу видеть Даниэля. Я уже успела полюбить его, и мне больше нет дела до денег короля. Я увезу его далеко отсюда, -- в Испанию, в Италию, куда угодно. Главное, чтобы он был со мной! Я имею право на любовь!

-- Пошла вон, -- тихо и угрожающе произнес Гийом. - Пока я жив, я сделаю все возможное, чтобы вы не увидели моего брата. Ищи королевской любви и королевских денег, а нас оставь в покое или я убью тебя, клянусь. Всего вам наилучшего, графиня.

Он зашел в комнату и запер ее за собой на замок. Гийом был бледен; он озирался вокруг, словно искал что-то, что можно разбить, уничтожить, что-нибудь сделать, чтобы не убить себя или кого-нибудь еще, и столько отчаянного несчастья увидел Даниэль в его глазах, что, подобрав кинжал, лежавший на столе, подошел к брату. Он вложил кинжал в его ладони и, откинув в сторону кружевной воротник рубашки, опустился перед ним на колени, прижавшись горлом к лезвию.

-- Убей меня, брат, если тебе станет от этого легче. Я не в силах смотреть, как ты мучаешься. Наверное, если бы меня не было, тебе жилось гораздо легче и проще... Гийом, я люблю тебя; я никогда не перестану любить тебя...

Что-то надломилось в душе Гийома. Кинжал упал на пол с тихим металлическим звуком, а Гийом рухнул на колени перед Даниэлем. Он плакал, и его страшные рыдания рвали душу.

-- Прости меня, прости меня, -- повторял он. - Если бы ты знал, как я люблю тебя! Меня больше нет; есть только ты, и больше никого в целом свете. Я люблю тебя, я люблю тебя...


Меньше всего Гийому хотелось когда-нибудь появиться в Париже, но все-таки им с Даниэлем пришлось там обосноваться. Это произошло после смерти короля от оспы. Жан дю Барри уведомил Гийома, что тому гораздо разумнее будет переехать в Париж. Во-первых, в провинции стало неспокойно. Какое-то массовое безумие шествовало по стране. Первыми этому безумию поддались крестьяне: им всюду мерещились разбойники, невидимые и неуловимые, но слухи об их злодеяниях постоянно тревожили местное население. Говорили об ужасной банде шофферов, которые грабили прохожих, но, не удовлетворяясь этим, поджаривали им ноги. Говорили о похитителях детей, о массовом извращении, поразившем все верхние слои общества. Добрые крестьяне маркиза Донасьена де Сада, ополчившись на него, однако не имея под рукой самого знаменитого извращенца, ограничились тем, что сожгли на городской площади его чучело.

"Маркизу крупно повезло, -- писал Гийому Жан дю Барри, -- он успел вовремя убежать. Но я совершенно не уверен ни в тебе, ни в Даниэле. При вашем образе жизни и ваших взглядах вы даже и убежать не успеете. Пора, пора тебе, племянник, показаться в столице, да и образ жизни переменить. Почаще показывайся в театрах и на балах. Пусть хотя бы придворные видят, что ты - человек, а не растлитель малолетних, наркоман и чудовище. И, наконец, сам король и королева выразили желание видеть тебя и твоего брата, и не дай бог ты не выдержишь этого экзамена. К тому же, королевские приказы не обсуждаются, и не мне объяснять тебе это. Итак, Гийом, в ближайшее время я жду тебя и Даниэля. Твой парижский особняк уже готов к вашему приезду".

С момента приезда в Париж для Гийома настало время уже совершенно адское, невыносимое. Он совершенно не хотел принимать участия в жизни, которая представлялась ему никчемной. Радовало только одно: после смерти Людовика XV Жанна дю Барри не имела права появляться при дворе, и хотя бы "с этой проституткой" не смог бы встретиться ни он сам, ни Даниэль.

Но, как оказалось, он ошибался даже в этом. Однажды он опоздал в Опера и пришел уже после начала представления. Ложа, которая была занята специально для них с Даниэлем, оказалась пуста. Первым ощущением Гийома стал мучительный страх, на грани паники; он не мыслил себя без Даниэля; к этому времени они сделались совершенно неразлучны, как близнецы, и пока он ломал голову над тем, куда ему следует бежать и где искать Даниэля, с которым - по определению - наверняка что-то уже случилось! - в ложе появился еще более обрюзгший в последнее время Жан дю Барри.

-- Братца ищешь, племянник? - иронично осведомился он, внимательно наблюдая за Гийомом, который продолжал озираться по сторонам, как будто не верил, что Даниэль не дождался его. Такого просто быть не могло! Наверняка он был здесь; просто Гийом никак не мог увидеть его.

-- Да ладно тебе искать его, -- продолжал Жан. - Он все-таки уже достаточно большой мальчик; не понимаю, почему ты не можешь привыкнуть к этому. Думаешь, он каждый раз тебя дома поджидал, когда ты сидел со мной за картами? Ты ведешь себя глупо, Гийом, открой глаза! А сейчас, знаешь, он где? Он встретил около театра эту... как ее... фиктивную свою супругу. Ты же знаешь, ей всегда нравились молодые люди гораздо младше нее. Короче, вместо театра он оказался в ее карете. Так что успокойся, Гийом, твоего Даниэля не съедят злые разбойники. Утром придет, и вам будет о чем поговорить. Глядишь, еще настолько умным окажется, что еще денег с нее стребует, а то в последнее время нам их постоянно не хватает.

Гийом слушал болтовню Жана, и его руки помимо воли тянулись к горлу, как будто воротник душил его или же он безуспешно пытался бороться с приступом тошноты. Его действительно тошнило от этой жизни. Даже найдя то, что искал всю жизнь, он так и не сумел почувствовать себя счастливым, думая исключительно о том, что настоящее мимолетно, а будущее - отнимающее, калечащее, проклятое - с каждой секундой становится все ближе, и деться от него некуда. Он не мог не думать постоянно, что когда-нибудь наверное потеряет Даниэля, и все чаще и чаще у него возникало желание разбить себе голову о стену.

Почему-то он вспомнил, как однажды - опять тот же вездесущий дядюшка Жан дю Барри привел их с Даниэлем на встречу с великим мистиком графом Сен-Жерменом, организованную самой королевой, поклонницей "всякой чертовщины", как выражался Гийом. К началу представления они, как всегда, опоздали, и явились уже в то время как все высокое общество грезило с открытыми глазами, расположившись в мягких креслах. Всюду веяли тяжелые терпкие запахи, одуряющие, от которых сразу начинала кружиться голова. Горели свечи, бросая блики на тяжелые золотые занавеси, а сиреневый полумрак придавал действу действительно нечто инфернальное.

Гийом тихо тронул Даниэля за руку, показав на укромную нишу, где, по его мнению, никто не смог бы обратить на них внимание. Но он ошибся. Не прошло и минуты, как его изумрудные прозрачные глаза встретились - скрестились, как шпаги, -- с черными, бездонными глазами Сен-Жермена. Граф слегка поклонился в знак приветствия и через весь зал пошел по направлению к Гийому и Даниэлю. Казалось, никто из присутствующих не замечал этого: все продолжали смотреть на то место, где до этого стоял Сен-Жермен, и Гийом готов был поклясться, что они действительно его видели, как будто этот волшебник и впрямь раздвоился.

Подойдя к братьям, Сен-Жермен еще раз поклонился, и его губы тронула легкая улыбка.

-- Рад встретиться с вами, господа. Я уже давно мечтал увидеть вас своими глазами.

-- Но, граф... -- Даниэль был ошеломлен. - Как вы могли слышать о нас? Мы совсем недавно перебрались в Париж...

-- Мне известно, что вы еще очень мало знаете, -- сказал Сен-Жермен, -- И если вы не знакомы со мной, это вовсе не означает, будто я не знаком с вами. Я давно слышал о вас. Вы известны как астральные воины, еще не понимающие, правда, своей силы. Вы - те, кому предстоит спасать и не единожды эту землю силой своей любви. Да, я знаю, господин Гийом, как вам ненавистна эта жизнь, но вот вы и сделаете все, чтобы изменить ее. Изменить так, как вы этого желаете. Спасать и побеждать можно только силой любви, господа, но, увы, на земле это чувство уже никому неизвестно: только вам. Прошу вас, господа, дайте мне ваши ладони.

Он говорил так, будто имел право приказывать, и молодые люди протянули ему свои ладони; даже неуступчивому Гийому не пришло в голову возразить ему.

-- Смотрите, -- сказал Сен-Жермен, и в тот же миг на ладонях Гийома и Даниэля взметнулось, как венчик удивительного цветка, белое пламя с легким голубоватым отсветом. - Огонь астрального воинства, огонь любви, ибо астральные воины способны побеждать только силой любви и никак больше. Запомните это, господа. - Сен-Жермен взял в ладони оба венчика пламени, и они превратились в огненную ленту. Этой лентой граф связал запястья Гийома и Даниэля. - Теперь вы навсегда останетесь вместе... Если только... Если... Только если будете идти по жизни прямо. К сожалению, я ничем не смогу вам помочь, бедные вы мотыльки, и вам придется идти еще долго, пока вы не осознаете свой путь. Сейчас же прошу вас запомнить одно: миров много. Господин Гийом, господин Даниэль, запомните, заучите, вызубрите на все следующие жизни такую простую истину: миров много. Миров действительно много.


И вот неизвестно, как там обстояло дело с мирами, но уж развлечений в Париже хватало, как и способов встретиться с этой ненавистной шлюхой дю Барри. Почему она продолжает преследовать Даниэля? Что еще ей надо? Ну, получила титул, бриллианты, любовников... Так нет же, ей надо было весь мир к своим ногам положить, и вот для коллекции не хватало только собственного мужа, Даниэля. Гийом знал, что Жанна могла сказать Даниэлю. Ему казалось, он слышит ее голосок невинной жертвы - волчицы в овечьей шкуре:

"Твой брат использовал тебя, глупый Даниэль, а я - единственная, я полюбила тебя с первого взгляда, я хотела увезти тебя в Италию, но все он, твой брат, не позволил! А почему ты стал постоянно принимать опиум? Разве не твой брат в этом виноват? Разве не он нанес тебе травму тогда, перед нашей свадьбой? Он всегда желал только подчинить тебя! Он забрал все твои деньги. Он использовал тебя, и я могу доказать это! У меня сохранились все счета! Разве ты не знал, что все эти годы я оплачивала ваш замок, ваших слуг, вашу еду и вашу одежду? И после этого он говорит тебе обо мне, как о чудовище? Ты настолько слеп, что не желаешь ничего видеть вокруг себя. Оглянись, Даниэль! Хотя бы взгляни на заборы, и там ты увидишь листовки под названием "Из жизни падшего Ангела". Это о твоем драгоценном Гийоме! Тебе он не дает встречаться с женщинами, а сам постоянно пропадает в постели то одной, то другой красотки. Правда, там также пишут: "Кажется, единственный человек, к которому это чудовище действительно привязано и способно испытывать хоть какие-то человеческие чувства - это его брат". Но, сдается мне, эти чувства - тоже не человеческие, а извращенные. А я... А моя любовь никогда и никому не была нужна!".

Гийом стоял перед зеркалом в пустых апартаментах, и слова "шлюхи дю Барри" эхом отдавались в его голове. Его прекрасные глаза были тусклы и так безнадежны, как будто в них без труда можно было прочитать: "Ты все-таки потерял его! Потерял навсегда!". Почувствовав прилив безумной ненависти к самому себе, Гийом ударил по зеркалу кулаком, и осколки с жалобным стоном обрушились вниз. Его лицо в зеркале раскололось, а он, не понимая, что делает, с удивлением смотрел, как по его ладони стекает алая струйка крови. По-прежнему, не отдавая отчета в своих действиях, Гийом наклонился и подобрал с пола острый, кривой и длинный осколок зеркала. Он смотрел на него с каким-то удивлением несколько секунд, а потом быстрым взмахом рассек себе вены на руках.

Если бы Даниэль вернулся домой под утро, как предрекал Жан дю Барри, он застал бы Гийома мертвым, однако он вернулся очень скоро и увидел брата в луже крови, но все еще сохраняющего сознание.

-- Зачем ты сделал это? - с отчаянием спросил Даниэль, перетягивая запястья Гийома.

Гийом посмотрел на него до предела уставшими, измученными глазами:

-- Прости, любовь моя... Но я так устал. Наверное, за все прежние и будущие жизни... Я устал бороться за тебя с этим миром; он сильнее меня. Я ненавижу этот мир, эту жизнь, эту страну, -- все, что каждый день отнимает тебя у меня...

-- Если ты хочешь бросить меня одного, ты не любишь меня, -- тихо проговорил Даниэль.

Прекрасное лицо Гийома белым пятном выделялось на подушке.

-- Я не ожидал, что ты вернешься. Жан дю Барри сказал мне...

-- Твой Жан не отдает себе отчета в том, что сейчас происходит в стране, брат. Собственно, и ты тоже даже не замечаешь, что вокруг нас - революция. А то, что я был сегодня у Жанны...

-- У этой шлюхи! - с неожиданной яростью воскликнул Гийом. - Что она тебе говорила, чем опять соблазняла? Ты думаешь, я не знаю?

-- Не знаешь! - крикнул Даниэль. - Она просила меня уехать вместе с ней, потому что скоро будут убиты все, в ком течет голубая кровь... А мы с тобой - завтра!

-- Голубая кровь?! - Гийом расхохотался.

-- Да, -- невозмутимо подтвердил Даниэль. - Она уговаривала меня уехать в Англию, но я отказался.

-- Верно, -- мгновенно откликнулся Гийом. - Как же я мог забыть: ведь она теперь работает на Англию! Английская шпионка! Продажная тварь! Кто больше платит, тому она и дает!

Даниэль невозмутимо выслушал его тираду, а потом продолжал по-прежнему спокойно:

-- Она хотела только предупредить, что на нас с тобой поступил донос, и завтра за нами придут. Нас арестуют, Гийом. Вот и все, собственно, за чем я ходил.

Гийом закрыл глаза.

-- Какая разница, когда и как умирать? Несколькими днями раньше, несколькими днями позже... О чем мы вообще говорим с тобой, Даниэль? Что нам за дело до революции, до никчемных королей, до бриллиантов дю Барри, до сплетен Жана, до этого ополоумевшего народа этой чертовой страны? Зачем нам все это?

Даниэль прижался губами к его влажным волосам, хранящим тонкий аромат ежевики; он целовал его прохладные закрытые веки, его пальцы, изрезанные осколками стекла.

-- Как же ты прав, Гийом, -- прошептал он. - Ничего, совсем ничего не существует. Останется только одно: я люблю тебя. Заклинаю тебя на будущую жизнь: вспомни меня, чего бы это ни стоило, а я узнаю тебя наверное. Ты - мой бог, мой свет, мой путь. Я люблю тебя...

-- Я тебя никогда не забуду, -- прошептал Гийом, -- даже если все силы ада или рая наградят меня беспамятством. Я буду искать тебя всю жизнь, все жизни; я обойду все миры и все вселенные. Ты - мой свет, в котором я сгораю снова и снова. Я люблю тебя, я люблю тебя. Я повторяю это то и дело, потому что мне кажется, словно я должен запомнить это как урок на следующую жизнь, в которой у меня отнимут память, снова научат ненавидеть и ничему не верить. Я люблю тебя, я люблю тебя, больше жизни и больше собственной души я люблю тебя. Я забираю у тебя твою душу, а взамен оставляю тебе свою. И так будет вечно, всегда, как только один из нас вновь появится на этой несчастной и ненавидящей нас земле.

Сумерки окутывали пустую комнату, и сиреневый туман заслонял желтеющие платаны за окном. Небо, уже померкшее, чуть тронутое алой полосой заката, пересекла далекая стая птиц, как обещание невозможной свободы, как предвестие близких потерь, и как отчаянный ответ этой обезумевшей жизни, во мгле сплетались два тихих голоса: "Я люблю тебя... Я люблю тебя".


Даниэль уже успел привыкнуть к тому, что абсолютное и совершенное спокойствие, которое бывает только в детстве, когда ты чувствуешь себя особенно защищенным, всегда является предвестником грядущих трагедий. Судьба словно хочет дать тебе передышку перед тем, как окончательно свернуть шею. Это похоже на последний глоток вина, поданный приговоренному к смертной казни. Так и в этот солнечный сентябрьский день Даниэль проснулся с чувством абсолютного, полного счастья, равному которому никогда уже в жизни не будет. Огромное окно было распахнуто, и он мог видеть бездонно, бесконечно-синее небо и свободно парящую в нем стаю птиц. Вчера они с Гийомом заснули очень поздно. А, может быть, это только Даниэль заснул, а Гийом провел ночь без сна? Даниэль протянул руку рядом с собой и понял, что Гийом уже встал. Даниэль приподнялся на локте и с чувством нарастающего беспокойства осмотрел комнату.

Гийом, немного бледный после вчерашней бессонной ночи, но по-прежнему, прекрасный как ангел, черноволосый и зеленоглазый, задумчиво смотрел в окно, и на мгновение Даниэлю показалось, что он видит в его руках алые до черноты лепестки роз. Через секунду он проснулся окончательно и понял, что это были не розы, а расплывающиеся на белой ткани кровавые пятна от вчерашних порезов.

-- Гийом, почему ты не разбудил меня? - спросил Даниэль, улыбаясь. - Признайся, ты хотел сбежать в одиночку? - Но его шутка прозвучала неуместно, и Гийом ее даже не понял.

-- Я не хотел будить тебя, братишка, -- машинально произнес он. - Ты так хорошо спал, и мне было бы жалко...

Он не успел окончить фразу и замер, прислушиваясь к чему-то происходящему на улице, чего Даниэль не мог видеть.

-- Там что-то происходит? - настороженно спросил Даниэль и привстал, опираясь на подушку.

-- Ничего, ничего особенного, -- быстро сказал Гийом. - Что ты сразу вскакиваешь? Там вообще в последнее время ничего не происходит. Ничего, что могло бы заинтересовать нас с тобой.

На самом деле он ясно видел, что к дому направляется возбужденная толпа женщин, разгоряченные и озлобленные лица которых, да и ножи, которые они остервенело сжимали в руках, не могли сулить ничего хорошего. Как правило, эти летучие отряды постоянно сопровождали конвои жандармов, и потому служителям нового порядка далеко не всегда удавалось довести задержанных до городской мэрии, где в последнее время происходили импровизированные судилища аристократов. На этот раз жандармам тоже, видимо, не суждено было довести заключенных до места вынесения приговора. Все эти мысли стремительно пронеслись в голове Гийома. Если он успеет выйти к ним один, то отвлечет их внимание, и тогда у Даниэля появится призрачная возможность выжить.

Господи боже, как же он ненавидел их, этих озверевших овец, эту обезумевшую страну, эту жизнь, которая только и делала, что отнимала у него все, что он любил, словно проверяя, сколько еще он сможет вынести. Наверное, больше нисколько, потому что себя в этот момент он ненавидел настолько же сильно, насколько и всю Францию, всю жизнь и все небо. Он решительно встряхнул головой, и солнце, искрами рассыпавшись по его черным волосам, превратилось в некое подобие ореола, и Даниэль в который раз с почти мистическим ужасом подумал, что его брат прекрасен как бог, или нет - еще прекраснее, и существа, подобного ему, природе никогда создать еще не удавалось.

-- Я ненадолго, -- сказал Гийом, направляясь к двери.

-- Куда ты? - с беспокойством спросил Даниэль.

Гийом не счел нужным даже отвечать на его вопрос.

-- Ты вставай и одевайся, Даниэль, а я вернусь через пять минут. - И с этими словами он вышел, чтобы никогда не вернуться.

Даниэль быстро вскочил с постели и набросил на плечи рубашку, а потом подошел к окну. "Да, да, да, все сказано Давным-давно. Да, да, да, все связано Самым древним и хитрым узлом. Да, да, все здорово, да, да, Гори огнем, Да, да, мы тоже золото, Мы сверкаем, пока не умрем", -- ворвалась дикая песня в его сознание. Он видел, как Гийом, внешне совершенно холодный и спокойный, вышел к толпе женщин, которые казались единой стаей, озлобленной, обезумевшей, выкрикивающей грязные ругательства. В Его адрес, в адрес этого солнечного божества. Как только ни называли его! Даниэль слышал только отдельные фразы: "Грязная свинья! Растлитель малолетних! Маньяк! Садист!", и в финале, как общий приказ стае: "Смерть ему!".

Даниэль остолбенел. Ему не хватало воздуха, и он хватал губами горячий ветер, как рыба, выброшенная на берег. Перед глазами плыла черно-золотая завеса, которая, однако, не мешала видеть, как одна из женщин, кажется, еще довольно молодая, с растрепанными черными косами, схватила Гийома за волосы и откинула назад его голову, как жертвенному ягненку, а вторая женщина - косматая старуха в застиранном сером переднике, выхватила из кармана огромный нож, каким обычно на рынке взрезают рыбу, и полоснула "ледяного ангела" по горлу. Даниэль хотел закричать, но крик застревал в его горле; он не слышал, чтобы его сердце билось, он не понимал больше, кто он, для него дневной свет померк навсегда, и он мог только неподвижно стоять у окна, глядя широко распахнутыми застывшими глазами на то, как женщины подставляют кружки под струю крови, хлещущую из разрезанного горла Гийома, как они пьют его кровь, как они рвут на нем одежду, как они терзают его по частям, как они, наконец, отрывают его голову. Последний крик, который испустили эти фурии революции, был: "Отнесем его голову этой королевской шлюхе Дю Барри!".

Окровавленные женщины метнулись вдаль по улице, а Даниэль продолжал стоять у окна, глядя на огромную лужу крови перед окном и оторванную кисть руки, когда-то достойную кисти великого Ван Дейка, которая словно протягивалась к Даниэлю в безмолвной мольбе о пощаде.

Когда жандармы вошли в комнату, они увидели только исхудавшего до прозрачности молодого человека. Он не мог отвечать на вопросы и только смотрел на них широко распахнутыми глазами потерявшегося ребенка, такими же растерянными и ничего не понимающими.

-- Пойдем, -- сказал один из жандармов, взяв за руку Даниэля.

Тот даже не подумал сопротивляться. Он вообще не понимал, что с ним происходит.

-- Сошел с ума, -- философски констатировал жандарм.

Если бы Даниэль мог потерять сознание в тот момент, когда убивали Гийома, он, возможно, сохранил бы рассудок, а вместе с ним и жизнь; если бы он имел хотя бы возможность плакать... Но источник его слез уже высох навсегда. Поэтому он проходил по беснующемуся городу в сопровождении жандармов, не слыша ни злобных выкриков, ни криков сочувствия, которых, как ни странно, становилось все больше и больше.

-- Посмотрите, разве он может быть аристократом? Это, наверное, какая-то ошибка! - кричали какие-то сердобольные души. - Да разве он отличается чем-нибудь от нас с вами? Разве не видно, что он недоедал, как и мы?

Их вводил в заблуждение вид этого растерянного ребенка, жертвы жестокого произвола; они не знали, что его впалая грудь означает только наркомана со стажем. Сколько сил приложил в свое время Гийом, чтобы отучить Даниэля от пагубной привычки употреблять опиум! Но каждый раз он сталкивался со стеной непонимания, а попытки насильно отобрать наркотик завершались истериками: "Ты же знаешь, какие страшные боли мучают меня! Я не могу спать ночами, Гийом!". А Гийому слышалось в этих словах всегда только одно -- упрек: "Помнишь, разве не ты в этом виноват? Разве это не ты изуродовал меня, и теперь мне приходится мучиться от головных болей, которые рвут меня на части?". Он действительно страшно исхудал, но не потому, что Гийом его не кормил. Если бы Гийом не кормил его чуть ли не с ложки, Даниэль, скорее всего, давно уже умер бы с голоду; его совершенно не интересовала еда. Есть - и хорошо, нет - обойдусь.

А крики в толпе нарастали:

-- Да отпустите же вы его! Видно же, что он ни в чем не виноват! Он, наверное, сам - жертва графа де Монвиль!

-- В мэрии разберутся, -- сухо отвечал жандарм, легко подталкивая по-прежнему безучастного к происходящему Даниэля.

Его провели по обезумевшему городу и бросили в темницу, наскоро переделанную из подвала. Здесь было множество людей, перепуганных, жмущихся друг к другу, с дрожью ожидавших своей участи. И никто здесь не слышал, чтобы хоть кому-нибудь из заключенных был пожаловано помилование. В звенящей тишине то и дело выкрикивались фамилии, и очередной заключенный выходил в зал суда, чтобы не вернуться никогда. Но Даниэль и сейчас не понимал, что происходит. Он не понимал, где Гийом и почему он бросил его? Он всюду искал его глазами, но нигде не находил. А люди шли и шли бесконечным потоком, и не было среди них никого, даже отдаленно напоминавшего Гийома.

Вечером к Даниэлю подошел тюремщик, от которого так ужасно пахло пережаренным мясом и луком. Видимо, он тоже преисполнился сочувствия к юному, такому трогательному и беззащитному заключенному. Он наклонился к самому лицу Даниэля и прошептал:

-- Когда вас вызовут, скажите только одно: что вы - не аристократ. Или - что вы ненавидите аристократов, и тогда вас отпустят. Я долго служу здесь и знаю, кто может выйти отсюда, а кто - нет.

Даниэль ничего не ответил, продолжая потерянно озираться. В его глазах не отражалось ничего, кроме отчаяния: "Гийом, где ты? Почему ты бросил меня? Я не понимаю, где я, кто я... Спаси меня, Гийом!".

Его вызвали на суд в два часа ночи. В душной прокуренной комнате под потолком висела тусклая люстра, светившая из последних сил. Сил не оставалось и у судей, уставших до предела и измученных бесконечными процессами. Они сидели за длинным столом, уставленным бесконечными шеренгами бутылок, потому что в трезвом виде вынести подобную фантасмагорию смерти они бы не смогли. Судьи хотели есть, спать и немногим отличались от Даниэля. К тому же они встретились с заключенным, не понимающим решительно ничего. При всей симпатии к нему, замученному и несчастному, они не могли ничего сделать для него, хотя изо всех сил старались задавать наводящие вопросы, почти откровенные подсказки, и ответив на хотя бы один из вопросов, он мог бы покинуть тюрьму совершенно свободным. Но он молчал и не понимал, что им всем от него нужно, зачем они так долго мучают его? Наконец, он произнес только одну фразу, которая и решила исход его дела. В звенящей тишине он четко сказал: "Оставьте меня в покое!".

Один из судей тяжело вздохнул и протер ладонями покрасневшие от недосыпания глаза.

-- И вправду, давайте оставим его в покое! - сказал он. - Достаточно его мучили - и мы, и жизнь. Пусть отдохнет.

Перо вспорхнуло над бумагой и приговор - казнь на гильотине - был вынесен.

Эту ночь Даниэль провел без сна, да он и не нуждался во сне. Наконец-то он видел перед собой Гийома - улыбающегося своей знаменитой солнечной улыбкой, черноволосого и зеленоглазого, ослепительно прекрасного "ледяного ангела". Он разговаривал с ним, он упрекал, почему брат оставил его одного так надолго, он бесконечно повторял, что любит его, он гладил его волосы, целовал его изрезанные руки, не замечая, как остальные заключенные стараются держаться от него как можно дальше.

-- Не обращайте внимания на этого молодого человека, -- тихо сказал заключенным какой-то старик, убеленный благородными сединами. - У него на глазах убили его брата: разорвали на части.

Какая-то женщина тихо заплакала, старуха поднесла Даниэлю стакан затхлой воды, но Даниэль не понял этого жеста. С растерянной улыбкой глядя на старуху, он сказал только:

-- Спасибо, добрая женщина, но мне ничего не нужно. Я спрошу Гийома, -- быть может, он хочет пить?

Больше к нему никто не подходил, и он мог всю ночь беседовать со своим погибшим братом. Впрочем, что означает слово "погибший" он никогда не смог бы сказать. Наутро к нему подошел палач и отрезал его длинные волосы и воротник рубашки, и Даниэль никак не отреагировал на эти действия. Ему связали за спиной руки и вместе с другими приговоренными к казни, провели к телеге, которая должна была доставить их всех на гильотину.

-- Везет же, -- сказал кто-то из заключенных, кивнув на Даниэля. - Он даже не понимает, что с ним делают!

Солнце щедро заливало Париж прощальным осенним золотом. Ночью прошел короткий ливень, и теперь пронзительно чистый воздух казался дрожащим от переполняющего его счастья. Огромные желтые, влажно-лакированные листья платанов трепетали на ветру, бросали причудливые кружевные тени на мостовую. Время от времени ветер вздымал узорные багряные листья кленов и кружил их над мостовой. Даниэль не видел ничего этого, как и толпы, собравшейся поглазеть на казнь. Солнце, последнее осеннее солнце золотило его темные волосы, создавая вокруг его головы подобие ореола. И снова раздались крики людей, как и вчерашним утром, когда Даниэля вели на суд:

-- Нет, он не может быть преступником! Не бывает у этих обожравшихся аристократов таких прекрасных глаз. Это же просто ребенок, и взяли его по ошибке!

А Даниэль тем временем поднимался по надрывно скрипящим доскам эшафота, время от времени растерянно оглядываясь и продолжая искать глазами в толпе Гийома. Палач рванул рубашку на его плечах, наполовину обнажив его спину, схватил его за руки, готовясь швырнуть на гильотину, но толпа разом закричала:

-- Он невиновен! Отпустите его! Мы не воюем с детьми!

-- С какими детьми?! - закричал палач, пытаясь заглушить вопли собравшихся. - Да вы спросите его, кто он такой, кем приходится графу Гийому де Монвиль, которого вчера казнил народный суд!

Услышав знакомое имя, Даниэль встрепенулся.

-- Что вы говорите? - сказал он и выпрямился, отчего солнце озарило его насквозь. Никогда он не был еще столь прекрасен, пожалуй, сейчас он смог бы даже соперничать по красоте с Гийомом.

-- Скажите этим добрым людям, -- сказал палач, -- кто вы и кем вам является Гийом де Монвиль.

-- Гийом де Монвиль - мой брат, и я люблю его! - четко ответил Даниэль.

Его последние слова заглушили вопли ярости. На эшафот полетели вырванные из мостовой булыжники. Камни били Даниэля в грудь, по плечам, попадали в лицо. Один из камней ударил его в висок, и Даниэль упал замертво. Палач, испугавшись, что не успеет исполнить свой долг, быстро схватил Даниэля, швырнул его на гильотину, и через минуту все было кончено.


-- Белен! - крикнул я, -- Где ты? И почему ничего не изменилось?

Передо мной снова возвышалась уродливая громада Черного Замка, Замка Кривых Зеркал, а пустынный ветер, невесть откуда появившийся, волновал бесконечные дюны, как морские волны. Пейзаж оставался, как и раньше, унылым до отчаяния и, казалось, еще немного, и я увижу в небе надпись: "безнадежность".

-- Успокойся, Связной, -- улыбнулся Солнечный Бог, -- Разве мы рассчитывали на то, что прошлое, а вместе с ним настоящее и будущее изменятся только потому, что кто-то что-то вспомнит... Сохрани свое самообладание до тех пор, пока не увидишь Даниэля. Только ты сможешь помочь ему.

-- Как? - горько спросил я.

-- Ты поможешь понять, -- сказал Белен. - А это - самое главное. И разве ты не Связной? Разве ты окончательно не осознал этого? Связной - твое призвание, и ты должен помогать людям (хотя бы этим людям) вновь и вновь находить друг друга.

Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом снова улыбнулся:

-- Не делай такого трагического лица, Связной. Пожалуй, у нас еще есть совсем немного времени до того, как здесь появится Даниэль. А пока... Не хочешь ли ты посмотреть, что стало после всего этого с "ледяным ангелом" Гийомом?

-- Да, -- ответил я.

-- Тогда вперед, -- отозвался Белен и, взяв меня за руку, сильно толкнул вперед.

Я даже не успел ни удивиться, ни обидеться на подобное обращение, а когда поднял глаза вверх, оказалось, что Черный Замок исчез. Вместо этого я находился в роскошной квартире, обставленной с таким изяществом, что явно свидетельствовало: ее хозяин обладает исключительно рафинированным вкусом. Теплый летний ветер играл потемневшими ночными листьями деревьев, а светящиеся электронные часы указывали на третий час ночи.

Он спал прямо за столом, где, видимо, работал еще совсем недавно. Его голова покоилась на скрещенных руках. Перед ним лежала небольшая стопка листов бумаги, а неподалеку от этого лирического беспорядка возвышалась наполовину опустошенная бутылка коньяка, рядом с которой примостилась огромная пепельница, до отказа набитая окурками "Житана". "Ледяной ангел", прекрасный, как и раньше, только с несколькими серебряными нитями в черных волосах, спал беспокойно, и его лицо выражало такое беспросветное страдание, что у меня сжалось сердце.

-- Господи, -- тихо произнес я. - Какой же ужасный, ужасно несчастный ребенок...

-- Бог тут не при чем, -- отозвался Белен. - Вот оно, последствие ошибки прошлой жизни. Он умер в ненависти, и его ненависть оказалась гораздо сильнее любви. И вот тебе результат. Конечно, ему могли бы позавидовать многие: ослепительный красавец, мечта женщин всего мира, миллионер... Деньги, слава, все, что только может желать для себя человек на земле. Так почему же он никогда не чувствовал себя счастливым? Молчишь, Связной? А ведь он - твой коллега в некотором роде. Всю жизнь он искал, ищет и будет искать до конца своего потерянного брата. Но где искать, он понятия не имеет, и мало того - даже сам себе не может отдать отчета в том, что делает; пытается внушить, будто любит... Одна женщина, другая, десять... А счастья все нет. Если так пойдет дальше, он попросту покончит жизнь самоубийством. Кстати, Связной, знаешь, что это? - и Белен указал на листы бумаги.

-- Что? - спросил я.

Белен снисходительно усмехнулся и искоса взглянул на меня. Мне показалось, что его яркие глаза приобрели лукавое, почти мальчишеское выражение.

-- Ты же знаешь! - сказал он. - Мог бы и не спрашивать... Это сценарий. Сценарий будущего фильма, с помощью которого наш астральный воин, сам не понимая, что делает, старается изменить мир. Дело в том, что когда казнили Даниэля, он видел это, уже находясь в астральном плане, во время перезаписи в следующее воплощение (естественно, в той стране, которую он ненавидел в последнюю минуту всеми силами души - во Франции). Наш "ледяной ангел" никогда не задумывался о том, почему его всю жизнь так пугала гильотина. Ее он тоже ненавидел, он вышел на бой с нею и, надо сказать, победил. Он сам написал сценарий, вложил деньги в съемки фильма, который должен был уничтожить гильотину во Франции, да и вовсе отменить смертную казнь. Это ему удалось, браво! Но вот только счастливее он от этого все равно не стал, наш астральный воин. Если тебе действительно жаль его, помоги ему. Помоги им встретиться. Кстати, знаешь, какое название он дал этому фильму, которым воевал с гильотиной? - "Двое в городе". Для него их всегда было только двое. Больше никого не существовало. Жаль, он ничего не помнит и не понимает, бедный брат мой, "ледяной ангел".

"Ледяной ангел" вздохнул во сне и тихо прошептал знакомое имя: "Даниэль".

-- Между прочим, Даниэль уже ждет тебя, Связной, -- сказал Белен.

Бросив последний взгляд на спящего человека, одинокого и потерянного в бесконечной ночи, я подошел к двери. Что именно я увижу за ее порогом, я не сомневался, -- снова неумолимый, как судьба Черный замок, из которого, правда, больше не доносились рвущие душу призывы: "Иди ко мне, иди ко мне!".

Даниэль стоял посреди песков и растерянно, как с вершины эшафота, смотрел перед собой. Он по-прежнему искал Гийома.

-- Даниэль! - позвал я его.

Он обернулся с недоумением и взглянул на меня больными, полными свинцовых слез глазами.

-- Дан, -- горько сказал он. - Кажется, я потерял его! Потерял навсегда... Как мне теперь жить, Дан?

Я подошел к нему и обнял за плечи.

-- Не все еще потеряно, Даниэль. Я только что видел твоего брата; я знаю, насколько ему плохо без тебя. Я помогу вам встретиться, чего бы мне это ни стоило.

Силы совсем оставили Даниэля, и он опустился на раскаленный песок пустыни.

-- Я бы отдал все на свете, только бы быть рядом с ним, -- произнес он, ни к кому не обращаясь.

Странные ассоциации роились в моей голове, и единственное, что я понимал четко: я - Связной, и я должен помочь встретиться астральным воинам. Ведь нас так мало на земле, и мы не имеем права терять друг друга, чего бы это нам ни стоило.

Я решил просто говорить вслух, потому что логически объяснить непонятные образы, которые я воспринимал, расшифровать пока не представлялось возможным. Ну, что ж, по крайней мере, существует надежда, что в конце концов мы все что-нибудь поймем...

-- Знаешь, о чем я думаю, Даниэль, -- произнес я. - Сам не знаю, почему, но я думаю о Японии. - Не глядя в его сторону, потому что боялся прочитать в его глазах непонимание, потерянность, слезы, я продолжал: Ты спросишь, почему Япония? Когда-то я слышал о совместных самоубийствах в этой стране. Тебе не кажется это странным? Но тем не менее, люди, любящие друг друга, очень часто совершали такие двойные самоубийства, и дело тут не в российских легендах о лебедях, один из которых не может жить без другого. Суть этого явления я начинаю понимать только сейчас. Люди убивали друг друга или вместе сводили счеты с жизнью, потому что хотели даже в следующем воплощении остаться друг с другом, вместе попасть в перезапись... И они умирали среди цветущих вишен, как будто осыпанных белым снегом, среди падающих цветков магнолии, а вода в их садах после дождей собиралась в огромные вазы, и алые лепестки плавали по поверхности воды, которая выгибалась наподобие сферы, и все никак не могла перелиться через край... Она должна была вылиться вместе с лепестками, и они понимали это: достаточно было всего лишь дотронуться до этой прозрачной куполообразной водяной пленки.

Даниэль смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и в них я видел только одно слово - надежда.

-- Я все понял, Дан, -- сказал он. - Спасибо тебе.

Он поднялся с песка и теперь стоял очень прямо, глядя на громаду Черного Замка. В последний раз он обернулся на меня, и на его губах играла улыбка.

-- Я возвращаюсь туда, Дан. Жди нас, мы вернемся вместе. А с царством Кривых Зеркал и этим черным уродом все будет кончено. Любовь должна победить все, а моей любви могло бы хватить и на двоих.

Я не успел произнести ни слова, а Даниэль уже снова исчез под могильными сводами Черного Замка.


Даниэль не понимал, что с ним происходит. "Мы ждем новостей В условный день и час, Как ручей Прольется кровь из глаз Не спускать, не тушить Огни экранов... Сердце раздавит на дне Океана... Как песок сквозь пальцы... Что же будет дальше?..". Эта песня преследовала его, она хотела что-то сказать ему, но что? Он ничего не помнит, он все забыл, и только непонятная картина стояла перед его глазами: каменная ваза, полная дождевой воды. На поверхности водяной пленки плавали алые лепестки роз, и Даниэль с мучительным напряжением ждал, когда же наконец вода перельется через край. Но она выгибалась все круче и никак не хотела переливаться...

Он не знал, что все это означает. Была только непонятная убежденность в том, что в эту ночь ему спать нельзя, иначе он может все потерять. Но что? Ответа на этот вопрос не было, и оставалось рассчитывать только на свою интуицию. Гийом спал, и Даниэль смотрел на него, будучи уверенным только в одном: теперь им нельзя расставаться ни на минуту. Ни на секунду. И он держал его за руку, как будто боялся, что когда он откроет глаза, брата уже не будет с ним рядом. Он закрыл глаза только на минуту, а когда открыл их, оказалось, что уже утреннее солнце щедро заливает комнату. Даниэль стремительно поднялся; его сердце колотилось в безумном галопе. Брата снова не было рядом с ним.

Он стоял около огромного окна, на фоне бесконечно синего сентябрьского неба, глядя на далекую стаю улетающих птиц. И Даниэлю показалось на мгновение, что в руках он сжимает лепестки алых роз; только через секунду он понял, что это не розы, а кровавые пятна на ткани, перетягивающей его порезы на запястьях.

-- Гийом! - позвал его Даниэль. - Что ты там делаешь?

Гийом машинально обернулся, но его взгляд блуждал где-то далеко. Он даже не слышал слов брата.

-- Поспи еще немного, малыш, -- сказал он глухо. - А мне придется выйти, прости... Но я скоро вернусь...

Паника захлестнула Даниэля с головой.

-- Нет! - крикнул он. - Ты не пойдешь один! Я должен быть с тобой; я все время должен быть с тобой!

-- Что еще за глупости? - с досадой поморщился Гийом.

-- Расценивай это как хочешь, -- ответил Даниэль, подходя к брату и про себя радуясь, что почему-то решил с вечера не раздеваться и теперь не придется тратить время на бессмысленный туалет. - Ты можешь ругаться, ты можешь ударить меня, но один ты больше никуда не уйдешь.

Гийом изумленно посмотрел на него, но ничего не сказал, только непроизвольно попытался закрыть от Даниэля оконный проем, за которым слышался нарастающий смутный гул. А Даниэль, совершенно не замечая его волнения, доходящего до лихорадочной дрожи, взял за руку.

-- Теперь мы можем идти, брат.

Казалось, роли их переменились, и Гийом стал младшим, а Даниэль - старшим. Во всяком случае, Гийому пришлось только молча подчиниться. Когда они вышли на улицу, их поджидала толпа женщин. Даниэль не видел их лиц, вернее, их лица стали чем-то единым, составляющим одной стаи. Это были не-люди, и сквозь лица ясно просматривались вытянутые вперед волчьи морды, беспощадные звериные оскалы, горящие черной ненавистью глаза. В руках они сжимали камни и ножи, и сомнений в их намерениях не оставалось никаких. Уничтожив всех ангелов на готических соборах, они пришли за тем последним прекрасным, что еще оставалось в обезумевшей стране, -- за "ледяным ангелом". За его головой.

Они медленно придвигались к своим жертвам, как будто пытаясь испробовать почву и силу врага. Их круг сжимался, становился все уже, и все чаще на фоне белой стены здания мелькали блики, отбрасываемые их ножами. Оставалась только последняя капля, какой-нибудь крик, чтобы они дружно бросились на Гийома и Даниэля. Нет, Даниэль не даст им такой возможности... Он заслонил собой Гийома, раскинув руки, словно на невидимом распятии, и крикнул:

-- Женщины, опомнитесь, ведь и у вас есть братья и сыновья! Неужели вы спокойно позволили бы убить их? Я не отдам вам брата, и вам придется сначала убить меня!

Женщины, оборванные, грязные, озлобленные, остановились, глядя на него.

-- Он не может быть виновен! - раздался чей-то голос. - Посмотрите, ведь он совсем еще мальчик, и он совсем такой же, как мы? Нам говорили, что здесь мы найдем только зажравшихся аристократов, но нас обманули! Нашими руками хотят делать грязные дела! Женщины, неужели вы станете воевать с детьми? Только дети могут быть так красивы и так беззащитны, и только они умеют любить так верно и преданно!

-- Отпустить! Отпустите их! - кричали то здесь, то там.

Толпа расступилась, готовая пропустить их, однако в проходе появилась другая банда - мужская, получающая от Майяра деньги за количество принесенных ему голов.

-- Эй, женщины, да вы совсем раскисли! - весело крикнул один из мужчин, вооруженный пикой и одетый нарочито неряшливо и грязно.

-- Да что с них взять? - отозвался другой, сжимающий в руке вилы. - Тоже мне - сознательные революционные гражданки! Стоит им увидеть симпатичное личико, как они готовы забыть обо всех революционных идеалах. Они готовы тут же забыть, что эти "ангелы" грабят, объедают и убивают их детей. Они не помнят, кто водится в тихих омутах! А эти двое будут еще развратнее многих! Разве вы не читали в листовках, в каких оргиях участвовали ваши очаровательные ангелочки, известные своей извращенной любовью? Таких надо убивать еще при рождении!

-- Кажется, это конец, -- равнодушно прошептал Гийом, склонив голову к плечу Даниэля. Обнявшие друг друга, они напоминали ожившую мраморную статую двух юношей из версальского парка.

Даниэль посмотрел в его изумрудные морские глаза, полные беспросветной тоски, и улыбнулся.

-- Я люблю тебя, брат, -- сказал он. - Больше ничего нет на свете. Не смотри на них, ты и так знаешь, что они приближаются, и конец не имеет никакого значения. Я не отпущу твою руку. Я люблю тебя в этой жизни и во всех следующих. Это единственное, что останется навсегда. Я больше ничего не помню, только одно: я люблю тебя...

-- Я люблю тебя, -- эхом откликнулся Гийом, и его глаза блеснули отраженным светом этой нелепой, преступной, бесконечной, вечной любви.

Больше он не видел ничего из того, что происходило вокруг. Больше ничего не было, только Его по-детски широко распахнутые, серые глаза, безмолвно твердившие "люблю тебя". А потом по этим глазам пробежало почти неуловимое облачко, одновременно отразившееся и в глазах Гийома. Несколько пик пронзило их насквозь, соединив, спаяв навсегда. Их тела одновременно мягко опустились на землю, а головы доверчиво склонились друг к другу. Грязные и оборванные люди стояли вокруг них молча и видели, что смерть нисколько не изуродовала их. Смерть стала освобождением, и она была прекрасна и милосердна. Они нисколько не походили на жертв, они были ослепительно молоды и прекрасны, а в полузакрытых глазах навсегда застыла фраза, которую они так часто повторяли друг другу: "Я люблю тебя. Я люблю тебя"...

А потом Дан увидел, как черная громада Замка Кривых Зеркал начала расползаться наподобие миража. Силуэт замка кривился, дрожал в горячем воздухе, как в конвульсиях. И по мере того, как он таял, небо становилось все синее, а потом волны песков превратились в морские волны, бездонно-синие. Море, бесконечное и слепящее, искрящееся от солнца, как воплощение вечного счастья, простиралось до самого горизонта. А потом Дан увидел их. Они бежали друг к другу через белую пену морского прибоя. Они бежали так стремительно, как будто боялись, что расстояние - это тоже мираж, и оно никогда не сократится. Они бежали друг к другу так, словно целую жизнь им приходилось ломать бесчисленные стены - пространства, времени, непонимания, условностей и предрассудков, -- только бы не потерять друг друга, только бы встретиться, только бы узнать друг друга! И они встретились. Они буквально упали в объятия друг друга, и одновременно опустились на колени в морской прибой. Они бесконечно повторяли друг другу: "Я люблю тебя, я люблю тебя, прости меня, брат. Я люблю тебя больше жизни". И ничто в мире больше не могло разъединить их. Они победили, Дан понял это.


Когда я вернулся в комнату замка Белых Единорогов, то сразу почувствовал, что в мире что-то изменилось. Здесь больше не ощущалось запаха болезни и умирания. Степан спокойно спал под дверью комнаты, охраняя своих господ. Оставалось только ждать, что я и сделал: сел на постель и стал ждать возвращения Гийома и Даниэля. За дверью слышались возбужденные голоса:

-- Луи, ты долго еще собираешься держать оборону около этой двери? - это говорил Жан Можирон.

-- Я обещал Шаретту, что в комнату никто не зайдет, и я сдержу свое слово, -- спокойно отвечал Луи.

-- Да что это за чудовище - твой Шаретт? - Жан уже кричал. - Я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях, Луи. Чем он околдовал тебя? Никто, кроме тебя, не видел его, и ты говоришь, будто он ушел за подмогой... Но скажи, как он мог выбраться незамеченным из замка, где постоянно мы все находились? Да и знаешь ли ты, где мы вообще находимся? Сдается мне, что не во Франции! За эти два дня наши люди обошли все окрестности, и нигде не увидели ни души! Что это за чертово место? Ни одного знакомого населенного пункта, ни следа сражений! Нас просто околдовали, а ты не понимаешь этого! Мы - в царстве волков, оборотней! Не зря Каррье сошел с ума, только увидев Шаретта. Если б я мог сам увидеть его, то немедленно загнал бы в его сердце осиновый кол!

-- Ненавистью еще никого победить не удавалось, -- спокойно ответил Луи.

-- К черту! - заорал Жан. - Во Франции, по крайней мере, мне все было понятно: где соратники, где враги, но здесь... Я не могу оставаться в этом месте ни минуты!

В разговор ворвался третий голос:

-- Можирон, разлом закрывается!

-- Разлом? - растерянно переспросил Жан.

-- Ну да, мы же поняли уже, что попали сюда через него. Он закрывается так быстро, что и получаса не пройдет, как на его месте вырастет лес!

-- Все, конец! - закричал Жан. - Ребята, срочно собираемся, надо уходить отсюда! Быстрее, иначе мы останемся здесь навсегда! Луи, ты с нами, надеюсь?

-- Нет, -- тихо сказал Луи. - Я остаюсь. И не смей мне больше говорить, будто я бросаю свое войско! Я не могу прожить жизнь за каждого из вас, и каждый обязан сделать свой выбор, а я свой уже сделал!

-- Тогда прощай, Луи, -- сказал Жан. - Оставайся у этих оборотней, если тебе так нравится. Каждому свое. К тому же в последнее время ты стал заметно сдавать. Ты стал слишком мягким, Луи, так что прощай. Нам некогда ждать тебя, надо спешить, уходить через разлом.

-- Прощай, -- в голосе Луи звучало ледяное спокойствие.

За дверью раздался громкий топот ног, а потом все стихло. Наступила звенящая тишина. Луч солнца, слепящий, белый, весенний проник в комнату через высокое окно, и словно в ответ на невидимое приветствие Белена Гийом и Даниэль одновременно открыли глаза - изумрудные и серые, светящиеся бесконечным счастьем.

-- Здравствуй, Дан, -- улыбнулся Даниэль, приподнимаясь на локте.

-- Спасибо тебе, Дан, -- произнес Гийом. - Ты столько сделал для нас, что я затрудняюсь: чем мне отблагодарить тебя? О чем бы я ни думал, все кажется мне мелким, недостойным тебя.

-- Вы уже сделали мне подарок, хотя, возможно, и сами не догадываетесь, какой, -- ответил я. - Я уже получил свое вознаграждение.

Гийом сильным и свободным движением поднялся с постели, прекрасный, как солнечный бог. Солнце золотым сиянием играло на его волосах, превращая их в черное золото, изумрудные глаза сияли бесконечным счастьем. Он приблизился к двери и дотронулся до плеча слуги.

-- Вставай, Степан, -- сказал он. - Пора впустить нашего брата.

Ничего не понимающий со сна, Степан с изумлением смотрел на господина.

-- Господин Гийом, вы вернулись? - только и смог пролепетать он.

-- А разве ты не видишь? - рассмеялся Гийом.

-- А как же... -- Степан с трудом подбирал слова. - Вы сможете есть и пить как все люди?..

Гийом только пожал плечами:

-- Думаю, что смогу. Черного замка больше нет, как и разлома, как нет и вампиров, и оборотней. Все это приснилось тебе, Степан. Забудь. Ну что же ты?

Слуга плакал от счастья и то и дело пытался поцеловать его руки.

-- Ну вот еще, -- воскликнул Гийом. - Немедленно прекрати и впусти, наконец, нашего гостя, а сам... ну, приготовь завтрак хотя бы...

-- Бегу! - радостно отозвался Степан и опрометью бросился из комнаты, при этом едва не сбив с ног Луи.

-- Что случилось? - крикнул Луи ему вслед.

-- Господа вернулись! - задыхаясь от счастья, прокричал Степан. - Они опять вместе и они опять совершенно здоровы!

Луи вошел в открытую дверь.

-- Здравствуйте, господа, -- произнес он. Его темные карие глаза смеялись.

-- Здравствуй, брат, -- сказал Гийом, обнимая его. - Я рад, что ты сделал свой выбор и, возможно, уже понял свой путь.

Луи кивнул.

-- Мое место - рядом с вами, и это заслуга Связного. Мы с вами - одной крови. Мы все - астральное воинство, и не место нам всем в нижнем мире.

-- Ну, раз вы и так почти все поняли, -- сказал я, -- то, Даниэль, позволь представить тебе твоего родственника, -- и, встретив его недоуменный взгляд, продолжал: Видишь ли, Даниэль, ни одна моя встреча не была случайной, как не был случайностью и Луи де Ларошжаклен. Если ты помнишь, Даниэль, ту, другую жизнь, когда ты был непризнанным писателем... Короче, в той четырехмерности Луи был твоим предком. Потому, наверное, тебя всегда так привлекала Франция и особенно Бретань. Это была память крови, только и всего. Хотя... астральная связь, конечно, гораздо крепче, чем четырехмерная, и доказательством этому служит ваш пример с Гийомом. Но и Луи, как и вы оба, -- астральный воин... Правда, понял он это только сегодня. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Здесь не сможет остаться ни один человек с не-нашей кровью. Вот почему полк Луи ушел в разлом полностью, без него.

-- Кстати, о полке... -- сказал Луи. - Как вы думаете, что теперь будет с ними?

-- У каждого из нас свой разлом, -- сказал я, -- и сейчас вы увидите, что произошло с ними.

Я положил руку на стену, и она сразу сделалась прозрачной. Мы видели бесконечную пустыню, белые пески и красные скалы, над которыми в вышине кружились грифы. Солдаты брели по пустыне, стремясь как можно быстрее дойти до спасительной тени скал, но было их гораздо больше, чем в отряде Луи. Большинство солдат были одеты в форму солдат времен Первой мировой войны, и я видел, как французы время от времени переговариваются друг с другом. Их голоса звучали внутри моей головы:

-- Жан, куда мы попали? Я ничего не понимаю...

-- Где мы находимся, Жан? Здесь еще страшнее, чем там, наверху... Почему мы в пустыне? Почему мы идем в колонне англичан? И кто здесь с кем ведет войну?

-- Никто из них так никогда и не поймет, что у них существовала только одна настоящая война - с Марой, но не всем дано быть Избранными... -- пояснил я. - Они находятся в Африке в 1915 году и идут вместе с полком из английского города Норфолк...

-- И что же? - не понял Луи.

-- Смотрите, -- предложил я. - А вот и она...

Из расщелин между скалами появилось темное облако, которое медленно и неотвратимо двигалось на солдат. У Мары оставалось еще много сил, и, потеряв навсегда разлом и черный замок, она сохранила дьявольское облако, а, возможно, вместе с ним еще множество уловок. Облако приближалось к войску, отвратительное, похожее на взвешенный в воздухе пепел; оно накрыло солдат, а потом поднялось вверх. И снова перед нашими глазами находилась только безлюдная пустыня с бескрайними песками и кружащимися в вышине грифами. Из этого дьявольского облака не вышел никто; все солдаты пропали бесследно.

-- Что поделать? Каждому - свое, -- сказал я.

-- Каждому свое, -- повторил Гийом, одной рукой обнимая Даниэля, а другую протягивая Луи.

-- Каждому свое, -- эхом отозвался Луи, подходя к ним и принимая протянутую ему руку. Внезапно он посмотрел в окно и даже вскрикнул от изумления:

-- Гийом, Даниэль, -- произнес он. - Что это? Такое впечатление, будто в дальний лес течет широкая белая река...

Гийом быстро взглянул в ту сторону, куда смотрел Луи.

-- Единороги возвращаются, -- с улыбкой сказал он.


-- Вот и все, Дан, -- сказал Он. - Теперь я все вспомнил и понял наконец, кто я такой.

Его прозрачные серые глаза светились счастьем, свободой и отсветом высшего знания.

-- Я тоже понял, брат, -- ответил я. - Мне никуда не надо больше ехать, мне не нужно никому ничего доказывать. Я понял, что ценны только те произведения, которые пишутся не для денег и славы. Только так и можно изменить мир, потому что ценность имеет только любовь. Любовью можно спасти мир, победить любого врага. Побеждать вообще можно только любя, и для этого совсем необязательно бежать в далекие страны. Все находится в тебе, -- и мир, и любовь, и жизнь. Спасибо тебе, Дан. Спасибо за то, что ты есть, за все, что ты сделал для меня... Мне всю жизнь следовало бы благодарить тебя на коленях. Ты дал мне жизнь.

-- И жизнь, -- согласился он. - Потому что смерти вообще нет. И я благодарен тебе, Дан. Благодарен за жизнь, потому что теперь мы всегда будем вместе. Теперь ты знаешь, что ты - астральный воин, а я - Связной, и это мое призвание. Нас так мало на этой земле, Дан, что мы все должны держаться друг за друга и защищать друг друга. Мы все - братья, Дан, и что-то говорит мне, что я сумею привести в это воинство еще многих... И пусть нам часто кажется, что наша война будет продолжаться вечно, до самого конца света, полного и окончательного, -- мы навсегда вместе, потому что смерти нет. Нет ледников, сошедших с ума, нет людей, так легко превращающихся в зверей, нет революций и гильотин. Есть только любовь. Любя побеждай, Дан, а я всегда буду рядом. И я никогда не скажу тебе, будто все это тебе только приснилось.