# Ловушки вечного возвращения

Екатерина Александровна Останина

Повесть написана в соавторстве с Юлией Лакишик

Ловушки вечного возвращения


"Есть бесконечная разница между Робеспьером, однажды возникшим в истории, и Робеспьером, который вечно возвращался бы рубить головы французам..."


(М. Кундера. "Невыносимая легкость бытия")


Три долгих дня


Это был долгий день, один из многих в моей жизни. И он подходил к концу. Я шел по улице, и ледяной ветер хлестал по лицу, словно бил наотмашь. Я поплотнее запахнул плащ, поднял его воротник и надвинул на глаза шляпу "борсалино". Почему "борсалино"? Наверное, мой режиссер Кристиан сказал бы, что благодаря таким манерам я вхожу в образ гангстера. Я мельком посмотрел в стеклянные витрины бутика. Да, видок еще тот! Слово "гангстер" казалось горящим на моем лбу алыми буквами, и я даже удивился, что ко мне ни разу на улицах не подошли полицейские - на всякий случай проверить документы. Я усмехнулся своему отражению и надел темные очки. Теперь я казался чем-то вроде "крестного отца", у которого полицейские перестреляли, как минимум, половину "семьи", и он этого простить не намерен: так и будет носить траур до тех пор, пока не убьет последнего причастного к этому делу "легавого".

Одно я не понимал: и зачем только решил прогуляться по улице, когда мог преспокойно сесть в свою машину, всегда стоявшую у входа в киностудию? Сейчас уже был бы дома. Но нет, мистер суперзвезда, это была ваша очередная звездная прихоть! Что ж, ты получил, что хотел. Водитель наверняка уже давно запер машину в гараже. Да и доставать руки из карманов не хотелось.

Так зачем же ты всё-таки пошел пешком? Хотел увидеть лица людей. Лица? Оглянись вокруг, какие лица ты хотел увидеть?

Я всмотрелся в проходящих мимо людей. Действительно, какие лица? Они все

были для меня одинаковы: толпы спешащих куда-то, однообразных, словно выпущенных на одном конвейере, манекенов, в которых вложили какую-то программу, заставляющую их двигаться и делать всё то, что свойственно людям. "Клип "Стена"" - услужливо подсказал ехидный внутренний голос. Я думал, что на этом он замолкнет, потому что продолжать в этом духе разговор я не собирался, но он не унимался.

"Так зачем?" -- продолжал допытываться внутренний голос. Черт с тобой, я отвечу, раз уж ты иначе не отлипнешь. Мне хотелось почувствовать себя живым. "Живым? - немедленно отреагировал он, словно этого ответа и ждал. Да ты давно стал памятником самому себе. Живая достопримечательность, на которую уже почти не обращают внимания, как на что-то привычное". И опять -- в точку попал, мсье Злой Язык.

Иногда взгляд какого-нибудь манекена скользил по мне, но бездумно, бессмысленно. Они смотрели не на меня, а сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло.

А разве не этого ты добивался? Разве не поэтому ты в последнее время почти не снимаешь темные очки? Чтобы тебя никто не узнал.

"А зачем узнавать?" -- этот вопрос уже задавал я. Чтобы один из этих манекенов подошел ко мне взять автограф для какой-нибудь Лизы или еще кого? Имя, которое я через минуту не вспомню даже под пытками.

Очнись, Ксав, ты сам стал одним из этих манекенов.

Резкий толчок в плечо. Черт побери этот город с его узкими улочками. Никто даже по сторонам не смотрит. Я машинально поднял глаза, чтобы взглянуть на одного из манекенов, уверенный в том, что он уже преспокойно шагает дальше по своим делам, даже не заметив, что кого-то задел. Однако я ошибся. Он стоял передо мной. И первое, что я увидел, были огромные серые глаза. Что-то шевельнулось в душе. Сердце вздрогнуло. Я мгновение всматривался в него, а он молча стоял напротив, и казалось, что он видит мои глаза сквозь черные стекла очков.

-- Извините, -- сам не зная почему, пробормотал я.

Легкая улыбка скользнула по его губам, и я отвернулся и пошел дальше, но

не выдержал и, поддавшись какому-то странному искушению, еще раз обернулся, чтобы посмотреть на него. Он стоял на том же месте, возможно, единственный, кому не нужно было куда-то спешить в этот уже довольно поздний час. Я шел дальше, думая о том, что мне нужно дойти до угла, где на пешеходном переходе собралась толпа бездушных кукол, и сам не замечал, что уже не вижу дороги. Передо мной стояли огромные глаза, серые, как

парижское небо. Единственные живые глаза в этом мертвом городе. Я где-то видел их уже. Но совершенно забыл, где и когда.

Я приближался к перекрестку, за которым была моя обычная повседневная жизнь. Пустая квартира, которую я при случае мог оставить без всякого сожаления. Где никто не ждал, потому что всех, кто когда-либо мог меня ждать, я оттолкнул от себя уже давно. А эти глаза ждали. Ждали, что я вернусь... Ксав, кажется, сегодня ты не на шутку переутомился...

Я остановился перед светофором и вдруг вспомнил, как однажды на съемках

одного из своих фильмов стоял на краю обрыва, с которого должен был прыгнуть вниз в воду. В реальности такой прыжок мог оказаться смертельным для меня, но в кино всё выглядит легко и просто. В тот момент, когда я подошел к краю и взглянул вниз, во мне что-то встрепенулось. "Дежа вю".

Это уже было, Ксав. Было, но не с тобой. А с кем?

Я стоял на краю, один шаг отделял от пропасти, но страха не было. Внизу о

скалы плескался прибой. И это зрелище завораживало, притягивало к себе. Зеленые прозрачные волны с белой каемкой пены. Я готов был сделать шаг навстречу этим волнам, как кто-то сделал этот шаг когда-то до меня. Я хотел понять, что он чувствовал тогда. Но раздался крик оператора "Стоп! Снято!", и я словно очнулся от сна.

В глаза ударил зеленый свет светофора, вернув меня из моих воспоминаний на перекресток. Толпа уже перешла дорогу, а я всё стоял на месте, как тогда, будто раздумывая, сделать этот один единственный шаг, переступить то небольшое расстояние, отделявшее меня от пропасти?

Эти серые глаза цвета осеннего парижского неба... Никогда я не видел ничего подобного... Если я сейчас пойду дальше, то больше никогда не увижу их. От меня почти незаметно, но очень болезненно что-то ускользало с каждой секундой. Светофор заморгал. На мгновение мелькнула мысль, что я еще успею перебежать, но я не мог упустить эти глаза. Быть может, это всего лишь мое больное воображение, но может, это как раз та встреча, которая изменит всю мою опостылевшую жизнь с ее тишиной и могильным спокойствием.

Я повернулся и быстрыми шагами направился туда, где столкнулся с незнакомцем. Он стоял всё так же, глядя на меня своими огромными глазами, в которых светилась невероятная, невыразимая нежность. Он как будто ждал меня, был уверен, что я вернусь. Никто и никогда раньше не смотрел на меня с такой нежностью. Да нет же, Ксав, смотрел.

Только ты забыл об этом...

Я больше ни о чем не думал. Я не мог оторвать взгляда от этих волшебных глаз, словно тонул в них, и теплая волна чего-то давно забытого подкатывала к сердцу. Кажется, я сейчас что-то вспомню... Что-то очень важное... Я подошел к нему ближе и остановился. Только сейчас я заметил, что за его спиной мерцают золотистые Крылья. Но отчего же это сияние так быстро тускнеет?

Он снова улыбнулся мне, как бы говоря: "всё будет хорошо". Меня кто-то толкнул в бок, но теперь я даже не обратил внимания. Хотя смутно понимал, что вокруг меня что-то происходит. Я видел, как люди бегут куда-то, что-то кричит полицейский. Я лишь на мгновение обернулся и посмотрел на перекресток, возле которого собралась огромная толпа. В угол дома, как раз там, где я стоял всего минуту назад, врезался огромный грузовик. Если бы я остался там, или даже попробовал перебежать дорогу, как намеревался сделать сначала, он сбил бы меня. Но почему-то эта мысль меня совсем не испугала.

Я даже не слышал удара и визга тормозов. И что случилось с нерасторопным водителем, меня совершенно не заботило. Я снова повернулся лицом к молодому человеку с золотыми крыльями, который невольно стал моим спасителем. Меня поразило то, как его облик внезапно изменился. Его лицо побледнело.

-- Гийом, -- прошептал он побелевшими губами и рухнул вниз, а вместе с ним

оборвалось моё сердце.

Я успел подхватить его. Его голова склонилась ко мне на плечо, и он потерял сознание. И тут же мимолетная вспышка озарила моё сознание. Я увидел юного ангела с надломленными крыльями, входящего в ледяное море, и самого себя, кричащего, надрывающегося от боли и ужаса. Кажется, я бежал за ним. Собственное тело не слушалось меня. Мой крик превратился в дикий звериный вой, но, спотыкаясь на нетвердых ногах, я продолжал бежать за ним. Я догнал его, но, что случилось потом, уже не помнил...

Словно потерявшийся ребенок, я стоял посреди улицы на коленях и беспомощно

озирался вокруг. Но на нас никто не обращал внимания. Все смотрели на врезавшийся в угол дома грузовик. И тогда я понял, что это даже к лучшему. Я взял на руки этого совсем еще мальчика. Его сердце билось, пусть слабо и прерывисто, но билось, и я должен был забрать его отсюда.

Ветер усиливался и так ревел, что было слышно, как дрожат крыши домов. Скоро пойдет ливень... Я зашел за угол дома и сразу заметил огонек такси "свободно". Быстрым шагом подойдя к машине, я рванул на себя ручку и сразу же положил молодого человека на заднее сиденье, а потом сам сел рядом, прижав его к себе. Удивительно... Я ни разу не испытывал ничего подобного. Такая нежность и еще странное, страстное, доходящее до ярости желание защитить. От кого? Наверное, от целого мира, который всегда представлялся мне враждебным, но сейчас - особенно.

Шофер-негр обернулся.

-- Кажется, мсье нехорошо? - он указал глазами на незнакомца.

-- Это мой брат, -- сказал я, не задумываясь ни секунды. - А вы сейчас поедете по тому адресу, который я назову, и попрошу вас не задавать мне больше никаких вопросов.

-- Может, в больницу? - неуверенно спросил шофер.

-- Домой, -- сказал я, уже едва сдерживаясь от ярости. - И не советую вам совать нос в мои дела.

-- Простите, мсье, -- поспешно отозвался шофер и раскрыл свой неизменный атлас дорог Парижа, без которого не мыслит себя ни один житель этого города.


Кто-то рожден для счастья, кто-то для долгих ночей...

И с каждым днем тает неверное пламя свечей,

Раны незаживающие открываются вновь,

Чтобы рунами снова писали мы нашу любовь,

Снова и снова сжигающую саму себя,

Но мы выбрали сами... Я жить не могу без тебя...


В зале тускло мерцали свечи, и никто еще не догадывался, что этот бал станет для нас при королевском дворе последним. Я видел только его, читающего свои стихи, и его длинные светлые локоны отливали золотистым светом.

Кто-то дотронулся до моей руки. Я обернулся и увидел хозяйку бала - герцогиню де Граммон.

-- Скучаете, граф? - поинтересовалась она, прикрываясь огромным веером из страусовых перьев.

-- Нисколько, графиня. Я слушал стихи моего брата.

Ее взгляд внезапно стал грустным, а глаза увлажнились.

-- Вы верите в предсказание Казотта, граф? - спросила она шепотом и сразу сделалась похожей на маленькую девочку, которой перед сном плохая няня рассказала страшную сказку.

Я улыбнулся:

-- Но мы же не рассчитывали задержаться на этой земле вечно, дорогая графиня.

Она сложила веер и судорожно сжала его в руках.

-- Да, но так страшно... Без причастия... Без кареты... Казнь для всех, и для женщин тоже...

-- Нам не должно быть страшно, -- ответил я. - Мы не имеем права на страх. Неужели мы способны показать страх перед врагом, тем более, перед чернью? К тому же... У вас всегда есть возможность уехать в Англию. Как мадам дю Барри, например, которая уже успела перевести туда все свои бриллианты.

-- А вы с братом почему не уезжаете в таком случае? - не сдавалась она. - Всем известно, что Мария Антуанетта уже успела отправить в Англию всех своих фаворитов.

-- Гийом... -- рядом со мной появился Дани и, как обычно, доверчиво прижался к моему плечу, даже не думая, как это может выглядеть со стороны. Но и я сам, чувствуя его так близко, слыша, как трепещет его сердце, видя свое отражение - черноволосого и зеленоглазого Ангела с сияющей ослепительной улыбкой, забывал обо всем на свете.

-- Мы - не фавориты, -- быстро пробормотал я графине, на лице которой играла непередаваемая гамма чувств - от иронии до страха и ярости. Я не владел собой, когда он был рядом. В моем воображении уже проносились тысячи самых прекрасных картин. В последнее время мы почти ничего не ели, а мне так хотелось накормить его, до невозможности исхудавшего со времени начала этих беспорядков, земляникой - изо рта в рот, заодно наслаждаясь вкусом его поцелуев...

-- Простите, графиня, но нам пора, -- я слегка поклонился. - На улицах сейчас так неспокойно...

Плевать мне было на спокойствие на улицах. Оказаться в своей спальне, медленно раздеть его, чувствуя каждый раз, как оживает его тело под моими пальцами, говорить одним дыханием: "Я люблю тебя..." Видеть, как шелк соскальзывает с его плеч, гладить ладонями его узкие бедра, слышать его сладостный стон, писать на его теле губами его имя всю бесконечную ночь... "Кто-то рожден для бесконечных ночей..." Разве не так ты говорил? Мой бог, я люблю тебя, и мне не надо больше других богов, я принадлежу тебе, и так будет всегда. Твои мягкие волосы, благоухающие серебряными лилиями, касаются моей щеки, и я зарываюсь в низ лицом, вдыхая твой упоительный запах... Я не знаю, что происходит на улицах... Но даже если это будет Страшный Суд, то и он не вырвет тебя из моих рук... Я люблю тебя... Люблю тебя... Я не знаю, кто из нас произносит эти слова - он или я... Кажется, мы произносим их одновременно... Я люблю тебя... Я бесконечно повторяю: люблю тебя, люблю...


К тому времени как такси приблизилось к моему дому, незнакомец уже пришел в себя, хотя и был страшно бледным, а его волосы влажными.

-- Простите меня, -- смущенно пробормотал он. -- У меня это бывает... Я объясню... Потом...

-- Конечно, потом, -- торопливо сказал я, видя, как напряженно таксист прислушивается к каждому произнесенному нами слову, и посмотрел в серые измученные глаза, повторяя одним взглядом: "Потом, потом..."

Я нарочно назвал адрес не своего роскошного дома рядом с Шанзелизе, а квартирки в маленьком рюэль, где уже давно никому не приходило в голову искать меня. Но именно этот старый дом в заброшенном переулке, с его бирюзовой крышей и деревянными скрипящими лестницами нравился мне гораздо больше, чем современная, шикарно обставленная квартира. Здесь я по крайней мере мог спрятаться от этого мира, который все чаще становился для меня совершенно непереносимым.

Я не понимал, что со мной происходит, откуда такая нежность к этому неизвестному мальчишке, которому явно некуда идти, но думать об этом... Нет, думать для меня -- это слишком большая роскошь, я предпочитал всегда действовать, в полном соответствии с самурайскими принципами, которые проштудировал "от" и "до" специально для съемок этого нового фильма, который уже подходил к концу, остались буквально пара сцен, и я чувствовал себя слегка вымотанным. Вру... Я был вымотан до последнего предела. Иногда приходилось работать по 12 часов в день и, очевидно, наступала граница моих сил и возможностей. Я часто приходил в отчаяние оттого что знал: от меня ждут, требуют чего-то нового, едва ли не каждый день, и я больше не мог, понимая: однажды я просто упаду на бегу, и сердце остановится... Поэтому я и решил сегодня пройтись пешком и, если не принимать во внимание, что я едва не угодил под грузовик, то всё было просто чудесно. Моя находка того стоила.

"Ты ломаешь себе жизнь, Ксав", -- предупредил внутренний голос, который я сам для себя окрестил "солидным мерзавцем". - "Да, ломаю, -- подтвердил я. -- Но не в первый раз". - "Точно, -- сказал "мерзавец". -- Потом ты подсчитаешь и прослезишься, дружок". - "Пошел к черту, дружок", -- ответил я ему в том же тоне, заставив таким образом заткнуться.

Мягкий тонкий запах лилий аромат светлых волос незнакомца что-то напоминал мне, насквозь пронзая сердце.

-- Как тебя зовут? -- почему-то шепотом спросил я, не замечая, что почти прижимаюсь губами к его виску.

Всё происходило само собой, будто что-то внутри меня знало гораздо больше, чем я сам, такой, какой есть в реальности.

-- Дани, -- ответил он тихо, быстро взглянул на меня и тут же опустил глаза.

-- Ксав, -- представился я.

То, что он сегодня останется у меня, мне даже не пришло в голову говорить и обсуждать. Это было так естественно и, наверное, Дани тоже понимал это.

Я открыл дверь своим ключом, и уже в коридоре меня встретила секретарша, нанятая моей нынешней супругой -- не женщина, а цепная собака, готовая прогнать любого, кто показался бы ей подозрительным. Не сомневаюсь, что она с удовольствием вцепилась бы кому-нибудь в горло, чтобы доказать свою преданность. Но что меня всегда в ней раздражало, так это ее неизменный короткий шелковый халат грязно-розового цвета и желтые лосины, свисающие под коленями.

Она исподлобья уставилась на Дани. Наверное, если бы могла, то испепелила бы, -- подумал я.

-- Как вас понимать, мсье? -- спросила она с напором. Его она возненавидела мгновенно, сразу и навсегда. -- Кого вы с собой привели? Этот человек напоминает бомжа из-под моста набережной Сены. И вы подумали, что скажет мадам?

Она повела носом. Вероятно, хотела уловить запах алкоголя, но в этом плане я ее сильно разочаровал.

-- А как вы смеете разговаривать со мной таким тоном, Жанин? -- ответил я. -- Кто вам дал на это право? Меняйте работу, если вам не нравится здесь. А то, что вы мне совсем не нравитесь я, наконец, могу сказать вам уже сейчас. Как и ваши омерзительные тряпки, ваши вечно измятые лосины и ваш халат. Сказать вам по секрету? -- Из всех цветов солнечного спектра мне больше всего не нравится розовый. Розовый! Да я просто ненавижу его! Так что убирайтесь ко всем чертям и можете здесь больше не появляться! Короче, вон пошла.

-- Посмотрим, что скажет мадам, -- огрызнулась она, одним рывком швырнула на пол халат, под которым оказался толстый длинный свитер, сдернула с вешалки куртку, сунула ноги в короткие замшевые сапоги и хлопнула дверью, напоследок одарив Дани уничтожающим взглядом.

В продолжение этого разговора Дани только растерянно переводил взгляд с нее на меня. Возможно, он не понимал всех слов, но смысл не понять было трудно.

-- Кажется, я ей очень не понравился -- произнес он нерешительно.

-- А ты хотел бы ей понравиться? -- спросил я, и что-то похожее на бешенство алым туманом затмило мои глаза. Хорошо, что это продолжалось только мгновение, хотя и было чем-то "уже виденным", и я даже услышал свой голос, вдруг ставший чужим: "Не так, не так, идиот! Нападай на меня! Бей! Или я убью тебя! Ты никогда не научишься фехтовать! Бей! Я твой враг! Я убью тебя!". Хорошо, что это быстро закончилось и, взяв себя в руки, я произнес гораздо мягче. -- Тебе это нужно?

-- Нет, не хотел бы... Не нужно... -- ответил Дани.

Он не сводил с меня глаз, и мы оба тонули друг в друге: бесконечная преданность, ничего не требующая любовь, готовность пойти на всё... Там было всё... Еще секунда, -- и мы упали бы на колени друг перед другом. Он внезапно пошатнулся, и я опомнился.

-- Тебе надо немного отдохнуть, Дани, -- сказал я, взяв его за руку.

Я отвел его в комнату и усадил на диван, не включая света. Я почему-то постоянно боялся: одно неловкое движение, и он исчезнет, растает, как дым, как призрак... Как невозможная мечта, которая больше никогда не вернется, не повторится...

"Ксав, Ксав, опомнись", -- сказал "расчетливый мерзавец". Я с силой потер ладонями виски.

Дани казался потерянным и одиноким, как птица, не сумевшая вовремя улететь на юг при наступлении холодов и потому наверняка обреченная погибнуть. В темноте за его спиной мерцали призрачные, надломленные золотисто-алые крылья. Я осторожно провел рукой по его волосам:

-- Я вернусь через минуту, Дани. Только приготовлю кофе. Отдыхай.

Он улыбнулся мне с благодарностью и закрыл глаза.

Я вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. "Скоро полночь, а мадам уже заждалась тебя, мсье, со своей жареной индюшкой, догорающими свечами и умирающими розами. О, как это романтично! И как же легко мы способны превратить романтику в бытовую трагикомедию!"

Я вздохнул, включил на кухне электрический чайник, закурил, а потом все-таки снял телефонную трубку и набрал номер Розмари.

-- Это я, -- сказал я, почему-то понизив голос, как будто совсем рядом спал ребенок, которого я боялся разбудить.

-- Весьма приятно, -- голос Розмари, достаточно спокойный, но со звенящей ноткой, ничего хорошего не предвещающей. -- И когда прикажете ждать вас, мсье?

-- Я сегодня не приду.

-- Я догадалась. Вернее, я знаю. Кажется, мы с тобой договаривались поужинать вдвоем, но мсье всё сделал в своем духе, сам всё решил

-- Да, это в моем духе, ты же знаешь, какая я скотина, журналисты об этом чуть ли не каждый день пишут.

-- Ты только на картинках хорош, а в жизни ты чудовище! Ты хоть понимаешь, что ты сегодня сделал?

-- Выбор, -- вот так вот. Коротко и ясно.

Она на секунду растерялась, а потом заговорила с удвоенной энергией, переходящей в истерику:

-- Ты хоть понимаешь, что нас многое связывает, Ксав? Ради чего ты рушишь свою жизнь и мою? Зачем тебе это? Или ты нашел себе просто очередную игрушку? Тогда ничего, я подожду, я стерплю и эту твою выходку. Но я хочу знать, нужна я тебе или необходима? Это две большие разницы!

-- Не разыгрывай сироту, -- я уже начинал уставать от разговора, который едва начался. -- У тебя есть филиал моей фирмы, мое имя, чего тебе надо? Или тебе негде жить, дорогая? Разве я выкидываю тебя на улицу?

-- Это предложение уйти? -- выкрикнула она, больше не сдерживаясь, и в ее голосе зазвенели слезы, -- Ты меня вышвыриваешь, Ксав?

-- Ни в коем разе, -- ответил я и положил трубку на рычаг, а потом, подумав секунду, совсем снял ее с рычага, чтобы меня больше не донимали звонками.

Затушив сигарету в пепельнице, я прошел в комнату, где оставил Дани. Там было по-прежнему темно, а он спал прямо в одежде, не сняв даже куртку. Он выглядел смертельно уставшим, на всю жизнь или, быть может, на много жизней. Я видел это... Я уже когда-то это видел...

Я сел в кресло и закурил, глядя на него. Его лицо смутно белело во мраке, и я почти не слышал его дыхания...


Его лицо смутно белело во мраке комнаты, дыхание было неровным и прерывистым, и свечи отбрасывали красные отсветы на его заострившиеся черты, глубокие темные тени под глазами, беспорядочно рассыпавшиеся по подушке светлые длинные локоны, и если бы не вздрагивающие время от времени ресницы, можно было бы подумать, что он доживает последние минуты.

Высокая белокурая красавица, откинув с лица темный капюшон плаща, склонилась к нему и тихо позвала:

-- Мсье... Граф д'Азир... Даниэль...

Он с трудом открыл глаза и, даже не удивившись, прошептал:

-- Принцесса... Вам не следовало здесь появляться. Мой брат...

-- Слава богу, его сейчас нет, -- быстро проговорила женщина. -- Я узнавала у дворецкого: он сейчас разговаривает со своим братом Анри де Вержье, и мы с вами, мсье д'Азир, могли бы успеть... -- Она почти задыхалась, то и дело оглядываясь на дверь. -- Нам нельзя терять ни минуты... Дворецкий уже собрал ваши вещи. Я приказала ему, и он обещал успеть...

-- Принцесса, я ничего не понимаю... -- он смотрел на нее больными глазами подстреленной птицы и, кажется, даже не видел ее -- только подобие туманного легкого облака, благоухающего духами.

-- Вам и не надо ничего понимать, Даниэль. Просто доверьтесь мне. Нам нельзя больше ни минуты оставаться в этом обезумевшем городе. Королева отпустила всех своих придворных в Англию, где мы будем в безопасности, и я хотела бы увезти вас с собой... Нет, нет, не возражайте, ваш брат погубит вас, оставляя здесь, с собой.

Даниэль поднял руку в слабом протестующем жесте.

-- Гийом не заставляет меня, принцесса. Я сам, только сам, хочу остаться рядом с ним до конца. Уезжайте, спасайтесь... Вы еще молоды и прекрасны, а я... Чтобы вы не питали иллюзий на мой счет... -- Не в силах продолжать дальше, он откинул легкие валенсийские кружева рубашки, и принцесса с ужасом увидела на его груди, напротив сердца, страшную незаживающую рану.

-- О боже... -- только и смогла прошептать она. -- Что это?..

Что ей рассказать и стоит ли? Темный монастырский сад и озверевшая толпа с горящими факелами, напоминающая выходцев из преисподней в шлейфе серы и горелого мяса, мчится по улице в сторону Тюильри... Какой-то человек, старик в монашеской рясе, хватает его за рукав. "Сын мой, они убьют вас! Скорее бегите в глубину сада, там есть статуя, рядом со стеной, а за этой стеной выход на соседнюю улицу. Бегите же!" -- Он буквально толкает Даниэля к огромному платану, но тот в растерянности оборачивается, и в ту же секунду звучит выстрел.

Толчок в грудь ударил его о дерево, и он медленно опустился на землю. Боли не было, только неясные мечущиеся очертания фигур. Взмах чьих-то когтистых лап: "Надо добить его! Раздробите его голову лопатой!" -- "Дети мои, остановитесь, что вы делаете! Вам мало, что вы убили человека, так вы хотите еще и осквернить его? Вспомните о боге!"

-- Эй, Жак, в Тюильри уже наши режут швейцарцев, а ты о спасении души беседуешь, что ли?

-- Постойте, ребята, я с вами! Ну подожди, святоша, я еще до тебя доберусь, и молись своему богу, чтобы этот аристократ на самом деле умер! Я еще никому не оставлял своих жертв!

И все-таки его глухое звериное рычание удаляется. Свет факелов гаснет в темноте.

Снова голос священника. "Сын мой, как ваше имя?" -- "Граф д'Азир..." -- Даниэль и сам не верит, что произносит эти слова. Он ничего не видит и не чувствует и кажется, словно кто-то другой говорит за него. "Д'Азир?.." -- священник кажется потрясенным. Он произносит какие-то непонятные слова, и Даниэль еще успевает подумать о том, что это гаэльское наречие, а потом он проваливается в черную пустоту, такую же горячую и пульсирующую, как кровь, как жизнь, которая стремительно уходит из него...

-- Я ранен, принцесса. Смертельно... Прошу вас, оставьте меня, уезжайте...

-- Вот именно. Уезжайте. -- Граф Гийом де Монвиль стоял в дверях комнаты, и его сияющие зеленые глаза не предвещали ничего хорошего.

Принцесса надменно вскинула голову.

-- Да, граф, я ухожу, но потом вы не простите себе этого.

Он только усмехнулся в ответ:

-- Пусть все мои грехи остаются только на моей совести, мадам. Вас ждет ваш муж в Англии, а я и на Страшном Суде найду слова, чтобы ответить, и ни перед кем... -- Вы слышите меня? -- Ни перед кем, никогда я не склоню головы!

Красавица снова накинула на лицо темный капюшон и подошла к двери, но, уже взявшись за ручку, вдруг остановилась и швырнула ему в лицо, как перчатку:

-- Когда-нибудь вы поймете, что только вы виноваты. Это вы искалечили его жизнь, и это произошло не сейчас. Возможно, тот ваш коронный удар шпагой, который уже ни для кого не является секретом, возможно, ваша страсть... Но погибает он, кого, как вы говорите, любите больше всего на свете, только из-за вас! А теперь прощайте!

И она вышла, тихо затворив за собой дверь, не дожидаясь ответа, а Гийом подошел к Даниэлю и поцеловал его в лоб.

-- Дани -- прошептал он. -- В ее словах есть хоть немного правды? Скажи мне, только честно, потому что если она права хотя бы немного, я найду в себе силы уйти, я спасу тебя, я вывезу тебя отсюда, а потом... -- Его голос прервался. Продолжать он не мог и только отвернулся, чтобы Дани не заметил отчаяния в его глазах.

Тонкие пальцы притронулись к его руке.

-- Правда в том, что я люблю тебя больше жизни, Гийом, -- тихо произнес Дани. Расстаться с тобой -- значит умереть для меня... Я люблю тебя... Мой король... Моя невозможная Адриатика...

-- Малыш... -- в его глазах блестели слезы. Еще секунда, и он увидит... Нет, этого нельзя... Нельзя, чтобы он знал...

-- Гийом, ты не мог бы погасить эти свечи? От них так болят глаза... -- Но Дани и на самом деле смертельно устал, и только когда Гийом лег рядом с ним и коснулся губами его губ, произнеся одним дыханием: "Ты только мой...", он почувствовал себя в безопасности.

-- Твой... До конца... Я люблю тебя... Люблю тебя...


Я стоял на коленях возле кровати, на которой лежал Дани. Он тихо спал, а я смотрел на его лицо, еще бледное от слабости. Я мог бы простоять так целую вечность, охраняя его сон, но мое сердце рвалось к нему, крича, словно от боли. Я безумно боялся потревожить его сон, но и оставить его не мог, это было выше моих сил. Поэтому я лег на пол, на пушистый ковер, решив, что проведу здесь всю ночь и, если ему что-нибудь понадобиться, я буду рядом, я сделаю для него всё.

Я растянулся на ковре, прислушиваясь к размеренному стуку дождя в оконное

стекло. В свете уличного фонаря косые линии на стекле превращались в узоры, похожие на древние письмена. Что-то шевельнулось внутри меня, как будто так уже когда-то было. Это чувство теперь не покидало меня.

Я положил голову на руку и сам не заметил, как заснул. Еле слышные почти

невесомые шаги разбудили меня посреди ночи. Я открыл глаза и увидел Дани. Он опустился на ковер рядом со мной.

-- Мне было холодно там, одному, -- произнес он.

Я накрыл его губы своими, не давая ему произнести больше ни слова. Он был

совсем юным, хрупким и таким беззащитным, что сердце сжималось в груди. Я боялся нечаянным движением причинить ему боль, но лежать рядом с ним и не прикоснуться к нему было просто невыносимо.

-- Мой малыш, -- я провел кончиками пальцев по его плечам и груди, а потом

уже не мог остановиться.

Я гладил губами его нежную кожу, вдыхая его как воздух, и чувствуя, как

трепещет его тело. Он был рядом, мой малыш, мой ребенок, моя вечная любовь...

И непонятно отчего на моих глазах вдруг выступили слезы. Я целовал его ладони, чувствуя благодарность за то, что он был рядом, дарил мне свое тепло, которого я, быть может, не заслуживал. Я не заслуживал такого счастья, но однажды испытав его, уже не мог отказаться...

Он мягко прикоснулся ладонью к моей руке.

-- Я люблю тебя, -- шептал я, внезапно забыв все другие слова. -- Я не вижу

и не помню никого, кроме тебя. Мой малыш... Ангел мой...

Я покрывал поцелуями всё его тело, задыхаясь от нежности к нему, и слезы

катились по моим щекам, не переставая. Он свернулся, как ребенок, и прижался ко мне, словно искал у меня защиты. Постепенно его дрожь унялась, и он заснул, положив голову на мое плечо.

-- Я не отдам тебя никому, -- шептал я, обнимая его, проводя ладонью по его

мягким шелковистым волосам. -- Любовь моя...


Темное золото грабов,

И всего шесть ступеней вперед,

И мнимая хрупкость и слабость

Ввергает в водоворот

Огня и пепла всю стаю

В оскале тяжелых клинков,

Ты любишь, живешь, играешь

И смотришь поверх голов,

Пьяных безумьем и кровью.

С эшафота взгляд - сверху - вниз,

Лишь Крылья блещут - любовью,

Золотой, как упавший лист...


Моя вероломность - как таинство -

Называется - "постоянство

Любви к Нему..."


Ранним утром Гийом проснулся из-за странного шума, доносившегося с улицы. Вскочив с постели и подойдя к окну, он увидел приближающуюся к дому толпу людей. Со стороны она напоминала отвратительную грязную массу, выливающуюся изо всех переулков и стекающуюся к дверям его дома. В перепачканных грязью и человеческой кровью одеждах, с огромными тесаками и ножами для разделки рыбы в руках, толпа наводнила всю улицу, и уже были слышны их яростные выкрики: "На фонари!"

Гийом перевел взгляд в сторону, ища глазами хоть один переулок, по которому можно было скрыться, но чернь была повсюду. Впрочем, и Дани скорее всего не выдержал бы побега, но всё же это была надежда. Последняя надежда для утопающего, которой не суждено было сбыться...

Гийом повернулся и взглянул на брата. Дани спал, но его дыхание было настолько редким, что любой другой человек на месте Гийома решил бы, что он мертв. Он не выдержал бы побега, не выдержал бы долгих переездов. И страшной расправы этой безумной, остервеневшей людской массы он тоже не сможет перенести...

Гийом вспомнил разговор с Анри, который состоялся у них несколько дней назад. Брат обещал привести австрийские войска в Париж и освободить их. Быть может, если Гийом сумеет выиграть время, задержать толпу пусть даже ценой своей жизни, у них еще будет шанс. Надо только выйти к ним навстречу. Не дать им попасть в дом...

Но что это даст? Толпа порвет его за считанные секунды. Эти звериные пасти

уже почувствовали вкус крови, и они требуют еще. А потом, когда они расправятся с ним, то доберутся и до его брата. Они ворвутся в дом, и их ничто не остановит. За эти жалкие минуты, которые они потратят на то, чтобы разорвать Гийома на куски, никакая армия не успеет добраться сюда.

Это слепые мечты! И они с братом обречены. Но Гийом не мог допустить,

чтобы Дани попал в руки к этим зверям, что угодно, только не это.

В один миг он принял решение.

-- Дани, -- позвал Гийом, подойдя к брату.

Но Дани не проснулся и даже не пошевелился. Может, так было и лучше, он

ничего не почувствует. Гийом нагнулся к нему, глядя в его бледное лицо с темными кругами вокруг глаз, словно стараясь запомнить его. Одной рукой он нащупал под подушкой холодную сталь кинжала, который всегда держал при себе, и осторожно вытащил его.

-- Прости меня, любовь моя, -- прошептал он, припав к холодным губам Дани.

И вдруг ресницы Дани дрогнули, и он открыл глаза.

-- Брат... -- прошептал он, счастливо улыбаясь и глядя в морские глаза Гийома, и этот любимый взгляд огромных серых глаз, так похожих на облачное парижское небо, сейчас ему было труднее всего видеть, невыносимо, как будто в сердце проснулся и отозвался безумной болью давно забытый наконечник стрелы.

-- Я люблю тебя, -- со слезами воскликнул Гийом. -- Я уйду вслед за тобой.

-- Я люблю тебя, -- эхом ответил Дани, мгновенно всё поняв.

Гийом снова прижался губами к его губам, а его рука вонзила кинжал прямо в

сердце брата. В тот же миг как будто черная завеса опустилась на его глаза. Он почувствовал на своих губах привкус крови. Наверное, его сердце остановилось в тот же миг, когда перестало биться сердце Дани.

Он уже не жил в то время, когда в комнату ворвалась разъяренная толпа. Еще жила его оболочка, его тело, но сам он был мертв. Он не чувствовал, как взбесившаяся от разочарования толпа дергала его, разрывая на нем рубашку, стараясь дотянуться до его горла. Его совершенно не заботило то, что вслед за ними сюда ворвались жандармы.

Его бросили в тюрьму, где он вместе с другими арестованными должен был

дожидаться суда. Но даже та вонь и грязь, в которой он оказался, не заставила его выйти из состояния апатии. Он сидел на полу, прислонившись лбом к холодной решетке, а его губы непрерывно шевелились, бесшумно произнося только одно имя, которое осталось в его памяти...

Один из стражников подошел к нему и, нагнувшись, злорадно заявил:

-- Молишься, аристократ? Грехи замаливаешь? На месте господина палача я бы

отрубил сначала все выступающие части твоего тела, прежде чем сунуть твою голову под нож! -- он оглушительно захохотал и добавил. -- И особенно ту часть, которую так любил твой братец! Извращенцы!

Рука Гийома молниеносно метнулась к говорившему, и, схватив его за ворот. Гийом дернул его к себе изо всех сил, так, что физиономия стражника влипла в прутья решетки, и только чудом он не сломал нос. К нему на помощь тут же бросились еще несколько стражников. Они долго избивали Гийома, но с его плотно сжатых губ не сорвалось ни единого звука. Они не остановились, пока он не потерял сознание от боли. И только тогда они ушли, оставив его лежать в луже собственной крови.

За ночь Гийом совершенно поседел, его некогда зеленые глаза потускнели и

стали неопределенного цвета. Каждый, кто встречался с этим остановившимся взглядом, тут же отводил глаза.

Он совершенно не запомнил путь от тюрьмы до здания, в котором происходил

суд над аристократами. И этого здания он не узнал. Только когда судья попросил его назвать свое имя, он встрепенулся, гордо вскинул голову и внезапно произнес:

-- Даниэль д'Азир.

И никому даже в голову не пришло усомниться в этом.

Затем его вывели на улицу под оглушающие крики? свист и гиканье толпы.

-- А что, и стариков тоже казнят? -- спросил недоуменный голос в толпе.

Ответом ему послужили многочисленные толчки в бок и яростные выкрики,

которых Гийом уже не различал.

Да, он теперь старик. Столько лет прошло с тех пор, как они с братом были

вместе. Несколько дней, которые превратились для него в долгие годы, проведенные во тьме, в одиночестве. Теперь настало и его время.

Грубый толчок в спину заставил Гийома упасть на одно колено. Он поднял голову и взглянул вверх, еще раз -- последний раз. И в лучах ослепительного солнца он увидел ЕГО, Ангела с Золотыми Крыльями. "Я уйду вслед за тобой, -- вспомнил Гийом. -- К тебе..."


Я проснулся рано утром, резко открыв глаза. Мне что-то снилось, но я совершенно забыл то, что видел, да и вряд ли это было что-то разборчивое. Как же я ненавидел эти сны под утро, оставляющие после себя только смутную тревогу, от которой потом за весь день не избавиться. Только работой, бесконечной, доводящей до ярости, до сумасшествия...

Я взглянул в окно. Там по-прежнему шел дождь, оставляя на стекле косые линии, похожие на росчерк -- нет, не пера, -- шпаги...

Дани спокойно спал рядом, прижавшись к моему плечу. Стараясь не потревожить его, я поднялся и отправился в ванную. Мне нужно было смыть с себя остатки этого утреннего тяжелого сна. Я включил холодную воду и сунул голову под кран.

И всё же, что это было? Толпа дико кричащих людей, собравшихся перед парижским особняком. Их разверстые пасти, уже наглотавшиеся крови, но требующие еще... Светловолосый мальчик, стоящий на коленях посреди улицы в луже чего-то темно-бордового...

Я набрал в ладони холодной воды и плеснул ею себе в лицо. Мне вдруг показалось, что об этом мне когда-то рассказывал Дани... Да, я почти уверен, что он говорил о них, правда, совершенно не помнил, когда именно: я встретил его лишь вчера, и мы не успели ни о чем поговорить... И все-таки это было, я был уверен, как и в другом -- вспомнить весь этот ужас было недостаточно. Нужно было понять, почему это произошло...

Я поднял голову и взглянул на себя в зеркало. Но там не было отражения. Там, за внезапно расплывшейся поверхностью я увидел совершенно другую картину: двух юных молодых людей в саду - одного, светловолосого, того самого, который ждал меня на улице и которого я вчера привел к себе домой, а другого -- темноволосого. Себя... У них был урок фехтования. Но светловолосый мальчик держал шпагу в руке как-то неуверенно. Он даже почти не защищался, когда другой -- его брат -- атаковал его, словно забыв себя от непонятной, безотчетной ярости, затмившей его разум.

"Нападай на меня, Дани!" -- кричал он, и шпага порхала в воздухе, сверкая

лезвием в лучах солнца. -- Убей меня! Я твой враг!"

Но мальчик только качал головой, едва успевая отражать молниеносные удары шпаги лучшего фехтовальщика Парижа. И я уже знал, чем всё это закончится.

"Я никогда не смогу ударить тебя, Гийом! -- воскликнул мальчик, внезапно

опустив шпагу. -- Я люблю тебя!"

Страшный удар обрушился ему на голову. Кровь брызнула, заливая лицо, и он

рухнул к ногам брата, а мое сердце оборвалось вместе с ним.

В тот же миг Гийом выпустил шпагу из рук. Он бросился к брату, перевернул

его на спину, прижимая к груди его голову. Я видел, что он кричит, но не слышал ни звука. Перед глазами всё плыло.

"Смотри, не отворачивайся. Это ты во всем виноват!" -- пискнул гадкий насмешливый голосок в голове. И я с ужасом понимал, что он прав. Ты всегда боялся вспоминать об этом, Ксав. Ты отворачивался, закрывал глаза, лишь бы не видеть этого, любыми способами старался избежать этих воспоминаний, придумывая что-то другое, изворачивался...............

Теперь я не мог отвернуться.

"Ты -- его враг! Ты убил его!" -- захохотал голос.

Что-то горячее пульсировало в моих висках. Я и сам не заметил, как изо всех сил ударил кулаком в зеркало, и оно разлетелось на куски. Вода в раковине тут же окрасилась алым. Я с удивлением посмотрел на свою руку. В ладони застрял осколок зеркала, кривой и острый, как зуб неизвестного зверя.

Я вырвал из ладони осколок стекла и швырнул его в раковину, а потом открыл шкафчик с лекарствами, где можно было найти всё на свете вплоть до прокладок. "А вот это тебе как раз сейчас прекрасно подошло бы", -- отвратительно хихикнул "солидный мерзавец". -- Из тебя, Ксав, сейчас хлещет, как из недорезанного барана. Прокладки оказались бы как раз кстати. И не забудь: вот тебе первый звоночек, о котором я тебя, как друг, предупреждал, -- сегодня снимается последняя сцена, где твоя рука должна быть в целости и сохранности. Вряд ли после такой выходки Кристиан захочет иметь с тобой дело. Он уже, наверное, все телефонные провода оборвал, пытаясь дозвониться до тебя. А потом он получит утренние газеты, где твоя мадам будет публично плакаться на свою горькую участь. И вскоре все убедятся в твоей невменяемости". - "Заткнись, сволочь". Я едва не произнес эти слова вслух, но, даже слушая его, "на автомате" достал из шкафчика широкий пластырь и залепил порез.

-- Гийом... -- этот тихий голос, скорее даже стон, прозвучавший в моем мозгу диким отчаянным криком, заставил меня опомниться и обернуться.

Посреди ванной, засыпанной осколками стекла и забрызганной кровью, стоял, прижавшись к косяку, Дани, и его лицо было даже не бледным, а серым. Он смотрел на меня невидящими глазами, и в них отражался бесконечный ужас, который в одно мгновение опроверг мой утренний сон. Я снова видел едва одетого светловолосого мальчика, стоящего на коленях в огромной луже крови среди беснующейся парижской толпы. "Мечтать не вредно, Ксав, -- снова прошептал кто-то в моей голове (да сколько же вас там, друзья мои?). -- Ты так хотел всё принять на себя, но тогда... Тогда ваша жизнь сложилась бы совершенно иначе".

Над его словами у меня просто не оставалось времени думать, потому что Дани медленно сползал на пол, и я едва успел подхватить его, в ужасе от того, что сейчас, прямо на моих глазах, он сойдет с ума.

-- Дани, -- говорил я, непроизвольно повторяя уже когда-то произнесенные слова, которые я давно забыл, но теперь они прозвучали сами собой. - Дани... Я люблю тебя... Смотри в мои глаза... Смотри только в мои глаза...

Я прижимал его к себе, гладил волосы, и постепенно его глаза становились все яснее, приобретая такой знакомый и так любимый мной оттенок облачного парижского неба. Дыхание становилось спокойнее, и сердце уже не металось, как птица в клетке.

-- Дани, -- произнес я, понимая, что каким-то чудом мне удалось произнести ту единственную фразу, которая привела его в чувство. -- Ничего страшного не произошло. Видишь, я просто случайно порезался. Это пустяк, царапина. Это бывает...

Он прерывисто вздохнул и сказал, как в тумане:

-- Зеркало разбилось... Плохая примета...

-- Всё, всё, -- я решительно взял его за руку и вывел на кухню. -- Не смотри туда, всё закончилось. Осколки я потом уберу. И потом... Я не верю в приметы.

Он слабо улыбнулся:

-- А во что ты веришь, Ксав?

-- В судьбу, -- ответил я, усаживая его за стол и одновременно включая электрический чайник.

Дани сразу же потянулся к сигаретам.

-- Ты извини меня, -- сказал я. -- Сегодня последний день съемок, и я, наверное, не успею сварить тебе настоящий кофе, но ведь у нас всё впереди. Правда, Дани? Кстати, ты ведь так и не сказал мне, как ты появился на этой улице, где я тебя встретил.

Он опустил голову, и сигарета дрогнула в его пальцах.

-- Знаешь, Ксав... -- прошептал он. -- Даже если ты скажешь, что я сумасшедший... Я не помню... Я ничего не помню...

-- Значит, ты просто мой ангел, которого я ждал так долго, чудо, ниспосланное мне небом, -- улыбнулся я, наливая ему кофе и присаживаясь рядом с ним. Нет, невозможно находиться в такой близости от него: я начинал задыхаться от никогда еще не испытанного мной в этой жизни чувства полного счастья, я пьянел от тонкого аромата полевых лилий. -- Будем считать, что ты мой подарок, моя ожившая мечта Я люблю тебя Я никому тебя не отдам, даже самой судьбе... -- Я коснулся пальцами его волос и поцеловал в висок.

В ответ он перехватил мою руку и прижал к губам раненую ладонь.

-- Я люблю тебя больше жизни, Ксав, -- просто и серьезно сказал он, а потом умоляюще посмотрел на меня. - Пожалуйста... Не оставляй меня одного... Я совсем не помню, кто я...

Я внимательно посмотрел на него, на его хрупкую тонкую фигуру, огромные глаза затравленного олененка, и острое чувство нежности, любви, желание защитить от всего мира растворило мое сердце.

-- Нет, любовь моя, -- решительно сказал я. -- Я не оставлю тебя, не бойся, ты пойдешь со мной.

На самом деле мне никуда не хотелось идти, но "солидный мерзавец" внутри меня уже глотку сорвал, напоминая о возможных телефонных звонках. Я закурил, щелкнул телевизионным пультом и положил снятую вчера трубку на рычаг. Как и следовало ожидать, телефон буквально взорвался возмущенной трелью.

-- Да, -- сказал я, рассеяно поглядывая в телевизор.

Это был, конечно, Кристиан. И, как всегда, он не говорил, а кричал:

-- Ксав, да что же это такое? Я ищу тебя со вчерашнего вечера! Ты где? У нас осталась всего одна сцена, и я надеялся, что ты все-таки выдержишь до конца съемок без своих обычных закидонов!

-- Что-то я плохо понимаю тебя, Кристиан, -- ответил я спокойно. -- Я приеду через полчаса; всё равно ты еще дольше будешь собирать своих осветителей, операторов и прочую массовку.

-- Мне полчаса назад звонила Розмари... -- начал было он, но я его мгновенно оборвал:

-- А вот это, как мне кажется, не имеет к съемкам никакого отношения, Кристиан.

-- Ладно, -- слегка обиженно буркнул он. -- Жду тебя ровно через полчаса, Ксав.

Я положил трубку и затянулся сигаретой. По телевизору шел какой-то репортаж об очередной аварии на дороге. Начало я прослушал, но понял, что пару дней назад автобус с туристами из России был чуть ли не в лепешку смят каким-то испанским дальнобойщиком. Шофер и гид были убиты на месте (при виде автобуса, больше напоминавшего смятую и покореженную груду металлолома, я подумал, что от этих людей осталось нечто вроде бифштекса с кровью). Однако я ошибся. Миловидная ведущая сообщила, что несколько пострадавших попали в реанимацию, столько-то десятков человек были госпитализированы, а пятеро пропали без вести, что вполне объясняется шоком, обычным в подобных ситуациях. Четверо из них к сегодняшнему дню были уже обнаружены, а один так и числился пропавшим без вести. На экране мелькнула фотография пропавшего, и я сразу же узнал лицо Дани.

Я быстро взглянул на него. Он отставил чашку кофе, взял вторую сигарету и посмотрел на меня. В его взгляде впервые за всё утро светилась счастливая улыбка, и я решил ничего не говорить ему. Только щелкнул пультом и выключил телевизор.

-- Нам пора? -- спросил Дани с такой трогательной неуверенностью, что я снова не удержался и быстро прижался к его губам.

-- Пора, любовь моя, -- сказал я, поднимаясь из-за стола. -- И запомни... Запомни очень хорошо: я никому тебя не отдам.

"А тебе не кажется, дружок, что всё это произошло неспроста? -- снова услышал я голос "солидного мерзавца". -- Ты будешь умницей, Ксав, если передашь его в полицию и забудешь через недельку. В противном случае тебе грозят большие неприятности. Поверь мне: чутье еще ни разу не подводило меня". - "Пошел вон, к черту, ублюдок", -- ответил я ему.

Он заткнулся, тем более что, как только мы с Дани появились на улице, рядом сразу же затормозило такси, как будто водитель специально ожидал момента, когда понадобится кому-нибудь в этом безлюдном рюэль.


Кристиана я увидел издалека. Высокий и худой, как палка, он сидел на своем стуле и внимательно смотрел на безрадостный пейзаж, где планировал снять сцену: совершенно пустой и заброшенный железнодорожный переезд на окраине Парижа.

Я подошел к нему:

-- Привет, Кристиан.

Он внимательно осмотрел меня, и некоторое изумление отразилось в его старческих блеклых глазах:

-- Ты что, уже успел переодеться, Ксав?

-- Я со вчерашнего дня не раздевался, -- ответил я. -- Так в образ вошел, что, боюсь, уже не выйду.

На мне по-прежнему красовался стильный светлый плащ и шляпа "борсалино", слегка надвинутая на глаза. Темные очки я снял. Для этого мне пришлось вынуть руку из кармана, и Кристиан сразу заметил пластырь на руке, уже пропитавшийся кровью.

-- А это что? -- со всё нарастающим изумлением произнес он. -- Кажется, ты действительно слишком сжился с обликом самурая, Ксав. Но только что же нам делать? Ты мне нужен с целой рукой.

-- У меня еще вторая есть, -- отпарировал я. -- А какая разница -- протягивать правую руку или левую, и кому это нужно?

-- Мне нужно, -- недовольно буркнул Кристиан. -- Ты самый недисциплинированный из всех, кого я когда-либо знал, Ксав. -- Он медленно перевел взгляд на Дани. -- А это кто?

-- Мой брат, -- невозмутимо ответил я. -- Позвольте вам представить -- Даниэль д'Азир.

Режиссер долго и с прищуром смотрел на нас обоих, как бы сравнивая, и вдруг, к полной для меня неожиданности, произнес:

-- И где ты его раньше прятал, Ксав? Никогда не слышал, что у тебя есть брат. Да, очень похожи, хотя масть у вас разная, -- он прикоснулся кончиками пальцев к своей голове. -- И возраст... Хотя это не показатель, я понимаю...

Режиссер с минуту вглядывался в глаза Дани, так, что отчего-то мне стало не по себе и, наконец, повторил еще раз, как будто для самого себя, окончательно убежденный и даже почему-то придавленный этой убежденностью:

-- Да, фантастически похожи...

Он поднялся со своего стула и пожал руку мне, а потом Дани.

-- Что ж, очень рад познакомиться. Как я понял, Даниэль, вы встретились довольно неожиданно и только вчера, поэтому ваше присутствие здесь и интерес к работе брата очень естественны. Прошу вас, располагайтесь, как вам удобнее, а ты, Ксав, иди на место. Если не будешь сверкать своей порезанной рукой и сделаешь всё правильно, я тебя надолго не задержу. Последняя сцена, несколько шагов, крупный план, ты протянешь руку к статисту и всё. Можешь быть совершенно свободен на сегодня.

Свободен! Да только об этом я и мог мечтать! Снова остаться наедине с Дани и выяснить... Наконец-то выяснить... Нет, это будет позже... Я любил его до безумия и не мог думать ни о чем, ни о ком: только о нем. Куда бы я ни посмотрел, -- всюду видел его глаза цвета облачного парижского неба. Но сейчас в них отражалась легкая тревога, и я прекрасно понимал, чем это вызвано. "Я совсем ничего не помню, Ксав... Что я скажу Кристиану, если он спросит меня хоть о чем-нибудь?.."

Кристиан же тем временем, выпрямившись во весь рост, крикнул:

-- Все по местам! Начали! Начали! Джеф, пошел! -- Это он обращался ко мне.

Видимо, тоже начал воспринимать меня как моего героя -- мою копию с именем Джеф.

-- Дани, ты можешь подойти поближе, чтобы быть недалеко от меня , -- шепнул я, глядя в его тревожные глаза, ободряющим жестом притронулся к его руке, а потом пошел вперед, к железнодорожному мосту.

Накрапывал мелкий дождь, дул небольшой ветер, -- как раз такая погода и была нужна для съемок, так что желательно было не терять этот день. Я шел навстречу к человеку, ожидавшему меня на противоположной стороне моста. Но чем ближе я подходил к нему, тем сильнее нарастало мое удивление. Это был не мой партнер по фильму Антуан, а совершенно неизвестный человек с незапоминающимся невыразительным лицом. Конечно, странно: Кристиан не любил менять актеров, да еще в последней сцене. А с другой стороны... Вероятно, я стал несколько подозрительным. Антуан мог внезапно заболеть, а этот тип как нельзя лучше подходил для роли преступника: если бы в полиции попросили назвать его особые приметы, никто не смог бы составить верный фоторобот.

Я остановился в нескольких шагах от него.

-- Дело сделано.

-- Мы знаем. Но нам также известно, что всю ночь вам пришлось провести в полиции.

-- У меня железное алиби, состоящее из двух разных частей. Им никогда не раскрыть меня. Дело сделано, и я пришел получить обещанное. -- Я протянул к нему раскрытую ладонь.

-- Получай, что заслужил. Мы всегда выполняем свои обещания. -- Человек сунул руку в карман плаща, а дальше произошло непредвиденное.

Всё передо мной слилось в яркую огненную вспышку. Прогремел выстрел, но за несколько секунд до него Дани не просто бросился -- взлетел наперерез бандиту, заслонив меня от него. На миг полыхнули огненные крылья, где-то упал софит, закричал Кристиан. Бандит бросился бежать.

-- Ксав, ты с ума сошел! -- орал Кристиан. -- Не мог сразу объяснить своему брату, что дело происходит на съемочной площадке? Всё переснимать заново! А вы, молодой человек, держитесь подальше от места съемок, в противном случае я за себя не ручаюсь!

Я посмотрел на Дани. Смертельно бледный, он всё же нашел силы улыбнуться мне:

-- Прости, Ксав... Я не помешаю тебе больше... Я подожду тебя в кафе... -- И он указал глазами на забегаловку напротив.

-- Только никуда не уходи, Дани, -- попросил я. -- Жди меня, я скоро вернусь.

Он слегка пошатнулся, но снова улыбнулся и быстро пошел от меня через дорогу. Я не сразу обратил внимание, что он немного неловко прижимает к себе левую руку. Со всё нарастающей тревогой я проследил за тем, как он вошел внутрь кафе.

-- Привет, Ксав. Прости, я сегодня попросту проспал. -- Я обернулся и увидел своего обычного партнера, Антуана.

"Кристиан, -- чуть было не сказал я. -- А кто же был тот, второй?.."

Внезапно я опустил глаза и увидел на асфальте темные капли, которые не сразу заметил из-за дождя и всеобщего переполоха. Сердце рухнуло в беспросветную бездну.

-- Дани! -- отчаянно закричал я и бросился за ним.

-- Джеф, Джеф, что с тобой, остановись! -- Кристиан вопил уже на грани истерики. Вернись сейчас же!

Но я уже вбежал в кафе, где за стойкой дремал хозяин. Быстро оглядев маленький полутемный зал, я понял, что Дани здесь нет.

-- Мсье, -- задыхаясь, обратился я к хозяину. -- Сюда только что вошел молодой человек. Где он?

-- Он заказал кофе, а сам отправился в сторону туалетов, -- ответил хозяин. -- Вам что-то угодно, мсье?

Но я уже больше не слушал его. Я распахнул дверь туалета и сразу увидел цепочку темных капель на полу.

-- Дани! -- закричал я, понимая, что вот-вот сойду с ума от ужаса.

Я шел по темным следам, пока, наконец, не увидел рядом со стеной лужицу крови.

-- Дани! -- перед глазами всё начинало меркнуть.

Он упал у этой стены... Налетевший внезапно ветер стукнул дверью, служившей вторым выходом из туалета. "Он упал у этой стены, а дальше его просто волокли, Ксав, -- холодно отметил внутренний голос. -- Можешь убедиться: видишь эту темную размытую дорожку?.."

Я бросился на улицу и успел увидеть отъезжающую машину, тут же скрывшуюся за поворотом. Мне захотелось опуститься на колени и завыть, как волк. Меня чуть не убили, и это не было случайностью. Понял это только Дани и успел закрыть меня собой... А потом... Я не понял, что произошло, я выпустил его из виду буквально на пять минут, и этого оказалось достаточным для того, чтобы его похитили... Почему? За что? Кто? Я потерял его... Он исчез...

"Я тебя предупреждал, -- прорезался вдруг "солидный мерзавец". -- Ты вляпался в большую неприятность, Ксав". Странно, но впервые в жизни он меня отрезвил, как хорошая оплеуха.

-- Не надейся, -- сказал я вслух, обращаясь неизвестно к кому. -- Я найду его, где бы он ни был. Я найду и верну его. Я никому его не отдам!


Темнеет. Парк засыпан снегом,

И ветер пишет снежно-белым

Пером все знаки, предсказанья,

Как будто зная, что дыханье

Смешалось наше, как и крылья.

Все голуби, что гнезда свили

В ветвях деревьев, мчатся к лесу,

Дрожит реальности отрезок,

Неверный, словно взгляд звезды,

И ночь смешает все следы,

Все клятвы, всю непримиримость,

Был - город, остается - мнимость,

Исчезнувшая в облаках,

И лишь огнем горит в руках

Любовь к тебе, мой Ангел, брат...

Лишь звезды с нами говорят

И шелест волн тревожной Сены.

Слова растают белой пеной

В потоке дней. И только пламя -

Корона вечная над нами...


По холодному и темному помещению гулял сквозняк, и это почему-то казалось странным. И тем не менее факт - где-то была распахнута дверь, и можно было даже слышать, как она ритмично хлопает на ветру. Но ведь они должны были прижать ее сильнее, позаботиться о своей безопасности? Или... Или они настолько уверены в себе и в этом месте? Они наверняка не из тех людей, кто забывает захлопнуть дверь поплотнее...

Я сейчас сойду с ума от этого стука... Гийом, ты не мог бы попросить кого-нибудь, чтобы захлопнули эту проклятую дверь?

Едва эта мысль мелькнула в затуманенной голове Дани, как он услышал щелкнувший на правом запястье наручник. И кто это был? Кто это - "они"? Он опять ничего не помнил. Последнее, что врезалось в его память: он хотел избавить Ксавье от мысли, что его только что едва не убили. У того страшного человека, который стоял перед ним на мосту, в лице было что-то страшное, холодное... Нет, у него вообще не было лица, а губы стянуты в узкую белую щель. Где-то Дани всё это уже видел... Тот человек чем-то напоминал инквизитора, выносящего приговор. Он уже всё решил и теперь хотел казаться воплощением небесного судии на земле. Прозвучит выстрел, и у Дани не останется даже времени на то чтобы крикнуть: "Ксав, это не актер, это настоящий убийца!"

Его тело действовало независимо от него. Он успел только совершить стремительный бросок вперед и закрыть собой Ксава в момент выстрела. Плечо обожгло огнем, он почувствовал, как под курткой и где-то под рубашкой становится всё горячее, и успел только увидеть огромные, изумрудные, морские глаза ничего не понимающего Ксавье. Где-то истошно кричал режиссер о том, что ему испортили сцену. Он тоже ничего не понял. И, наверное, это к лучшему. Хорошо, если они ничего не поймут...

Осторожно прижимая к себе руку (капли крови уже падали на землю, стекая по пальцам), Дани что-то сказал Ксаву и быстро направился к ближайшему кафе. Больше всего сейчас он боялся потерять сознание у всех на виду, тем более что с его головой и так что-то было не совсем в порядке, до этого выстрела, хотя он и не помнил, почему и как это произошло. Он действовал интуитивно, потому что всё кругом уже начинало расплываться, а звуки доносились как будто с другого конца вселенной. Круглое размытое как дождем лицо неизвестного человека, которому он что-то сказал... А потом он пошел туда, где его долго не найдут. И среди белого кафеля силы окончательно оставили его, а потолок над головой стал подниматься выше и выше. В воздухе начала распускаться огромная пепельная роза.

И тогда появились они... Они все были похожи на того актера, который едва не убил Ксава пять минут назад. Они что-то говорили, но их голоса были искаженными, похожими на голоса инопланетян. "Верно рассчитали. Теперь он в наших руках. Босс будет доволен. А вслед за первым обязательно будет и второй. На это как раз должно хватить четырех дней... Это будет великий, незабываемый день..." - "Да, до полнолуния осталось как раз четыре дня..." - "И ты думаешь, он не сдохнет до этого времени?" - "Да не должен вроде. Он гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд". - "Хватит болтать, иначе здесь появится второй. Поехали. Бери его".

Гигантская пепельная роза становилась всё темнее. Она распускалась, и лепестков у нее становилось всё больше и больше. Эти лепестки окружили Дани как крылья миллионов серых бабочек, закрыли собой весь мир, и он больше не чувствовал ничего. Только, пожалуй, признательность, что не чувствует боли...


Он видел себя в холодном темном коридоре, среди клубящегося тумана и понимал: надо выбраться отсюда, коридор ведет куда-то вниз и так далеко, что это не поддается никакому представлению. Было страшно холодно, как будто он был наполовину обнажен, спину ломило, особенно мышцы спины. "Надо скорее выбраться отсюда, потому что Гийому плохо", -- подумал он и снова тьма, плотная и безнадежная окутала его.

Он видел себя самого со стороны лежащим в огромном мрачном помещении, видимо, когда-то служившем монастырской трапезной. В спертом, пронизанном запахами нечистот воздухе, повсюду слышались сдавленные рыдания людей, испуганно жмущихся друг к другу. Он смотрел вверх ничего не видящими глазами, совершенно не чувствуя, как впивается в тело грязная солома. Темноволосая девушка с кувшином воды тихо подошла к нему и осторожно смыла кровь с его волос и рук. Кажется, она что-то говорила ему, и это было похоже на робкий вопрос: "Вы хотите пить?" И он даже сумел прошептать: "Мне ничего не нужно... Мой брат обещал прийти... Я жду его...Он не мог бросить меня... Он обещал..." Девушка почему-то заплакала, и в ту же минуту окованная железом дверь распахнулась.

Заключенные притихли, а два страшных человека, стоящих в дверях с саблями через плечо и залитых чужой кровью рубашках выкрикнули:

-- На допрос к Майяру! Д'Азир!

Девушка поднялась со своего места, закрыв собой Даниэля.

-- Пожалуйста... -- ее голосок был нежным и умоляющим. - Прошу вас, добрые господа, не трогайте его... Он вот-вот умрет...

-- А ты вообще молчи! - прикрикнул на нее один из людей с саблей. - Думаешь, мы не знаем, что ты таким же образом трижды отсрочивала казнь одного старого аристократа, пока его, наконец, не освободили? Теперь у тебя этот номер не пройдет!

Они быстрым шагом подошли к подстилке, на которой лежал Даниэль, и рванули его вверх, поставив на ноги. "Иди, держись, -- услышал Даниэль внутри себя голос неизвестного зеленоглазого рыцаря. -- Смерть в своей постели кельты всегда называли "соломенной". Не дай настолько опозориться королевскому роду! Иди!"

И он пошел за ними, ничего не видящий и не понимающий. Стражники вывели его в комнату, за дверями которой - Даниэль чувствовал - находилась свобода. Оттуда веяло ночью, ветром и еще чем-то настораживающим... Страшным, жарким... Словно тысячи факелов разбивали вдребезги тишину и спокойствие осенней ночи. К тому же и перед этой дверью стояли стражники с обнаженными саблями, готовые убить любого из заключенных в том случае, если у того не выдержат нервы, и он попытается бежать.

Даниэля швырнули на скамью, но он по-прежнему мог только смотреть перед собой ничего не видящими глазами. Он не видел председателя трибунала Майяра, восседавшего среди огромной кипы бумаг и полупустых винных бутылок, не видел его подчиненных, уже упавших головами на стол, не выдержав бесконечной работы - непрерывно подписывать смертные приговоры. У них даже не оставалось сил на росчерк пера.

-- Ты присягал? - спросил Майяр, глядя на Даниэля.

Даниэль молчал. Он ничего не слышал и не понимал смысла обращенных к нему фраз. Гийом... Он должен появиться... Он обещал...

-- Как тебя зовут?

Даниэль молчал.

Один из помощников Майяра склонился к начальнику и сказал громким шепотом:

-- Гражданин, разве ты не видишь? - Он сошел с ума, он ничего не понимает. К тому же... Посмотрите на его грудь: он ранен. Девчонка впервые сказала правду: он умирает.

-- Сумасшедший? - Майяр усмехнулся. - Так я заставлю его заговорить. Кем тебе приходится граф Гийом де Монвиль?

Гийом... Кто-то произнес это имя...

-- Гийом... -- выговорил Даниэль. - Гийом, где ты? Ты обещал... Ты придешь...

Кто-то грубо тряхнул его за плечи:

-- Кем тебе приходится Гийом де Монвиль?

Даниэль сам не понимал, откуда у него внезапно взялись силы, и он почти выкрикнул:

-- Гийом де Монвиль - мой брат, и я люблю его!

Вокруг раздался торжествующий рев голосов, среди которых ясно слышался приговор Маяйра:

-- А вы говорили - не выясним! Аристократ! На свободу его!

-- Мадам гильотина никогда не бывает сытой, -- поддакнул помощник. - Следующего!

"Я не уйду отсюда до тех пор, пока не ответит каждый, кто был повинен в твоем убийстве", -- услышал Даниэль голос Гийома. На мгновение он даже увидел его - высокого черноволосого Ангела, за спиной которого сияли сине-черные Крылья, а потом всё снова погрузилось во мрак. Он так и не узнал никогда, что вскоре, проходя по набережной Сены, Майяр посмотрел на воду в реке и с ужасом произнес: "Она - красная! Она совершенно красная!" Это были его последние слова. Он закашлялся, выплевывая огромные сгустки крови, а потом упал на мостовую, чтобы больше не подняться.


Дани показалось: он очнулся из-за того что где-то совсем рядом завывал волк или одичавшая собака. Вой был низкий и глухой, временами срывающийся на рев.

Дани слегка шевельнулся. Ноги казались ватными, правая рука, где засела пуля, потеряла всякую чувствительность и бессильно висела плетью, и вдруг он совершенно ясно понял: если открыть глаза, то он сможет что-то увидеть, пусть даже в тумане. Он так и сделал и сразу же ощутил непонятную тревогу. Темное холодное помещение, вне всякого сомнения, являлось заброшенной церковью, вероятно, построенной много веков назад, но с тех пор постоянно подновлявшейся, чтобы она не рассыпалась окончательно. Сквозь широкие щели между досками, которыми были забиты окна, проникал бледный дневной свет и сразу позволял увидеть кропильницу. Эту кропильницу поддерживал донельзя безобразный бесенок.

Глаза постепенно привыкали к полумраку, и Дани начал различать и другие фигуры. О боги... Здесь была целая толпа невыразимо уродливых созданий, гримасничающих, как клоуны, застывших в непристойных позах, раскрашенных яркими цветами и уставившихся на непрошеного гостя невыносимым стеклянным взглядом. Нет, ни в коем случае эту церковь нельзя было бы назвать домом господа, скорее уж - приютом для буйнопомешанных или музеем восковых фигур, где персонажами неожиданно стали герои Священного Писания. И в то же время эти персонажи, вне всякого сомнения, были созданы рукой великого мастера. Все вместе они составляли единый неповторимый ансамбль, особый мир, где продумана каждая деталь для достижения особой цели.

Постепенно Дани понял, почему даже в обмороке он испытывал такой невыносимый холод: неизвестные сорвали с него почти всю одежду, оставив наполовину обнаженным. Невозможно болела простреленная рука, а левая была прикована наручником к трубе, проходящей вдоль стены, так что он находился в очень неудобном полусидячем положении... Вой животного раздался где-то совсем близко. "Гийом... - подумал Дани, еще не совсем отошедший от тяжелого сна. - Ты обещал..."

Мысль о Гийоме отозвалась острым покалыванием в сведенных судорогами мышцах. Руки ничего не чувствовали... Дани попытался приподняться, но только еще раз понял, что не может шевелиться. В его полубессознательном состоянии страх подействовал не хуже нашатыря: в голове более-менее прояснилось, а сердце забилось быстрее. Но больше он ничего не добился, а перед глазами возникла картина: молодой светловолосый человек стоит, привязанный за руки и за шею к столбу, забросанному хворостом, а вокруг горят красно-черным пламенем факелы, которые через минуту превратят его в пылающий столб. А вокруг него хохочет толпа, швыряя в осужденного камни и комья грязи, которую не в силах остановить даже стражник (почему-то Дани подумалось, что он - иностранец: такое отвращение к происходящему было написано на его суровом красивом лице). Стражник держит в руках копье, которым сдерживает толпу, рвущуюся к месту казни. То самое копье, которое, как знает Дани, вскоре пронзит его сердце, чтобы избавить его от мучений, а толпу - от радости насладиться ими.

Ты наказан... За что?.. Вероятно, за то, что поступил противно божьему закону: посмел совратить зеленоглазого рыцаря, стать любовником молодого черноволосого аристократа, которого растерзала разъяренная парижская толпа... Из-за тебя... Только из-за тебя... Почему ты не покончил с собой? Почему ты не умер, когда он, разъяренный твоим согласием на женитьбу на шлюхе дю Барри, ударил тебя по голове шпагой? Но ты слишком любил его... Ты был способен прогнать от себя саму смерть, лишь бы остаться с ним, забывать себя в его объятиях, бесконечно повторять ему: "люблю..." Ты убил его своей любовью, Дани, хотя тебе не раз говорили об этом, и вот теперь - принимай расплату. Ты убил его... Ты - убийца...

Кажется, сейчас здесь никого нет, кроме того зверя, который тоскливо завывает время от времени, да еще птицы, чьи крылья прошелестели рядом с окном. Нет ни одной живой души, и никто не ответит на его вопросы, кроме него самого... Разве что эхо... Здесь есть только эхо, а больше - ничего...

Острая боль пронзила левое плечо, как раз у основания шеи. Судорога, и очень сильная. Дани застонал. Мышцы сделались каменными, а в руки впились тысячи иголок, но даже эта боль была вряд ли сильнее, чем в руке, оставшейся свободной. Они что-то говорили про четыре дня?.. Наверняка у него уже начинается воспаление и заражение крови, и через четыре дня, нет, даже три, для него будет всё кончено... Инстинктивно он попытался подтянуться спиной ближе к стене, но этим только ухудшил свое положение. Он снова едва не потерял сознание, но все-таки ему удалось хотя бы согнуть локти, и нагрузка на плечи ослабла. Через секунду судорога начала отпускать, и Дани понял, что снова может дышать.

Ветер завывал в деревьях, по-прежнему ритмично хлопала незапертая дверь. Вой неизвестного зверя затих, и теперь во всей округе воцарилась тишина. Предплечья гудели, но пальцы уже обрели чувствительность. Морщась от боли, Дани попытался сжать руки в кулаки, а потом разжать, и это у него получилось. Наручник звякнул о трубу. Этот звук вызвал в Дани только глубокую тоску, какая бывает, когда скучаешь по дому. Он неисправим. Он никогда не сможет забыть Гийома. Да, он не отвечает, но главное - что он не умер... Так что не будь таким эгоистом, Дани. Он жив, с ним всё в порядке, а что касается тебя... Ты только отвечаешь за то, что так никогда и не откажешься от преступной любви к нему...

Дани попытался наклониться в сторону, чтобы выяснить длину цепи наручника. Она оказалась совсем небольшой: всего несколько сантиметров. Зато он увидел свою правую руку - залитую кровью с темным входным отверстием от выстрела, вокруг которого кожа начинала подозрительно краснеть. Оставалось надеяться, что это - только игра воображения. Возьми себя в руки, Дани, и посмотри на вещи трезво: никакая это не игра воображения, у тебя начинается заражение крови.

-- Ксав... -- прошептал Дани. - Прошу тебя, не молчи...

Естественно, ему никто не ответил. Он далеко, он встретил тебя вчера, и вы провели вместе всего одну ночь. Он убедился, что его случайный знакомый скрылся, и, не найдя в этом поступке ничего странного, успокоился... Он уже успешно закончил съемки своего лучшего фильма. У него есть квартира на Шанзелизе, где, скорее всего, он сейчас сидит со своей женой около камина, и у обоих в руках бокалы с шампанским в честь успешно завершенной работы. Триумфальной работы... Так какого же дьявола ты тут шепчешь? И вопреки всему, Дани в отчаянии закричал, хотя и знал, что его никто не услышит:

-- Ксавье! Ксавье! Ты слышишь меня?

Что-то темное кружилось внутри него, как хищник вокруг умирающей добычи, как змея около догорающего костра. Дани чувствовал себя безнадежно заблудившимся. Он потерял Гийома в этой лесной чаще, и теперь совсем рядом бродит стая хищников, уверенная, что он никуда от нее не денется. Можешь кричать хоть до посинения, ничего не изменится, никто не услышит, и тебе предстоит умирать долго и мучительно, потому что во всем мире нет человека, который побеспокоится о твоем отсутствии... Да ты хотя бы посмотри, на кого ты стал похож? - Лицо, как у выходца с того света, весь в грязи и крови, ты находишься в заброшенном помещении среди мусора и осколков стекла, наконец, у тебя начинается заражение, в результате которого в лучшем случае тебе отнимут руку, хотя этот лучший случай вряд ли представится: ты отдашь концы в этом свинарнике раньше, гораздо раньше...

И чего ты, спрашивается, ждешь? Ты уже стал причиной его смерти не один раз, и теперь он должен срочно разыскать тебя, сказать, да, любовь моя, сейчас я тебя освобожу? Пыль в заброшенной церкви стояла плотным слоем, как и мертвая тишина. Дани напряженно прислушался. Ни звука... Ничего... Только одна единственная мысль: "Теперь я окончательно один... Совсем один..."


Едва Ксавье вышел из кафе, как в его кармане затрещал мобильник. Единственной мыслью, которая билась в данный момент у него в голове, была: "Какой бы выкуп они за него ни попросили, я отдам всё, даже самого себя, если понадобится"

-- Да! -- крикнул он, видя, как с другой стороны дороги отчаянно машет ему Кристиан, даже не возмущенный, а просто взбешенный его долгим отсутствием.

-- Господин Деланси? - спросил тихий голос, а потом без паузы продолжал. - Немедленно приезжайте ко мне, если хотите увидеть вашего брата живым. Я жду вас в небольшом доме рядом с Сент-Женевьев-де-Буа. Дорога вам, надеюсь, известна. Спросите отца Иеремию, если что. Это я. Ждать я вас буду ровно час. С этой минуты время пошло, мсье Деланси. - И незнакомец сразу же отключился, так что Ксав не успел задать ему ни единого вопроса.

Думать было некогда. Было такое впечатление, что Ксав отделился от самого себя, стал кем-то другим. Перед его глазами на миг полыхнули устрашающие черные крылья и зеленые яростные глаза. Он рванул дверцу чьей-то машины, оставшейся без присмотра у обочины, вероятно, даже машины самого Кристиана, и, сев за руль, сразу завел мотор и включил максимальную скорость. В зеркальце заднего вида он несколько секунд видел, как метались посреди дороги члены съемочной группы, нелепо размахивая руками и что-то выкрикивая, но они быстро исчезли, и Ксав больше не вспоминал бы об этом, если бы не предупредительный голос "солидного мерзавца": "Ну что, дружок, ты завалил свой лучший фильм и даже скажу больше - всю свою дальнейшую карьеру". - "Пошел к черту. - ответил Ксавье. - Я уже сделал выбор и не привык сожалеть о сделанном, а если ты мне скажешь еще хоть слово..." Голос заткнулся, а Ксавье вышел у станции метро, бросив открытую машину на произвол судьбы.

Он вышел на перрон как раз в тот момент, когда рядом с ним остановился роэр, идущий на Сент-Женевьев-де-Буа. Ксавье вошел в вагон, плотно набитый людьми. Он очень редко ездил на метро, а сейчас и вовсе ничего не видел, кроме горящих яростным огнем крыльев. Кровавая пелена опустилась на его глаза.

Толпа... Всюду толпа... Она теснит со всех сторон, окружает... Он чувствует отвратительный запах пота, горелого лука и мяса. Становится невозможно дышать... "Гийом! Нет! Я иду к тебе!" - "Невозможно! Не выходи!" - Он хочет выкрикнуть эти слова, но они застревают в горле, внутри которого он уже чувствует леденящий холод стали, а потом буквально захлебывается собственной кровью.

Он еще успевает увидеть его огромные глаза цвета облачного парижского неба, самые любимые в мире. Дани... Он все-таки пришел, отдавая себя этой толпе, чтобы если и не защитить его, то хотя бы погибнуть вместе с ним... А он, не в силах даже двинуться, может только говорить ему одним взглядом: "Люблю тебя... Не смотри по сторонам... Смотри только в мои глаза... Только в мои глаза... Я не уйду, пока... Я всегда буду с тобой... Люблю тебя больше жизни..." Где же ты, Анри?.. Где твой волк, Белен? Где твой защитник, который обещал... Мы все так много обещали друг другу...

"Гийом... Где же ты?.. Ты обещал... Где ты?.. Почему ты бросил меня?.." - Его растерянные глаза потерявшегося ребенка. Он смотрит поверх голов хохочущих людей, швыряющих в него камнями. Он ищет только его, до конца надеясь, что он придет... Но он не может прийти... Он никогда не поймет этого. Его руки связаны за спиной, рубашка залита кровью, и только солнце золотит светлые, коротко обрезанные волосы, прощальным поцелуем. Камень, брошенный кем-то из толпы, бьет его в висок, и по его лицу течет струйка крови. Помощник палача швыряет его под нож, и Сансон командует: "Пошел!" Нож падает с отвратительным скрежетом и хрустом.

Черные крылья горят так, что обжигают спину, но Ксавье ничего не чувствует и не видит: только кровавую пелену, в которой мечутся и разевают рты в безмолвных воплях десятки людей, запертых в вагоне метро. Они бьются о стены, как будто их гоняет целая стая волков. Кто-то смотрит на оторванную руку, кто-то на вывалившиеся внутренности, и если бы Ксавье понимал хоть что-нибудь, он мог бы сказать, что был свидетелем кошмара, равного которому еще не было в этой его жизни...

Но он так ничего и не видел, не замечал, даже если бы вокруг рушился весь мир. Он вышел на станции метро Сент-Женевьев-де-Буа из вагона, стекла которого были залиты кровью, откуда доносились вопли и стоны умирающих и сошедших с ума людей. Он не видел, как к вагону бегут служащие метро. Не видел, как несколько человек в этот момент упали с эскалатора и одновременно взорвалось несколько рекламных витрин. Он не слышал, как одна из служащих выкрикивала в припадке истерики: "Перекройте выходы в метро! Я никого больше не впущу в эту адскую геенну!" Он не видел, как мужчина-служащий набирал телефон полицейского участка. Он видел только огромные серые глаза и шел по адресу, который назвал ему голос в мобильнике.


-- Что там у вас еще? - лениво спросил лейтенант Арманьяк, поднимая телефонную трубку. Некоторое время он молчал, видимо, собираясь с мыслями, а потом сказал, -- Что за бред? Чертовщина какая-то... И вы хотите, чтобы я в это поверил? Да, не волнуйтесь, не волнуйтесь, мы приедем, разберемся. Целый вагон крови? "Скорую" уже вызывали? Так, и что? Несколько мертвых... Как вы сказали?.. Загрызенных?! Ладно, на месте выясним. Не думаю, что в вашем вагоне все перевозили собак, которые внезапно взбесились... Ах, не собаки - волки... Становится всё интереснее... Остальные в больницах в состоянии шока? Ладно, будем выяснять... Сделаем экспертизу, чтобы понять, чьи это были зубы - собачьи или волчьи... -- Внезапно он осекся, поняв, что уже обсуждает происшествие на станции метро совершенно серьезно. Он на самом деле поверил в произошедшее. Единственное, что он смог добавить, это обычный вопрос полицейского:

-- С места происшествия что-нибудь исчезло?

На другом конце провода прозвучал короткий ответ, от которого лицо лейтенанта сделалось каменным.

-- Шуба? - только и смог переспросить он и повесил трубку, как будто хотел отгородиться от кошмарного сна.

-- Роже! - крикнул он напарнику. - Съезди с бригадой на станцию и разберись там, в чем дело. И пошли кого-нибудь за результатами экспертизы в больницы!

-- Слушаюсь, лейтенант! - отозвался молоденький полицейский и исчез за дверью.

Арманьяк еще долго сидел, в задумчивости грызя карандаш и глядя, как дождь чертит на оконном стекле послания неизвестно от кого.

-- И что же за последним гадом надо быть, чтобы стащить из такого вагона шубу? - пробормотал он в пустоту темного кабинета. Темнота молчала, но лейтенант был совершенно уверен, что найдет ответ и на этот вопрос.

Единственное, чего он не знал, да и не знал, пожалуй, никто на земле, что эта отчаянная вспышка черных крыльев стала началом конца этого, привычного для всех, мира...


"Ну и кто исхитрился тебе так вдолбить в голову, что ты никчемный урод, Дани, и к тому же еще и убийца? - услышал Дани тихий голос, но он уже ничему не удивлялся. Он просто закрыл глаза и слушал. - Этот мир был создан Любовью и для Любви, и уничтожен он будет Любовью Испепеляющей... Люди гнали вас, сыновей богов, все ваши жизни, и вот теперь наступил конец и их терпению. Вас сжигали, вас рвали на части, гнали во имя Любви, и теперь, когда Тьма решила окончательно взять власть в свои руки, Любви тоже наступил предел. Ради троих праведников был бы сохранен город, но там их не нашлось, как нет их сейчас и на этой земле. Вас называли самыми гнусными именами, но вы не отступились друг от друга... Но вас всего двое, а этого мало, слишком мало... Только вы еще смогли бы сохранить часть этой земли, поскольку она уже обречена. Полукровки... Бастарды... Братья... Сыновья богов... Теперь всё зависит только от вас, Ангелы Испепеляющей Любви..."

Дани широко распахнул глаза в надежде увидеть говорящего, но рядом с ним по-прежнему никого не было: только разрисованные безумным художником разрушающиеся стены его тюрьмы, которая, кажется, станет для него последней...

-- Я знал, что когда-нибудь всему этому будет положен конец, -- хрипло выговорил он. - Нас было всего двое, а больше никто ничего не сделал, и вот как всё обернулось...

Его одежда - куртка и пропитанная кровью рубашка - валялись в нескольких шагах от него. Голос замолчал, и вместо него яркие солнечные лучи проникли в окна, позолотив его волосы, но, судя по тому, как ложились эти лучи на пол, можно было определить, что сейчас уже не меньше четырех часов дня. Скоро этот свет тихо соскользнет в никуда, в углах начнут сгущаться тени. Через час начнет смеркаться, еще через полчаса совсем стемнеет... Мысль об этом не вызывала у Дани страха, у него только похолодело сердце. Ему очень хотелось пить и, хотя сейчас он еще мог терпеть, но знал, что очень скоро мысль о воде сделается просто невыносимой. "Забавно будет, если я умру от жажды, -- подумал Дани. - Но хотя бы мне не придется снова спасать мир или, вернее, теперь уже его остатки, раз уж голос сказал: этот мир в любом случае обречен. И если честно, я не испытываю никакой жалости по этому поводу. Я не видел от него ничего, кроме боли, крови, грязи... Была и остается только Любовь..." Он вспомнил изумрудные, как волны недостижимой Адриатики, глаза Ксавье. "Люблю тебя, мой Ангел... Прости, я забыл все слова, кроме этих..."

Солнечный луч блеснул на стене странным, отраженным как от водной поверхности, золотым зайчиком. Дани посмотрел влево и увидел, что в метре от него стоит стакан, наполовину наполненный водой. Вероятно, его мучители не планировали, чтобы он загнулся здесь от жажды, до того представления, которое они задумали. Горло саднило от жажды, а сил сейчас не было даже на то, чтобы постараться хоть как-то попытаться дотянуться до стакана.

"Ты все равно здесь будешь один, -- заявил ехидный голос. - Один, без своего любимого Ксавье, в темноте, в компании монстров. Ты даже не можешь сделать глоток воды, а впереди тебя ждут долгие и мучительные часы, которые тебе покажутся вечностью. Но боль будет тебе как расплата. В конце концов только ты один во всем виноват со своей Любовью, которая теперь еще и испепелит весь мир. Думаю, смерть одного такого мудака, как ты, -- небольшая плата за всю землю"

-- Ты меня утомляешь, -- сказал ему Дани устало. - Плевать я хотел на всё. И на твой долбаный мир тоже.

Он снова закрыл глаза.


Наручник... Да он всегда жил в наручниках. Это чувство не оставляло его, хотя сейчас Дани ничего не помнил о своем прошлом. Ну что ж, кажется, впереди еще довольно много времени, чтобы подумать об этом. Кажется, это был город, представлявшийся ему самым холодным в мире, со всех сторон окруженный холмами, как стенами, преодолеть которые невозможно, разве что ценой потери рассудка. Но очертания его всё еще оставались крайне нечеткими. В его памяти все казалось застланным, словно дымом от труб. "Град обреченный", -- почему-то вспомнил он. А вместе с этим городом пойдет ко дну и вся остальная земля. Потом в его сознание ворвался еще один голос, страшно далекий и обращавшийся именно к этому городу, предрекающий ему: "Провалишься!"

Дани встряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, которые в его нынешнем состоянии только мешали, и попытался сосредоточиться на наручниках. Вернее, на наручнике, где есть особые зазубрины для регулировки размера. "А вдруг?" -- мелькнула у него безумная мысль. Он покрутил рукой в наручнике и поморщился от боли, но потом решил: ерунда. Конечно, наручники очень ощутимо царапали запястье, но это было все-таки терпимо, а его тонкая аристократическая кисть руки могла двигаться вполне свободно. И все-таки браслет держал руку достаточно крепко, чтобы Дани не смог вытащить из него руку. А вдруг?..

Он попробовал дернуть руку. Браслет скользнул вверх и больно впился в кожу там, где запястье переходит в ладонь. Дани рванул руку еще сильнее, и тут уже боль стала совершенно нестерпимой. Откуда-то выплыло воспоминание: он, еще маленький, прищемил запястье дверью собственной квартиры. Боль была такой адской, что он даже не мог закричать: у него перехватило горло. Ему едва не раздробило какую-то кость, но с забинтованной рукой пришлось ходить довольно долго...

Ну а если потянуть еще сильнее? Что из того, что он переломает кость? В конце концов, если повезет, могут найтись какие-нибудь доктора, которые всё поставят на свои места. А ты сам-то веришь в это, Дани? Ты, кажется, совсем перестал посещать врачей с того самого времени, как они поставили тебе диагноз... Диагноз... Какой диагноз?

"Тебя приговорили к смерти, лапуля, вполне возможно, даже очень скоротечной, -- ласково подсказал ехидный голосок, -- И если ты до сих пор еще жив, то лишь благодаря своему непроходимому упрямству и желанию поддерживать своей взрывной, ядерной силой никчемную, угасающую жизнь своего любимого самой дикой в мире любовью брата".

Да, если он будет бороться, то лишь ради него... Дани тянул всё сильнее руку из наручника в надежде, что она все-таки проскользнет в узкое отверстие. Ну хоть бы она сдвинулась чуть-чуть... Хотя бы самую малость... Если бы прошла выступающая кость большого пальца, дальше все было гораздо проще. "А там еще суставы есть, между прочим", -- подсказал отвратительный голосок. - "А о них я буду думать, когда дело дойдет до этого", -- ответил ему Дани.

Он рванул руку еще сильнее, поморщившись от боли и напряжения. На руке вздулись вены, мышцы затвердели, а Дани почувствовал, как весь покрывается испариной, несмотря на дикий холод. Боль была просто запредельной, но Дани не останавливался до тех пор, пока не понял окончательно, что сам наручник уже выдал предел того, на что был способен. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Все надежды на быстрый и благополучный исход улетучились, как дым.

А ты уверен, что тянул в полную силу? Или ты все-таки боялся боли?

-- Да, -- произнес Дани, прикрыв глаза. - В полную силу. Самую полную. Честно...

На его запястье осталась глубокая белая борозда. Обе руки страшно саднило - каждую по своей причине, и это было совсем скверно. Все голоса молчали. Разбирайся дальше сам как хочешь, Дани.

Пятно солнечного света на полу медленно таяло, и Дани все сильнее знобило. Кажется, он всерьез заболевал. Ты можешь дергаться тут сколько угодно, но ничего не сделаешь с этим чертовым наручником. Он посмотрел на свои бессильно повисшие руки - одну в наручнике, и другую - по которой ползло розовое пятно, и едва не вскрикнул от отчаяния.

-- Ну и что мне теперь делать? Что же мне делать, черт побери? - спросил он вслух, но ответом ему послужил только одинокий далекий вой то собаки, то ли волка...


Мы пока еще дышим, танцуем, живем, --

Все, помеченные красным пятном, -

Бастарды, нить из прошлого в настоящее,

На языке будущего говорящие,

Никем не понятые. В разгуле толп

Нам доставался позорный столб,

У которого, с поднятой головой,

Можно сказать: "Я еще живой,

Превращаясь в пламя, полет и сталь,

Никем не замеченный. Вихрь. Грааль"


Этот дом, расположенный рядом с пустынным русским кладбищем, Ксав нашел сразу. Трудно было не заметить его - единственный, почти скрытый лесом. Ксав тронул незапертую калитку, прошел по идеально чистой, посыпанной белым гравием дорожке, и постучал в дверь. Солнце, выглянувшее всего на несколько минут, снова скрылось за тучами, и у Ксавье возникло четкое предчувствие, что теперь оно уже больше не появится никогда. Снова начался мелкий дождик, грозящий перейти в затяжной ливень. "Так было всегда, когда с земли уходил Приносящий Дождь", -- вспомнил Ксавье слова, которые он уже слышал когда-то и не один раз, но успел забыть. Кажется, вскоре ему придется вспомнить еще очень многое.

Несколько минут за дверью стояла совершенная тишина, и Ксав уже поднял руку, чтобы постучать вторично, но тут за дверью послышалось скрипение половиц, и старческий голос произнес:

-- Иду, иду! Подождите минутку, я инвалид, мне тяжело передвигаться!

Дверь распахнулась, и Ксав увидел человека, который звонил ему по мобильнику. Это был высокий и крепкий старик с длинными, совершенно белыми волосами до плеч и слегка прищуренными глазами. Но самым удивительным в его облике было лицо - поразительно молодое, как будто над ним хорошо поработала целая бригада пластических хирургов. "Это странно, дружок, -- впервые шепотом сказал ему "солидный мерзавец". Кажется, он всерьез был чем-то напуган. Нет, он был просто в ужасе. - Ксав, опомнись, скорее вернись в Париж и забудь всё, что произошло, как дурной сон. Ты всё глубже и глубже вляпываешься в трясину, из которой выхода я не вижу". - "Плевать на тебя я хотел, -- яростно ответил ему Ксав. - Разве у меня был хоть какой-то выбор? Этот человек, кем бы он ни оказался, обещал сказать, где я могу найти Дани. Так что заткнись и не суйся больше в мои дела, дружок, иначе, как мне кажется, ты того и гляди обделаешься от страха".

-- Это вы звонили мне? - спросил Ксавье старика.

-- Да, я, -- ответил тот. - Отец Иеремия. Рад познакомиться с вами, мсье Деланси.

-- Не перейти ли нам сразу к делу? - нетерпеливо сказал Ксавье. Дождь и в самом деле усиливался с каждой минутой, и ему пришлось поднять воротник плаща. - Вы обещали сказать, где я смогу найти своего брата.

-- Проходите, -- отозвался отец Иеремия, откатывая свою коляску в глубь коридора. - Надеюсь, никаких "хвостов" вы за собой не привели.

Ксав вдруг снова почувствовал себя персонажем своего, так и не сделанного до конца фильма. Как будто он снова разыгрывал сцену, вот только это не было кинофильмом. Он шел за стариком, ловко катящим свою коляску в комнату, служившую ему кабинетом. Там оказался только огромный стол для работы, подходящий, наверное, для какого-нибудь лауреата всех литературных премий, писателя-мастодонта. Вдоль стен стояли шкафы, тускло поблескивающие разноцветными корешками. И всего одна картина украшала стену - репродукция знаменитого полотна Никола Пуссена "И я жил в Аркадии". С первого взгляда Ксав понял: книги в этом кабинете очень старые и редкие. "Вот где настоящие миллионы, -- не удержавшись, ляпнул "солидный мерзавец". - Учись жить, Ксав".

-- Прошу прощения, отец Иеремия, но жизнь научила меня не верить никому, -- заявил Ксавье, встав посреди кабинета и исподлобья глядя на хозяина. - Почему вы позвонили мне? Именно мне? И что вам за дело до моего брата? Откуда вы знаете, что с ним произошло, если об этом не знал никто, кроме меня и его похитителей?:

Старик усмехнулся и укоризненно покачал головой, будто ему пришлось заняться обучением непроходимо тупого ученика.

-- Слишком много вопросов, мсье Деланси, а у нас слишком мало времени, да и выбора вам не представится всё равно больше никакого.

-- Надо же, какая проницательность! - не удержался от комментария Ксавье. - Именно об этом я и думал, когда направлялся к вам. Так кто вы на самом деле, отец Иеремия?

Иеремия только пожал плечами в ответ:

-- Ученый, просто ученый... И не надо так смотреть на меня, молодой человек, как будто вы стоите перед председателем революционного трибунала. Много лет, практически всю жизнь, я занимался историей Грааля.

-- А причем тут мой брат? - снова заговорил Ксав.

Вместо ответа старик взял в руки телевизионный пульт, и откуда-то из угла засветился экран телевизора, который вначале Ксавье не заметил. Там застыла картинка - какие-то пересекающиеся линии и области, видимо, Франции, посередине которых красовалась огромная буква Н. Ксав в метеорологии не понимал абсолютно ничего.

-- "Н" обозначает штормовые зоны, -- пояснил старик, и его губы снова тронула почти издевательская улыбка (да, ученик на редкость тупой, действительно непроходимый идиот).

По экрану ползла широкая желтая линия, захватывающая все новые и новые области.

-- Такой бури наверняка не видели еще со времени великого потопа, -- прощебетала дикторша. - Мы показываем вам пока только районы Франции, но нам известно, что нечто подобное сейчас происходит во всем мире. Циклоны, несущие с собой штормы и ливневые дожди будут сталкиваться друг с другом, и жителям западных и северных районов нашей страны всерьез не поздоровится. На экране появилось яркое пятно - вспышка взрыва. Ученые предполагают, что эта страшная природная аномалия стала следствием только что случившейся катастрофы в России, где одновременно взорвались два мощных ядерных реактора. Теперь этот взрыв, равный по мощности взрыву четырех водородных бомб, скорее всего сметет с лица земли всё живое, однако не будем поддаваться панике, как и наш праотец Ной.

-- Боже, какая идиотка, -- не удержался от замечания Ксав.

-- Количество наступающей воды ожидается поистине феноменальным, -- не унималась дикторша. -- Мы просим всех жителей страны предельно серьезно отнестись к складывающейся ситуации. Прошу вас не устраивать паники и выслушать ряд советов специалистов...

-- Если эти балаболы говорят, что наступает конец света, значит, они решили устроить срочную распродажу новых памперсов, -- презрительно заметил Иеремия и щелкнул пультом. - Но если вы услышите от них "без паники", значит, ситуация в самом деле серьезна. Более чем.

-- Да к чему мне всё это? - взорвался Ксав. - Мне нет дела до того, что сейчас происходит в мире. Я хочу найти своего брата! Вы хорошо меня слышали?

-- Это я знаю, -- по-прежнему терпеливо ответил отец Иеремия. - Но только не думайте, будто перед вами находится вышедший из ума старый маразматик. Всё, что я вам показываю, связано с вашим братом самым непосредственным образом.

-- Он, что ли, электростанции взорвал и устроил глобальный природный катаклизм? - возмутился Ксав. - За это его преследуют?

Как ни странно, отец Иеремия наклонил голову в знак согласия.

-- В каком-то роде... -- туманно ответил он. - За ним всегда следовали войны, революции и армагеддоны. Я мог бы вспомнить, во что вы, милейший, превратили сегодня одну из станций метро, но воздержусь, потому что времени у нас мало, и, если вы не успеете, все узнают действие Грааля. Особенно - убитого Грааля.

Он подкатил кресло к книжным шкафам, сунул руку куда-то глубоко внутрь, между полок и извлек оттуда древний манускрипт и бумаги, похожие на газеты более чем двухсотлетней давности.

-- Прошу вас к столу, мсье, -- сказал он, расстелив на нем бумаги.

-- Что это? - спросил Ксав.

-- Генеалогическое древо, -- объяснил старик, разглаживая едва ли не рассыпающийся от времени свиток. Его палец полз по ветвям дерева и именам. - Вот видите?

-- Хлодвиг Меровинг, -- прочитал Ксавье.

-- Да, основатель Франции и первый, кто стал Граалем, который в апокрифах представляется то чашей с Тайной Вечери, то камнем, хотя на самом деле... Sang Royale - "королевская кровь"... Хлодвиг Меровинг был убит своим мажордомом, известным в истории под именем Карла Великого, а его потомки стали вечными бастардами, и в древности об этом было хорошо известно. Все французские короли являлись на самом деле всего лишь посредниками, а настоящий Грааль остался в забвении, хотя его появления ждали постоянно. Было известно пророчество, что настоящий Грааль объединит всю Европу по оси Франция - Россия. А вон там - смотрите - это ваш Дани, последний Грааль, и теперь он вычислен. Его уничтожит тайная группа, называющая себя "Квартой", на совести которой находится французская революция 1789 года и ряд крупнейших войн последних столетий. Борьба за власть была во все времена, господин Деланси, и никто не потерпит появления Грааля на французской земле, как препятствие на пути к этой власти.

Отец Иеремия развернул антикварную газету - "Курье де л'Од" от 1797 года.

-- Смотрите, мсье, как всегда расправлялись с теми, кто знал о существовании Грааля.

"Аббат Жели стал жертвой дикого преступления. Его обнаружили в своем доме, лежащим в луже крови. Сутана его была обильно залита кровью. Руки кюре согнуты на груди, одна нога согнута и вывернута вовнутрь. Убийца набросился на свою жертву с такой невиданной яростью, что, очевидно, продолжал наносить удары и тогда, когда священник был уже мертв, ибо на теле аббата обнаружено четырнадцать ужасных ран, в основном на голове, чуть выше затылка, так что череп во многих местах пробит и виден мозг. Три раны, правда, менее тяжелые, зияют и на лице покойного. На стенах и на потолке кухни, где был найден аббат Жели, имеются многочисленные кровавые пятна. Некоторые раны, похоже, нанесены тупым, а некоторые - острым орудием. Всё свидетельствует о том, что жертва отчаянно сопротивлялась. Деньги в сумме полторы тысячи франков остались на месте, хотя дверцы шкафов были открыты, все ящики выдвинуты, посуда и прочие вещи выброшены на пол, так что убийца, несомненно, что-то искал. Почему? Если преступник явился к аббату не для того чтобы украсть деньги, акции или еще какие-то ценности, но подверг дом убиенного священника столь тщательному обыску, то уж не для того ли он пошел на убийство, чтобы похитить какой-то документ? - отец Иеремия сделал многозначительную паузу, указав Ксавье глазами на лист, где было изображено генеалогическое древо, а потом продолжал, -- Это просто предположение, ничего более. Правда, несколько лет назад какие-то таинственные люди в масках уже проникали в дом священника, и никто так никогда и не узнал, ни кто были те визитеры, ни что им было нужно. Эта страшная драма окутана завесой тайны. Нет ни свидетелей, ни подозреваемых, ни мотива преступления, ни единого следа. Одному лишь Господу ведомо имя убийцы".

-- Я понял, -- сказал Ксавье. - Но в конечном счете я пришел не за этим. Меня интересует одно: где я могу найти своего брата?

-- Вот здесь, там же, где был убит аббат Жели, о котором вы только что прочитали. -- отец Иеремия вскинул руку в направлении картины Пуссена. - Вы знаете, где художник написал свой шедевр?

-- Где-то на юге Франции, кажется, -- неуверенно произнес Ксавье. - Я в живописи как-то не очень...

-- Как и во всем остальном, -- усмехнулся отец Иеремия. - Кроме любви, разве что... Это район Каркассона, церковь рядом с маленьким заброшенным местечком Ренн-ле-Шато.

-- Понял, -- быстро отозвался Ксавье. - Я немедленно отправляюсь туда.

Он сделал шаг по направлению к двери, но священник жестом остановил его.

-- И еще один маленький вопрос напоследок, мсье Деланси, -- он нехорошо усмехнулся. - Вы не заметили на теле вашего брата пятен красного цвета?

-- Да, -- удивленно согласился Ксавье. - На груди - совсем маленькое, похожее на крест... И под волосами, у основания шеи... Там... Где ему отрубили голову в прошлой жизни.

Сумерки сгущались, и лицо отца Иеремии показалось в этот момент очень странным: как будто он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

-- Тогда всё правильно, -- хмыкнул он. - Ваш брат и есть тот нынешний Грааль, который так долго искали (он был очень неплохо спрятан!) и все-таки нашли. А теперь поторопитесь, мсье Деланси, потому что не долее чем через три дня всё будет кончено.

У порога Ксавье задержался на секунду и, обернувшись на отца Иеремию, произнес с очаровательной улыбкой:

-- И вы, конечно, будете столь любезны, что позволите мне воспользоваться вашей тачкой, мсье. Почему-то мне кажется, что вы не откажете мне.

Губы отца Иеремии растянулись в резиновой напряженной усмешке, а в глазах блеснуло что-то похожее на ненависть.

-- Конечно, берите, -- отозвался он. - Хорошо хоть разрешения спросили. Я не сомневался, что моя машина станет вашей в любом случае. Всего вам доброго.

"Интересно, почему он так боится тебя, Ксав?" - на мгновение перед его мысленным взором мелькнули зеленые молнии глаз черноволосого рыцаря.

"Я подумаю об этом позже", -- сказал ему Ксавье и вышел за дверь.


Дани прекрасно понимал, что кричать и звать на помощь не имеет ни малейшего смысла. Перед его замутненным сознанием ясно стояла картина своего ближайшего будущего: его в конце концов находят среди каменных монстров, пялящихся на него из стен, полуголого, прикованного к трубе наручником. Голод, жажда, сводящие с ума боли в простреленной руке, судороги и смерть. Это уже не были съемки детектива, как у Ксавье. Нет ни камер, ни прожекторов, ни режиссера, который закричит: "Стоп! Снято!" Всё это происходит на самом деле, и никто не придет на помощь. Его совсем не волновало, что однажды его разыщут в таком неприглядном виде. Здесь не появится ни случайный турист, ни житель какой-нибудь ближайшей деревушки, которому внезапно придет в голову блажь прогуляться по диким окрестностям со своей собачкой на ночь глядя.

И что теперь? Об этом он не имел ни малейшего понятия. Горькое разочарование на мгновение охватило его. Голоса молчали, поскольку у них идеи тоже, скорее всего, закончились. Некоторое время он напряженно прислушивался к тишине. Ни звука. Только стук собственной крови в висках. Дани закрыл глаза и понял, что начинает проваливаться в тяжелый сон. Ветер шумел где-то совсем далеко, и он уже почти не слышал непрерывного хлопанья двери. "Ты там будь поосторожнее со своими снами! Я тебе серьезно говорю!" - ворвался в угасающее сознание Дани очередной голос. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он видит в углу помещения какой-то неясный, размытый силуэт, но он больше напоминал тень, одну среди десятков прочих. "По крайней мере, мне не будет сниться, что я хочу пить", -- подумал Дани. Через минуту его голова склонилась на правое плечо, потому что оно меньше болело, и он заснул, -- одна рука болтается в наручнике, другая висит, как плеть, и даже в темноте заметно, как расплывается и на глазах краснеет всё больше и больше красное пятно, расползающееся от пулевого отверстия.

Ветер завывал в деревьях всё сильнее, и в нем слышались голоса.

"Что вам нужно, сын мой?" - испуганный голос. Что-то где-то тяжело обрушилось, тяжело заскрипели половицы.

"Ты знаешь, священник. Я знаю, до революции ты жил в монастыре под Тулузой, служил с отцом Жозефом, мир его праху, вернее, кускам мяса, которые патриоты отправили в реку на корм рыбам. А если ты с ним служил, то должен был знать и его воспитанника, Даниэля д'Азир"

"Зачем вам мертвые? Что вам нужно? Отца Жозефа убили, графа д'Азир казнили несколько лет назад... Я не понимаю..."

Снова скрип половиц:

"Всё ты прекрасно понимаешь, святоша, затем и сбежал в такую глушь, чтобы тебя не нашли. Ты ошибся: у нашей организации длинные руки, и она не успокоится, пока не выяснит, остались ли потомки у графа д'Азир. В противном случае наша революция неминуемо захлебнется, а другой удобный момент представится не раньше, чем через несколько столетий. Достаточно того, что мы годами пытались уничтожить графа д'Азир, и всегда у него находились сторонники, которые вытаскивали его у нас из рук. И вот теперь, когда он, наконец, уничтожен, дело осталось за малым: выяснить, остались ли у него наследники. Короче, давай сюда генеалогию! Мы обшарили всю Тулузу, но не нашли ничего. Отец Жозеф не мог уничтожить эту реликвию, он никогда не решился бы сделать это, значит, он передал ее. Кому? Кроме вас никого не осталось. Так что выкладывайте бумагу или я убью вас!"

Глухой удар, затем еще один, сдавленный стон:

"Пусть простит вам господь ваши грехи, а я не смогу простить вас..."

И снова бесконечные удары, крики, стоны, хриплое дыхание, а потом - тишина, еще более страшная, чем разговор жертвы с убийцей. И через пять минут - опять звуки - шум падающих ящиков, шкафов, звон разбивающейся посуды...

Дани застонал и что-то пробормотал во сне. "Ты виноват, только ты... Скольких ты убил, включая его самого своей любовью? Ты - убийца!"

Его глаза... Ласковые, прозрачно-зеленые, как морские волны... Я слишком сильно всегда любил его... Нет, нет, не в прошедшем времени! Я люблю его... И тут в его тишину стальным лезвием вонзается звук, похожий на рваный кашель (хотя это может быть и на самом деле, Дани... Ты уже несколько часов находишься в эдаком леднике почти раздетый, так что ничего удивительного). Нет, нет, это другое! Нет! Его глаза он видел разными: то полными любви и нежности, когда они оставались наедине, то пылающими молниями, если ему приходилось отражать атаки врагов, но теперь Дани видел в них пронзительное отчаяние: "Дани, ты никуда не пойдешь. Жди, Анри обещал прийти... Он приведет войско... Я вернусь ровно через десять минут..." - Нет! Нет! Ты не придешь! Ты не пришел, как и Анри! Я остался совершенно один!

Звенящий звук вонзается в него, как шпага, и тащит из глубины наверх, к тому сияющему серебристому небу, которое так зыбко служит разделением сна и яви...


Лейтенант Арманьяк листал полицейские отчеты, и вид у него был откровенно ошарашенный.

-- Медицинские заключения... -- произнес он, ни к кому особо не обращаясь. - Здесь написано: "множественные укусы... рваные раны, типичные для тех, которые оставляют волки..." Чушь какая-то...

-- Может, это массовый гипноз? - нерешительно предположил Реми.

-- Какой к черту гипноз?! - взорвался Арманьяк. - Раны-то у пострадавших - настоящие, и кровь - тоже настоящая. Не сами же они друг друга покусали! Потому что при всем желании зубы человека не оставят следов, аналогичных волчьим!

-- Я разговаривал со служащими метро, -- сказал Реми. - Они заявили, что в том вагоне не то что волка - даже ни одной собаки не было, ни одной, даже самой крохотной шавки!

-- Хоть кто-то остался цел в этой передряге? - отрывисто спросил Арманьяк.

-- Да, служащие сказали: из вагона вышел молодой мужчина лет тридцати с лишним, в светлом плаще и бежевой шляпе "борсалино". Шляпа была надвинута на глаза, так что его лица они не разглядели... Да... Пропавшая шуба тоже не найдена. Она как будто испарилась.

Арманьяк закурил и выпустил в потолок большое кольцо дыма.

-- Значит, ищем молодого мужчину в светлом плаще и шляпе "борсалино", -- сказал он.

-- С тех пор прошло уже несколько часов, -- осмелился заметить Реми. - Мало ли в Париже молодых мужчин...

-- И не только в Париже... -- добавил Арманьяк тоном, не предвещающим ничего хорошего.

-- Тем более... -- падающим голосом сказал Реми и в ужасе уставился на лейтенанта. - К тому же по радио передали штормовое предупреждение, которое захватит западные и северные районы страны.

-- А вы будете двигаться на юг! - Арманьяк вскочил из-за стола и ударил по нему кулаком с такой силой, что массивная пепельница подпрыгнула на месте. - И быстро! Немедленно!

-- Слушаюсь, лейтенант! - отрапортовал Реми. Вид у него был ничего не понимающий и окончательно обалдевший.


Еще во сне Дани почувствовал что-то странное и, вероятно, опасное. Сначала он оказался внутри какого-то черного смерча, сквозь который доносился тоскливый волчий вой. Он вырвался из этой темноты, извиваясь всем телом, а потом попал в теплый спокойный слой. Дани еще не представлял, кто он и когда он, не говоря уже о том, где он. Но за этим слоем появился холодный, почти ледяной, а вместе с ним и мысль, что впереди его может ждать нечто худшее, чем то, что он себе до этого представлял, хотя, казалось бы - куда уж хуже, если учесть все его прошлые жизни.

Если бы Дани мог решать за себя, он бы предпочел навсегда остаться в тех темных глубинах сна. Остаться там и покончить раз и навсегда со всем. Ведь это был не самый плохой способ ухода: лучше, чем прыгать с крыши дома или даже врезаться в стену на машине. Но один слой неумолимо сменял другой, и вот уже его окутывал последний, горячий и страшный, как свежая кровь.

Дани вздрогнул и открыл глаза, хватая ртом воздух. Наверняка поспать в таком положении ему удалось недолго: внутренние часы утверждали, что сейчас не больше полуночи. На улице совсем стемнело, ветер ревел, как загнанный зверь, только теперь к нему примешивалось странное хлюпанье, как во время прилива на море. Вероятно, там, на свободе хлестал сумасшедший ливень.

В руки снова вонзились сотни иголок, но это хотя бы были не судороги. Дани попытался подтянуться вверх и едва не застонал от бешеной боли в суставах. С одной рукой понятно, почему - он пытался снять наручник, но и со второй всё было ясно.

Где-то неподалеку снова раздался волчий вой, но не угрожающий, а скорее испуганный. Безумно хотелось пить, хотя Дани знал - проблема не в этом. Главное - придумать, как ему отсюда...

Внезапно его взгляд скользнул по комнате, и он замер, угадав среди мечущихся теней деревьев еще одну - совершенно неподвижную. Было очень похоже, что там стоял человек. Мышцы шеи, плеч и рук сразу окаменели, и Дани невольно сполз вниз по стене в полуобморочном состоянии. Какие-то мысли пытались прорваться через плотную черную стену, но тщетно.

Человек. Там стоял человек.

У него были невероятно огромные черные глаза без зрачков. Он пристально смотрел на Дани, но взгляд у него был пустой и равнодушный, как у дебила. Впалые щеки, рот, как узкая бледная полоска, и ослепительно белая кожа. Он был невероятно высоким и с невероятно длинными руками. Вот, пожалуй, и всё. Его ноги скрывали темные тени от каменных статуй, но Дани готов был поклясться, что там, около его ног, что-то стоит. Он сам себе казался мотыльком, которого укусил паук и тем самым парализовал. Он всё чувствовал, мог смотреть и даже как-то думать, но и только.

Существо внушало отвращение и инстинктивный ужас. Этот человек прокрался в заброшенную церковь, пока Дани спал, и всё это время просто смотрел на него огромными глазами-впадинами, полными восхищения. Тени деревьев исполняли вокруг него безумный танец, почти скрывая его. А он всё стоял и смотрел, и ничего больше.

"А если тут никого нет, кроме тебя, Дани? - спросил внутренний голос. - Что, если это - только игра твоего больного воображения? Подожди немного: когда начнется заражение крови, твои видения станут еще интереснее..."

Дани приподнялся, и сразу же в плечо вонзилась острая боль. Нет, он не спал и по-прежнему видел этого равнодушного молчащего человека. Нет, обман зрения не мог настолько разительно напоминать человека. В конце концов, когда волк завыл в очередной раз, незнакомец едва повернул голову на этот звук. Он наблюдал за Дани, и блики луны освещали его странное лицо. От него, этого порождения неизвестного Франкенштейна, волнами исходили черная враждебность и злоба.

Я не знаю, что это... Но оно страшно ненавидит меня... В противном случае, оно не стояло бы истуканом, а помогло. Ни движения, ни ответа. Только пляска теней на ничего не выражающем белом лице... В голове проносилась полная белиберда: "Двенадцать... Двадцать два... Человек... Адское порождение..."

Существо растянуло губы в улыбке. Дани не понимал, что он говорил и кому, а бессвязные слова как будто проносились мимо него:

-- Ну, давай, давай... Ты же за этим пришел? К тому же я ничем не смогу тебе помешать... Тебя нет! Ты - просто игра теней, ты - ничто!

Однако фигура всё слышала, потому что склонилась в насмешливом поклоне. Его улыбка стала еще шире, так что за бесцветными губами обнажились кривые желтые зубы, больше похожие на собачьи клыки. Он наклонился и поднял с пола дорожный мешок, развязал его и показал Дани его содержимое: там были кольца, браслеты, волосы, зубы и... отрезанные кисти рук...

Темная завеса опустилась на глаза Дани. Нет! Нет! Гийом! Кажется, он кричал, звал его по имени. Он видел, как хохочущая толпа рвет его на части, швыряет друг другу его голову, как мяч. "А ну-ка, отними, красавчик!" Оскаленные зубы, красные от чужой крови, и кто-то швыряет ему в лицо кисть руки, которую невозможно забыть, которую он так часто целовал. В голове вспыхнула огненная вспышка, и наступила полная тьма. Дани потерял сознание, но было это отнюдь не изящно - как в кино. Он резко дернулся, а потом всё его тело обвисло, как у убийцы, приговоренного к смерти на электрическом стуле. Вместе с приходом тьмы прекратился и кошмар...


Всю ночь река вензелями волны

Пишет имя твоё,

Счастье моё,

И, лишь прогнав через сердце копье,

Понимаешь, что в выборе мы не вольны,

И только высокий звон струны,

Ангелов каменных взлет

Разрушает водоворот

Стен из бетона, мостовых и города,

Такого холодного, что вряд ли долго

Ему выстоять в шторме...

Слышишь? - Гуси вернулись во время зимы

Досматривать сны,

И к серому небу тянутся корни,

К облакам и звезде, туда, где просторней,

Туда, где свободнее мысли и взлету,

И ты следи за безумным полетом

Тех, кто холод разрушил своим появленьем,

Самосожженьем.

Во имя Любви легко стать костром,

Даже если и не вдвоем,

И это, наверное, вовсе не нужно...

И только ветер над нами кружит -

Знак перемен. И Пути - твой и мой

Пересекаются в точке одной...


Дани пришел в себя довольно скоро. Он пребывал в состоянии прострации и понимал только, что ветер снаружи стал еще сильнее, ливень хлестал непрерывным потоком, но, несмотря на это, каким-то совершенно непостижимым образом сквозь тучи пробивался слабый свет. Луна? Казалось бы, невозможно, но все-таки тусклый свет освещал заброшенную церковь, и в его неверном свете первое, что он увидел, -- латинскую надпись над входом: "Это место ужасно". Еще бы, кто бы в этом сомневался. Он смутно помнил, что был чем-то очень напуган, но чем именно вспомнить пока не представлялось возможным и, вероятно, к лучшему... Под надписью красовалось уродливое изображение демона Асмодея, и тогда Дани осенило: совсем недавно здесь кто-то стоял, хотя Асмодей не был на него похож совершенно.

Он попытался сесть, хотя руки уже совершенно ничего не чувствовали. В дальнем углу плясали тени, складывающиеся в странные фразы-головоломки: "Пастушка, нет соблазна, что Пуссен, Тенье владеют этим ключом; мир 681. Крестом и этой лошадью господа я разрушаю этого демона попечителя в полдень. Синие яблоки".

Какая лошадь? Мир явно сошел с ума. Кроме дождя и ветра никаких звуков. Незнакомец ушел, и Дани остался снова один. Недалеко он увидел надгробие рыцаря. Нет, скорее всего, короля. Он сам не понял, почему так решил, а откуда-то из глубин сознания опять всплыла непонятная фраза: "Истинному королю принадлежит это сокровище, и он там мертв".

Кажется, дружок, ты скоро тоже будешь здесь мертв. Как и интендант короля-солнце Фуке, которому Пуссен подарил свою картину "Аркадские пастухи". Кстати, надпись на камне можно перевести как "И вот теперь я в Аркадии". А если переставить буквы? Получится как раз та фраза, которая красуется над входом: "Это место ужасно".

Истинная правда, если учесть, что после разговора с Пуссеном королевский интендант финансов Никола Фуке превратился в "Железную маску", а о его связи с Пуссеном остался жалкий отрывок письма: "Мы обсуждали определенные вещи (о которых я смогу рассказать тебе потом), -- эти вещи дадут тебе, благодаря мсье Пуссену, преимущества, за которые даже короли отдали бы всё, лишь бы только получить их от него. И если верить Пуссену, вряд ли кто сможет обнаружить эти вещи в последующие столетия. Более того, их так трудно разыскать, что сейчас на земле ничто не может быть большим достоянием, или даже сравниться с ними".

А что, спрашивается, больше всего волнует королей? Только власть. "Правильно, -- сказал внутренний голос. Власть. А за что может отдать состояние тот, у кого всё есть? За свидетельство того, что он узурпатор. Появление истинного короля, о котором стало известно Фуке и твоему брату, Дани... Все французские короли были лишь узурпаторами, посредниками, вечно живущими в страхе оттого что появится истинный король. И вот он появился. Вернее, никогда и не исчезал. Этот первый король, гробницу которого ты перед собой видишь Хлодвиг Меровинг. И ты его потомок, Грааль, королевская кровь. Поэтому тебя хотят уничтожить в полнолуние, видишь, как на той картине, где Христа кладут в гроб, а над ним сияет полная луна. Это совсем не канонически, правда? А рядом непомерно большие и уродливые воины делят его одежду..." Дани бросил взгляд на свою смятую окровавленную одежду. Всё, кажется, происходило, как по сценарию. Как в кино...

Рядом с этой картиной возвышалась статуя никогда не существовавшего святого Роаха. "По преданию, он родился с красной отметиной на груди, точно такой же, как у тебя, Дани... Роах означает "помеченный красным, избранный" -- "И что же мне теперь со всем этим делать?" -- спросил Дани, но голос молчал, только вызвав смутное воспоминание о лошади, а на самом деле -- белоснежном единороге, который вынес из обреченного, затопляемого, города короля кельтов Градлона.

"Воображение играет с тобой, Дани, -- снова раздался ехидный голос. -- Игру света и теней ты принимаешь за реальность. А реальность такова, что ты начинаешь умирать от заражения крови, а тот, кого ты видел, был самой Смертью".

"Думать о смерти сейчас неуместно, надо бороться", -- возразил другой, решительный, голос.

Первый голос от души расхохотался: "Да о чем же ему еще думать в таком положении? О нем не вспомнят уже хотя бы потому, что сейчас, в том, большом и свободном мире, идет затопление огромных районов этой благословенной страны, чего не случилось бы, если бы этот дохляк держался отсюда подальше. Чтобы его никогда не видели, никогда не слышали. Но ведь нет же, вылез, а теперь пусть платит!"

"Ты будешь жить", -- прозвучал третий голос, и Дани узнал его: это уже говорил сам Гийом.

"Хотя бы ради него", -- сказал совсем тихий и мелодичный, умоляющий голос, и откуда-то из глубин сознания появилось имя -- Флоранс, Фло Золотоволосая девушка, которая настойчиво твердила:

"Жить. Ты будешь жить, а потому..."

А потому подумаем об онемевших руках. Дани опять попытался приподняться, и на этот раз в руки вонзились миллионы иголок. Сердце учащенно билось, кисть правой руки уже постепенно обретала чувствительность. В глаза ужалила капелька пота. Дани упрямо встряхнул головой, и в этот момент случилась первая судорога. Она была похожа на удар топора, которым мясники забивают быков, на удар камня в висок, который летел на твой эшафот, как бы став отражением того камня, незадолго до этого ударившего Гийома.

Дани запрокинул голову и закричал, а за первым спазмом последовал второй, когда ему вдруг показалось, что его правое плечо опутала колючая проволока. Кулак непроизвольно сжался с такой силой, что из ладони в нескольких местах выступила кровь. Слезы из глаз текли непроизвольно. "Работай! -- прикрикнул на него зеленоглазый рыцарь. -- Не останавливайся!" Еще одна судорога резкая, как разряд молнии, и Дани почувствовал, что сможет перевести дыхание. Он прислонился головой к холодной стене и закрыл глаза.

Как ни странно, в голове была полная ясность, и он уже мог трезво рассуждать о своем положении. Его взгляд упал на стакан с водой. Воды там было совсем немного на самом дне, но это было все же лучше, чем совсем ничего. Дани дотянулся до него почти ничего не чувствующей, свободной правой рукой. Холодная влажная поверхность того и гляди грозила выскользнуть из его дрожащих от напряжения пальцев, но ему все-таки удалось выпить эти несчастные пару глотков, которые только усилили жажду.

Он поставил стакан на пол рядом с собой, и в его сознании появился какой-то стремительный, мгновенный образ маленькой девочки, лицо которой скрывали волосы. Она тянула к нему руки и истошно кричала, в то время как он упал в темную лужу крови рядом со своим братом. И люди кругом... И все они тычут пальцами и хохочут... И теперь ему не требовалось засыпать, чтобы вернуться в прошлое. Он и так слишком хорошо всё помнил.

"Фло, -- тихо простонал он. - Фло... Что ты хотела мне сказать, малыш?.." Ему казалось, что он сходит с ума; еще мгновение, и он увидит сияющую на стене фразу, обращенную к нему: "Наказание за плотское искушение и обольщение". Скажи мне... Почему люди бывают такими жестокими? Почему? Ты родилась снова, там же, опять ради меня... И в тот день тебе не могло быть больше десяти лет... Что ты хотела сказать мне?

"Только то, что любовь, названная плотским обольщением и есть то единственное, настоящее, ради чего стоило жить и ради чего создавался мир". Ее лицо было бледным, как от боли, и Дани подумал, что, скорее всего, в ТОТ день она снова погибла, и дикая толпа попросту затоптала ее, но в этих ясных темно-серых глазах он видел предельную озабоченность, сочувствие и сосредоточенность.

"Смерть вернется сегодня же ночью, -- сказала она. -- И она больше не будет смотреть на тебя просто так. Пока не стемнело, ты должен освободиться, Дани. Нужно уйти отсюда, пока она не вернулась неважно, в каком обличье".

Глаза были сухими, но жгло их просто невыносимо.

"Что я еще могу сделать?!"

"Ты забыл одну очень важную вещь..."

"Какую?"

Дани в отчаянии рванул прикованную руку. Связки, чертовы проклятые связки! И мелкие косточки, из-за которых можно так просто умереть! Браслет врезался в ладонь, и боль стала невыносимой. Бесполезно. Разочарование было гораздо сильнее физической боли, горло сдавил спазм.

"Но, по крайней мере, никто не сможет сказать, что я сдался без борьбы", -- прошептал он.

"Ты должен освободиться, -- упрямо повторила маленькая девочка с золотистыми волосами. -- Пока они не пришли".

Он склонил голову набок. Он ей верил... И, окончательно ослабевший от потери крови, жажды, холода и непрерывной боли, он снова начал засыпать...


Выехать из пригорода оказалось намного сложнее, чем предполагал Ксавье. Весь

автобан был заполнен машинами. Люди, смотревшие новости, уже не обращали внимания на увещевания дикторов "не паниковать" и советы специалистов из министерств всех чрезвычайных ситуаций, как действовать в подобных ситуациях. Никто не хотел дослушивать до конца. Они знали только одно: произойдет катастрофа и надо бежать. Куда бежать -- почти не имело значения, главное -- подальше от того места, где они услышали об опасности. А поскольку весь этот ужас, о котором сообщалось в новостях,

должен охватить северные районы страны, значит, все стремились уехать на юг.

Из-за скопления машин движение стало невероятно медленным. Со всех сторон

беспощадно визжали клаксоны. Некоторые водители, считая, что звука сигнала не достаточно, высовывались в окна и выкрикивали ругательства, грозя кому-то кулаками.

Где-то позади этой суматохи застряли и подчиненные лейтенанта Арманьяка, но

теперь сигнальные огни полицейской машины уже не помогали ему проехать вперед.

Загородная дорога в один миг оказалась заполненной хуже, чем все городские

перекрестки вместе взятые.

Ксавье повезло оказаться в первых рядах выезжающих из города, но он ехал

позади огромной фуры какого-то дальнобойщика. То, что творилась позади его машины, его совершенно не интересовало. Он на мгновение посмотрел в сторону и увидел бескрайние зеленые луга, а еще дальше -- лес. Он и представить себе не мог, что в этом холодном расчетливом мире еще сохранились такие места. И что-то внезапно шевельнулось внутри него.

По этой же дороге, двести с лишним лет назад мчался экипаж, но не на юг, а наоборот -- в Париж. В нем ехал граф Гийом де Монвиль, который забрал из монастыря своего младшего брата. Даниэль впервые тогда оказался за стенами своего заточения, и ему всё казалось необычным и прекрасным. Широко распахнутыми восхищенными глазами он смотрел на деревья, за которыми -- он знал -- теперь уже не будет ограды, и он никогда не вернется в свою тюрьму, которой казался ему монастырь. Гийом приказал остановить карету, и они с братом вышли на свежий воздух. Они шли по лугу, по пояс утопая в высокой зеленой траве, и от шороха их шагов из нее взлетали стайки голубых

мотыльков. Внезапно Дани раскинул руки и побежал. Просто побежал навстречу ветру, раздувающему его рубашку, навстречу солнцу и всему миру.

И Гийом побежал за ним. Они стали почти невесомыми от ощущения безграничного счастья, буквально поднимавшего их в воздух. Они вдыхали воздух полной грудью, и он был свежим и теплым. Гийом догнал брата и обхватил его руками, чувствуя через рубашку тепло его тела. Весело смеясь, они упали в высокую траву, и снова стайка мотыльков вспорхнула в воздух.

Гийом убрал непослушную прядь волос с лица Дани и взглянул в его огромные

серые глаза. С того момента, когда он увидел эти глаза впервые, для него всё перестало существовать. Даниэль смотрел на него доверчиво и немного нерешительно, и сердце замирало в груди от такого близкого счастья, внезапно нахлынувшего на него. Гийом не смог удержаться. Повинуясь внезапному порыву, он нагнулся к Дани и припал к его губам долгим поцелуем...

"Что ты делаешь, Ксав? Ты же сейчас врежешься!" -- взвизгнул "солидный мерзавец", и Ксавье, словно очнувшись ото сна, понял, что омерзительный голосок предупреждал его правильно. Совершенно не замечая, что делает, он всё сильнее давил на газ и чуть не въехал в фуру впереди. Он резко вывернул руль, но ноги с педали не убрал. Машина двумя колесами вылетела на обочину, но отступать было некуда. На место, которое освободил Ксавье, уже успел втиснуться какой-то желтый ситроен. Теперь надо было обгонять.

Водитель фуры отчаянно сигналил, но Ксавье не обращал внимания, продолжая обгонять и выворачивая руль, выжимая фуру в сторону. Он совершенно не думал о том,

что огромная фура может легко отшвырнуть его машину в кювет, но и водитель-дальнобойщик, видимо, желал избежать таких неприятностей, потому что продолжал уступать ему дорогу.

"Остановись! -- взвыл голос, обращаясь к Ксавье. -- Куда ты едешь? Ты мчишься за своей смертью! Сейчас еще можно вернуться!"

-- Заткнись, твою мать! - выкрикнул Ксавье, изо всех сил вдавив педаль газа в пол.

Мотор взревел и, наконец, он вырвался вперед и, подрезав фуру, выехал на

автостраду. Дальнобойщик резко дернулся в бок, но тяжелая машина оказалась слишком неустойчивой. Его занесло на дороге и развернуло. На полной скорости фура перевернулась, но продолжала по инерции двигаться вперед с диким скрежетом, сбивая автомобили, ехавшие по встречной полосе. Она остановилась через несколько десятков метров, перекрыв собой всю автостраду. А в нее продолжали врезаться машины, следовавшие позади, скользя на разлившемся по всей дороге масле. Из разбитого бака вытекал бензин.

Водитель фуры успел выскочить из кабины и, отбежав на некоторое

расстояние, следил за тем, при очередном столкновении фура взорвалась, и ее подбросило вверх. Огонь тут же распространился там, где разлилось топливо, мгновенно пробираясь к уцелевшим автомобилям. Множество обломков, подброшенных вверх взрывной волной, теперь сыпались на асфальт. Оторванное колесо пролетело прямо над машиной Ксавье, но он не обратил на это внимания, продолжая ехать вперед, оставляя за собой огромный завал, образовавшийся на дороге.

"Ты что, ослеп? -- орал "солидный мерзавец". -- Посмотри, что ты натворил!"

"Отвали", -- мысленно сказал ему Ксавье, удивляясь, что раньше этот внушительный голос, действительно, был таким солидным, а теперь вопил, как испуганная девчонка.

"Это ты во всё виноват! -- не унимался голосок, но уже с другими интонациями. -- Только ты один! Разве ты еще не понял? Ты забрал мальчишку из монастыря, чтобы продать его! Да, именно продать! Потому что по-другому это не назовешь! Ты хотел женить его, чтобы избавиться от собственных долгов, в которые влез по своей же вине! А потом ты еще и совратил его, сделал его своим любовником! И ты не мог его отпустить, ни тогда, ни сейчас! Из-за тебя он погиб тогда! Из-за тебя он сейчас в таком положении!

Так может, пора остановиться, Ксавье?"

-- Пошел вон! -- Ксавье со злостью ударил кулаком по рулевому колесу. При этом радио в машине проснулось и рявкнуло:

"Теперь, когда природный катаклизм расширяется по всему миру, самое время вспомнить слова З. Бжезинского, сказанные им еще в прошлом веке, в 1975 году: "Мы должны признать, что мир сегодня стремится к единству, которого мы так долго желали... Новый мир приобретает форму глобальной общности... Вначале особенно это коснется экономического мирового порядка... Мы должны создать механизм глобального планирования и долгосрочного перераспределения ресурсов...".

Раздался оглушительный треск статистических помех.

"Теперь мы поднимаем вопрос о мировом правительстве, руководство большинства стран мира собирается закладывать в основу будущего устройства мира принцип ООН о справедливом представительстве национальных сил всех стран... Да здравствует будущая справедливая конституция новой, объединенной Европы!"

Мир явно сошел с ума. Ксавье вышел из машины, под непрерывно моросящий дождь. Он всё равно не смог бы сдвинуться дальше ни на миллиметр. Люди шли по дорогам непрерывным потоком, и их лица ничего не выражали, одинаковые, как физиономии оживших зомби. Впрочем, подобные лица Ксавье видел еще в Париже, где он так случайно встретил...

"Дани..." -- с тоской подумал он, глядя, как в рядах сбившихся в кучу машин начинается беспорядок. Некоторые из людей, идущих пешком, набрасывались на водителей, пытаясь вытащить их из автомобилей, под дождь, швыряя их прямо в грязь и набиваясь огромными группами в небольшие салоны. Над всей дорогой как будто стоял низкий волчий вой, безнадежный, как низкое небо над головой, и дождь, льющийся из сплошной пелены туч, постепенно сменялся на снег. Скорее всего, этот неожиданный снег - признак внезапного похолодания, стал причиной неожиданно усилившейся паники.


"Любишь ли ты?" -- услышал я совсем тихий голос, как будто он раздавался из чужого сна, и я сразу узнал его. - "Ты на самом деле любишь?.."

"Да, -- ответил я. - Настоящая любовь никогда не умирает..."

Сколько бы я ни пытался проанализировать свои действия, всё равно я не смог бы четко определить все свои действия, как в этой, так и в прошлых жизнях. Даже когда нас с Дани преследовала армия Монфора, когда нас убивали во время революции, когда в этой жизни меня настигнет Арманьяк и потребует отчета, я никому ничего не смогу объяснить, даже если меня потащат к психиатрам.

Помнишь, как Дани молчал во время суда над ним в прошлой жизни? Да, помню... А теперь точно так же буду молчать я сам. Только наедине с собой я часто задыхался от собственного крика.

В своих снах я видел, как он идет ко мне, и каждый раз это был мальчик из XVIII столетия, в белом свадебном костюме с длинными кружевами, закрывавшими до половины его кисти рук. Но идет он не к своей невесте, а ко мне, через огромную комнату, и я чувствую тонкий аромат увядающих лилий, от которых у меня сразу начинает кружиться голова. Его руки вот-вот раскроются для объятия, и я иду навстречу к нему. Я уже не понимаю, кто я и где, потому что чувствую только одно - безумно люблю его. Я всегда буду любить только его... Неужели мы сможем быть вместе только после смерти?..

Когда он подходит ко мне в моих снах, я чувствую, что не в силах разомкнуть объятий, ладонями я чувствую его стройную спину. Его голова запрокидывается, и на его губах играет счастливая улыбка, за которую я готов отдать всё на свете. В целом свете не остается ничего, кроме тончайшего аромата умирающих лилий.

"Ты любишь?.." - шепотом произносит он.

"Да, -- отвечаю я. - Настоящая Любовь не умирает..."

А потом он исчезает из моих рук, и тогда я кричу и просыпаюсь...


Откуда-то снова прозвучало радио, раздражавшее Ксавье все сильнее: "Сегодня сбывается пророчество Жака Аттали, говорившего о том, что "кочевничество будет высшей формой нового общества...определит образ жизни, культурный стиль и форму потребления... Каждый будет носить с собой свою собственную идентичность".

Кочевничество? Ксавье с тоской посмотрел на дорогу, забитую толпами людей. Похоже, прав этот Аттали: буквально за час вся страна превратилась в орду кочевников. А вот фраза по поводу "собственной идентичности" вызывала в нем большие сомнения. Он видел бессмысленное озверевшее стадо, готовое разорвать любого, кто встанет у них на пути.

Снова темная кровавая пелена опустилась на глаза Ксавье. Ему срочно была нужна машина. "Так бери то, что тебе нужно", -- почти презрительно сказал черноволосый и зеленоглазый рыцарь, погибший на костре Монсегюра.

Ксавье быстрым шагом миновал ряд намертво застрявших машин и остановился около одной, с которой он смог бы справиться, вернее, с ее помощью вырваться из этой гребаной пробки, которая не собиралась закончиться никогда.

Он распахнул дверцу машины, откуда звучал голос радиодиктора, цитирующий всё того же Аттали: "каждому придется либо конформироваться с обществом кочевников, либо быть из него исключенным... Ритмом закона будет эфемерность, высшим истоком желания будет нарциссизм. Стремление быть нормальным станет двигателем социальной адаптации".

-- Вылезай, -- сказал он водителю-арабу. - Становись в ряды кочевников.

Тот посмотрел на Ксавье совершенно бессмысленными глазами:

-- Что?

Ксавье нехорошо усмехнулся:

-- Ты тут всё провонял, парень.

-- Чего? - медленно протянул араб и вылез из машины. Оказалось, что он на полторы головы выше Ксавье. - А ну пошли, нацист чертов.

Ксавье не видел его: только огромные серые глаза Дани, следившие за ним с лихорадочным напряжением, почти пугающим. Ксавье еще раз успел подумать, что у него самые удивительные в мире глаза: цвета облачного парижского неба. Он не понимал, что говорит:

-- Пошли, дерьмо собачье. - Внезапно ему стало ясно, что он спокойно убьет того, кто мешает ему выполнить то, что сейчас важнее всего на свете. И плевать ему, нравственно это или нет.

На миг на широком лице араба отразилась неуверенность. Дождь окончательно сменился снегом, и теперь всё кругом окутывал кристально чистый холод. Каждое движение тела резало его, как нож. Покрывшийся инеем гравий скрипел под ногами. Водитель обернулся к Ксавье, сжав руки в огромные кулаки.

-- Ну держись, подонок, -- процедил он.

И в эту минуту Ксавье окончательно потерял способность мыслить. Он стал отдельным от самого себя, чувствуя за спиной невидимые черные крылья, уже готовые превратиться в торнадо, всё сметающее на своем пути.

Араб кинулся на него, размахивая кулаками. Ксавье с легкостью отбил правый, а левый только скользнул по скуле. Он совсем ничего не почувствовал и моментально ударил его ногой в живот. Араб крякнул и попятился, кашляя и держась за живот, но сдаваться не желал и снова задел Ксавье. Тот снова ударил ногой, уже выше, даже не услышав слабый треск хрустнувшего ребра. Араб взвыл и осел на щебень.

-- Хватит! - закричал он, видя перед собой того зеленоглазого дьявола, которого так боялись в сражениях враги и от которого стремились скрыться слуги, когда он проходил летящей походкой по залам своего замка под Тулузой. - Забирай! Только оставь меня в покое!

Он больше не мог защищаться. Всё, на что его хватило - уползти как можно дальше. Ксавье сел в его машину и врубил скорость на полную мощность, объезжая ряды машин, запрудивших дорогу, через заиндевевшую полосу поля. Он слышал только тихий голос: "Я с тобой... Везде... Я люблю тебя..."


Нас время не вылечит, не спасет расстоянье,

Потому что в рваном ритме дыханья

Мы жили с тобой, понимая лишь души

Друг друга... Умея лишь слушать

Сердцем, слившимся воедино...

Отпустить?.. Как разорвать половины?

Как оторвать от крыла крыло?

Обоюдное бегство нас не спасло,

И смотреть уже можно только вперед...

Шаг над пропастью. Вместе. А после - взлет,

Туда, где нет диктата природы...

Одного дыханья, одной породы

Два Ангела... И каждое слово - лишь для тебя,

В каждом шепоте слышится шум Дождя,

И отпустить тебя из объятий

Было бы худшим из всех проклятий,

Это значит - предать себя самого,

Есть только ты, и ничего

В целой Вселенной... Сливаясь в одно...

Как зимы бесконечное полотно...

Говоришь "отпусти", как при первой встрече,

А я слышу: "Держи, держи меня крепче..."


Дани почти провалился в сон, несмотря на жгучую боль и жажду, когда на фоне его затуманенного сознания снова возникли серьезные глаза девочки, которую он уже успел назвать Малышом. А вместе с ней пришло и то страшное видение, не желавшее отпускать его уже много лет.

"Только не отворачивайся, -- сказала Малыш строго. - Я знаю, что это больно, и ты спрятался в сумасшествие, чтобы не видеть ничего. Но ты должен увидеть, понимаешь? - Должен! Если хочешь жить..."

"Вообще-то нет, -- отозвался Дани. - Но у меня еще вполне хватит сил, чтобы разобраться с тем монстром, приходящим по ночам"

"Не хочешь? Тогда любишь ли ты вообще? Подумай, пока у тебя есть на это время или проси богов, чтобы они забрали тебя быстро и без мучений, до захода солнца, пока не придет то существо с белым лицом".

Она исчезла, а следующие несколько часов, показавшиеся Дани веками, превратились в один сплошной кошмар. Судороги стали гораздо чаще и болезненнее, но даже это не было самым страшным. Дани уже совершенно четко чувствовал, как его разум соскальзывает в пропасть безумия. Его всегда называли слишком возбужденным и нервным, но это не означало, что он был сумасшедшим.

Наверное, в его положении безумие стало бы большим облегчением. Спасительный сон решительно отказывался приходить, так что скорее всего, смерть придет раньше сна и безумия. "Интересно, как они рассчитывают спасти мир с моей помощью?" -- горько усмехнулся про себя Дани, подумав, что скоро, по его предположениям, наступит ночь. И что остается? Тупо ждать в затуманенной и тусклой реальности, где вспыхивали периодично прожигающие насквозь вспышки боли? Остались боль и отчетливое осознание того, что спасительного безумия не будет. Вероятно, мир где-то и существовал за пределами этой церкви, но он превратился в некую экзистенциальную подсобку, куда свалили все ненужные вещи.

Время превратилось в ледяное, замерзшее поле, по которому с трудом пробивалось его сознание. Дождь на улице сменился снегом, который шелестел по ветвям деревьев, и Дани чувствовал, как кожа покрывается тонкой ледяной корочкой, и она проникала в него всё глубже. Это было похоже уже не на онемение, а на обморожение. "Может быть, это к лучшему? - сказал один из голосов. - Ты просто замерзнешь и заснешь. Очень милосердно, надо сказать". - "Но почему тогда всё это происходит так медленно?" - спросил его Дани, но ответа не услышал.

Время было уже не морем, а каким-то непрерывным потоком информации, которую обостренные до предела нервы передавали совершенно ясному и здравому рассудку. Он только смотрел на статуи и зашифрованные картины и думал, что некий режиссер решил поставить совсем уж дрянной фильмец и никак не желает сказать последнее слово, чтобы убрали декорации. Боль в левом боку становилась все острее, прокалывая его, как ледяным кинжалом. А хуже всего, что дышать становилось всё труднее. К тому же каждая клетка умоляла о воде, даже глаза. Однако всё это нисколько не мешало думать о предстоящей встрече с чудовищным ночным гостем. Тот как будто и сейчас стоял на границе теней размытым силуэтом с тонкими узкими губами и совершенно белым лицом. Он усмехался, и его усмешка становилась всё шире по мере того как приближался вечер. Где-то что-то звенело, и этот звон был позвякиванием драгоценностей и костей, которые в прошлый раз привели Дани в такой ужас. Скоро этот жуткий призрак любви появится во всей своей красе. Он придет, когда станет совсем темно и, как знать, кто его еще видел? Быть может, те, чьи искаженные от ужаса головы лежали в кровавых корзинах с прогрызенными днищами?.. Мертвые головы грызли корзины от боли и ужаса и, видя это, даже палачи сходили с ума. Не всем же быть такими крепкими, как Сансон...

Поднялся сильный ветер, и уже ни одна птица не пролетала мимо. Скорее всего, все они отправились на юг, туда, где теплее... "А ты теперь совсем один, пока к тебе не присоединится тот, второй", -- издевательски произнес голос, в котором слышались интонации дядюшки дю Барри.

Очередная судорога. Такое впечатление, будто в плечи вогнали несколько железных штырей, а в сердце одновременно кто-то невидимый тыкал тупым кухонным ножом. Еще одна вспышка боли в районе солнечного сплетения, похожая на ядерный взрыв. Если бы Дани мог в этот момент кричать, он бы закричал. В этот миг ему показалось, что вот он - конец пути. Еще один такой взрыв - и приехали. Как говорится, король или нет, -- но покойся с миром, как и тот, чей надгробный памятник он перед собой видит. Король, который здесь мертв...

Когда судорога прошла, Дани запрокинул вверх голову, пытаясь отдышаться. Боль проходила нехотя, как бы давая обещание, что очень скоро опять вернется. Какая же это тяжелая и изнурительная работа - умирать... И никакой передышки... Ему так нужна передышка...

Сон не пришел. Вместо него опять появилась Малыш, девочка, которая так страшно кричала в ТОТ день. Но теперь она была совершенно свободна, и ничьи руки больше не держали ее. Совершенно свободно она шла по изумрудной лужайке, и в том мире она была прекрасно одна. Там не нужно было прятать ни от кого глаза, никто не обвинил бы ее ни в искушении, ни в обольщении. Трава была такой же изумрудной, как глаза Гийома, а вдалеке возвышался холм, где паслись белые единороги, и их рога отблескивали в ярких лучах закатного солнца.

На Малыше было длинное платье с закрытым воротом. Она выглядела совершенно счастливой. "Это ты все свои жизни простоял у позорного столба, Дани, -- сказала она. - Где деревянная перекладина давит на шею с такой страшной силой, что ты не мог поднять голову и увидеть, что происходит вокруг". Она освободилась, она могла так говорить, потому что была совершенно свободной.

Очередная судорога свела больную руку, и Дани заметил, что свет, проникающий в церковь, стал заметно тусклее. И он не спал. Он был одновременно здесь и не здесь. Он закрыл глаза и опять оказался на зеленом лугу.

"Я хотела тебе сказать, что ты перепробовал не всё, Дани. Осталась еще одна вещь..."

"Наверное, всё дело в моем вечном невезении", -- устало отозвался Дани.

Девочка подошла к нему так близко, что он слышал, как шуршит трава под ее босыми ногами.

"Забудь пока о левой руке, как бы с ней плохо не обстояло дело. Ты можешь освободить правую, и это твой последний шанс. И у меня остался прежний вопрос: любишь ли ты?"

Зеленоглазый Ледяной Ангел, мягко улыбаясь, смотрел прямо в душу. "Любишь ли ты?" - "Да, люблю, и настоящая Любовь не умирает..."

"Закрой глаза", -- попросила Малыш.

Дани закрыл глаза. Он снова видел хохочущие лица людей, которые тыкали в него пальцем, а он пытался заслонить собой брата, которого уже рвали на куски. Он поскользнулся в огромной луже крови и упал, отчего они разъярились еще сильнее. На этот раз он только вздрогнул и сказал Малышу:

"Я не хочу, чтобы всё закончилось так, хотя и не знаю, что со мной будет дальше. Я вижу только, что тебе удалось выскользнуть".

"Да, из лап темноты - и прямо на небо. Я выскользнула. А ты... Ты прекрасно помнишь ТОТ день. Теперь это твой единственный шанс. Ты больше не убегаешь, не прячешься, ты смотришь правде в глаза"

"И это - всё? - спросил ее Дани. - Хотя, понимаю, ты хочешь сказать, что тот день непосредственно связан с тем, что происходит со мной сейчас... Хорошо, я даже готов принять такую возможность. Единственное, чего я не понимаю: зачем снова переживать ту боль, когда впереди еще очень много боли? Я устал от постоянного ожидания, а никто из небесной канцелярии не торопится задернуть, наконец, шторы..."

Девочка молча ушла. Осталась вымерзшая изнутри церковь с ее темнотой, похожей на финальные кадры кинофильма, и исчезли даже титры. Осталась только темнота и статуи, перед которыми вскоре ему предстояло умереть.

-- Прекрати, Дани. Возвращайся в Тот день, -- голос Гийома пришел словно ниоткуда.

-- Чем это поможет... - пробормотал он. - Только боль... Еще одна боль...

И что? Что же дальше?

Ты поскользнулся...

"Они все твердят - я люблю слишком сильно,

Но жизнь без тебя невыносима,

Бессмысленная, как уходящий на север снег,

Но мы останемся вместе... Навек...

Если сердце испепеляет любовь,

Мы будем встречаться вновь... Через кровь..."

"Ты любишь?"

"Люблю. И настоящая Любовь не умирает..."

"Тогда ничего не бойся. Я просто хочу..."

"Только зачем тебе понадобилось, чтобы я снова и снова вспоминал этот ужас?"

"Да потому что от воспоминаний еще никто не умер, а вот твое положение - это уже гораздо серьезнее..."

И только сейчас Дани понял смысл этих болезненных воспоминаний. У него есть шанс выскользнуть, подняться на небеса... Он поскользнулся... Дани внимательно посмотрел на пустой стакан, стоящий рядом с ним. Лучшей смазки, чем кровь, не придумаешь, Дани. Она такая же скользкая, как масло. Главное - не дать ей засохнуть...

"Это будет ужасно больно", -- предупредил внутренний голос.

Да, знаю, будет очень больно. Но запястье так онемело, что не чувствует больше ничего. Помнишь, еще древние римляне предпочитали такой способ самоубийства: вскрыть вены, лежа в горячей ванне. Ванны у тебя нет, но ты всё равно почти ничего не чувствуешь...

"Если порежешься слишком сильно, то умрешь от потери крови"

Да какая разница, от чего? Можно и вовсе не резать себя, а просто ждать, когда эта оболочка не выдержит. Наконец, скоро придет то самое существо с белым лицом... И, быть может, даже в компании... Сердце бешено заколотилось.

"Ладно, хорошо, пусть так и будет", -- мысленно произнес Дани.

"Слушай внимательно, -- услышал он голос Гийома. - Когда ты начнешь, то уже нельзя будет останавливаться. Ты не сможешь всё вернуть назад, передумать. Ты должен всё сделать очень быстро, потому что если учесть обезвоженность... Но... Даже если всё пойдет не так, как надо..."

"Всё равно это будет к лучшему, -- закончил Дани. - Как бы там ни было, это лучше, чем судороги и жажда. Или тот белый человек"

"Он вернется, и он как следует проучит тебя", -- встрял чужой голос.

Дани только чуть вздрогнул, а потом прокрутил в голове ситуацию. На это ушло всего несколько минут, тем более что и прокручивать было почти нечего. Предельно простой смертельный план. И всё же он успел мысленно отрепетировать каждый шаг, так, чтобы не произошло досадных накладок и ошибок. Сделать надо очень быстро, ни в коем случае не потерять сознание, иначе кровь свернется. В любом случае это скверный исход.

Снег валил уже крупными хлопьями, фантастически быстро темнело, и снова где-то в отдалении послышался тоскливый волчий вой, как будто зверь чуял появление белого существа с черным запахом.

Сколько сейчас времени, было уже неважно. Его отсчет начался.

"Послушай меня... -- сказал Гийом. - Ты сейчас до предела взвинчен. В каком-то роде это хорошо, но всё же постарайся держать себя в руках, Дани. Не испугайся в последний момент, доведи это дело до конца"

Дани улыбнулся ему:

"Ну, и кто теперь из нас - самурай? Я или ты, Джеф? Я сыграю последнюю сцену твоего кинофильма"

Он взял в руки стакан и некоторое время смотрел на него с таким удивлением, как будто видел его впервые. Потом он сжал руку, закрыл глаза и с силой ударил его о каменный пол. Один из осколков стекла отлетел, поцарапав его бровь, остальные разлетелись в неизвестных направлениях. Дани закусил губу, предчувствуя сильную боль.

Пока боли не было, хотя по идее она должна была быть, раз уж он наверняка порезал пальцы. Но он чувствовал только слабое тепло. Дани поднес к лицу ладонь: на пальцах выступили темные капельки крови. Они срывались вниз и падали на пол.

"Хорош из тебя самурай", -- издевательски сказал внутренний голос.

"Заткнись", -- огрызнулся Дани и осмотрел большой осколок стекла, оставшийся в его руке. Он напоминал длинный полукруглый коготь. Повезло...

"Не отвлекайся!" - закричал Гийом.

"Главное, не обломать конец этого осколка", -- ответил Дани.

"Будь предельно осторожным..."

"Представь, что тебе нужно разрезать кусок мяса", -- сказала Малыш.

"Да, но малой кровью я не отделаюсь. Здесь потребуется много крови"

"Сделай так, как ты это представил, Дани, -- произнес Гийом. - И ничего не бойся".

-- Я ничего не боюсь, Гийом, -- вслух произнес Дани охрипшим голосом.

"То, что ты всегда делал, было настоящим безумием, Дани! - закричал чей-то совершенно посторонний голос. - Хотя чему тут удивляться? - Типичная реакция Дани на все сложности в жизни! Ты только и делал, что впадал в крайности, и я это видел сотни раз! Подумай еще раз! Зачем тебе резать себя? Ты можешь умереть от потери крови! Кто-нибудь обязательно придет и спасет тебя! Например, Гийом или Анри. Не бросайся в крайности! Не режь себе руку! Не надо!"

"Это мы уже проходили, -- ответил голосу Дани. - В Тот день, когда Анри не пришел с войском, а Гийом обещал, что выйдет на десять минут, а в результате я не смог спасти прежде всего его, а в последнюю очередь себя. Так что - заткнись! Всё, что ты говоришь - ложь, жуткая неправда. Я сделаю так, как сказали Гийом и Малыш. Я не боюсь".

И он опустил на запястье острый осколок стекла.

Он почти ничего не чувствовал, поэтому закрывать глаза не имело смысла: так он мог раскромсать запястье в лохмотья и ничего не добиться. Опять только слабое ощущение тепла... Он наблюдал, как входит в кожу осколок стекла, сначала вдавливается, а потом проникает внутрь. Стекло пропороло кожу, показалась кровь, но Дани не останавливался, и самодельный нож входил в запястье всё глубже и глубже.

Дани едва не расстроился: осколок разрезал кожу, но никак не мог найти убегающие вены, но уже через секунду острый край нашел переплетение вен. Он понял это, потому что кровь потекла быстрее - не по каплям, как раньше, а непрерывным потоком. Дани еще сильнее нажал на стекло. Кровь полилась ручьем по предплечью. Теперь дело было сделано, отступать некуда, и сейчас всё обязательно решится...

Мешающий голос завопил в ужасе:

"Скорее тяни руку! Тебе очень скоро станет хуже, хотя хуже уже некуда! Но пока можешь тянуть - тяни! Ну, скорее же!"

"Рано, -- возразил Гийом. - Одной крови здесь может быть недостаточно"

Дани медленно и аккуратно провернул разрез на запястье, чтобы расширить его. В этот момент пальцы онемели окончательно, и стало ясно, что больше работать они не собираются, поскольку попросту омертвели.

Свободную, раненую руку, обожгло огнем, в бок вонзился очередной штырь судороги, и в то же время нельзя было дернуться, чтобы не уронить осколок. Дани совершенно не был уверен, что сможет поднять его. Он замер, потому что еще не закончил с запястьем, а боль тем временем перебиралась на правую руку.

-- Заткнись! - крикнул Дани.

Он ждал, слушая, как кровь льется на пол, при этом прекрасно понимая, что ждать нельзя. "Ты никогда не снимал фильмы ужасов, Ксав?" - подумал Дани и едва не расхохотался, глядя на кровь, льющуюся ручьем.

"А вот теперь надо действовать! - крикнул Гийом. - Больше времени у тебя не осталось!"

"Ни времени, ни везения, -- ответил Дани. - Мне по жизни никогда не везло..."

И всё же он провернул руку внутри браслета и не смог сдержать крик боли. Теперь он разрезал внешнюю часть запястья. К этому времени на внутренней части открылась огромная рана, длинная, черно-красная. В последний раз он надавил на стекло, а потом рванул руку на себя так, что брызги крови отлетели ему в лицо. Осколок стекла упал на пол и разлетелся на тысячи крохотных осколков. Но теперь было сделано всё, что планировалось, и он не был больше нужен. Теперь следовало оказаться сильнее наручника, удерживающего его здесь.


Снег с каждой минутой валил всё сильнее, и на дороге всё реже попадались вереницы людей, бредущих на юг. Ксавье пребывал в странном состоянии - между сном и реальностью. Во всяком случае, он больше не понимал, что на самом деле реально, а что - нет. Рядом с собой он видел Дани. Он сидел на соседнем сиденье, не прикасаясь к Ксавье. Иногда он делал легкое движение, и тогда Ксавье ощущал, как прядь его светлых пушистых волос касается его щеки. Он даже протянул руку, чтобы убедиться в его реальности, и, как и прежде, накрыл своей ладонью его ладонь. Он тихо и счастливо засмеялся. Он был до невозможности реальным... Вокруг окон выл ветер, гоня перед собой переливающуюся серебристую пелену снега, и машина неслась сквозь нее всё дальше на юг.


Судорога в очередной раз ножом вонзилась в бок, но Дани даже не заметил ее, как не заметил и скользнувшего на пол осколка стекла, служившего ему ножом. Предельно сосредоточенный, он поднял вверх правую руку. Пальцы покрывала уже запекшаяся кровь, предплечье было залито темно-красным, а стальной браслет наручника уже почти скрылся в кровавом месиве. Отвратительное зрелище, совсем не для кино, разве что для какого-нибудь человека-дыры Дэвида Линча. Для него это было бы как раз то, что нужно.

Дани снова потянул руку вниз, и наручник заскользил по крови. Еще... И еще... А потом он намертво уперся в кость под большим пальцем и отскочил назад. Он так глубоко врезался в кожу, но не желал сдвигаться ни на миллиметр, разве что через четверть века его здесь однажды обнаружит выживший в этом природном катаклизме самодовольный полицейский. Где-то в глубине зарождался нехороший кашель, но сейчас было уже совсем не до него. Кажется, этот наручник смогут снять только с мертвого тела, а сейчас не помогут ни все ангелы рая, ни все порождения ада.

"А сам-то ты кто, Дани? Не пора ли вспомнить, кто ты на самом деле, ангел, попавший в ловушку материи? Не позорься такими мыслями, Ангел последнего поколения!"

Запястье как будто превратилось в пылающий факел. Браслет пополз вверх, остановился и снова начал сдвигаться. Жжение в руке стало таким, будто тысячи мелких острых зубов впивались в нее.

Кажется, браслет начал двигаться, потому что сдвигалась кожа под ним. Из-за того что Дани продолжал тянуть руку вниз, порез разошелся так, что в месиве можно было разглядеть сухожилия. Кожа снималась с руки, как кожура с фрукта. Сейчас он потеряет сознание и... Нельзя...

-- Давай же, скотина! - закричал Дани, обращаясь к браслету, как к живому существу, взбесившемуся зверю, который вцепился в него и никак не желал отпускать. - Отпусти меня, сволочь!

Наручник продвинулся дальше, но совершенно сниматься никак не желал. Содранная кожа задерживала кольцо, а из-за постоянного давления рана превратилась в огромную темную дыру. Дани показалось: еще немного - и он попросту оторвет себе руку в призрачной попытке освободиться. Некоторое время браслет все-таки сдвигался, пока не остановился. Намертво.

Сейчас - он понимал - руку снова сведет судорогой, а потому резко, изо всех сил, рванул ее вниз. Запястье пронзила такая безумная боль, что перед глазами поплыли алые круги. "Вот и всё, мсье режиссер, -- подумал Дани. - Снято. Всем спасибо за внимание. Все свободны".

И вдруг браслет сам проскользнул мимо так долго мешавшей косточки, прошелся по кончикам пальцев и звякнул о стену. Дани даже не сразу понял, что произошло и почему. Его правая рука была уже очень мало похожа на человеческую руку, но она была совершенно свободна. Он освободился. Дани медленно посмотрел на руку, потом на болтающийся на трубе наручник, и до него медленно начало доходить, что на этот момент у него все-таки получилось.

"Не останавливайся! Спеши!" - крикнул Гийом.

Он испуганно вздрогнул, потому что сам не заметил, как его глаза закрылись, и он начал засыпать, что было неудивительно, если учесть, сколько он потерял крови. По стене стекали целые ручьи и собирались у стены в большую лужу.

"Ты что, выбирался из этой чертовой ловушки, чтобы хлопнуться в обморок и просто так умереть? Такого пункта в договоре у нас не было!" - Чей это был голос, властный и молодой, Дани уже не понимал. Он предпочел бы забвение, потому что обе руки горели адским огнем. Но ни один из его голосов, похоже, не был с этим согласен, каждый по своей причине.

Дани попытался подняться на ноги, прижав правую руку к груди, и почувствовал, как по нему толчками стекает кровь. "Тебе нужно встать, иначе ты прямо здесь и сейчас умрешь от потери крови". Дани боялся, что после нескольких часов, проведенных в крайне неудобной позе, ноги перестанут слушаться его, как и руки, но, как ни странно, они оказались вполне дееспособны. Дани выпрямился и даже не поверил, когда ему удалось встать. Он стоял около стены, не в силах оторвать от себя искалеченную руку, и его шатало, как пьяницу, напившегося вусмерть. Голова не просто кружилась: в ней было темно, как во время солнечного затмения. На минуту он потерял всё - волю, способность чувствовать и мыслить. В помещение вошла темноволосая девушка, как в Тот день, и наклонилась вниз, к полу, чтобы что-то (кого-то?) получше рассмотреть.

"Держись, Дани... -- умоляющий голос Гийома откуда-то издалека, с другого конца галактики. - Не обращай внимания ни на что: ни на девушку, ни на темноту. Это обязательно пройдет..."

Он удержался. Первой растаяла фигура девушки, склонившейся над прогнившей соломой, а потом исчезла темнота, оставив только звон в ушах. Дани опустил вниз глаза и увидел, что ноги у него по колено в крови. Он шел по крови. Он истекал кровью.

"У тебя очень мало времени, Дани".

"Я знаю".

А потом ему просто не стало хватать воздуха. Его качнуло назад, и он упал, задев открытую рану на запястье и уже забытое им пулевое ранение. Боль была такой, будто его сжигали заживо. Дани закричал и потерял сознание.


Я свернул на шоссе по направлению к Нарбонну, откуда до Ренн-ле-Шато было уже рукой подать. Машин на шоссе практически не было. Ветер заметно усилился, и уже выл за окном, а снег не падал, а валил. Только один раз на всей дороге попался большой "джип", который занесло и выбросило на насыпь за обочиной. Спереди и сзади него мелькали аварийные сигналы.

Вскоре показался Нарбонн. Заметенный снегом, он казался призрачным. И вдруг Дани впервые заговорил:

-- Ксав, позади тебя пристроился полицейский.

Я обернулся: на самом деле меня преследовала полицейская машина с выключенным маячком. Мою машину занесло на обледенелой поверхности дороги. Я только и успел выругаться:

-- Черт...

Задние колеса занесло, и в это время о корпус автомобиля ударилась полицейская машина. Он нажал на тормоз, но это не помогло. От сильного удара меня отбросило прямо на колени Дани. Обе машины встали. Если бы этот кретин не сидел у нас "на хвосте", такой неприятности никогда не произошло бы. Я был просто взбешен.

Полицейский просунул голову в окно:

-- Слишком быстро ехал для штормовой погоды, приятель?

-- Если бы вы соблюдали нужный интервал в условиях штормовой погоды, -- отозвался я.

Он даже побагровел от злобы.

-- Ты что, спорить со мной решил? Давай свои права!

Я ничего не решал. Это он решил задержать меня, и снова на мои глаза опустилась алая пелена бешенства. Перед моими глазами возник темноволосый рыцарь, зеленые глаза которого метали молнии. Не знаю, что произошло, но полицейского буквально отшвырнуло от моей машины.

-- Поторопись... Пожалуйста... -- услышал я тихий голос Дани. И он ласковым жестом дотронулся ладонью до моей щеки. Его рука впервые была не теплой, как обычно, а прохладной.

Около самого Нарбонна я остановился, неожиданно остро вспомнив тот день, самый первый день вместе с ним, когда я только что забрал его из монастыря. Первый день его счастья... Первый день моего счастья... Полного и бесконечного.

Дани посмотрел в мои глаза, в его взгляде светилась улыбка.

-- Сейчас? - спросил он.

От звука его голоса меня начинало колотить, и он сам кивнул - за меня. Место было заброшенное, и я почему-то больше не боялся застрять в снегу. Я выключил фары, и сразу же на лобовое стекло машины начали ложиться крупные хлопья снега. Весь мир погибал под завалами снега.

-- Ты любишь? - спросил он беззвучно, одними губами.

-- Да, -- ответил я. - Здесь. Здесь и сейчас...

Такого блаженства я никогда в жизни не испытывал...


"Вставай!" - кричала Малыш. Дани уже успел заметить, что, несмотря на ее личико ангелочка, она могла становиться настоящей ведьмой, когда чего-то очень хотела добиться.

"Вставай, черт тебя возьми!"

"Я не могу. Я очень устал... Мне надо отдохнуть... К тому же... Я уже понял... Не надо никакого объединения Европы. Раньше это графство называлось Рузель... Рузель - Россия... И вот король здесь, где ему и положено быть, и он мертв..."

И все-таки слабый, истерзанный, он нашел в себе силы подняться на ноги. Он был еще жив и даже в здравом уме, как ни странно.

"Поспеши!" - снова закричала Малыш.

"Прекрати на меня орать", -- слабо огрызнулся Дани. Он поднял с пола свою рубашку и обмотал ею порезанную, невыносимо саднящую руку. О другой, со страшным фиолетовым пятном, он даже не думал. Рубашка почти мгновенно пропиталась кровью. "Подумать только, сколько во мне этой самой "королевской крови", -- насмешливо подумал Дани. Он попробовал повернуться к двери, и на мгновение у него появилось ощущение целой вереницы собственных двойников, перекрывавших друг друга. Кинокадры плохого кино... Сердце бешено колотилось.

"А сейчас, кажется, я опять хлопнусь в обморок".

"Нет! Не сейчас! Тебе нельзя! Лучше шевелись, пока ты на самом деле не вырубился, идиот!"

"Я больше не могу..."

Дани сделал два осторожных шага и остановился рядом с гробницей короля. Его сильно шатало, и он напоминал матроса на большой попойке. В голове мутилось. Видимо, этот самый матрос никак не мог отделаться от видения пиратского фрегата под черными парусами. Темнота совершенно ослепила его.

"Гийом, -- подумал он. - Возможно, я во всех своих жизнях был неправ во всем, что бы ни делал... Но я любил тебя... Всегда... И я хочу, чтобы ты помнил: я люблю тебя..."

Он подобрал с пола свою куртку и набросил на себя каким-то чудом, потому что руки отказались слушаться его окончательно и бесповоротно.

"Выбирайся отсюда! Убийца любви очень скоро сюда вернется!"

Дани и сам чувствовал его близкое присутствие. Очень скоро совсем стемнеет, и он найдет Дани совершенно беспомощным, но что хуже - еще живым.

"Двадцать второе сентября, такого-то года, в такое-то время", -- почему-то подумал он. Солнечное затмение наплывало на него, и он снова упал недалеко от изображения демона Асмодея -- символа прелюбодеяния. Его глаза были широко открыты, но он не шевелился, напоминая выброшенного из реки утопленника.


"Ксавье!" -- кто-то звал меня по имени, но голос доносился издалека, а я смотрел только в серые почти прозрачные глаза и ничего больше не видел, да и не хотел видеть. Это был первый день счастья, первый день, когда мы вместе, и никто больше не нужен. А сколько таких дней еще впереди...

"Ксав!" -- слабый умоляющий голос приближался ко мне. Он не был похож на голоса, слышанные ранее, и я не мог сказать ему "заткнись", как в последнее время говорил "солидному мерзавцу". У меня просто язык не поворачивался. Но что же ему надо? И в такой момент, когда мне совершенно не хотелось ни на что отвлекаться. Я никого не хочу видеть. Мне никто не нужен, неужели непонятно? Я бы хотел, чтобы нас с Дани просто оставили в покое! Но как будто назло, к первому голосу присоединился еще один.

-- Ксавье Деланси! -- кто-то настойчиво выкрикивал мое имя и даже барабанил

в дверь, потому что я слышал глухие удары.

"Ксавье! Ты что, оглох? Ты хоть понимаешь, что происходит?" -- голос заорал прямо в моей голове. Я с трудом приоткрыл глаза, но веки были ужасно тяжелыми, и голова сама падала на грудь.

"Да проснись же ты, идиот! -- вопил голос, и я понял, что это был всё тот же "мерзавец", только невероятно перепуганный, таким он еще ни разу не был, а теперь он даже готов был обозвать меня последними словами. -- Ты старый развратник!"

-- Дани... -- позвал я как-то вяло.

"Открой глаза, черт тебя побери! -- продолжал орать голос, а к нему примешивалось равномерное гудение включенного двигателя. -- Разве ты не видишь? Его здесь нет! И не было! Ты ехал один и сейчас ты тоже один!"

Эта мысль немного отрезвила меня. Действительно, из города я выезжал один. Я ехал за братом, должен был спасти его. Так как же он здесь мог появиться?

Я с трудом открыл глаза и огляделся. В салоне было темно, так как стекла

машины залепил снег, и воздух стал невероятно тяжелым, я почти не мог вздохнуть.

-- Мсье Деланси! -- кто-то орал с улицы и бил в боковое окно. -- Откройте дверь!

Я повернулся и сквозь протертое от снега в стекле небольшое окошко увидел

круглое лицо мужчины, заглядывавшего в салон.

"Да открой же ты дверь, идиот! -- взвизгнул "солидный мерзавец". -- Или ты хочешь задохнуться здесь?"

Я машинально дернул ручку, еще не совсем понимая, что имеет в виду мой обезумевший от страха "мерзавец", и увидел стоящего возле машины полицейского. Мне в лицо тут же ударил морозный ветер.

-- Мсье Деланси, вы в порядке? -- спрашивал он, озабоченно вглядываясь мне

в лицо.

Я не успел ответить и даже задать хоть один вопрос, как он принялся объяснять мне, что случилось.

-- В выхлопной трубе вашей машины было вот это, -- говорил он, вертя в руке

черную от сажи тряпку. -- Большая часть выхлопов шла в салон. Вы могли погибнуть, мсье.

Странно, но я даже не мог удивиться этому. Я встал со своего места и притронулся рукой к голове, лихорадочно соображая, что мне теперь делать. Мне нужно было ехать за братом.

-- Вы проедете со мной, -- заявил полицейский и нагнулся, пробравшись в машину, чтобы выключить всё еще работающий двигатель.


Темнота была такой плотной, что Дани подумал: наверное, он уже умер. Но если умер, то почему руки болят так, словно их долго жгли на медленном огне, да к тому же располосовали бритвой. Потом, он осознал, что его глаза открыты, и если они видят только темноту, то, значит, скорее всего, уже наступила ночь. Все эти мысли кое-как вывели из его состояния полуобморочной апатии, вызванной шоком от потери крови, и он подумал, что очень скоро должен появиться тот, кого он ждал целый день и толком не рассмотрел в первый раз: то прежнее существо с белым лицом, длинными волосами, которое носило с собой кости и отрезанные части тела вперемешку с драгоценностями. У него были странные, глубоко запавшие глаза, странный взгляд - почему-то одновременно голодный и восторженный.

Ветер выл так, будто вознамерился смести с лица земли всё, что на ней находилось. Всё, кроме этой, всеми забытой церкви. "А когда-то я жил здесь несколько лет, -- услышал Дани голос того длинноволосого существа. - Король, пришедший сюда из страны восточных варваров... Длинноволосый король, оставивший здесь свои несметные сокровища, в детстве переживший похищение и воспитанный в Ирландии, рано узнавший, что такое - несправедливость, веками наблюдавший, как дикари уничтожают его потомков в слепой ненависти... Не бойся нас, мертвых, Крылатый, тот, кого называли все жизни бастардом, источником искушения и обольщения... Все мы находились под покровительством волчьего бога Аполлона-Белена, и он теперь больше не желает видеть этот мир, не желает стать свидетелем очередной смерти своих детей, потому что за мной придут те, кто гораздо страшнее меня..."

Задняя дверь хлопала со всего размаха, а потом, сквозь этот стук донесся жуткий, надрывающий сердце звук - вой проснувшегося похороненным заживо, того, кто однажды заснул в своей постели, а проснулся в гробу и сошел с ума от страха. Не успев растаять, звук опять повторился - нечеловечески высокий, полный ужаса. От него было невозможно скрыться, он проникал во все щели. Существо из реального мира не было способно так кричать, разве что вампир, которому в сердце загоняют кол... И только сейчас Дани понял, насколько же ему холодно. И он понял, почему так страшно кричал неизвестный зверь: он чувствовал то существо, находившееся рядом. Оно шло сюда, наводя ужас на всё живое в округе.

От безумного холода и потери крови Дани трясло мелкой дрожью. К тому же, у него, кажется, начиналась лихорадка, и он изо всех сил вглядывался в переплетение пляшущих теней деревьев, думая, что вот-вот увидит Его... Сначала - его... Сквозь щели заколоченных окон проникал мертвенный зеленый луч заката. Значит, он провалялся без сознания не меньше двух часов. "Может, еще не поздно уйти... -- подумал Дани, но очень вяло. - Может быть..."

В лесу снова закричал зверь, а Дани подумал, что, наверное, не сможет подняться с этого ледяного каменного пола.

"Пожалуйста... -- чей-то умоляющий голос... Дани уже не понимал - кому он принадлежит. - Пожалуйста, ну, возьми же себя в руки, мой хороший... Сделай глубокий вдох..."

Дани вздохнул и мгновенно почувствовал запах, какой может быть только в давно не открывавшемся погребе, запах прогнившей рыбы, нечищенной рыбы, чешуи, прогорклого лука и сала и грязи. Этот запах отшвырнул его назад, в прошлое, когда над ним, совершенно беспомощным склонялся негр в черно-желтой повязке на лбу. Точно такая же повязка была у дворецкого Самиазы, который пытался удержать Дани силой, чтобы тот не бросился на помощь к брату... Он не забыл эти черные скользкие руки и не сравнимый ни с чем ужас, которые отрывали от него самое дорогое, что у него было... Когда у него отнимали весь мир, то, что давало силу его крыльям... Кажется, они были золотисто-красными, огненными. Кажется, их почему-то боялись... Крылья разрушающей любви, торжествующей над смертью и хохочущими толпами.

Ветер продолжал завывать свою заупокойную мессу, хлопала дверь, а где-то сзади уже слышались осторожные шаги, как у человека, который хочет подкрасться незаметно...

Он вернулся, он здесь, зверь чувствовал его запах так же, как и ты. Существо, приходившее к тебе вчера, вернулось... Дани попытался сдвинуться с места, но тело не слушалось его, оно стало совершенно чужим и могло только воспринимать вой зверя, разрывавший голову на части.


Ночной Нарбонн казался призрачным. Вьюга металась по нему, как зверь, а снег летел так густо, что дома были уже занесены сугробами. Ксавье слышал в воздухе высокий, разрывающий сердце вой штормовой сирены, больше похожей на вопль смертельно раненного зверя.

Лейтенант Арманьяк пристально смотрел на спокойно сидящего перед ним Джефа. Хотя - он прекрасно понимал - это только видимость спокойствия, потому что его зеленые глаза время от времени поблескивали хищным звериным, зеленоватым огнем. Он был в его руках, но почему-то лейтенант чувствовал, что это не Деланси, а именно он, лейтенант полиции, находится в его руках. И, быть может, весь город...

-- Ну что ж, мсье, сами видите, буря или конец света, но мы в любом случае прибыли вовремя, чтобы расспросить вас о том, что произошло на станции метро.

-- А разве там что-то произошло? - холодно спросил Ксавье. - И какое отношение имею к этому я?

-- Мы выяснили, что из вагона метро, где пострадало столько людей, исчезла волчья шуба. Скажите, мсье Деланси, вы ведь очень любите животных...

Ксавье только бросил на него испепеляющий взгляд, но не ответил ни слова, и Арманьяку приходилось разговаривать как бы самому с собой.

-- Всем известно, что любите...

-- И что? - взорвался Ксавье. - Мне нужно срочно выехать из этого города! Понимаете вы это? - Мне - НУЖНО! А вы держите меня здесь, задавая свои идиотские вопросы!

Арманьяк сделал вид, что не слышит его.

-- Я так думаю... Хотя ни в один протокол этого не запишешь... У вас есть дар чувствовать чужую боль до такой степени, что, находясь в стрессовом состоянии, вы попросту оживили зверей, из которых была сделана шуба. Допускаю, что, не желая этого... Но... Люди все-таки погибли, а потому я не имею ни малейшего права выпускать вас из города, каковы бы ни были причины вашего стремления попасть... уж не знаю, куда... Как бы вы не натворили новых бед... А потому... Для вашего же блага - посидите здесь и переждите бурю...

-- Переждать?! - воскликнул Ксавье. - Не боитесь, что от этого всем будет только хуже, лейтенант? Потому что я и так сейчас нахожусь в состоянии стресса, как вы говорите, но о причинах распространяться не буду: от вас помощи ждать бесполезно. Больше вы не услышите от меня ни одного слова, лейтенант. Слушайте теперь только волчьих богов.

Неподалеку от здания полицейского управления упало одно дерево, затем с тяжелым треском за ним рухнуло другое. Сквозь завывания метели послышался треск пробитой крыши какой-то машины, на которую, скорее всего, упало одно из деревьев.

-- Реми, -- обратился лейтенант к напарнику, -- Как думаешь, улицы еще долго будут проходимыми?

-- На мой взгляд, только до полуночи, лейтенант, потому что буря усиливается, и не только у нас. Я уже слышал совершенно немыслимые сводки по радио, что с карты мира уже исчезли Америка и Австралия. Мир сужается до границы крохотного пятачка в Европе, и уже собралось специальное заседание ООН, чтобы разделить этот пятачок, находящийся на востоке и юге России... А что касается вашего вопроса... Через час из города даже на вездеходе будет невозможно выбраться.

Арманьяк посмотрел на Ксавье:

-- Так что, господин Деланси, сидите здесь тихо и не дергайтесь. Вы слышали, что происходит во всем мире? Кажется, вам просто некуда больше спешить. Как и нам всем, впрочем... Остается сидеть и ждать, как нас всех поделят... -- Он невесело усмехнулся. - Да, трудно представить себе непрерывно сужающийся мир и компанию политиков, которая собирается его разделить... То, что еще осталось... Если бы у меня были силы смеяться... Но тогда это точно приняли бы за истерику. Не вам одному сейчас паршиво, мсье.

-- Мне нужно срочно выбраться из города, и я не прошу вашей помощи, -- упрямо повторил Ксавье. - Отпустите меня, только и всего.

Лейтенант поднял на него глаза и увидел в ответном взгляде что-то страшное, затравленное, отчаянное, волчье...


Это не был сон: уж слишком реальным и ужасным было всё, происходящее вокруг. И мечущиеся тени деревьев, и тошнотворный запах, разливающийся по заброшенной церкви, были слишком, чересчур реальными.

"Беги отсюда! - крикнул в отчаянии Гийом. - Скорее!"

"Я не могу пошевелиться..."

"Можешь, -- сказал строгий и жестокий молодой голос. - Ты встанешь, пусть не для того, чтобы бежать, но умирать вот так - было бы слишком позорно и не достойно моего сына. Это говорю тебе я: уходящий, как и ты, волчий бог, солнечный бог, которого больше никогда не увидят. Ни меня, ни тебя здесь не хотят больше видеть, как не хотят видеть того мира, который существовал до этой, последней бури. В будущем мире, темном, погружающемся всё дальше в материю, не останется места ни мне, ни тебе. Так уйди же так, как положено королю. Как всегда уходили короли!"

Дани приподнялся, опираясь на левую руку, совершенно потемневшую от расползающегося пятна, и она взорвалась такой болью, что он даже не услышал волчьего воя, прозвучавшего совсем рядом. Еле передвигая дрожащие ноги, он прошел по темному помещению и совсем рядом с кропильницей увидел углубление, напоминающее чашу.

"Все правильно, Грааль, -- прозвучал прежний властный голос. - Здесь и закончится твой путь, в этом котле Дагда, древнего кельтского бога, забытого так же, как многие остальные. Не мы первые, не мы последние. Пришло время уступить место Астарте, тяжелой, подавляющей и сокрушающей, водной, как те волны, которые заливают землю, сокрушая города и эту, не оправдавшую себя цивилизацию".

Дани видел только бешеную пляску теней. В стену что-то сильно ударило. Вероятно, это было рухнувшее дерево. Звук доносился из погибающего мира. Рядом он слышал чье-то дыхание... Или даже многократное тяжелое дыхание. Больше всего ему не хотелось смотреть в ту сторону, но он не мог не смотреть, как будто от него уже ничего не зависело, и им управлял кто-то невидимый.

По всему периметру церкви стояли люди с белыми лицами и длинными волосами. В стену снова ударило очередное упавшее дерево, в последний раз завыл волк.

-- Что вам всем надо? - спросил Дани, пошатываясь.

-- Чтобы ты исполнил свой долг, -- произнес отец Иеремия, выступая вперед. - Пришло время тебе исчезнуть. И если ты не хочешь думать о гибнущем во имя тебя мире, вспомни все свои жизни, когда - подсчитай, сколько людей погибло из-за тебя? Мы - "Кварта" -- не обвиняем тебя. Это было бы бессмысленно, как обвинять волка в том, что он - хищник. Такова уж твоя природа - торжествующей, обольстительной, испепеляющей любви. Ты - истинное воплощение своего ушедшего отца. За тобой всегда следовали смерть и разрушения. Тебе плевать на революции и войны? Тогда подумай о том, кого ты любил больше всего. Сколько раз он погибал из-за тебя? Ответь сам на свой вопрос: любишь ли ты? И если да, то уйди во имя тех, кого ты любишь.

-- Во имя Любви я сделаю всё, -- сказал Дани и высоко поднял голову, как король, вынужденный добровольно идти на эшафот, как это делали древние боги, чтобы спасти свой мир, который отвергал их. Несмотря ни на что.

Губы отца Иеремии растянулись в резиновой улыбке. От ночных гостей несло мертвечиной. Они казались мертвыми, ходячими трупами.

"Беги отсюда!" - истошно прокричала Малыш, но ее голос звучал как будто из далекого ущелья.

"Ничего, Малыш, -- сказал Дани и улыбнулся. - Я тоже смогу выскользнуть отсюда на небо, и для этого мне не придется бежать. Нет ничего, что я не сделал бы для тех, кого люблю, даже если для этого придется уйти самому..."

Люди с белыми лицами придвинулись к нему, и Дани отступил на шаг назад, оказавшись прямо в чаше, выдолбленной в полу. Он не видел перед собой больше ничего - только прозрачные изумрудные глаза, так похожие на волны Адриатики.

"Я всегда любил только тебя, Гийом, все жизни, -- подумал Дани, -- но больше никогда ты не погибнешь из-за меня..."

Внезапно он почувствовал, как за его спиной расправляются огромные, золотисто-красные, огненные Крылья, и при виде их вся команда призраков шарахнулась в сторону. Крылья пылали огнем Любви, ярко высвечивая каждую статую в церкви, каждую картину, каждую трещину. И теперь они превратили Дани в живой огненный факел, свет от которого поднимался, прорезая крышу церкви, до самого неба. Люди с белыми лицами пытались заслониться от слепящего света, но он проникал всюду, для него не существовало препятствий. Нельзя было закрыть глаза, чтобы не увидеть его. Страшные существа вспыхивали один за другим, превращаясь в крохотные черные кучки пепла. А когда через несколько минут огонь погас, исчерпав самого себя, в церкви воцарилась кромешная тьма. От Дани не осталось ничего, даже горстки пепла. В эту же минуту на улице закончился снегопад, тучи разошлись, а на небе показалась огромная полная луна, как бы заявляя свои права на царствование в этом мире.


Около полудня следующего дня Ксавье в полном одиночестве брел по дороге, ведущей к Ренн-ле-Шато. День был сырым, холодным, насквозь пропитанным влагой, но бесснежным. Лейтенант Арманьяк отпустил его ввиду полного отсутствия доказательств какого-либо преступления. На обочине дороги он заметил двух людей, вцепившихся друг в друга, как звери. Похоже, наступала совершенно новая эра. Люди стояли, широко расставив ноги, пока один из противников не вцепился другому в нос с такой страшной яростью, что начисто откусил его. Тот, обливаясь кровью, рухнул на дорогу.

Попадались ему навстречу и другие люди, обреченно бредущие на восток, и у всех на лицах было написано одно и то же растерянное: "Кто я?.." Ксавье даже пытался спрашивать, не встречался ли им светловолосый молодой человек, но в ответ не слышал ни звука. Тяжелый ступор охватил всех, оставшихся в живых в урагане, пронесшемся над землей и оставившем только необратимые изменения.

Ксавье дошел до кладбища перед церковью, занесенного снегом так, что не было видно через его пласты не то что плит, но даже памятников. Рядом с церковью стоял мальчик с золотистыми длинными волосами, страшно исхудавший, смотрящий куда-то вдаль, как будто потерявшийся, не знающий, куда ему идти дальше.

-- Дани! - выдохнул Ксавье.

Мальчик вздрогнул и обернулся. В его огромных глазах цвета облачного парижского неба не было даже намека на страх или тревогу. Потом он дернулся в сторону, чтобы убежать, но Ксавье налетел на него, обнял. Он покрывал поцелуями его лицо, лишенное каких-либо эмоций.

-- Дани... -- шептал Ксавье, -- я все-таки пришел... Я пришел за тобой... Ты слышишь? - Я пришел...

Он подхватил мальчика на руки, и тот непроизвольно обнял его за шею. Кажется, он даже что-то сказал, но Ксавье не смог разобрать. Наверное, этот мальчик слишком устал, чтобы говорить.


Ксавье отнес мальчика в один из заброшенных домов, которых теперь в деревне было много. Мальчик постоянно спал в углу, на небольшом диване и, похоже, его это устраивало. Возможно, он стал таким в результате неведомого превращения.

С вечернего неба снова падал снег, а ветер заметал его, создавая причудливо извивающихся змей. Ксавье и сам не знал почему, но он чувствовал себя бесконечно одиноким. Впервые одиноким с тем, кого он называл Дани... Он понимал, что Дани стал бы одним из навсегда исчезнувших с этой земли, если бы он так настойчиво не искал его. Но кого он в конечном счете нашел? Ответа на этот вопрос не было. Кого он спас? Теперь он и сам не знал этого. С того времени, как они встретились, мальчик не произнес ни слова. Ксавье понимал, что он может находиться рядом с ним, но с такой же легкостью сможет развернуться и отправиться неизвестно куда - просто куда глаза глядят. И тогда Ксавье останется бежать за ним и снова хватать его. Иногда мальчик просто выходил на крыльцо и смотрел вдаль, и ветер играл его золотистыми волосами. Быть может, он только следил за пролетающими в небе птицами. Все они стремились на восток, к где-то уцелевшей, еле живой земле. И еще мальчик часто просыпался посреди ночи и подолгу кричал, и ничего не могло его успокоить, пока он не засыпал сам, и его сон был похож на обморок. Когда Ксавье в первый раз услышал его крики, то подумал, что мальчик умирает, и с тех пор он каждую ночь сжимал его в объятиях, ожидая, пока он заснет. Его крики начинались внезапно и так же внезапно прекращались. Ксавье лежал рядом с ним до тех пор, пока не проваливался в тяжелый сон, думая, что этот мальчик был совсем не таким, как все. Он был чем-то совершенно другим...

Дани спал, а Ксавье стоял на коленях рядом с кроватью и просто смотрел на него. Мальчик спал на боку, подложив руку под щеку, и золотистые волосы падали на его лоб, как в тот день, когда Ксавье обнаружил его около церкви. Ксавье осторожно притронулся к его плечу. Мальчик застонал, но не проснулся. Ксавье вдруг с ужасом подумал, что вот сейчас он откроет глаза, и он увидит взгляд собаки, привыкшей к дурному обращению. У Ксавье разрывалось сердце. Он опустил голову на руки и увидел его таким, как он ему всегда представлялся, каким он был когда-то невероятно давно...

Ты любишь?

Да, люблю... И настоящая Любовь не умирает...

Он шел к нему навстречу в белоснежном костюме аристократа, и тонкие кружева наполовину скрывали его кисти рук. Вокруг него кружились белые лепестки, опадающие с цветущих вишен, и Ксавье чувствовал тонкий аромат лилий, от которого кружилась голова.

Ты любишь?

Его руки обвивали шею Ксавье, и он притянул его к себе. Огромные серые глаза светились бесконечным счастьем и любовью, и ничего в мире больше не было, кроме этой любви. Почему-то Ксавье успел подумать, что больше никогда в жизни ни он, ни Дани не смогут закричать.

От летящего снега становилось всё темнее и темнее. Какое-то время в этой темноте еще можно было разглядеть едва заметное свечение, а потом этот золотистый огонек погас, словно стертый чьей-то невидимой рукой... Темнота была абсолютной и безнадежной, как кадры окончившегося кинофильма, когда прошли даже титры. И чей-то ироничный голос произнес: "Стоп. Снято. Всем спасибо. Все свободны". Вероятно, именно так "выходят в тираж", выскальзывают на небеса. Все свободны... Всем спасибо...


Дядюшка Харыбай


Ксавье стоял рядом с автоматом в ожидании, когда из железной пасти появится пачка сигарет. На первый взгляд могло показаться, что катастрофа, случившаяся несколько дней назад, теперь осталась в далеком прошлом. О ней напоминали только стволы деревьев, вывороченные страшным ветром, поврежденные кое-где стены домов и снесенные крыши. Однако жизнь быстро входила в привычное русло, люди постепенно возвращались в свои дома, уцелевшие после шторма. На улицах опять появились автомобили, и иногда даже создавалось впечатление, что их количество нисколько не убавилось, несмотря на страшный погром и беспорядки, учиненные бушующей природой. Всё постепенно вставало на свои места, и люди самозабвенно ринулись восстанавливать свое прежнее существование. На предупреждения метеорологов о том, что стихия еще может преподнести многочисленные и непредвиденные сюрпризы, никто уже не обращал внимания.

Даже в газетном киоске недавнюю катастрофу уже продавали, как нашумевший

блокбастер. Ксавье усмехнулся сам себе при этой мысли. Но усмешка получилась безрадостная. Его мысли постоянно возвращались к Дани, который остался дома. Ксавье беспокоился, боясь оставить его одного ни на секунду. Он чувствовал, что должен постоянно находиться рядом с ним. Он хотел быть только с ним. Забыть об этом мире, который так спокойно забывал о них двоих.

Внезапный порыв ветра швырнул ему в лицо обрывок газетной страницы. Ксавье

недовольно отмахнулся, но внезапно фотография на этой странице привлекла его внимание. Он схватил листок и удержал его в руке. Это была его собственная фотография, но напечатанная не как он привык - на первой полосе, а где-то на последних страницах газеты.

"Да, дружок, -- ехидно сказал внутренний голос. -- Всё же знаменитый Ксавье Деланси не идет ни в какое сравнение с бушующим ураганом! Конец света вывел тебя "в тираж", Ксав"

Ксавье только хмыкнул и принялся читать. В заметке прискорбным тоном рассказывалось об очередной жертве шторма: "Ксавье Деланси оказался пленником стихии. Невосполнимая утрата для шоу-бизнеса". Ксавье даже поперхнулся, читая заметку. Он давно понял, что на смерти звезды можно неплохо нажиться -- мир знаменитостей был жесток. Но, судя по тому, что заметка напечатана на последних страницах, чей-то план не удался. Или же - что вернее - мир шоу-бизнеса сделался за несколько дней настолько же неактуальным, как и сам Ксавье.

"И всё же, Ксав, кто бы мог подумать, что после смерти -- пусть даже и

ненастоящей, -- ты удостоишься заметки на последней странице желтой газетенки!"

В этот момент автомат наконец выплюнул пачку "Житана", и Ксавье повернулся, намереваясь тут же отправиться домой. Только сейчас он заметил молодую женщину, стоявшую у газетного киоска, и пристально рассматривавшую его. Когда он слегка повернул голову, она, отбросив все сомнения, подскочила к нему.

-- Мсье Деланси! -- ее крик показался Ксавье диким воплем стервятника, летающего над трупом мертвого животного. Он отвернулся, делая вид, что не ничего не расслышал. Однако маневр не удался.

-- Мсье Деланси! -- не унималась женщина, оказавшись рядом с ним и схватив

его за руку. -- Газеты пишут о вашей гибели во время шторма. Вашу машину нашли разбитой и сгоревшей на обочине автострады. Это был просто кусок металлолома! Как вам удалось выжить?

При этих ее словах, Ксав понял, что имеет дело с репортером. Всё происходило стремительно и как в дурном кинофильме. Кто бы мог подумать, что в небольшом полуразрушенном городе невесть откуда возьмется целая армия папарацци? Буквально через минуту вокруг него образовалась бурлящая воронка, состоящая из журналистов, как будто они только и ждали зова, сигнала, по которому тут же ринулись за добычей.

Ксавье - впервые немного растерянно и тревожно бросил взгляд поверх их голов и заметил Дани, выходящего из дома. Ксавье рванулся к нему, но множество рук вцепились в рукава его плаща.

-- Дани! -- вскричал Ксавье в отчаянии от того, что мальчик увидит эту сцену, а как отреагирует - никому не известно. В своем нынешнем состоянии он был способен преподнести любой сюрприз -- испугаться, увидев что-то свое, что видел только он, убежать, или... Любое вмешательство в их жизнь могло закончиться катастрофой.

Толпа журналистов окружила Ксавье, они не давали ему двинуться, протягивая

прямо к его лицу диктофоны и кучу своего оборудования. Оставалось только удивляться их фантастической вооруженности в разоренном городе. Ксавье пытался прорваться сквозь скопление людей. Сердце громыхало в груди, словно хотело проломить грудную клетку. Еще минута -- и Ксавье потеряет Дани из вида. И что тогда он будет делать? Бродить по улицам в поисках пропавшего брата, заглядывать в лицо каждого прохожего в надежде увидеть самые любимые в мире глаза, выть, как волк на луну, от отчаяния и собственного бессилия и до конца чувствовать свою вину в том, что не смог его удержать, когда он был рядом?..


Увидев Ксавье в окружении орущей толпы, Дани застыл на месте. Он видел тянущиеся к его брату руки, скрюченные цепкие пальцы, хватавшие его за одежду. Перекошенные алые рты, как будто нарисованные на неестественно белых лицах что-то выкрикивали, но слов уже невозможно было разобрать. Ксавье стоял в самой гуще этой озверевшей людской массы.

Они надвигались на него, заставляя его спиной прижиматься к стене дома.

Еще секунда -- и они вцепятся в его горло... Будут рвать его на части... Он на секунду поворачивается, и Дани видит его глаза, полные боли и отчаяния. Он что-то кричит, но Дани слышит только: "Нет! Не выходи!" На шее одной из женщин, находящейся ближе всего к Ксавье, расползается ужасная красная полоса и ее руки все в чем-то красном. Сейчас она разорвет его одежду этими руками, а потом вцепится зубами в его грудь, чтобы выгрызть сердце, а потом вся стая будет жадно пить его кровь... Розы... Черные розы... Зачем ты отрывал их лепестки? Зачем ты делил то, что разделить невозможно, потому что иначе нас ждет только гибель, разрушение, черно-алый дождь...

Ты совершил непоправимое -

Ты разделил неделимое,

И бархатно-черная нежная роза,

Роняет свои лепестки, словно слёзы,

Нас оплакивая - разлученных навеки,

И кровью рыдают дожди, все озера и реки

На все времена мой единственный брат...

Смотри лишь в глаза и не слушай, что говорят...

Смотри лишь в глаза мои... Если можешь...

-- Гийом! -- отчаянный стон срывается с губ Дани. Он делает несколько шагов

к толпе, но, внезапно пошатнувшись, останавливается.

-- Дани! -- обезумев от ужаса, Ксавье уже не понимал, что делает. Толпа

журналистов, требующих от него каких-то объяснений, мгновенно перестала быть хоть сколько-нибудь значительным препятствием. Он отшвыривал их от себя. Какой-то парень с камерой на плече попытался заслонить ему дорогу. Вырвав камеру из его рук, Ксавье швырнул ее о землю с такой силой, что она разлетелась вдребезги. Где-то в стороне раздался вой полицейской сирены. Наверное, какая-нибудь старушка, жившая в доме, возле которого происходила вся эта неожиданная потасовка, вызвала полицию. Но Ксавье это уже мало интересовало.

-- Малыш! -- шептал он, схватив Дани и прижав его голову к своему плечу. --

Мальчик мой... Всё прошло, всё закончилось, мой хороший... Это только журналисты.

Он заметил, что остановившийся взгляд Дани прикован к красному шарфу, лежащему на тротуаре.

-- Не надо, не смотри туда, -- произнес Ксавье, осторожно поворачивая мальчика к себе лицом. -- Посмотри на меня, любовь моя.

И Дани, с трудом оторвав взгляд от ужасного зрелища, впервые внимательно посмотрел в глаза Ксавье, как будто хотел найти в них ответ на все свои вопросы.


Это был один из тех теплых и упоительных летних вечеров, которые не хотелось тратить на балы в душном королевском дворце. Поэтому Гийом в совершенно бесцеремонной форме отклонил приглашение, предложив дворецкому, который его принес, самому придумать причину, по которой господа не могут явиться на бал, а сам приказал оседлать двух самых лучших жеребцов для себя и своего брата, и они с Даниэлем отправились на прогулку верхом.

Привязав лошадей к дереву, они неторопливо шли по лугу, наслаждаясь спокойствием, разлитым в воздухе, и пьянящей предзакатной тишиной, как вдруг Гийом весело воскликнул:

-- Дани, давай наперегонки вон к тому холму! -- он указал рукой на холм,

возвышавшийся перед самым лесом.

-- Догоняй! -- смеясь, ответил Дани и бросился бежать.

Гийом успел поймать Дани, когда вершина холма была уже совсем близко. Они упали на траву и одновременно поняли, что больше не хотят подниматься. Взгляд Гийома устремился куда-то вверх, на темное небо, усыпанное миллионами огоньков.

-- Куда ты смотришь? -- спросил Дани, глядя на него.

-- Там на небе есть две звезды, -- ответил Гийом. -- Это Патрокл и Ахилл, два героя Древней Греции. Об их дружбе ходят легенды. Ахилл был сыном царя... -- Гийом взглянул на Дани и на секунду замолчал.

-- А Патрокл? -- спросил Дани, улыбнувшись как-то по-детски нежно и трогательно.

-- Он любил Ахилла, -- ответил Гийом. -- Они были преданы друг другу, так,

что один готов был не раздумывая отдать жизнь за другого. Во время Троянской войны Патрокл, чтобы защитить своего друга, того, кого он любил больше всего на свете, кинулся в бой, надев его доспехи. Он погиб, но спас Ахилла... Это была настоящая Любовь. Греки называли их возлюбленными. Но я знаю, они были братьями, как мы с тобой.

-- И значит, Ахилл остался один после смерти Патрокла? -- спросил Дани с

грустью.

-- Патрокл получил бессмертие за свой подвиг во имя Любви. И потом Ахилл

присоединился к нему. Теперь они вместе всегда.

-- Как две звезды на небе... -- продолжил Дани.

-- Да, вот они, -- Гийом наугад показал рукой на небо и, улыбнувшись, добавил. -- Но с твоего места их нельзя увидеть. Только с моего.

Дани придвинулся к нему ближе и, взглянув на небо, куда он показывал, улыбнулся:

-- Ты это придумал.

-- Кто знает, -- пожал плечами Гийом, повернув голову и вдыхая тонкий аромат лилий, исходивший от его волос. -- Может быть, именно так всё и было?.. Но любовь я не придумал.

Он поднес руку Дани к своим губам, целуя его тонкие пальцы.

-- Я люблю тебя, малыш, -- шептал он, осыпая поцелуями его плечи, шею и грудь.

Его руки скользнули под рубашку Дани, нежно прикасаясь к его телу, поглаживая его спину и бедра.

-- Люблю тебя... -- выдохнул Дани, прильнув к нему всем телом.

Звездное небо стало ближе. Их окружали одни только звезды, и они могли бесконечно любить друг друга - два ангела, полупрозрачных, гибких и прекрасных, сливающихся в одну переливающуюся зарницу. Золотисто-красные и сине-черные крылья переплетались, становились единым переливающимся светом, доказывая, что настоящая Любовь не умирает, и что можно быть ближе, чем две далекие звезды на бархатно-синем ночном небе...


Ксавье удалось добиться от мальчика всего одного вменяемого слова, когда он уже начинал терять надежду, что когда-нибудь вообще сумеет вывести его из состояния безнадежного ступора. Он внес Дани в дом на руках, захлопнув за собой дверь и, отгородившись от журналистов, которые случайно взломали слой льда, застывший в душе мальчика. Но хорошо это было или плохо, Ксавье не знал, потому что сердце по-прежнему сжималось от неясного предчувствия беды. Он мог бы решить, что подобное состояние является результатом тех страшных дней, растянувшихся на недели, но и сам Дани сразу же подтвердил его опасения. Сказок, кажется, не бывает, как и счастливых концов вроде: "Они жили долго и счастливо умерли в один день". Сказки этой жизни почему-то были исключительно страшными и никак не хотели меняться. Можно было бы, конечно, пуститься в философствования о цели и Пути, но сейчас у Ксавье не было такого желания. Его окружал сошедший с ума экзистенциальный мир, который, чудом сохранившись, продолжал медленно погружаться в пучину, что не мешало оставшимся в живых есть, пить и веселиться, -- пировать во время чумы. Однако сводки новостей не сулили ничего хорошего, хотя Ксавье старался не прислушиваться к ним. Да и какой был в этом толк? Узнать, что очередная сессия ООН потихоньку делит оставшиеся клочки земли, главным образом на востоке, отдавая под поселение беженцам из Европы центральные и южные районы России и Азию, где уже стеной стоял Китай, который всегда руководствовался кредо, как в давней книжке: "Всегда!" Ждать наступления новых орд варваров?.. Природных катаклизмов, не желающих закончиться одной бурей?.. Ксавье смутно чувствовал, как что-то происходит со временем, но пока не мог понять, что именно, а непонятное всегда пугало. И как жить в таком мире, да еще с ребенком, который явно не в порядке?.. Да, ребенок заботил Ксавье больше всего. Он жил в постоянном предчувствии беды, а, как известно, смутная тень за дверью всегда оказывается страшнее, чем огромная армия противника, стоящая против тебя одного на поле боя.

Эту мысль Ксавье не успел додумать, потому что, едва оказавшись дома, мальчик выскользнул из его рук и впервые бросился не к кровати, где, если не спал, то постоянно сидел, забившись в угол, и в его взгляде Ксавье видел только бесконечную ледяную пустыню, которая окружала их и подбиралась всё ближе и ближе, а к зеркалу. И теперь вместо ледяной пустыни Ксавье видел снова облачное парижское небо, бесконечный ужас, изумление и отчаянный вопрос: "Кто я?" Что-то Дани удалось вспомнить, когда он увидел алый шарф на мостовой, что-то раскололо ледяную стену, в которую он превратился, но каковы будут последствия этого, предположить было невозможно.

Он стоял перед зеркалом и проводил по нему пальцами со всё нарастающим изумлением. Ксавье почему-то невыразимо больно было смотреть на него, но теперь он уже ничего не мог изменить. Он подошел к мальчику и ласково поцеловал его в лоб. Дани отпрянул и тогда Ксавье услышал от него целую фразу, хотя и короткую, но отчаянную:

-- Это не я! Это не могу быть я!

В его глазах металось что-то страшное, близкое к истерике, и все-таки он сдержался. Вероятно, опять что-то смутно вспомнил, но это совершенно не относилось к тому миру, который его окружал. Он снова подошел к двери, медленно обернулся и посмотрел на Ксавье долгим взглядом, где без труда можно было прочитать: "Мне нужно побыть одному". И это была не просьба, -- требование, констатация факта.

Ксавье смирился. Кажется, на улице начинал усиливаться ветер, а Ксавье заметил, что от этого ветра у него начинает невыносимо разбаливаться голова.

-- Ману! -- крикнул он. -- Сопровождай!

Из комнаты появилась большая собака, очень похожая на волка, совершенно белая, с глазами по-человечески умными. Однажды Ксавье нашел эту собаку на крыльце во время снежной бури. Как будто почувствовав чье-то присутствие, он открыл дверь и увидел большого белого зверя с умными, всё понимающими глазами. Вот и сейчас Ксавье, говоря: "Прошу тебя, Дани, только недолго", обращался в конечном итоге к Ману, который в ответ только чуть махнул пушистым хвостом, что, вероятно, означало: "Всё понял, хозяин".

Дани вышел из дома вместе с Ману, едва не столкнувшись на крыльце с невысоким человеком с лицом приятным и необычайно живым, как у итальянцев. Даже не замечая его, он прошел мимо, а Ксавье потрясенно воскликнул:

-- Тони! Дружище! Вот уж не думал, что когда-либо еще мы встретимся!

-- Мы всегда встречаемся, Джеф, -- отозвался Тони, пожимая ему руку. И каждый раз я вижу, что ты совершенно не меняешься!

Ни один из них не заметил, как при этих словах плечи Дани еле заметно вздрогнули, и он ускорил шаг. Ману побежал за ним.

Впереди расстилался сюрреалистический пейзаж с ледяными торосами, врезавшимися в огромный массив леса, заваливший всё кладбище перед церковью в Ренн-ле-Шато. Собака ткнулась носом в ладонь Дани, как будто хотела сказать: "Если и начнется новая буря, то не сейчас, позже, к ночи... А сейчас всё просто прекрасно. Отличная погода для прогулок, и с тобой будет всё в порядке, если, конечно, ничего больше не перевернет мир еще раз".

Дани только с грустью посмотрел на него:

"Спасибо за поддержку, приятель. Пусть только с Ним ничего не случится, потому что... Потому что..."

И он просто потерял мысль. А мысль он потерял, потому что в этот момент споткнулся, и этот миг определил всё будущее, как с ним всегда случалось, и о чем он забыл, что являлось только в виде ночных кошмаров, которые он мгновенно забывал, едва открывал глаза.

И вот Дани за что-то запнулся, да так ощутимо, что едва не вскрикнул. Он упал и до крови ободрал ладони. Замерзшая ветка боярышника ударила его по лицу, но он даже не заметил этого. Где-то высоко в ветвях деревьев закричала птица, и этот крик был похож на отборную ругань.

Ману подошел к Дани, лизнул его руку и даже попытался осторожно взять ее зубами, чтобы увести из этого места, и тут Дани произнес свою третью фразу:

-- Уйди!

Ману виновато вильнул хвостом. Дани сел на снег и удивленно посмотрел на кровавые потеки на ладонях.

"Ну чего ты так разволновался, пес?" -- молча сказали его серые глаза.

Наступающий ледник принес с собой множество камней и веток, и... Тут он заметил странный блеск предмета, о который он запнулся -- желтовато-черный, отливающий зеленоватой гнилью. Небольшим клином он возвышался над коркой льда.

Дани прикоснулся к нему и вопросительно посмотрел на Ману:

"И что это такое, по-твоему?"

Шерсть на загривке пса встала дыбом. Он прижал уши, отчего сделался похожим на волка, и издал низкое утробное рычание. Ману попытался схватить Дани за рукав куртки и оттащить его назад, но мальчик оттолкнул его.

"Да что на тебя нашло?" -- говорили его глаза.

Он подобрался к странному предмету поближе и начал разглядывать его. Находка была похожа на слипшиеся, вмерзшие в лед перья, неопрятные, грязные и, вероятно, принадлежавшие какой-то огромной птице. И может быть, даже слишком огромной, жившей много миллионов лет назад, а теперь, когда ледник перевернул древние пласты земли, они показались на поверхности и сейчас смотрели прямо в низкое небо, закрытое плотными тучами. Со времени последней бури солнце не освещало эту землю еще ни разу.

Дани смотрел на смерзшийся странный кусок одновременно со страхом, отвращением и любопытством. Он пришел в себя, только услышав, как снова заскулил Ману. Дани поднял взгляд на небо и понял, что провел здесь уже часа полтора, хотя они показались ему минутами. Собака дрожала, как в лихорадке, и Дани, оторвавшись от изысканий, обнял его морду.

"Что случилось?" -- спросили его глаза.

"Давай убежим отсюда, Дани, -- ответил Ману. -- И не будем больше сюда возвращаться. Он пугает меня так же, как тебя красный шарф на мостовой".

"Хорошо", -- согласился Дани.

Предмет ему совершенно не нравился, как не нравился тот и Ману. Он поднялся со снега и пошел по направлению к дому, но буквально через несколько шагов обернулся. Сколько людей погибло после того как они имели неосторожность обернуться, но Дани не верил в жену Лота, превратившуюся в соляной столб, так что и на этот раз взгляд назад, через плечо, решил всё окончательно и бесповоротно. Теперь, оказавшись на некотором расстоянии от находки, он разглядел, что та находится в углублении, а часть покрывающего ее снега приподнята, будто под ним расположилось неведомое огромное существо.

Ману залаял.

"Пошли, пошли, -- сказал Дани. -- И пусть всё будет так, как идет"

Как зверь... Как огромная ископаемая птица... Как странно: оно не было холодным, оно завибрировало под моими руками. Что это такое?.. Я не знаю, что это, я не знаю, кто я и почему я такой, и мне не нравится всё, что происходит и что происходило не так давно, о чем я совершенно забыл... Я забыл всё, и единственное, что сейчас понимаю: находка совершенно не нравится Ману...

На него смотрели умоляющие глаза собаки:

"Забудь и об этом..."

Дани именно так и сделал, но уже совсем ненадолго.


Забившись в угол постели, как это он всегда обычно делал, Дани внимательно прислушивался к голосам Ксавье и дона Антонио, доносящимся из соседней комнаты.

-- Как видишь, это плохой мир, Джеф, -- говорил Тони, раскуривая сигару. -- При всем своем оптимизме скажу тебе: совсем плохой, хуже некуда. Скоро всех нас насильно переселят в местность, зараженную взорвавшимися атомными электростанциями просто потому, что здесь будет жить невозможно. Идиоты, они думают, что возможно жить там? Там, где на половине автострад ты непременно увидишь объявление типа: "Наглухо закройте все окна, выключите вентиляцию и поезжайте так быстро, как только сможет ваш автомобиль".

-- Дурная шутка , -- заметил Ксавье.

-- Если бы шутка... -- вздохнул Тони. -- Ты газеты почитай: как они рекламируют новые места жительства! Оказывается, радиация не способна вызвать раковые заболевания, она эффективна против простудных заболеваний, а главное -- спасает от холода, которого сейчас предостаточно. Сейчас уже все оставшиеся в Европе озабочены тем, что изводят последние леса на дрова. Пещерный век, Джеф! Электричества уже не хватает, и скоро нас просто вынудят отправляться на восток. Дьявол! Они делают это нарочно, забывая о нескольких волнах лейкемии...

-- Тони, -- нетерпеливо прервал его Ксавье. -- Меня сейчас больше беспокоит Дани, его состояние. Я прихожу в отчаяние, видя перед собой ледяную стену... Он очень долго не произносил ни слова, и только сегодня... Случайно... Я не знаю, что мне делать, Тони, и, пожалуй, особенно сейчас, когда он понял, что находится не в своем теле. Я не знаю, чего ждать от него...

-- Странно ты говоришь, Джеф, -- ответил Тони. -- Я думал, всё это не нуждается в объяснении. Для тебя во всяком случае. Что надо? Надо любить... Только любовь поможет выгнать страх и оживить ту мертвую пустыню, которую я вижу в его глазах. На это действительно страшно смотреть, Джеф.

Дани медленно поднялся с кровати. Его взгляд стал неподвижным, непроницаемым, и только внутри можно было угадать отчаянное, мечущееся и мерцающее пламя. Он тихо проскользнул в ванную комнату и осмотрелся вокруг. В его глазах мелькнула досада, а потом он потянулся к шкафчику с лекарствами. Флакон с капсулами снотворного он нашел безошибочно. За дверью неожиданно заскулил Ману, и рука мальчика невольно дрогнула. Упаковки лекарств и флаконы с грохотом посыпались в раковину. Он успел открыть флакон и высыпать на ладонь несколько голубых капсул и, давясь, проглотить их. Когда он высыпал очередную порцию лекарства, дверь распахнулась, и он увидел Ксавье, ошеломленного и потрясенного увиденным. Дани смотрел на него глазами, полными боли и безысходного отчаяния.

-- Я не могу быть собой. Я принесу тебе только несчастье, Гийом , -- произнес он, чувствуя, как воздух вокруг становится плотным и темным. Через секунду глубокий обморок поглотил его.


Этой ночью ветер заметно усилился, и его завывания разбудили Дани, напомнив что-то больное, хотя и забытое. Он приподнялся на локте и посмотрел на спящего рядом с ним Ксавье. Он был настолько измучен прошедшим днем, что впервые не почувствовал, как Дани проснулся, а тот смотрел на него долгим взглядом, полным тоски, а мысли то и дело возвращались к странному, смерзшемуся комку перьев огромного существа. Об этом он не должен быть думать, но все-таки думал, а, значит, сопротивляться этим мыслям не имело ровным счетом никакого смысла. Оно было несомненно мертвым и все-таки... Все-таки живым, раз он почувствовал сильную вибрацию, устрашающую дрожь, которая могла бы принадлежать кому-то похороненному заживо, например.

"Ты всегда был ненормальным, Дани, -- сказал в голове чей-то отвратительный голос, -- И брата своего сделал точно таким же. Вы во всех своих жизнях жили, запершись от мира то в Монсегюре, хотя при этом даже исхитрялись не соприкасаться всерьез ни с одним членом общины, то в парижском особняке, игнорируя придворные балы и приводя в бешенство королеву и ее фавориток... Да и теперь происходит то же самое, тебе так не кажется? Вы двое, да еще вонючая собака впридачу, да и то не собака, а непонятная помесь с волком. А не позвонить ли тебе доброму доктору? И как там его имя? Забыл! Всё забыл, как и ты, приятель! Ах, боже мой! Дани плохо и становится всё хуже!"

Голос продолжал издеваться, а Дани невыносимо хотелось прямо сейчас поговорить с Ксавье. Он даже протянул руку, чтобы коснуться его темных тонких волос, но внезапно замер, увидев глубокие сиреневые тени под его глазами. Он не мог его потревожить, хотя в воздухе что-то вибрировало всё сильнее и сильнее.

И, как будто наяву, Дани увидел еще одну картину из прошлого: солнце, бросающие теплые отблески на золотой теплый паркет, трепещущие тонкие занавеси на окне, пряный, кружащий голову весенний воздух, белые нарциссы, рассыпанные по всей комнате, так же, как и множество листов бумаги, исписанных стихами, усыпавших весь письменный стол и пол. И среди этого мира, сияющего прощальным, последним золотом, он сидел на постели, сжимая в руке маленькую надушенную записку, и слёзы закипали в его глазах. В этой записке было всего несколько слов: "Господин граф, я отказываю вам от своего дома. Считайте, что мы с вами никогда не были знакомы. Графиня Аделаида-Луиза де Керман". Графиня была хозяйкой одного из самых модных парижских литературных салонов.

Как будто солнечный луч скользнул по комнате, растворяя в пыль тома сочинений Руссо и Вольтера. Не поднимая головы, Дани знал, что в комнату вошел Гийом. Где бы он ни появлялся, везде становилось светлее. Человек-звезда... Так Дани думал о нем раньше, так он думал о нем и теперь.

Легкий аромат полевых трав окутал Дани, и тонкие пальцы коснулись его золотистых волос.

-- Кто обидел моего мальчика? -- иронично поинтересовался Гийом. -- Что за записку нам прислали?

Он обнял Дани за плечи и заглянул в его глаза.

-- Дани, почему тебя так расстроило, что здесь понаписала некая глупая женщина? Ты переживаешь из-за того, что она думает о тебе? Ты доверяешь мнению той, которая всячески выражает свои симпатии третьему сословию и мечется между нашим общим знакомым Донасьеном и визитами к парфюмеру?

-- Но... -- Дани едва не плакал, глядя в безмятежные изумрудные глаза. -- Мадам пишет хорошие стихи, и у нее отличный литературный салон и... И выходит... Я бездарность, Гийом?.. Я знаю, тебе трудно это понять...

-- О боже! -- нетерпеливо воскликнул Гийом. -- Да она замешана на лицемерии, а сейчас к тому же присоединилась к всеобщей проповеди свободы, равенства и братства, как это понимает ее фаворит Донасьен. Наверное, вообразила себя чем-то вроде Жюстины. И неужели ты хотел бы писать, как Донасьен? О том, как герой кастрирует своего любовника, сразу же делает в нем дополнительную дырку, превращая его таким вот оригинальным способом в женщину, кончает туда и одновременно душит! И как только его любовник не сдох от болевого шока, черт возьми!

-- Гийом, -- простонал Дани, -- прошу тебя, не надо!

-- И ты хотел бы так писать? -- упрямо продолжал Гийом. -- Встать в один ряд с ним, в один ряд с толпой, которая заказывает тебе отвратительную музыку? Опомнись, Дани! Если ты и дальше хочешь заниматься своим любимым делом, то немедленно прочисти свою голову и прекрати рыдать, иначе меня просто стошнит. Ты же не слабый! Это я лучше других знаю, что такое слабость... -- его голос внезапно упал.

Дани изумленно посмотрел на него. Гийом, воплощение всей прелести уходящего века, блистательное солнечное божество, мужество и изящество, какое может быть только у ангелов, знает, что такое слабость?

"Да", -- сказали его прозрачные глаза, а у Дани внезапно разболелась голова и, невольно прикоснувшись к ней и почувствовав под пальцами шрам, он вспомнил: Гийом сломался, когда состоялась вынужденная женитьба Даниэля на Жанне дю Барри. А в какой момент, пожалуй, больше не имело значения: в тот день, когда он пробил его голову шпагой на уроке фехтования, или когда Даниэль стоял пред алтарем рядом с прелестной королевской шлюхой, или же тогда, когда он обнаружил его ночью в своей комнате, одурманенного, раздетого, избитого и изнасилованного?.. Вероятно, и он сломался тогда, и он имел право сказать, что знает слабость...

А он продолжал:

-- Почему ты не хочешь быть самим собой, Дани? Ты всегда писал стихи, посвященные мне. Что бы я ни делал, всё было из-за тебя или во имя тебя. Естественно, может ли это понравиться мадам-хозяйке литературного салона, да и не ей одной? Так что прекращай плакать, любовь моя. Это скучно, это удел слабых. Будь только собой и никогда не уподобляйся им. -- И он коснулся губами слез на его щеках, заставляя Дани забыть обо всем на свете.

Всё исчезало, когда появлялся он. Существовали только его прикосновения и поцелуи, дрожь его ресниц. Мир становился одним золотисто-красным облаком Любви, преступной и прекрасной, только ради которой и следовало жить...

Ксавье улыбнулся во сне, как будто воспоминание Дани передалось и ему, и он вдруг вспомнил, что значит желать каждой клеточкой тела, быть им, быть собой, быть единым, одним... Одним навсегда...

Ветер, дикий и необузданный, бушевал в кронах деревьев. Советы всегда легко давать, вот только следовать им гораздо труднее. Но сейчас я просто не понимаю, что происходит, а, значит, пусть всё идет так, как идет...

Дани положил голову на руку и уже почти заснул, как завыл Ману, лежавший рядом с кроватью, уткнув нос в пушистый хвост. Пес выл во сне. Этот звук не был похож на голос животного. Так мог кричать ребенок, которого во сне мучают кошмары.

Дани соскользнул с постели и опустился на колени перед собакой.

-- Ману, -- прошептал он. -- Ману, успокойся... Ты разбудишь Гийома...

Он прикоснулся к загривку собаки. Ману вздрогнул, резко дернулся и оскалился. Потом он открыл глаза и, увидев Дани, заскулил и застучал по полу хвостом.

-- Что случилось, Ману? -- спросил Дани.

Ману только лизнул его руку.

-- Не вой больше, хорошо? -- Дани погладил его по голове. -- Мне меньше всего хотелось бы, чтобы ты разбудил Гийома...

Ману закрыл глаза, а Дани прекрасно понял, что ему снится та находка. Он заставил себя снова лечь в постель и забылся тяжелым сном. Он падал в какую-то пропасть, отчаянно пытаясь избавиться от чего-то страшного. Его хлестали по лицу ветки деревьев, корни хватали за руки, всюду падали вырванные из земли уродливые стволы. А потом над его головой блеснул сверкающий сталью меч. Свет блеснул снова и снова, а потом всё исчезло. Последним, что он слышал в темноте, был голос дона Антонио, говорящего тоном профессионального сказочника: "Жил на свете Харыбай, весь в протухшей рыбьей чешуе и скользких желто-черных перьях, и был у него сундучок. В этом сундучке хранил он колокольчик и ножички. И больше всего этот Харыбай хотел детей губить. Идет Харыбай по лесу, несет свой сундучок. Деревья волнуются, спрашивают его:

-- Куда, Харыбай, идешь?

-- В лес, на тропу.

-- Что делать будешь?

-- Колокольчик на ветку повешу, ямку вырою и ножички туда спрячу. Пойдут дети в лесу гулять, придут колокольчик послушать, а сами в ямку упадут. Тут-то мои ножички их и зарежут.

-- Не режь детей, -- взмолились деревья.

Не стал их слушать Харыбай, дальше пошел..."

Всюду растекался странный стальной свет с желто-черным отливом. Он был какой-то странный... Он был не такой...


Свет был совсем не таким, каким должен был бы быть. Он рассеивался по комнате, седой, как туман, плотный и холодный. Наверняка, скоро изменится погода, вот и Ксавье вчера плохо себя чувствовал из-за этого отвратительного ветра. Сейчас, когда природа и, кажется, даже время сошли с ума, уже ничего не могло бы Дани удивить по-настоящему. И все-таки... Всё было как всегда, но даже тишина в доме явно не такая, как всегда... Дани смутно помнил какой-то странный сон, но его не покидала уверенность, что произошло что-то еще...

Он посмотрел в окно и сразу же безошибочно определил время: не меньше пяти часов дня. Вот первая странность. Он еще никогда не спал так долго, невероятно долго, даже если учесть, что вчера он наглотался снотворного. Но еще более странным было то, что Ксавье тоже спал. Со вчерашнего дня. И явно не собирался просыпаться. Его темные волосы разметались по подушке, а на губах играла легкая улыбка, и Дани опять безумно захотелось притронуться к нему, и опять он не решился это сделать.

Дани встал с постели и обнаружил третью странность - так же беспробудно спящего Ману. Для собаки это было более чем необычно, тем более, что он всегда реагировал на хозяев.

За окном шумел дождь, сменивший снегопад, и это стало четвертой странностью. "Время сошло с ума", -- подумал Дани и отправился в ванную. Едва он открыл кран с водой и наклонился над раковиной, как у него из носа ручьем хлынула кровь, впервые в жизни. Ничего не понимая, Дани поднял глаза вверх и посмотрел на свое отражение в зеркале, и тут он окончательно потерял представление о том, что же на самом деле реально, а что - нет. На него смотрел не ребенок, а немного угловатый худощавый подросток лет пятнадцати с длинными светлыми волосами, отливающими туманным серебром, такой же, каким он был, когда впервые встретил Гийома. Что-то было не в порядке - сомнений на этот счет у него не осталось больше никаких.

Дани, как во сне, прошел на кухню, где на столе в чашках оставался недопитый со вчерашнего вечера кофе, сделал несколько глотков, а потом потянулся к пачке "Житана", оставленной вчера Ксавье на столе. После первой затяжки все его ночные страхи рассеялись, мгновенно забылись, исчезли... Не забылся только комок грязных черно-желтых слипшихся перьев, которые, как он решил, обязательно попытается выковырять изо льда.


Он был точно таким же, как и в тот проклятый день, когда Гийом увидел его перед алтарем рядом с этой ненавистной Дюбарри в ореоле белоснежных подвенечных кружев. Его сердце сжималось и рвалось, когда он видел его мягкий поворот головы, светлые золотистые пряди волос, волнами ложащиеся на плечи. Он хотел видеть только его, а вовсе не эту вульгарную белокурую красавицу с розовой розой в прическе, и она замечала это, а Гийом видел: Жанна буквально с ума сходит от бешенства. Темно-красная тьма колыхалась перед глазами. Еще никогда в жизни ему не хотелось убить вот так - целенаправленно, от ненависти, забрать Дани из ее рук, как будто этот фиктивный брак стал уже чем-то фатальным, чего не сможет изменить ни один из них... А он... Он был похож на юного поэта, божественно прекрасного, потому что золотистые солнечные лучи освещали момент его смерти. Он был невозможно прекрасен...

"А ведь ты уже пытался убить ее, Гийом, -- проворковал чей-то насмешливый голосок с интонациями маркиза де Сада. - И что? Сам едва не попал на корм рыбам и ничего не изменил. Тебе было бы разумнее убить своего юного поэта на пике его красоты. Так было бы легче и тебе, и ему, тебе не кажется?"

Он ускользал из рук... Гийом не мог удержать его. Он видел Дани, идущим к нему по берегу моря в шлейфе ослепительных солнечных лучей, и его серые глаза сияли любовью, преданностью, граничащими с обожанием: наверное, так можно было бы смотреть только на своего бога... Он подходил к Гийому, и его руки касались этих светлых длинных волос, всегда тонко благоухающих лилиями, целовал его глаза и губы, и потом они сами уже не понимали, что происходит с ними. Наверное, они становились единым неукротимым, неутолимым желанием стать одним целым - навсегда...

Кажется, он спал, потому что видел, как позади Дани песок начинает приобретать болезненный коричневый оттенок. Он вспучивался, вырастал, как будто из него вот-вот должно было показаться нечто, и только тонкая пленка песка еще удерживала его на границе между мирами.

"Пес голоден и неутомим. Он обязательно найдет и уничтожит твоего Дани. Он очень зол на него. К тому же инцест и любовь к себе подобному были наказуемы во все времена", -- сказал внутренний голос, а вслед за ним показалось и то нечто, что пыталось вырваться из песка.

Гийом увидел громадную уродливую голову собаки со вставшей на загривке шерстью, слипшейся от рыбьей чешуи, которая покрывала спину этого чудовища. Единственный красный глаз, слишком большой для обычной собаки, сверкал неутолимой ненавистью, пасть распахнулась, и Гийом увидел длинный ряд клыков, желтых, с дрожащими на них каплями слюны. Пес рвался из земли, высвобождая уродливые лапы, царапая когтями землю, и только Дани, упоенный близостью Гийома не замечал, что сзади находится обезумевший зверь с красными глазами, который уже изготовился к прыжку. А Гийом чувствовал странное оцепенение, какое может быть только во сне. Он хотел закричать, и не мог. Он должен был проснуться... Он не мог, как будто его заколдовала злобная волшебница с белокурыми волосами и алым ртом, так похожая на Жанну дю Барри. Он обнимал приникшего к нему Дани, а пес, вырвавшись на свободу, дышащий злобой, припал к земле, зарычал, и Гийом уже видел только его острые клыки. А потом пес уже взлетал в воздух, чтобы броситься на Дани.

Он вцепился в его спину зубами и когтями, сдирая кожу с позвоночника, и Гийом чувствовал, как сверху на него начинает литься кровавый дождь, -- на лицо, в глаза, и он прекращался лишь тогда, когда из его рук исчезала его обреченная любовь, оставляя на губах только солоноватый привкус крови...

Он снова просыпался во сне и видел себя совершенно одного, на берегу моря, лежащим на камнях. Он не мог вспомнить ничего, кроме своего имени и чувствовал, что дошел до полного физического истощения. Со всех сторон его окутывал серый плотный туман, и он, как никогда прежде, осознавал собственное бессилие. Даже больше, чем бессилие. Наверное, нечто подобное он испытывал бы на Страшном Суде. И только два вопроса, как потерявшиеся испуганные птицы, стучались в его мозг: "Что я сделал?" и сразу же за ним второй - как брат-близнец: "Что я не сделал?" Он знал, что здесь не получит на них ответа.

От внезапно нахлынувшей боли, пронзившей голову, он закрыл глаза, а голос ласково шептал:

"Утопись в море, хватит уже с тебя этих мучений. Сделай несколько шагов вперед, а потом жди, когда заработает великое колесо Кармы, и ты снова перевоплотишься. Там, на дне, в иле и водорослях, так спокойно, если бы ты знал..."

Голос искушал до такой степени, что Гийом заглянул в прозрачную зеленую воду, так похожую на его глаза. Ему ничего не стоило сделать эти несколько шагов вперед и немного подождать.

Нет, не сейчас. Дани... Мне надо увидеть его. Он всегда был единственным светом в моей жизни, и я не понимаю, куда он мог исчезнуть... Моя любовь, я никогда не откажусь от тебя, я должен найти тебя...

"А, может, не надо? - не отставал внутренний голос. - Ты взвалишь на него свои внутренние проблемы, как это всегда было, Гийом. Не сомневаюсь, что от тебя он уже получил множество неприятностей, так что... Иди подальше в воду и прекрати отравлять окружающий мир"

И он уже сделал один шаг вперед, как огненная вспышка накрыла его сознание: он невероятно остро ощутил одиночество Дани и то, что он больше, чем когда-либо, нуждается в его помощи. Он был в беде... Он влип во что-то серьезное...


-- Ты не можешь постоянно жить в затворничестве, -- говорил дядюшка дю Барри, подходя ближе к окну, возле которого стоял Гийом. - Прошло уже почти две недели как ты заперся в этом доме со своим братцем и даже не показываешься из комнаты. В последнее время тебя не видят даже слуги. Нет, это, конечно, не мое дело, чем вы тут

занимаетесь. Но, дорогой племянник, ты должен понять, что так продолжаться не может. Ты не можешь прятаться постоянно, иначе мир сам придет к тебе и, как мне кажется, вовсе не с распростертыми объятиями.

-- Я ни от кого не прячусь, -- отозвался Гийом, безмятежно и отстраненно глядя на дю Барри.

-- Ты должен хоть иногда появляться в свете, -- настойчиво продолжал тот, стараясь не замечать этот взгляд, лучше всяких слов говорящий о том, что ни одно наставление дядюшки не будет услышано, каждую минуту этот зеленоглазый красавец находится не здесь, он может разговаривать, но ничего не слышать, смотреть и не видеть. Его мысли находятся не здесь. -- Королева недовольна тем, что ты постоянно отклоняешь ее приглашения. Ты можешь не ходить никуда, но на королевские приемы ходить должен! Никто не заставляет тебя таскать туда твоего цыпленка, если ты так уж этого не хочешь...

-- Складывается впечатление, дядюшка, что вам это почему-то больше нужно, чем

мне, -- Гийом пристально посмотрел в глаза дю Барри. -- Уж не для того ли вы пытаетесь выпроводить меня на прием, чтобы в это время эта шлюха Жанна могла притащиться сюда?

-- Я беспокоюсь о тебе, -- невозмутимо ответил тот и даже не отвел взгляд.

-- Ты теряешь всё из-за своей так называемой любви к этому мальчишке! Не

скрою, и я в этом случае теряю очень много.

-- Ну надо же, какая честность! -- усмехнулся Гийом с нескрываемой иронией.

-- А ты думаешь, он любит тебя? Он будет любить любого, кто окажется с ним

рядом и сможет выслушать хоть пару его стишков! И это не обязательно будет Жанна, его законная жена, кстати. Вот, например, сейчас не его ли это счастливый смех доносится из сада?

Гийом не ответил, повернувшись на миг к окну и увидев Даниэля. Одетый как для урока фехтования, он держал в руке шпагу и, весело смеясь, отражал чьи-то удары. Кто был его партнер, Гийом уже не видел из-за страшной черной пелены, застлавшей глаза. Его рука непроизвольно потянулась к стойке со шпагами. Сердце грохотало в груди так, что он уже почти ничего не слышал, но сквозь этот шум к нему всё же прорвался ехидный голос дю Барри:

-- Дорогой племянник, единственный способ удержать кого-то рядом с собой --

это убить его. Не тебе ли это знать лучше меня, а? Да и не пора ли наконец сделать это?

Гийом повернулся к нему, и дю Барри вдруг замолчал и даже отступил назад, увидев бледное как мел лицо с потемневшими глазами. Рука Гийома сжала эфес шпаги так сильно, что пальцы побелели. Дю Барри понял, что если пробудет здесь еще хоть минуту, страшный удар обрушится уже именно на его голову и на этот раз Гийом вряд ли оставит ему шанс выжить. Поэтому он поспешил добавить:

-- Ну ладно, дорогой племянник, не буду вмешиваться в ваши семейные дела,

тем более что я и сам очень занят...

Гийом даже не заметил, как остался один в комнате. Перед глазами всплыла картина, о которой напомнил ему дядюшка дю Барри. Знаменитый удар лучшего фехтовальщика Парижа. Один удар шпагой, -- и весь мир перевернулся. Он видел лицо Даниэля, залитое кровью и его тускнеющие с каждой секундой глаза.

Разве не достаточно ты уже пролил крови, Гийом? Ты чуть не убил его. Того,

кого ты любишь больше всего на свете. Разве это не научило тебя ничему? Или ты так и будешь бросаться со шпагой на любого, кто окажется с ним рядом, при этом не замечая ничего вокруг, даже его самого? Если сейчас ты этого не понял, то, когда поймешь, не слишком ли дорогой ценой будет заплачено за твое понимание?

Гийом удивленно взглянул на шпагу в своей ладони, как будто впервые ее

видел, а потом схватил лезвие левой рукой и стал сгибать его до тех пор, пока оно не переломилось. Он швырнул сломанную шпагу на пол и рухнул в кресло, бессильно опустив руки. Левая ладонь саднила, и крупные капли крови падали на пушистый ковер, окрашивая ворсинки в красный цвет.

Внезапно кто-то дотронулся до его раненой ладони. Гийом поднял глаза и

увидел Дани. В его самых любимых в мире серых глазах отражалось беспокойство и безграничная любовь. Не сказав ни слова, Дани разорвал на себе рубашку и принялся перевязывать его рану. Гийом перехватил его руки и прижался к ним губами.

-- Любовь моя... -- шептал он как в забытьи, опускаясь перед Дани на колени.

Он медленно снимал с него одежду, покрывая бесчисленными поцелуями каждую

клеточку его тела, вдыхая его юный, пьянящий аромат. Он бредил им, любил его, боготворил его. Всё его существо буквально кричало о любви к нему, безумной и доводящей до исступления. И не было ничего прекрасней в жизни, чем шептать ему эти слова. Чувствовать его тепло, гладить губами его тело, рисуя кончиком языка узоры на его обнаженном животе, и слышать его сладостный стон.

-- Люблю тебя, -- выдохнул Дани, прижимаясь лбом к плечу Гийома.

-- Я принадлежу только тебе, -- выдохнул Гийом, целуя его глаза и губы. -- Я

твой навеки... Дани... Моя вечная любовь...


Дани посмотрел на спящего Ксавье долгим взглядом. Сейчас он не имел права разбудить его, он был уверен, хотя именно этого ему больше всего не хватало, как воздуха, как жизни, но, пока он остается в своем нынешнем состоянии, об этом и речи быть не может. Он взял вторую сигарету, закурил, совершенно не опасаясь, что Ксавье почувствует запах дыма, неторопливо прошел по комнате, на мгновение задержавшись около стола. Там были разбросаны листы бумаги, как будто ждавшие, что на них кто-то обязательно напишет новый мир. Дани горько усмехнулся, понимая: в своем нынешнем состоянии он не будет способен выдавить из себя ни слова. Он машинально перелистал толстую книгу "Французская революция", и в этот момент ясно понял, что больше всего хочет только одного: оказаться там, где он был так счастлив с Гийомом, и что-то давало ему уверенность в том, что это возможно. В этом свихнувшемся мире было возможно всё: он уже понял это, когда сегодня утром посмотрел на себя в зеркало.

"Гийом... -- прошептал он, вспоминая его теплые, прозрачно-изумрудные глаза. - Как же мне оказаться с тобой рядом, как мне хотя бы поговорить с тобой, вспомнить то, что я забыл... А забыл я так много, что, если бы ты не назвал меня по имени, я считал бы себя каким-нибудь Дорианом или Кристианом, или еще бог знает кем... И я забыл самое главное... Я не помню, что, но это как-то связано с тем мокрым слипшимся куском перьев. Он что-то напомнил мне, и я хотел бы понять, что... И в то же время мне он не нравится, как не нравится и Ману, а потому я не могу допустить, чтобы ты увидел его, любовь моя. Он может повредить тебе. Я не знаю этого, но мне страшно, и этого достаточно..."

"Чего ты хочешь, Дани? - прозвучал в его голове голос Малыша. - Ты должен писать! Слышишь? Писать! И неважно кем ты при этом будешь - Даниэлем или Дорианом, или Винсентом!"

"Пока я не готов, ты не дождешься от меня ни строчки, -- упрямо ответил ей Дани и взял со стола всю пачку "Житана", уже совершенно не беспокоясь о том, как отреагирует Ксавье на пропажу сигарет. Он хочет увидеть Гийома, быть с ним всегда, это его единственное желание, и если он жив, то не остановится ни перед чем. И сейчас... Когда он остался в полном одиночестве, он не будет писать. Он будет копать...

Он машинально перелистал еще раз иллюстрации в книге, задержав взгляд на изображении белокурой красавицы Жанны дю Барри, а потом снова выглянул в окно: дождь там уже прекратился, но безумные перемены погоды больше никого не удивляли в этом мире.

Дани понимал, что действует под влиянием мгновенного импульса, не раздумывая, но что-то упрямо нашептывало ему: иногда полезнее прислушаться к интуиции, чем долго размышлять. Он накинул на себя куртку и тихо вышел из дома. Первым делом Дани отправился в сарай, где взял лом и заступ. Немного подумал и прихватил с собой еще и лопату.

Он на секунду задержался на дорожке, ведущей к этому нечто в земле. Что-то точно произошло. Но что? Этого он пока еще не мог понять. Перед его глазами на мгновение вспыхнуло видение оскаленной собаки с огромной уродливой мордой, которая вытягивалась, превращаясь в свиную. Один глаз этого монстра, облепленного протухшей рыбьей чешуей, был затянут чем-то вроде катаракты, а второй, здоровый, красный, горел неукротимой яростью. Оскаленные клыки находились так близко, что на них можно было разглядеть даже капли вязкой слюны.

Дани решительно тряхнул головой, отгоняя отвратительное видение, и пошел вперед, а потом время для него остановилось.

Из состояния полной прострации его вывел проснувшийся, наконец, Ману. Он выл. Дани вздрогнул и понял, что находится на грани истощения. Собака выла так отчаянно, что от этого звука озноб бежал по коже. Дани выронил лом и отпрянул от смерзшегося желто-черного комка в земле. Чем был этот предмет, он до сих пор так и не узнал. Единственное, в чем он сейчас был уверен: что впал в странное, полубезумное состояние, причем совершенно бездумное, и это ему не нравилось. Нечто прошептало в его голове: "Дориан... Это твое имя... И еще я знаю, что тебя зовут Винсентом" И это нечто стремилось залезть к нему в голову, вытесняя его самого, грубо калеча всё, что попадалось ему на пути.

Ману выл скорбно, горько и страшно, подняв морду к небу.

-- Ману, прекрати! - закричал Дани. Еще мгновение, и он перестанет владеть собой, побежит неизвестно куда от преследующего его кошмара.

Дани отступил на шаг в сторону и едва не вскрикнул, когда что-то задело его спину, и только сейчас он понял: это была куртка, которую он повесил на ветку дерева. Но в какой момент это произошло, он не помнил. Он посмотрел на небо и обнаружил, что провел в состоянии транса часа четыре. Он ничего не помнил. Теперь уже не только прошлого, которое так хотел вспомнить, но даже и настоящего.

Предмет лежал перед ним среди осколков льда. Чем бы оно ни было, оно было огромным и темным, масти той собаки, которая предстала в его видении. Освобожденная часть напоминала оголенный хребет ископаемого животного. Пара как будто обгоревших в сильном огне коричневых позвонков были не просто большими - огромными. Дани изумленно смотрел на результаты своей работы: такое количество льда могли бы своротить несколько здоровых крепких мужчин. Он протянул руку и с некоторым отвращением дотронулся до выступающих из льда позвонков. И опять он почувствовал вибрацию, стремительно пробежавшую по руке, как будто вмурованное в землю существо было живым. Живым и, вероятно, очень опасным...

Дани ударил кулаком по позвонку. Звук был таким, как будто он ударил по деревянному обрубку. Потом, подчиняясь какой-то нелепой мысли, он поднял лом и со всего размаха попытался всадить его в желто-черную глыбу. Лом просто отскочил от нее в сторону, совершенно не повредив, а у Дани из носа опять ручьем хлынула кровь. Ману завыл.

Дани, какого черта ты здесь несколько часов оглаживаешь чертову штуковину, тем более сейчас, когда из тебя хлещет, как из зарезанного барана?

Позови Ксавье, Дани. Немедленно, сейчас.

Да, я обязательно позову его, когда он проснется...

Дани, уймись, лучше вызови полицию.

Нет. Сначала мне надо увидеть Ксавье. Мне надо поговорить с ним, мне его не хватает так, что я схожу с ума... Но даже когда он рядом, нас словно отделяет друг от друга прозрачная стена, которую невозможно разбить. Я обо всем расскажу ему, а пока еще немного поработаю здесь.

Это опасно, Дани.

Я знаю, чувствую, с этим предметом связано нечто, что мне необходимо вспомнить, чтобы вернуть себя... Вернуть себя и Ксавье.

Лучше вернись домой... Ты сходишь с ума. Оставь это опасное дерьмо там, где оно находится... Вряд ли эта дрянь из земли прочистит твои мозги, смотри, как бы хуже не вышло... Его лихорадило с каждой секундой всё больше и больше. Он почти ничего не видел, только высокий стройный силуэт на дороге.

Дани покачнулся и выговорил:

-- Кто это? Кто здесь?

-- Дани, это я, Гийом.

Дани молчал, глядя на него огромными безжизненными глазами. "Лучше бы ты убил меня..."

-- Это на самом деле ты? - выговорил он недоверчиво.

-- Я, я! - крикнул Ксавье, бросаясь к нему, обнимая и гладя длинные спутанные волосы. - Что произошло, Дани? Что с тобой? И почему ты так страшно похудел, и... -- его голос сорвался от дурного предчувствия.

Этот высокий молодой человек явно был Дани, тем самым, который вчера вечером заснул ребенком. Но... Мало этого, джинсы и почти не застегнутая рубашка болтались на нем, как на вешалке, лицо осунулось, а под глазами появились темные круги. Длинные светлые волосы липли к щекам. Он едва держался на ногах. За несколько часов он дошел до предельного истощения. Дядюшка дю Барри, будь он жив, назвал бы его сейчас грязным скелетом, который еще жив и может смотреть куда-то ничего не видящими огромными глазами, но должен вот-вот умереть.

Его голос дрожал:

-- Я даже не мог предположить, что опять увижу тебя... Гийом... ты обещал не оставлять меня, и ты все-таки пришел... Гийом, наверное, я не заслуживаю такого счастья.

-- Дани, ради всего святого... Что с тобой?

Он протянул к нему полупрозрачную тонкую руку.

-- Я так много сделал... -- произнес он, но Ксавье не был уверен, что Дани понимает смысл собственных слов. - Ты сам увидишь... Потом... Когда посмотришь...

-- Дани! - с отчаянием воскликнул Ксавье.

-- Все в порядке. Со мной всё отлично, -- продолжал он говорить в полуобморочном состоянии, пока не упал на руки Ксавье.

Ксавье поднял его на руки, еще раз поразившись, каким невесомым Дани стал. "Твой Дориан или Винсент, или Дани... Достанешь ли ты его оттуда, куда он себя загнал? Бесполезные попытки, Ксавье. Убей его, Ксавье, и только тогда будет легче и ему, и тебе. Он уже дошел до предела, но что самое плохое - и тебя доведет до этого же", -- произнес чужой голос в голове.

Ксавье, осторожно поднял Дани на руки и вошел в дом.


Это был самый удивительный дождь в их жизни. Он хлестал потоком, ручьями лился с ветвей грабов, дубов. Цветы искрились серебристыми отблесками, сверкали в высокой траве бриллиантами и осыпали Дани и Гийома легкими лепестками, а они видели только друг друга, сливаясь в поцелуях, пахнущих прохладной свежестью дождя.

-- Я никому тебя не отдам, -- сказал Гийом, и его изумрудные глаза вспыхнули ярким, почти лихорадочным, блеском. - И пусть дядюшка говорит что угодно, я не отдам тебя этой королевской шлюхе. И я сумею защитить тебя от него, и ведь ты не боишься его угроз, Дани?

-- С тобой я ничего не боюсь, Гийом... -- доверчиво прошептал Дани, прижимаясь к его плечу. - Я люблю тебя, я сделаю всё так, как скажешь ты, даже если для этого пришлось бы умереть...

-- Нет, любовь моя... -- Гийом прижал его к себе так, что слышал, как стремительно трепещет его сердце. - Мы будем жить... Жить, как мы считаем нужным, только друг для друга.

За его спиной расправлялись огромные сине-черные Крылья, закрывая Дани со всех сторон, и никогда еще они не чувствовали такого полного погружения друг в друга, когда их домом стал только синий и золотистый Свет.

Вернувшись домой, они сбросили на пол насквозь промокшие плащи. Немедленно из темной ниши показался старый Жермон, нарочито громко шаркая ногами и, что-то недовольно ворча себе под нос, и кряхтя, поднял небрежно брошенную одежду. Но и его присутствия ни Дани, ни Гийом не заметили. Они смотрели только друг на друга. Они смеялись и стряхивали друг с друга капли дождя, чтобы еще раз прикоснуться к лицу, к волосам, ощутить под пальцами нежность кожи и такую невозможную реальность своей любви...

Внезапно запертая дверь отворилась, сама собой, без стука. Дани непроизвольно прижался к Гийому, словно хотел спрятаться в нем. Медленно, невероятно медленно, они оба обернулись на нежданного гостя.

Это был высокий худощавый человек с подвижным лицом итальянца. Его роскошные длинные темно-каштановые волосы, чуть тронутые сединой, свободно ниспадали на плечи, что свидетельствовало об известной свободе нравов во времена напудренных париков. Взгляд его темных глаз был пронзительным и, казалось, гость видит насквозь все мысли присутствующих в комнате. Его взгляд завораживал, не давал уйти с точки отсчета, и внезапно Гийом произнес:

-- Рад видеть вас в своем поместье, господин граф Сен-Жермен.

Сен-Жермен слегка поклонился и небрежно кинул Жермону свой багаж, а сам, взмахнув тростью, произнес:

-- Мира и Света вам, господа. Не в той ли части замка находится библиотека? У меня не так много времени, а нам нужно поговорить об очень важных вещах. Прошу вас следовать за мной, господа, тем более что вы сами просили меня о помощи... -- И бросив стремительный взгляд на ничего не понимающих Гийома и Дани, он быстрым решительным шагом пошел по коридору. Он вел себя как человек, имеющий полное право вести себя именно таким образом и распоряжаться всем, что видел перед собой.

Дождь тихо шелестел за окном. Граф Сен-Жермен подошел к камину, отбрасывающему красноватые отблески на его лицо, отчего оно делалось еще таинственнее, загадочнее и одновременно суровее.

-- Итак, господа, -- проговорил он, резко развернувшись на каблуках к Гийому, обнимавшему Дани, слегка дрожащего от холода. - Надеюсь, что в этом доме двери не имеют ушей, хотя... -- он усмехнулся. - Лично я сильно в этом сомневаюсь... Но в данный момент у меня просто не остается времени еще и на эту тварь... Сейчас вы в серьезной опасности, и я здесь нахожусь затем, чтобы отвести ее. Мне не хотелось бы рушить этот мир в перспективе, а его судьба зависит от вас. Да, да, и не смотрите на меня так изумленно, разве что вы, подобно остальной толпе, посчитаете меня проходимцем, хотя мне почему-то кажется, что не посчитаете: кровь значит многое (он пристально посмотрел на Дани), и изначальное происхождение - тоже.

Камин за его спиной исчез, а вместо него появилась прозрачная стена, в которой Дани и Гийом увидели друг друга, таких же юных и прекрасных, только у зеленоглазого и черноволосого Гийома за спиной сияли огромные сине-черные Крылья, а у Дани - золотисто-красные, огненные. Казалось, еще мгновение, и они вспыхнут испепеляющим огнем Любви.

-- Я не смогу допустить гибели Огненного Грааля, -- сказал Сен-Жермен. - Ибо в будущем - ближайшем и далеком -- это обернется страшными последствиями - революциями, войнами, гибелью земли, которая так и не узнает растворяющего и возрождающего Света настоящей Любви, погрязнет в грязи, ненависти и уродстве. Только Красота и Свет станут нашим спасением... Однако, кажется, мое вступление получилось слишком долгим...

-- Я догадываюсь, что вы имеете в виду, граф, -- медленно произнес Гийом. - Я сделаю всё возможное, чтобы уберечь брата, но помощь... Простите, мы не могли ни к кому обратиться за помощью хотя бы потому, что сами давно уже ни от кого ее не ждали...

-- Об этом не обязательно кричать вслух, Ангелы Последнего Поколения, -- произнес Сен-Жермен. - Надо всего лишь уметь слышать, и вот я услышал и пришел. А теперь...

Он слегка обернулся к прозрачной стене и дотронулся до нее своей тростью, и по поверхности прошла синеватая рябь, а потом пространство расслоилось, как расступающиеся волны моря, и из темной глубины появились два высоких стройных молодых человека, похожих на Гийома и Дани, как капли воды. Да это и были они, впервые встретившиеся прошлое и будущее.


Ксавье уложил Дани на кровать и сразу же бросился к телефону. Сняв трубку, он приготовился набрать номер отделения реанимации, которых сейчас было особенно много, -- во время бурана и шторма. Он был уверен: Дани надо срочно доставить в больницу, срочно, сейчас, немедленно. Обморок Дани немного напоминал ему нервный срыв, но он был уверен, что всё не так просто не объяснишь.

Дани что-то прошептал, но Ксавье не понял, потому что у Дани не было сил сказать громче.

-- Что, любовь моя? -- встрепенулся Ксавье.

Дани с трудом смотрел на него, и на дне его глаз плескалась боль и безграничная усталость:

-- Не надо звонить... Нет... Ксав... Не говори никому...

Его голова бессильно упала на бок. Ксавье, изумленный и растерянный, положил трубку и подошел к нему. Чуть дрожащими пальцами он дотронулся до его лица, пылающего лихорадочными пятнами. Дани, вне всякого сомнения, был нужен врач. Ксавье взял его за руку.

-- Я всегда с тобой. Всегда, Дани...

Но Дани только печально покачал головой.

-- Не обращай внимания, Ксавье, -- еле выговорил он. - Со мной всё пройдет, просто я очень устал... Я так долго не спал... Ничего не помню...

Ксавье потрясенно смотрел на него, не зная, что и думать: мальчик стал подростком, почти молодым человеком, но при этом ведущим себя очень странно и явно умирающим то ли от неизвестной болезни, то ли от истощения.

-- Что с тобой произошло, Дани? - спросил он. - Почему? Но ведь не снотворное же...

На мгновение его глаза широко раскрылись, и в них появился живой блеск, но выражение лица Ксавье совершенно не понравилось: оно было затравленным и беспомощным. И снова он протянул руку к телефону.

-- Ты выглядишь просто ужасно, Дани. Как хочешь, но я сейчас вызову врача.

В то же мгновение тонкая, почти прозрачная рука обхватила его запястье.

-- Не звони никуда, Ксав, -- его голос дрожал. - Только клянусь тебе: больше ты никогда меня не увидишь, а они всё равно не помогут.

Теперь уже к недоумению Ксавье примешивался еще и ужас.

-- Дани... Ты хотя бы понимаешь, что сейчас говоришь? - Он произнес эти слова и понял, почему ему так страшно: Дани на самом деле что-то знал, а он - нет. И самое страшное: Ксавье почему-то знал, что будет именно так, как сказал Дани: если здесь появится кто-то посторонний, то они больше не увидятся никогда, это было константой, не требующей доказательств.

-- Если бы ты только мог видеть, как плохо выглядишь... -- только и смог произнести он с отчаянием.

Слабое подобие улыбки тронуло губы Дани.

-- Да, это я прекрасно понимаю, даже если бы не видел себя в зеркало: достаточно посмотреть на то, как ты реагируешь на меня. Но, Ксав... Я безумно хочу спать... Только спать...

Его глаза закрылись, но он открыл их с невероятным усилием.

-- Дани, -- говорил Ксавье, -- Но что же мне делать? Ведь сон - это не всё, что тебе нужно.

Дани крепче сжал его руку:

-- Не всё, -- согласился он. - Мне очень нужен ты... Я так долго звал тебя... Ты слышишь меня, Гийом? Я сорвал голос, пока пытался докричаться до тебя...

Ксавье сделалось очень неловко.

-- Прости, -- он опустил голову. - Я должен был догадаться...

-- Гийом... -- Голос Дани звучал странно, обрываясь, а Ксавье мог только смотреть на него и чувствовать полным идиотом. К тому же у него снова начала раскалываться голова. - Дани нужен врач... Но он сказал... что Гийом не увидит его больше, если вызовет врача...

Он поднес к губам руку Ксавье и умоляюще посмотрел на него.

-- Подожди хотя бы до завтра... Мне обязательно станет лучше...

-- Дани...

Он снова сжал руку Ксавье.

-- Дай мне слово...

Ксавье молчал.

-- Дай мне слово, -- настойчиво повторил Дани.

-- Хорошо, -- сдался Ксавье. - Я даю тебе слово. - Про себя же он подумал: "Только если ты опять научишься улыбаться, говорить, а не шептать, фехтовать..."

-- Спасибо, -- ответил Дани.

Теперь он и вправду казался только бесконечно уставшим. Хотя бы так... Ксавье осторожно поцеловал его в лоб.

-- Спи, Дани...

Он улыбнулся, и Ксавье впервые увидел прежнюю улыбку, от которой у него начинала кружиться голова.

-- Люблю тебя, -- сказал он.

-- Люблю тебя, -- эхом отозвался Ксавье.

Он вздохнул немного судорожно, но улыбка не исчезала с его лица, и Ксавье понимал, что готов целую вечность стоять на коленях у его кровати, глядя только на его улыбку.

Дани уже почти заснул и вдруг тихо проговорил:

-- Это невероятно...

Ксавье подался вперед, чтобы хоть что-то расслышать и понять.

-- Что ты говоришь, Дани?

-- Мы должны справиться с ним... Мы должны попасть в то время... Справиться с ним там и здесь... Это будет одновременно, и мы решим наши проблемы...

Ксавье обнял его:

-- Что решит наши проблемы, Дани?

-- Ты сам это увидишь, -- сказал Дани. Его глаза окончательно закрылись, и он заснул, даже не договорив, что хотел.


Когда прикосновений не хватает,

Иди в метель, и снег уже не тает,

Касаясь глаз, как шелка и воды.

Ты не услышишь пенья ранней птицы,

Которая топор заставит взвиться,

И алый снег укроет все следы,

Поскольку неуместен след в полете...

И Ангел превращается в ту просинь,

Что очень скоро назовут весной, --

Чужой, далекой, холодно-прекрасной, --

Рукой не тронешь... Ласкам неподвластный,

Застывший ослепительный покой...


Едва Дани заснул, Ксавье снова подошел к телефону и снял трубку, набрал номер ближайшей больницы. Занято. Он начал было опять набирать номер, но вдруг остановился после первой же цифры. Наверное, не судьба... Он подошел к постели, где лежал Дани, больше похожий на свою собственную тень, и опустился в кресло. Происходило явно что-то не то. Он ничего не понимал, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Самое отвратительное состояние, какое только можно было придумать. И внутри - словно туго свернутая стальная пружина. Она причиняет боль, но неизвестно, что произойдет, если эта пружина распрямится, и кто при этом будет разорван первым. Возможно, он сам, но вряд ли дело ограничится только этим. Все-таки надо было как следует осмотреться и подумать, а потом уже решать, что же делать и что вообще значит то, что происходит. Самое страшное - неизвестность, -- устало подумал он.

Ко всему прочему, и сам он чувствовал себя как-то не так, не в порядке: горло саднило, и его лихорадило. Недомогание стремительно превращалась в болезнь. Ксавье просто валился с ног, и это...

Неужели во всем виновато это нечто?.. Невероятно... Я даже толком не разобрал, что это... Но что оно может сделать? В том, что действительно - может - Ксавье не сомневался.

Он сидел в кресле и думал, что сегодня не успел даже выпить горячего кофе и, что еще более дико - выкурить сигарету, и вот теперь не мешало бы... Да, и еще, наверное, аспирин... Вот только его перестанет клонить в сон, и он сделает...

Ксавье закрыл глаза, пытаясь разобраться в своих мыслях. Вот только бы не заснуть... Ему никогда еще не удавалось заснуть сидя. Ману подошел к нему и положил голову ему на колени. "Я не засну, будь я проклят. Я должен найти ответ на вопрос...", -- подумал Ксавье и немедленно провалился в сон, глубокий, как обморок.


Я часто приходил в этот парк, особенно осенью, когда листья устилали землю золотым ковром. Конечно, гораздо проще было бы гулять в Тюильри, но там всегда было слишком много народа, а мне в последнее время всё чаще хотелось спрятаться от людей, так, чтобы не нашли, так, чтобы не знали... Я приходил в этот парк, чтобы почувствовать его невидимую близость. Я знал, что он был здесь, в одной секунде, достаточно лишь протянуть руку, но невидимая преграда надежно скрывала его от меня. Я чувствовал его теплоту и нежность, почти прикосновение, но не видел... Никогда не видел и только слепо метался по жизни: лишь бы найти его. В результате проходили года, и я ненавидел изо всех душевных сил мумию, смотревшую на меня из зеркала. Наверное, лучше вообще не смотреть, завесить это зеркало навсегда, как в доме, где находится умерший. И это было бы справедливо, потому что мертвым я чувствовал себя уже очень давно. Время ушло, и я никак не понимал, почему оно не хочет забрать меня вовремя; ведь повезло же другим, уходившим на пике славы, возможностей, сил жить... Если что-то и удерживало меня, так это он... Тот, кого я не видел, но постоянно чувствовал рядом с собой, этот неизвестный ангел... И каждый раз что-то вырывало меня из состояния сосредоточенности на нем и грубо швыряло в так называемую реальность, которая незаметно перетекала в такую же нереальность, как единороги или рыцари короля Артура.

-- Ксав, вот ты где, я с трудом тебя нашла! - голос очередной пассии, Мирэй, которая понравилась мне исключительно потому что у нее были тоже светлые волосы. Как у него. Но при этом я прекрасно отдавал себе отчет в том, появись он передо мной, я скорее всего не узнал бы его, как не мог я не отдавать отчета и в своих чувствах к этой субтильной женщине: их просто не было. Всё было неправильно, всё было не так, и пружина вот-вот была готова развернуться.

Когда появлялась Мирэй, мысли прекращали свой ход, а у меня внутри росло и укреплялось смутное сознание, что это делается специально, хотя, быть может, и неосознанно. Некто очень властный не желал моей встречи с ним. Наверное, для этого у него имелись очень веские причины. Но я всегда мог только сказать Мирэй: "Ладно, всё, поехали" и вел ее к машине, а там включал максимальную скорость. Огромная скорость всегда гипнотизировала меня. Мирэй с улыбкой коснулась моего бедра со словами:

-- Сейчас врежешься, Ксав.

И ни грамма испуга, естественного, казалось бы, для женщины, оказавшейся в подобной ситуации. Она даже не убрала руки с моего бедра. Наоборот, происходящее забавляло, веселило, возбуждало ее, а я уже видел только смутную золотистую тень во мраке, где-то далеко на дороге, но сердце во мне оборвалось. Я хотел закричать: "Мирэй, я тебя умоляю, прекрати! Умоляю тебя, господи! Я убью его, если ты не прекратишь!" Я пытаюсь нажать на тормоз, но нога как будто прилипает к акселератору и я давлю на скорость, и без того сумасшедшую. Мирэй смотрит на меня сверкающими, как два карбункула глазами, и в ее взгляде я читаю торжество.

Первый удар качнул ее вперед, и я увидел, как несколько капель крови брызнули на ветровое стекло. Я даже не успел ничего понять, когда произошел второй удар, и тогда...

"Ты ни в чем не виноват, -- произнес он, глядя на меня огромными серыми глазами. - Я действительно умер, но не оттого, что ты сбил меня, а от сердечного приступа" Он мягко улыбнулся. "И знаешь, Ксав, сердце даже удалось запустить на время, но по дороге в больницу оно не выдержало". - "Нет! - мне казалось, я кричу эти слова. - Это не так! Произошло то, чего я больше всего боялся"

А машина продолжала нестись между деревьев, и я слышал торжествующий хохот Мирэй: "Ты прав, Ксав, ты убил его и, хотя ты сделал всё как надо, платить тоже придется: ты разобьешься, можешь мне поверить. Разобьешься насмерть"

Я закричал от ужаса, совсем как тогда, когда ничего не видящий от ярости, я ударил его по голове шпагой, и кровь хлынула на его лицо. Невероятно медленно он упал к моим ногам, а слепящая пелена безумия исчезла с моих глаз. Упав рядом с ним на колени, я мог только повторять: "Мой бог, я никогда... никогда..." -- "Ты ни в чем не виноват, -- повторил он, и в его меркнущих глазах я видел только бесконечную любовь. - Тебя обманули, как и меня... Гийом, когда ты вознесен так высоко, оказывается очень больно падать..."

Деревья расступались перед машиной, как будто втягивали в огромную, бездонную темную пасть давно сгнившего, но всё еще живого и опасного зверя. В его чреве завывал ветер, и нас всё дальше затягивало туда, внутрь...


Гийом вышел из комнаты, чтобы отдать распоряжение слугам натопить в доме. В последнее время это единственное, чего он требовал от тех немногочисленных слуг, которые остались. Но даже это выполнить было очень сложно, так как во всем Париже невозможно было найти дрова. Да и слуги вскоре исчезли из дома (как крысы, бегущие с тонущего корабля, -- это сравнение горькой насмешкой возникало в голове), остался только один дворецкий, всегда появляющийся из какого-нибудь темного угла, когда его не

ждали. Гийом то и дело задавался вопросом, почему же и он не ушел вслед за остальными. Однако долго задумываться над этим не мог, так как всё его внимание всегда было обращено на брата. Даниэль тяжело заболел. Быть может, следовало еще раньше увезти его из этого города, из этой страны, где все вдруг сошли с ума. Но теперь момент был безнадежно упущен.

Наверное, принцесса была права, когда говорила, что только Гийом во всём

виноват...

Внезапно в нос ударил ужасный запах протухшей рыбы, от которого Гийома

слегка передернуло. В последнее время этот зловонный запах пропитал весь первый этаж и уже начинал добираться до второго. И только в комнате Гийома и Дани по-прежнему сохранялся аромат полевых цветов.

-- Жермон! -- позвал Гийом, едва сдерживаясь, чтобы не закрыть нос рукой. --

Черт тебя побери, и чем ты только отапливаешь дом? Мы скорее задохнемся!

Он спустился вниз, но дворецкого нигде не было.

-- Жермон!

Дверь в библиотеку была слегка приоткрыта. Заглянув туда, Гийом увидел горы книг, беспорядочно сваленных на пол посреди комнаты. Сквозь тучи серой пыли, от которой слезились глаза, он разглядел дворецкого, стоящего у окна.

-- Что ты здесь делаешь, пройдоха?

Услышав голос хозяина, дворецкий вздрогнул и повернулся, спрятав за спиной

какие-то бумаги, которые до этого напряженно изучал.

-- Ищу, чем бы можно было натопить. Дров уже совсем не осталось, -- ответил

он с елейной улыбкой. -- А ваш брат серьезно болен.

-- Я и без тебя это знаю! - огрызнулся Гийом, сверкнув глазами. -- Ты что,

собрался топить книгами?

-- Пока нет, -- отозвался дворецкий, ехидно прищурив один глаз. -- Я нашел кое-что менее ценное.

-- Покажи, -- потребовал Гийом.

-- Это всего лишь груда ненужных бумаг, -- Жермон отступил на шаг назад и повертел в руках стопку белых листов. -- Хотя, боюсь, что вскоре придется растапливать камин и книгами.

-- Покажи! -- Гийом подошел к нему и, несмотря на то, что дворецкий пытался

увернуться, вырвал бумаги у него из рук.

Это были стихи Даниэля. Вероятно, он оставил их здесь когда-то. От того, что их могли сжечь, Гийом пришел в ярость.

-- Ты этим собирался топить дом? -- внезапно потемневшие глаза Ледяного Ангела метали молнии. -- Если ты еще раз тронешь своими грязными лапами стихи моего брата, мне не придется долго искать, чем растопить печи! Я растоплю их тобой!

Глаза дворецкого сузились до размера маленьких щелочек, отчего еще больше стали напоминать свинячьи глазки. Его рука потянулась за листами, которые у него отобрал Гийом, но он тут же сообразил, что Ледяной Ангел скорее проломит ему череп, чем позволит к ним прикоснуться.

-- Не удивительно, что вы довели своего братца до такого состояния, -- хмыкнул он. -- Даже теперь его здоровье так мало вас заботит, что вы не позволяете отапливать дом.

-- Заткни свою пасть! -- бросил Гийом, стиснув зубы. -- Вон стоит письменный стол. Можешь взять его, он уже вряд ли понадобится.

С этими словами, Гийом повернулся и зашагал прочь из библиотеки. Уже уходя, он услышал скрип, с которым ломались ножки добротного дубового стола.

Гийом вернулся в свою комнату и плотно прикрыл за собой дверь, как будто

стараясь отгородиться от всего мира и, особенно, от неприятного запаха, который постепенно заполнял весь дом. Даниэль лежал на кровати бледный и неподвижный. Он спал, но его сон больше походил на глубокий обморок. Стараясь двигаться как можно тише, Гийом подошел к столу и спрятал листы, исписанные стихами, в небольшой ларец,

закрыв его на ключ. Затем он снял с себя рубашку и, небрежно бросив ее на спинку кресла, лег рядом с Дани, прижавшись к нему всем телом, стараясь согреть его своим теплом.

-- Брат, -- не открывая глаза, еле слышно прошептал Дани.

-- Я здесь, любовь моя, -- ответил Гийом, обнимая его за худенькие плечи, и словно вдыхая в его губы жизнь вместе с долгим поцелуем. -- Мой малыш...


Внезапно этот сон сменился совершенно другим. Ксавье приснилось, что он вдруг проснулся в кресле, чувствуя себя больным и измученным до предела. "Я собирался сварить кофе, -- подумал он. - Но почему не сделал этого, я уже не помню..." Он решил подняться, но внезапно Дани открыл глаза. За его спиной сияли золотисто-красноватым огнем огромные крылья. Он смотрел на Ксавье - ослепляющая, растворяющая в себе любовь с мягкой улыбкой. От него было невозможно оторвать глаз. "Отвернись, Ксав! - завизжала в голове Мирэй. - Я ведь предупреждала тебя: ты обязательно врежешься в стену!"

Золотистый свет коснулся Ксавье и омыл его собой, и в этот момент даже ночь осветилась. И, несмотря на предупреждение Мирэй, этот свет не был ни обжигающим, ни холодным. Он был растворяющим в себе светом любви.

Снова зазвучали разные голоса, повторяющие одно и то же: "Отвернись! Отвернись! Сгоришь!", и Ксавье провалился в туман, обволакивающий корявые сосны. Это был странный лес, населенный омерзительными существами без лиц, вместо которых в темноте смутно виднелись только размытые пятна. Существа без лиц, глаз и ушей бродили вокруг него, как зомби. Золотистый свет бесследно исчез, и Ксавье чувствовал только, как уходит земля у него из-под ног. Такого ужаса он давно не испытывал, даже когда увидел Дани в его устрашающем состоянии живого призрака. Но по крайней мере, он был... А здесь... Он очень четко осознавал: его не было и никогда быть не могло. Ксавье метался среди безликих, кричал, срывая голос, он звал Дани, он видел только плоские бледные круги и овалы вместо лиц, бездушные бесполезные тени, бродившие, не замечая его.

Он бежал среди деревьев, пока клубящийся белесый туман не рассеялся. Ксавье понял, что находится на краю обрыва. Он приплыл на край света. Это был конец, окончательный и бесповоротный, и от отчаяния он закричал в бесконечную бездну: "Дани! Найди меня! Ты слышишь? Я люблю тебя!"

Бездна колыхнулась и превратилась в гладкую водную поверхность, внутри которой, как в зеркале, Ксавье увидел Дани, сидящего в парке на скамье, в том самом парке, где он так сам любил гулять в одиночестве. Ветер трепал его светлые волосы, вздымал вокруг целые вихри золотистых опадающих листьев. Ксавье знал, что Дани слышит его крик, -- это было нетрудно прочитать по его глазам, в которых застыло беспросветное отчаяние, точно такое же, какое испытывал сам Ксавье. Возможность или невозможность их встречи словно целиком и полностью зависела только от него, и он делал то, что считал единственно правильным: у него на коленях лежала толстая старинная книга в кожаном переплете. Ее Дани использовал как стол для бумаг, целая стопа которых лежала под его рукой. Он непрерывно писал, пытаясь удержать бумагу, но ветер постоянно вырывал их у него и уносил прочь. Дани писал, не поднимая головы, хотя на глазах терял силы. Мертвенно бледный, он исписывал лист за листом, а их снова вырывал и уносил в никуда то ли обезумевший, то ли издевающийся ветер.

Мимо него прошла девочка с золотистыми волосами, задержалась рядом с ним на мгновение, хотя он не заметил ее. В глазах девочки блестели слезы. Она таяла в осеннем воздухе по мере того, как росло отчаяние в глазах Дани, и он уже почти не верил в свои силы, возможность вернуть Ксавье всей силой своей любви, хотя знал: он будет писать до тех пор, пока не упадет мертвым. Исписанные листы кружились вокруг него, как будто невидимая мощная рука вырывала их, и не оставалось ни малейшего шанса поймать, удержать их. Дани по-прежнему не поднимал головы, и только теперь уже на листы падали его слезы. Только несколько страниц он успел спрятать под старинную книгу, на которой теперь лежал всего лишь один, последний, чистый листок. На нем не было написано больше ни слова, и только слезы пропитали его, прожгли книгу, и на листе сам собой проявился рисунок, от которого Дани отшатнулся: это была оскаленная собачья морда с одним ослепшим глазом, вся покрытая не шерстью, а грубой чешуей, больше напоминающей коросту. Да и зверь этот больше напоминал уже не собаку, а рептилию...

А потом Дани окончательно заслонило странное сгорбленное существо в грязных лохмотьях, восседавшее за столом, засыпанном рыбьей чешуей. Ксавье видел, как мелькали над столом его руки, раскладывающие пасьянс с теми безликими подобиями людей, сейчас окружавших его. Пасьянс, видимо, не сошелся бы у этого существа, от которого волнами исходила злоба, но оно спрятало под чешую несколько карт и удовлетворенно засмеялось, как заправский шулер. Перед Ксавье мелькнули только три карты с лицами: два короля и джокер. "Не упустите свой шанс! Кредит для всех!" -- гаркнуло существо.

Ксавье вздрогнул и проснулся.


Ману жалобно скулил и лизал неподвижную холодную руку Ксавье, напуганный тем, что впервые хозяин не отреагировал на все его попытки разбудить его. Казалось, еще немного и пёс начнет выть, по-волчьи тоскливо и горько. Но через некоторое время Ксавье слабо пошевелил рукой, словно налитой свинцом, и с трудом открыл глаза.

В комнате было темно. Слышалось только завывание ветра на улице и тихий треск радиоприемника. Ксавье потрепал пса по голове и тот радостно вильнул хвостом, однако тут же снова с тревогой ткнулся влажным носом в ладонь Ксавье и посмотрел на него своими большими умными глазами.

-- Ничего, Ману, сейчас пройдет, -- тихо сказал Ксавье, словно пытаясь успокоить пса, и прислушался к голосу диктора, давая себе таким образом время на то, чтобы собраться с силами.

Бесстрастным голосом, который мог принадлежать равно как мужчине, так и

женщине, радио сообщило, что в ближайшее время ожидается новое ухудшение погоды. Однако, скорее всего повторного штормового предупреждения не будет, поэтому не следует паниковать. И в подтверждение того, что бояться нечего, голос добавил, что даже представители французских властей предпочли не покидать страну, хотя самолет, который должен был переправить их на Восток в более безопасные районы, был уже готов к взлету.

Дальше Ксавье не слушал. Самолет, который должен был забрать всех сильных мира сего, был готов к экстренному взлету в любую минуту, и они ничем не рисковали, оставаясь в стране. Но это преподносилось как подвиг и как желание избежать паники. Значит, правительство чего-то недоговаривало, впрочем, как и всегда. И Ксавье даже догадывался, что это была за страшная тайна: вероятно, всех вывезти не удастся. Выживет сильнейший -- естественный отбор.

Но не это сейчас занимало мысли Ксавье. Он с большим трудом смог отогнать от себя чувство смертельной усталости и подняться из кресла. Он даже пошатнулся от легкого головокружения, чего раньше с ним никогда не случалось. И что-то подсказывало ему, что так происходит именно из-за того странного Нечто, которое Дани пытался откопать. И Ксавье должен был узнать, что это. Узнать раньше Дани, чтобы не пустить его туда снова. Поэтому, убедившись, что брат крепко спит, Ксавье накинул куртку и, бросив

Ману только одно слово "Охраняй", вышел из дома.

Мощный порыв ветра едва не сбил его с ног. Ксавье поднял воротник куртки и

пошел по безлюдной улице туда, где вчера он нашел Дани. Преодолев довольно значительное расстояние, он почти физически ощутил, что это Нечто уже рядом. Воздух словно вибрировал и вовсе не от сильного ветра, разгоняющего с диким грохотом консервные банки и поднимающего вверх обрывки газет. Он вибрировал как-то по-особенному, словно рядом пробуждалось огромное существо. Вдобавок ко всему тошнотворный смрадный запах с каждым шагом становился всё сильнее и кое-где на дороге попадались дохлые крысы. Вскоре запах стал настолько сильным и удушающим, что идти вперед было просто невозможно. Голова раскалывалась, словно ее поместили в

массивные железные тиски и постепенно сдавливали, как орех. Ксавье остановился, закрывая рот и нос рукой, однако это не спасало. Наверное, вместо воздуха здесь уже накапливались какие-то токсические испарения.

Ксавье вынужден был повернуть назад, так и не узнав, что это было за существо, замерзшее в глыбе льда, но теперь, вероятно, пробуждающееся от спячки. Он лишь мельком заметил нечто, напоминающее хребет, покрытый огромными пластинами, а затем, уже не в силах даже смотреть, повернулся и почти бегом стал возвращаться.

Он остановился в нескольких кварталах от этого места, чтобы снова вдохнуть

свежий морозный воздух. Теперь даже этот воздух казался ему свежим, хотя и в него начинали примешиваться ядовитые пары.

-- Это какое-то бактериологическое оружие, -- произнес кто-то слегка визгливым нервным голосом.

Ксавье взглянул на говорившего. Перед ним стоял еще молодой парень, но весь его внешний вид говорил о том, что он давно ничего не ел, не мылся и не менял одежду.

-- Правительство хочет убить нас всех, чтобы потом поделить всё, что

останется после нас, -- продолжил он, приблизившись к Ксавье. - Нельзя ничего есть. Никому нельзя верить. Скоро даже дышать воздухом будет нельзя.

Когда он говорил, глаза его неестественно выпучивались, как у рыбы, которую вытащили из воды. Ксавье понял, что парень сошел с ума, но отделаться от него не удавалось. Он шел за ним и продолжал говорить. И создавалось впечатление, что он говорит уже не с Ксавье, а с самим собой.

Тогда Ксавье остановился, а парень так и прошел мимо, продолжая бубнить

себе под нос свою теорию. Желая избежать повторной встречи с ним, Ксавье свернул в ближайший переулок и тут же наткнулся на лейтенанта Арманьяка, громким голосом

отдававшего приказы своим подчиненным. Весь переулок был оцеплен полицейскими. На тротуаре вдоль дороги были сложены в ряд черные мешки, в которые обычно заворачивали трупы умерших, когда отвозили в морг. Рядом стояли несколько машин скорой помощи и грузовик, куда люди в форменной одежде и с лицами, закрытыми до половины зелеными повязками, заносили эти мешки.

-- Мсье Деланси! --улыбнулся лейтенант, как будто встреча не была для него

неожиданной, хотя и не слишком приятной.

-- Что здесь случилось? - спросил Ксавье, невольно поёжившись.

-- Массовый психоз, -- ответил Арманьяк, глядя на Ксавье с таким видом, как будто он был главным подозреваемым в этом деле. -- Сорок человек закрылись в старом

здании городской библиотеки и вот теперь у нас сорок трупов. Э, нет, не сорок, -- запнулся он, глядя на санитаров, выносивших из здания человека, накрытого белой простыней, на которой проступали кровавые пятна. -- Но, думаю, этот недолго протянет.

Ксавье провел взглядом носилки, но голос полицейского заставил его оторваться от неприятного зрелища.

-- А вы как здесь оказались? -- спросил Арманьяк, слегка прищурившись. -- С

вашими-то деньгами могли бы уже давно быть на Востоке.

-- Вы не хуже меня знаете, лейтенант, что там нет спасения, -- спокойно

парировал Ксавье и в свою очередь задал вопрос. -- Вы не допросите единственного свидетеля?

-- Я и так знаю, что он скажет, -- ответил лейтенант. -- Этот случай далеко не первый. Люди сходят с ума, мсье Деланси.

Ксавье вопросительно вскинул брови, не понимая, почему лейтенант рассказывает ему всё это. А тот продолжал:

-- Они живьем срезают с себя кожу. Им кажется, что вместо кожи у них растет рыбья чешуя. Нам всё чаще приходится выезжать на подобные вызовы и все -- в этом районе. Единственная версия -- это массовая истерия, и зона поражения непрерывно расширяется. Но главный очаг где-то здесь.

-- Зачем вы мне это говорите? -- наконец не выдержал Ксавье.

-- Видите ли, мсье Деланси, неприятности возникают именно там, где появляетесь вы вместе с вашим братом, -- заявил он совершенно спокойно.

-- Вы можете доказать, что я заставил этих людей поверить, будто они

превращаются в рыб? -- Ксавье задал этот вопрос точно таким же тоном, каким

полицейский разговаривал с ним.

-- Я не говорю, что вы в этом замешаны, -- на губах лейтенанта появилось некое подобие улыбки. -- Но факты есть факты. Это происходит именно там, где появляетесь вы. Быть может, не вы -- первопричина, но она следует за вами. И я разберусь в этом.

-- Удачи вам, лейтенант, -- холодно улыбнулся Ксавье и пошел прочь.


Ксавье переступил порог темной комнаты, почему-то подумав, что теперь солнце, наверное, уже никому на этой земле увидеть не суждено. Но больше солнца -- безумно - он хотел и одновременно боялся увидеть Дани, особенно после разговора с лейтенантом Арманьяком, в очередной раз подтвердившим его опасения: происходит что-то действительно очень серьезное, бесповоротное, то, что увидеть невозможно и что растет, как чудовищный младенец, заражая своим зловонным дыханием всё окружающее. Что-то поразительно похожее на проклятие.

Он взглянул на Дани, его сердце упало при мысли, что, возможно, он уже мертв. Нет, он спал глубоко и крепко, хотя и на самом деле со стороны казался мертвым. Кто угодно ошибся бы, но только не Ксавье. "Не больше шести вздохов в минуту", -- машинально подумал он. Выглядел Дани еще хуже, чем вчера, хотя, казалось бы, куда уже хуже, но теперь Ксавье видел тающую на глазах его тень. Наверное, при взгляде на него, кого когда-то давно называли Приносящим Дождь, любой человек бросился бы бежать прочь, как от приносящего несчастье. "Если так пойдет дальше, он не будет выглядеть лучше, -- подумал Ксавье. - Надо срочно что-то предпринимать..." Но что - об этом он не имел ни малейшего понятия, только решил: если Дани сам не проснется через полчаса, то придется его разбудить, а если это не получится, срочно вызывать врача, как он хотел сделать это вчерашним вечером.

Он прошел в ванную комнату и с удивлением посмотрел на свое отражение, представлявшее разительный контраст с внешностью его брата: на него смотрел невозможно прекрасный, черноволосый Ледяной Ангел с яркими зелеными глазами. Словно ему не пришлось перенести за последнее время ужасы уходящего мира, как будто за эту ночь каким-то чудесным образом ему удалось вернуть себе свой настоящий облик. На миг ослепительная вспышка пронзила его сознание: видение золотистого света, который омывал его, исходил от крыльев на минуту проснувшегося Дани. Но лицо, смотревшее на него из зеркала, впервые было откровенно испуганным. К тому же почему-то кровоточил нос, хотя раньше этого никогда с ним не случалось. Он смыл кровь и почувствовал слабый, но тошнотворный запах протухшей рыбы, доносившийся, как показалось Ксавье, из соседней комнаты, где он разговаривал не так давно с Тони. Кстати, как странно, что он до сих пор так и не появился... Тони, наверное, смог бы объяснить всё... Как было бы хорошо, если бы он объяснил состояние Дани обычным нервным срывом. Вероятно, так предпочел бы подумать любой, но Ксавье верил только своим собственным глазам, а они утверждали нечто другое.

В комнате мерцал слабый свет от включенного компьютера. Ксавье приблизился к нему, с ужасом чувствуя, что вот еще немного, и он куда-то провалится, и на самом деле, так и произошло. Он не мог поверить, что Дани вставал ночью в своем состоянии, чтобы поработать за компьютером, даже включить его, но, подойдя к экрану, Ксавье понял, что дело обстоит еще хуже. Он увидел заголовок книги: "Крылатые воины последнего зимнего шторма". Но ведь не крылатые эльфы написали эти сотни страниц, которые он видел перед собой (легкие бабочки сделали эту работу, когда хозяин спал! - от одной этой мысли ему хотелось истерически расхохотаться). Дрожь пробежала по его телу, когда он сел за компьютер и начал читать путаный текст, где беспорядочно мешались временные линии, будто сметенные и перемешанные бурей уходящего времени, который был то ли изложением мыслей Дани, то ли его безумных снов - таким он был рваным и страшным, и каждое предложение, казалось, несло незримый крик о помощи и одновременно утверждение: "Я последний, кто сможет вам это рассказать"...


Старый человек с серебристыми волосами неподвижно сидел в осеннем парке под моросящим дождем. Этот дождь и бесконечный листопад никогда не прекращался в его душе, и он постепенно забывал, что когда-то был ослепительным Ледяным Ангелом с сияющими изумрудными глазами, воплощением невозможной небесной красоты. Он взглянул на низкое серое небо, и оно показалось ему отражением Его глаз, никогда им не виденного, кого он искал всю свою жизнь. Да, он находился совсем рядом, и Ледяной Ангел даже знал каждое его слово, обращенное к нему, и его сердце сжималось от отчаяния. "Прости меня, Дани, -- думал он. - Я не могу, не имею права показаться перед тобой, я не имею права сломать тебе жизнь... Я слишком стар, и ты слишком плохо представляешь мой чудовищный разрушительный характер. Я не мог погубить тебя, хотя знаю и чувствую, как ты рвешься ко мне и как рвется к тебе мое сердце. Но, любовь моя, всё происходящее с нами похоже на проклятие, и я не могу сказать тебе ни слова, и как много хотел бы я сказать... Но передо мной сияют только два слова, как приговор, который обжалованию не подлежит: "поздно" и "никогда". Наверное, встретиться и поговорить обо всем мы сможем только после смерти. Сколько раз я получал послания от тебя, когда моя рука уже сжимала ледяной ствол револьвера, и каждый раз я отказывался от этого спасительного для меня шага: я не мог покинуть мир, в котором был ты, и я не мог сказать тебе ни слова. И я не знаю, кому из нас с тобой было хуже в этой жизни. Во всяком случае, я уверен, что мы оба сейчас ждем смерти как избавления...


Маленькая девочка с золотистыми волосами разговаривала во сне со светловолосым молодым человеком, за спиной которого мерцали красноватым светом надломленные крылья.

"Что ты хотела сказать мне, Фло?"

"Я боюсь своих снов и боюсь, что меня примут за сумасшедшую, но я постоянно вижу, как встречаются временные проекции двух Крылатых. Они так хотели изменить будущее, изменяя прошлое, что, сами того н ведая, проникли туда, и так сами подготовили себе ловушку, которую не ждали... А Дани из будущего хотел всего лишь успокоить своего брата, не дать ему повода для ревности и терзаний, встав во время свадьбы на место прошлого. Тем более, что тот человек с тросточкой... Граф Сен-Жермен... Он обещал помочь, открыв на некоторое время портал...

А потом... Я потеряла Ледяного Ангела из будущего... Он растаял в воздухе, едва невеста с алчными и хищными глазами увидела, что жених тает на ее глазах... А рядом с ней стоял старый противный господин, у которого весь рот был в масле... Или это текли слюни?.. Этот человек, как я поняла, -- родственник орал, словно зарезанный кабанчик. Но Ледяной Ангел из будущего исчез, и будущий Дани остался один...

В этот момент что-то сдвинулось во времени, и человек с тросточкой и в плаще снова всё вернул на свои места, к той точке, когда Крылатые из будущего только должны были появиться в библиотеке, где царил полумрак и неярко горели свечи. Что-то произошло во время этой замены... Что-то страшное, но объяснить этого я не смогу...

Девочка перевела дыхание, почти испуганно посмотрев на молодого человека, а потом продолжала:

"Если ты не хочешь слушать меня, то не надо: ведь это - только мой сон..."

"Продолжай, прошу тебя", -- тихо произнес ангел с надломленными крыльями.

"Мне кажется, вам нужен человек, который смог бы следить за тем, что может произойти... Или я говорю тебе это уже слишком поздно?.. Я знаю: вы не хотите останавливаться, вы будете искать варианты, пока живы, и вы нашли человека с тросточкой, который рассказывал об Индии и о картах с безликими людьми. Он знал, как расслаивается пространство, но еще один человек в тот раз узнал об этом... Тот, кому не следовало это знать... Тот, кто хотел, чтобы они потеряли друг друга..."

"Прости меня, Фло, я не понимаю, -- с грустью произнес молодой человек. Его крылья таяли на глазах. - Ничего из той затеи просто не могло получиться и, как мне кажется, всё стало только еще хуже: прошлое осталось неизменным, а настоящее приносит лишь боль и иллюзии, которым не сбыться никогда..."

"Я не могу отделаться от мысли, что мы ходим мимо друг друга... -- упрямо продолжала девочка. -- Только мы находимся в параллели... В параллельных мирах, мир в минуте друг от друга... Было ли у тебя такое, когда чувствуешь прикосновение, родное тепло... Только нет никого рядом... не видно его. Мне трудно это объяснить, может быть, поймешь...

Вот и вы оба, Крылатые, живете сейчас в такой действительности: один приходит в парк и ждет чего-то... Или кого-то. Только нет никого рядом. Он просто чувствует  --  Другой где-то рядом... Встречаетесь ли вы? Да, встречаетесь. Не знаю, как это происходит.... Как будто мир в параллелях сходится в час Х в одну линию... Вот тогда вы и встречаетесь... ненадолго... И в этот момент вас никто не видит.

Наверное, именно в это время вы и решили прийти к своим проекциям в прошлое, в тот дождливый вечер. Вы знаете, что малейший шаг в сторону от изложенной в прошлом истории повлечет за собой перемены в будущем. Крылатые из будущего, вы захотели изменить свою  действительность...

Там -- во время бракосочетания, ни Жанна, ни дядюшка, ни сам Гийом не должны были знать, что происходит. Гийом ужасно ревнивый, и именно своим нервозным состоянием он подтверждал истинность происходящего. После скрепления "союза" Дани из будущего растворился на глазах у всех.....

Меня страшно пугает мысль о том, к чему вся эта затея привела... Но это -- только лишь мой сон. Я боюсь навредить, боюсь, что станет еще хуже.

Вы продолжаете встречаться то ли в осеннем парке, то ли весной...

"Я по-прежнему не могу понять, что происходит, но я очень постараюсь сделать это... -- произнес молодой человек с золотистыми крыльями. Он таял, как будто превращаясь в собственную тень. -- Что может от этого измениться? Дальше... Я просто ничего не вижу... Или я совсем уже отупел..."

"В парке настоящего Крылатые встречаются только в час Х... -- сказала девочка. -- Только на некоторое время... Вот вы и хотели бы это исправить... Вы только хотите быть вместе... И потому ищете хотя бы какую-то возможность исправить будущее из прошлого..."

"В прошлом мы всегда были вместе, до конца, несмотря ни на что", -- голос молодого человека звучал еле слышно.

"А сейчас? - спросила девочка. - Вы находитесь в параллелях - каждый в своей, и каждая - свой отдельный мир, встреча между которыми возможна только на короткое время. Этот мой сон о вас... Он никак не хочет прекращаться"

"Получается, в каком-то смысле лейтенант Арманьяк прав, и мы исказили действительность, смешали все временные линии, не помогли друг другу и привели целый в мир в такое плачевное состояние..."

"Об этом вас предупреждал человек с тросточкой, -- сказала девочка, -- как раз тогда, когда вернул вас всех в библиотеку, в ту ночь, когда он пришел к Крылатым, зная, что Граалем они смогут быть только вдвоем, вместе... Но что-то пошло не так, и я уже не вижу этого... Что-то или кто-то помешал..."


Как только молодой господин с обжигающими изумрудными глазами ушел из библиотеки ("обреченный молодой господин" -- с угрюмой усмешкой подумал дворецкий), как Жермон достал из рукава камзола древний манускрипт, вероятно, обнаруженный им на одной из заваленных книгами полок. Он чутко прислушивался к каждому звуку, доносящемуся до него с улицы, а на его узких губах змеилась улыбка. "Спасибо, мсье Сен-Жермен, -- пробормотал он. - Теперь, благодаря вам, я понял, как мне открыть портал. Я сделаю это так же, как и вы, в тот дождливый вечер. Благодаря вам я уничтожу их обоих и в будущем, немедленно, а здесь они уже обречены..." -- Он подошел к окну и, увидев в конце улицы огромную толпу, направлявшуюся к особняку, захохотал, а потом взял в руки старый манускрипт и начал выговаривать непонятные слова, которых не существовало ни в одном языке этого мира.


Он возник на улице занесенного снегом города совершенно неожиданно, в старинном камзоле, башмаках со стразами и, чтобы окружающие не приняли его за ярмарочного шута, спрятался в одном из переулков.

"Всё прекрасно, -- пробормотал он. - Всё замечательно, великолепно. Я достану вас здесь, чтобы окончательно уничтожить, господа бастарды, вы поймете, что надо отвечать за каждый свой поступок, даже если вы его не совершали, даже если вы ни в чем не виноваты. Вы виноваты уже в том, что появились на этом свете, этого достаточно, мои вечные враги, не понимающие этого, как жестокий свет не желает понять тень... Вот только одному мне уже не справиться..." И он снова забормотал заклинания на непонятном языке. В то же мгновение он начал меняться, превращаясь в сгорбленного старика, которому на вид можно было дать не меньше трехсот лет, с длинными жидкими волосами и редкими, но острыми зубами. Между этими зубами просунулся язык, гибкий, как у рептилии, и облизал потрескавшиеся губы, кожа покрылась жесткими наростами, похожими не на кожное заболевание, а на чешую рептилии, концы которой загибались вверх, обнажая в просветах розоватую кожу. Рядом со стариком появилась из воздуха белокурая красавица Жанна.

-- Слабеешь... -- усмехнулась она, пристально и дерзко глядя на старика.

-- Ну не скажи, моя красавица, -- ласково произнес он. - Тебя-то я сумел сюда вытащить. Да и сам я останусь таким совсем недолго. Чтобы стать прежним сильным демоном, мне достаточно только найти себя прошлого, а ты мне поможешь в этом. Кажется, у нас есть общие интересы: мы оба больше всего на свете хотели бы уничтожить двух братишек. Тебе назвать их имена, освежить память?

Красивое лицо Жанны перекосилось от ненависти.

-- Можешь не напоминать, но я обещаю тебе одно, демон: просто так я им уйти не дам. За тот позор, который я перенесла от них, они будут подыхать долго и мучительно.

Она хрипло рассмеялась, и сделалась почти уродливой.

Старик бросил на нее быстрый взгляд.

-- Между нами много общего, детка, так что давай приниматься за дело. Не торопясь, но верно. -- И он прикоснулся к ее щеке скрюченными пальцами, больше похожими на когти.


Через час молодая красивая женщина стучалась в дверь помощника лейтенанта Арманьяка -- Реми. Он, тот, кто вырвал ее из прошлого, сообщил, что уже трое суток этот человек не в силах появиться на работе из-за внезапной странной болезни. Это был первый шаг бывшего дворецкого Жермона - донести до сведения жителей всего города, кто несет ответственность за все их беды, и начать просветительскую деятельность следовало прежде всего с представителей закона.

Жанна позвонила в дверь маленького домика, но ответа не последовало. Она позвонила снова. За дверью стояла тишина. Женщина поправила прическу, нажала пальцем на звонок и не отпускала его очень долго, однако результат остался прежним. Но она была не из тех, кто так просто отступится от своего намерения, поэтому начала изо всех сил барабанить в дверь кулаками и ногами. Тогда последовала ответная реакция: охрипший голос заорал:

-- Убирайтесь отсюда к чертовой матери!

-- Пожалуйста, впустите меня! - Жанна говорила нежным голосом святой или ангела, неожиданно спустившегося на землю для утешения страждущего. - Мне нужно срочно поговорить с вами, объяснить, что происходит! Я хочу помочь вам, Реми!

Ответа не последовало, и Жанна снова принялась стучать в дверь. Но теперь ее чуткое ухо уловило за дверью еле слышный шорох.

-- Я знаю, что вы здесь, Реми! - опять заговорила она. - Меня зовут Жанна, и я помогу вам разобраться в том, что происходит!

Кажется, она добилась своего, потому что теперь за дверью явственно послышалось движение и тяжелое шарканье.

-- Я знаю, что происходит в городе и кто виноват в этом, даже если это звучит безумно. Но сколько людей уже погибло от странных кожных и других болезней, сколько сошло с ума, вы знаете не хуже меня. В этом городе находятся те, за кем во все времена следовали несчастья, не так ли?

После тягостного молчания из-за двери раздалось короткое:

-- Да.

-- Вы ведь знаете, где они сейчас?

Ответа на этот вопрос не последовало.

-- Я знаю, как избавиться от них, от этого проклятия! - закричала она. - Я знаю, как решить все ваши проблемы!

За дверью раздался ужасный тяжелый вздох.

-- Я даю вам шанс избавиться от этой заразы! Неужели вы способны сдаться просто так, без боя? Ни за что в это не поверю!

И снова - молчание. Жанна лихорадочно искала достаточно веские аргументы, но, кажется, ее фантазия была исчерпана. Похоже, полицейский не собирался пускать ее к себе. Она уже начала подумывать, чтобы развернуться и уйти, когда дверь вдруг приоткрылась, а в глубине холла послышались удаляющиеся шаги. Жанна отворила дверь и прошла внутрь.

Тень Реми она увидела в самом конце коридора. Скрипнула открывающаяся дверь в комнату, а на стене напротив виднелась бесформенный устрашающий силуэт полицейского. По всему дому распространялся ужасающий запах - смесь прогнившей рыбы и разлагающегося мяса. Жанна прошла вслед за ним, в комнату, окна в которой были занавешены плотными шторами. Очень сложно было что-то разглядеть в этой темени.

-- Заходите, раз пришли, -- раздался хриплый шепот.

Комната, на ее взгляд, была небольшой, но очень уютной. На письменном столе громоздилось множество книг, на полу лежал мягкий турецкий ковер. Хозяин дома укрылся в самом темном углу, а Жанна, не дожидаясь приглашения, расположилась в мягком кресле. Весь вид ее говорил о том, что больше всего она хочет правосудия над преступниками и самой услышать нечто вроде: "Мы знаем, что это вы сделали с нами! Признавайтесь! Признайтесь, и мы выдадим вам сигарету! Признайтесь, и мы позволим вам сходить в сортир!"

-- Я вас видеть не хотел, -- сказал Реми. - Так что выкладывайте, что у вас там и убирайтесь.

-- Вы не слишком-то вежливы с дамой, -- заявила Жанна. - Я понимаю, что вы грубите из-за вашего состояния, однако не я в нем виновата, а те двое, которых вы знаете не хуже меня. Вы давно следите за ними и должны знать, что за ними двумя всегда идет по пятам несчастье.

-- Что случилось, того уже не отменить, -- сказал Реми. - Вообще-то я впустил вас только потому, что мне было страшно и одиноко, и я не стесняюсь в этом признаться. Сейчас, когда моя физиономия изуродована до неузнаваемости, я уже готов поверить во что угодно.

-- Я обещаю вам разобраться с ними, -- заявила Жанна. - Только скажите, где я могу найти их. Я поговорю с ними, я постараюсь убедить их убраться из города и из этой страны. В противном случае в городе будут продолжаться заболевания. Например, у кого-нибудь кишки перевернутся, или же они придумают, как довести у всех кровь до точки кипения.

В этот момент Реми наклонился, и его лицо выплыло из мрака. Это было кошмарное зрелище: его лицо превратилось в гноящееся кровавое месиво, из которого смотрели полные ужаса глаза. Он долго смотрел на Жанну, читая в ее глазах откровенное отвращение.

-- Мне очень жаль, что так произошло, -- наконец, выговорила она. - Но я заставлю их ответить. Я готова убить их за то, что они сделали с вами и остальными жителями города. Я буду их убивать медленно, очень медленно.

Реми колебался с минуту, а потом взял небольшой листок бумаги и быстро написал на нем адрес. Жанна взяла листок, удовлетворенно хмыкнула и решительно направилась к двери. Когда она была уж готова выйти из дома, за ее спиной прогремел выстрел. Жанна непроизвольно вздрогнула, а потом вернулась в комнату. Реми лежал головой на столе, рядом с ним дымился револьвер, а под его щекой расползалась темная лужа крови. Белокурая красавица удовлетворенно усмехнулась, увидев рядом с самоубийцей только что написанную очередную бумагу: "В моей смерти виноваты..." О большем она и мечтать не могла. Она взяла пистолет Реми и, засунув его за пояс джинсов, выбежала на улицу.


Оказавшись на улице, Жанна с видом почти отрешенным зашагала мимо покосившихся домов, разглядывая витрины магазинов, расположенных на первых этажах

зданий. Практически все они были заколочены, и на весь город едва набралось бы несколько работающих магазинов. Увидев впереди вывеску с изображенной на ней кружкой пива, она направилась туда.

За стойкой бара сидел один единственный посетитель, тот, кто и привел ее

сюда. Однако вместо камзола XVIII века на нем было темно-синее пальто, а на ногах красовались черные кожаные туфли с налипшими на подошву комками грязи, что, впрочем, совершенно его не смущало. Теперь он уже не походил на шута, но даже современная одежда не могла скрыть его отвратительную внешность: спутанные седые волосы, выпадавшие клочьями, обнажая розоватый череп, кожа на котором сразу же покрывалась струпьями, скрюченные руки, больше похожие на щупальца, которыми он обхватил высокий бокал, наполненный коричневатой жидкостью. Наверное, никто не решился бы определить, что это был за напиток, который он поглощал с видимым

удовольствием.

Невольно поморщившись, Жанна всё же сделала решительный шаг вперед и

подошла к нему.

-- Мне то же самое, - -бросила она бармену, даже не взглянув на него, и

села напротив старика.

-- Лучше возьми сама, детка, -- тонкие губы старика растянулись, оскалив

редкие зубы, что должно было означать улыбку. -- Иначе тебе еще долго придется ждать.

Жанна обернулась и увидела тело бармена, точнее то, что от него осталось.

Создавалось впечатление, что его обглодали, оставив только окровавленный

скелет.

На красивом лице женщины не отразилось ни проблеска эмоций. Она безразлично

пожала плечами, окинув мимолетным взглядом всё помещение. Несмотря на полумрак, она прекрасно разглядела перевернутые столы и стулья, из-под которых вытекали ручьи крови, собираясь в середине зала в одну большую лужу. За этими столами валялись мертвые тела посетителей этого заведения. Их было не меньше десятка, и все как один больше похожи на разделанные туши животных. Во всяком случае, теперь она точно знала, как ее спутник раздобыл себе одежду.

-- Ты всё сделала? -- спросил старик, вновь привлекая внимание Жанны.

-- Всё оказалось даже проще, чем я ожидала, -- хмыкнула она. -- Мне не пришлось ничего делать. Он всё сделал сам. Так что уже сегодня один из братишек попадет на допрос в полицию, и думаю, его продержат там достаточно долго.

-- Всё замечательно, -- промурлыкал сам себе под нос ее собеседник и повторил, смакуя каждое слово. -- Всё просто замечательно.

Он осушил свой бокал и, встав со стула, торжествующе произнес:

-- Пожалуй, я даже прогуляюсь по этому гостеприимному городку!

Жанна только хмыкнула, наблюдая за тем, как он, отшвырнув в сторону носком

туфли окровавленный ошметок кожи, направился к выходу.


Ксавье сидел на постели Дани и внимательно смотрел на него. Дани по-прежнему спал. Со вчерашнего вечера он похудел еще больше, хотя это и казалось невозможным. Ксавье знал, что врачи могли бы назвать по-разному его состояние: глубоким сном, комой, даже аутизмом, но только все эти названия для Ксавье не имели сейчас никакого смысла. Он был уверен только в одном: Дани уходил, ускользал от него, и только это было по-настоящему страшно.

Сейчас они превратились в точную копию, уже состоявшуюся в их прошлой жизни: прекрасный Ледяной Ангел с отчаянием и болью наблюдал уход своего брата, который почти ничего не помнил, кроме того, кого всегда любил больше жизни и, пожалуй, если бы в его затуманенном состоянии ему вдруг задали вопрос, как его зовут, он скорее всего назвал бы имя Гийома. Он изредка открывал глаза, туманные, как ненастное парижское небо, улыбался своей обычной мягкой улыбкой... И ускользал. Сейчас он напоминал заколдованного принца, разбудить которого сможет лишь чудо.

Ксавье невольно стиснул кулак и ударил себя по колену. И что же ты теперь собираешься делать?

"Как знать, Ксав, может быть, лучше сразу убить его, как тебе виделось в одном из твоих снов? Застрелить, зарезать... Если бы он был мертв, это сделало бы твою жизнь проще, -- сказал внутренний голос. - Быть может, ненадолго станет чуть больнее, но всё проходит, ты выживешь, а это главное, и твоя жизнь станет проще и спокойнее". Его рука невольно легла на рукоять старого кольта за поясом джинсов, который он обнаружил в подвале этого дома. Панацея от всех проблем...

И все-таки Ксавье не мог не надеяться на лучшее. "Пока я жив, борьба будет продолжаться", -- ответил он сам себе. Дани был жив. Он почти потерян, ему угрожает смерть, но, скорее всего, его всё равно можно спасти. Если. Если ты, Ксавье, решишься на что-нибудь, изменишь ситуацию вашего общего прошлого. Если ты совершишь на этот раз единственно правильный поступок. Шансов у тебя так же мало, как и тогда, но "мало" не означает "совсем ничего".

Мгновенное видение пронзило его сознание. Он вдруг ясно увидел Дани, который находится в темном месте, глубоком ущелье, со всех сторон окруженном громоздящимися друг на друга скалами. Ветер иглой пронзал пространство и завывал в пустых расселинах. Внизу, при свете холодных звезд чужого темного неба он видел светловолосого мальчика с надломленными, но всё еще мерцающими красно-золотыми крыльями. Смертельно бледный, он смотрел прямо на Ксавье. "Помоги мне, брат, -- услышал Ксавье его еле слышный голос. - Здесь холодно, и мне нечем дышать... Я задыхаюсь, Ксавье! Где ты? Помоги мне, найди меня..." -- "Где ты, Дани?" -- услышал Ксавье свой голос, вдруг ставший чужим, и такой же чужой голос ответил ему: "Мир 681. Там, где царствует демон-попечитель".

Ксавье бросило в дрожь, и в эту минуту затрещал мобильник.

-- Господин Деланси? - голос лейтенанта Арманьяка звучал холодно и официально.

-- Не успели соскучиться, лейтенант? - отозвался Ксавье. - Кажется, со времени нашей последней встречи с вами прошло не более трех часов.

-- Со времени нашей последней встречи произошло многое, -- коротко ответил Арманьяк. - Обстоятельства немного изменились, и теперь я окончательно уверен, что скучать вы мне не дадите. Видите ли, в данный момент я рассматриваю карту города, и картина получается более чем интересная. Однако это не телефонный разговор, поэтому жду вас к себе немедленно. В противном случае я сам приду в ваш дом с ордером на арест в кармане, и этот вариант будет несколько похуже для вас, не кажется ли вам?

Ксавье быстро посмотрел на Дани, которого этот звонок разбудил. Его ресницы вздрогнули, глаза, наконец, открылись. И снова Ксавье увидел его ласковую улыбку. Но как же убийственно он выглядит... Нельзя, чтобы Арманьяк увидел его в таком состоянии.

-- Хорошо, лейтенант, через четверть часа я буду у вас, -- быстро сказал он и отключился. Что бы там ни произошло в городе, надо разобраться с этим как можно быстрее и скорее вернуться к Дани.

Дани приподнялся на постели и положил руку на ладонь Ксавье.

-- Кто это был, любовь моя? - неожиданно спокойно спросил он, без той тревоги, которая всегда звучала в его голосе, если Ксавье требовалось отойти от него хотя бы ненадолго. На этот раз весь его вид говорил о том, что опасности он не чувствует, во всяком случае, для Ксавье.

-- Лейтенант Арманьяк, -- ответил Ксавье, ласково прикоснувшись рукой к его волосам. В отличие от Дани, он не испытывал никакого спокойствия и уверенности в будущем. - В городе происходит что-то странное и, как всегда бывает в подобных случаях, люди стремятся найти козлов отпущения. Только сейчас не XVIII век, существует криминалистика, лаборатории и такое понятие, как "презумпция невиновности". Не сомневаюсь, это всего лишь недоразумение, и я разрешу его буквально за полчаса. А потом я буду с тобой, любовь моя...

Дани поднялся, его качнуло от слабости, и его губы случайно коснулись губ Ксавье.

-- Я буду ждать тебя, Ксавье, -- прошептал он. - Всё хорошо, не волнуйся за меня. К тому же я, правда, чувствую себя лучше, чем раньше. Я даже немного провожу тебя...

"Не умеешь ты врать, любовь моя", -- подумал Ксавье, глядя на то, как неловко он одевается и набрасывает на себя куртку, но, кажется, другого выбора у него просто не было.

Они вместе вышли во двор, холодный и заснеженный. Везде царила тишина, пушистый снег, выпавший ночью, лежал на ветвях деревьях, наклоняя их едва ли не до самой земли. Ману прыгал вокруг Ксавье, роясь носом в сугробах. И даже на какую-то минуту показалось, что запах протухшей рыбы, уже сделавшийся почти привычным, не так сильно ощущается в морозном воздухе.

-- Я знаю, Ксавье, ты скоро вернешься, -- сказал Дани. - Я люблю тебя.

Ксавье поцеловал его огромные глаза.

-- Мы выберемся, -- сказал он. - Мы выкарабкаемся из этого вместе. Я люблю тебя, и я знаю: мы скоро увидимся.

На секунду он задумался, а потом вынул кольт из-за пояса и передал его Дани.

-- Думаю, лейтенант этого не поймет, если дело дойдет до обыска, -- он заставил себя улыбнуться. Прощаться сейчас с Дани было выше его сил, и все-таки он должен был это сделать...

Подчиняясь внезапному порыву, он прижал его к себе, закрыв глаза, вдыхая его запах, так и не изменившийся за все их жизни, -- аромат полевых лилий. Мир пропал, исчез в золотистом огненном сиянии, и ни один из них не заметил, как молодая белокурая женщина с пистолетом в руке незаметно юркнула в дом. Похожая не на живое существо, а на призрак, она не вызвала подозрения даже у Ману, который увязался за Ксавье, провожая его до перекрестка по пути в полицейский участок.


Дани засунул за пояс кольт, заметив, что рукоятка всё равно видна из-под рубашки - настолько он похудел за последние дни. Нос снова кровоточил, тупая боль глодала виски, а мир качался перед ним, как в пьяном угаре. Наверное, на то, чтобы проводить Ксавье и казаться ему относительно нормальным, у него ушли последние силы. "Надо хотя бы выпить немного кофе", -- подумал Дани, входя в дом и направляясь в кухню.

Она сидела прямо на кухонном столе, ожидая его, и странное желтоватое свечение исходило из ее больших глаз со странными удлиненными зрачками, такими, какие могут быть только у рептилий. С распущенными волосами, в свободной тельняшке и джинсах, она напоминала героиню какого-нибудь плохонького вестерна ("Вот она, наша с тобой решающая игра!"). Обеими руками она сжимала пистолет, направив его в грудь Дани. Рядом с ней стояла бутылка с минеральной водой и большая упаковка снотворного.

-- Садись, Дани, будь как дома, -- сказала Жанна.

Дани медленно прошел через комнату и сел за стол. Он чувствовал тяжелое давление кольта не только на живот, но даже на мозг.

-- Это для меня? - кивнул он на таблетки.

-- И минералка тоже, -- сказала Жанна. - Почему бы нам не вспомнить былые времена? Ты будешь пить воду, закусывая ее таблетками и, как мне кажется, для тебя это будет не самый плохой вариант. Ты мне много остался должен, Дани. Или ты считаешь, что мои чувства ничего не стоили? Или ты полагаешь, что не сломал мне жизнь, когда я имела глупость влюбиться в тебя? Я ревновала тебя к ветру, который касается твоих волос, к каждому клочку бумаги, к которому ты прикасался, не говоря уже о твоем братце. Благодаря ему я осталась без детей, ты забыл это? Ах, да, ты же у нас ничего не помнишь, а выглядишь так, что хуже некуда. Ты хочешь сказать, что в тот раз я сумела постоять за себя и твой брат получил по полной? Нет, мой дорогой, я готова была ждать тебя сотни лет, столько, сколько понадобится и, как видишь, дождалась. Хочешь или нет, но ты будешь полностью моим. До того, как я решу убить тебя и отдать тому, кто привел меня сюда, к тебе. Он поддержал во мне жизнь, он отдал мне тебя, а я взамен помогу ему достать из земли то, до чего прикоснулся ты, что вызвало заражение этого гребаного города, черти бы его взяли. Я помогу ему уничтожить всё, что напоминает о тебе и уж, конечно, твоего братца. - Ее лицо исказилось откровенной гримасой ненависти.

-- А вот этого не будет, -- спокойно отозвался Дани. - Брата вы оба не получите в любом случае.

Ее лицо сделалось холодным и непроницаемым.

-- Пей свою воду, -- приказала она.

-- А если я откажусь?

-- Тогда я пущу в действие вот эту штуку, -- она качнула револьвером. - А дальше передам тебя тому, кто вызвал меня.

-- Мир 681? - с пренебрежением спросил Дани. (Надо закрыть его, заслонить его, заслонить любой ценой... Отвлечь ее... Привести ее в бешенство... Но как?)

-- Лучше бы тебе сейчас заткнуться, Дани.

Он мягко улыбнулся.

-- Я знаю, что выгляжу чудовищно, но вы не дали себе труда посмотреть в зеркало на самих себя, ребята. Вы же похожи на рептилий и, вероятно, ими и являетесь. И теперь вы приготовились взорвать мир, как кучка зеленых мальчишек в подворотне. Но... На самом деле, вы даже не злы. Вы невероятно, поразительно глупы, но не злы.

-- Дани!

-- Вы -- два тупицы в тельняшках с манией величия. - Дани засмеялся.

-- Заткнись сию же минуту! - выкрикнула она. Она побелела и дрожала мелкой дрожью.

-- А если я не буду пить твои таблетки, то ты меня пошлешь в мир 681, там, где нет воздуха, но есть камни и вечный холод, где валяются обглоданные кости того существа, благодаря которому ты оказалась в этом мире, верно?

Она выглядела злой, холодной, задетой за живое. Гнев овладел ею.

-- Ты можешь называть это место как угодно, пусть так, как в старинных манускриптах и как написано на гробнице твоего предка, но сути это не меняет. Ты попадешь на склад ненужных вещей. Как ты там думал, когда в одиночку корчился в той церкви? - Экзистенциальная подсобка? Так вот это будет именно она. И знаешь, почему болеет весь город, но не мы? Потому что мы все - не люди, мы - расы, только разные, враждебные друг другу, которые никогда не найдут общего языка. Но он, тот, к кому ты относишься так презрительно, знает способ, как открыть телепорт, и разве я - не достаточное доказательство его силы? Но, даю тебе слово, как только он это сделает, здесь распахнется дверь, похожая на рану, в которую втянется оставшийся мир. Он вытянет его в себя, как штопор пробку. Не исключено, что эту планету вообще разнесет на куски. Пара взорвавшихся электростанций где-то на востоке - ничто перед тем, что еще предстоит. Мы изменим орбиту, и оставшиеся в живых просто-напросто испекутся. Это будет день великого исчезновения! Плата за то, что вы сделали со мной когда-то! - Она торжествующе расхохоталась. Пистолет при этом даже не дрогнул. Он, как и раньше, был направлен в грудь Дани. - Короче, принимай таблетки, потому что во втором варианте ты будешь умирать медленно и неприятно.

Дани опустил голову и посмотрел на свои руки. Да, страшновато, -- настолько худые, почти прозрачные, и сможет ли он воспользоваться кольтом Ксавье?..

-- О чем ты думаешь? - внезапно спросила она.

Он улыбнулся.

-- Это неважно. Например, о том, что хорошо бы рисовать на тельняшках черные и желтые полоски.

-- Действительно, неважно, -- сказала она. - Только знай, что я всё еще люблю тебя по-своему и не хотела бы, чтобы ты умирал медленной и жалкой смертью. В твоем случае я сказала бы, что знакомый черт лучше незнакомого, -- она взглянула на таблетки. - Бери таблетки, Дани. Так ты уйдешь безболезненно и относительно быстро.

Пистолет качнулся, словно давая понять: это предупреждение - последнее.

Дани снял с пузырька крышку и высыпал половину его содержимого на ладонь, а потом проглотил их. Четверть смертельной дозы уже есть, особенно если принять во внимание его истощение. И при этом надо придумать, как сделать так, чтобы Ксавье, вернувшись, не застал дома эту тварь (Заслонить его... Уберечь...). Его рука медленно опустилась под стол, на рукоятку кольта. Сколько минут пройдет прежде, чем они начнут действовать?.. Они ударят ему в голову не хуже спирта.

-- Бери еще, -- приказала Жанна.

Дани вытряхнул из пузырька еще несколько таблеток, но оставил их пока на столе.

-- Давай же, -- нетерпеливо произнесла Жанна.

Дани подержал таблетки в ладони, а потом проглотил их.

-- Еще.

Уберечь его... Заслонить...

Дани одной рукой потянулся к бутылке с минеральной водой, а второй вытащил кольт из-за пояса. Теперь он держал его в руках. Но глаза уже начали закрываться сами собой. Жанна внимательно посмотрела на него и широко улыбнулась.

Дани поднял кольт над столом, и в этот момент понял, что лекарство подействовало: ствол соскользнул под стол, а глаза Жанны вспыхнули желтым огнем. Ее вопль разрезал его сознание: "Так у тебя было оружие! Я всегда ждала от тебя предательства. Даже умирая, ты предаешь!" Она качнулась вперед и навела на Дани револьвер. Дани, прорубаясь сквозь тяжелый туман отравы, нажал под столом на курок. Раздался громкий сухой щелчок. Старый кольт дал осечку.


Ксаье внимательно смотрел на лейтенанта Арманьяка и думал, что это, наверное, самый большой человек в этом мире, от которого уже так немного осталось: у него были настолько огромные плечи, что полицейский с трудом протискивался в двери. Ксавье на его фоне казался совсем субтильным.

-- Чем могу служить, лейтенант? - спросил Ксавье.

Арманьяк смотрел на него с таким видом, словно ожидал, что сейчас Ксавье начнет нести бред, но, что еще страшнее: полицейский начнет нести его сам. Он молча протянул ему записку Реми.

-- Что вы можете сказать по этому поводу, мсье Деланси?

-- Массовое помешательство коснулось и вашего подчиненного, -- спокойно ответил Ксавье. - Такое бывало в истории человечества не раз. Вспомните ситуацию в Европе перед крестовыми походами, охоты на ведьм, поиски разбойников перед Великой Французской революцией. Когда возникают бедствия или даже в предчувствии их, людям свойственно искать козлов отпущения. И, что самое печальное, они всегда находятся.

-- Но почему все пути неизменно приводят меня так или иначе к вам и вашему брату? Почему один из самых спокойных моих подчиненных написал снова о вас?

-- Откуда мне знать? - пожал плечами Ксавье. - Вероятно, его посетили мысли о том, как взмах крыльев бабочки в одном конце земли, приносит ураган в другой... А, значит, виновата бабочка, и ее нужно срочно уничтожить. Вы сторонник таких мер, лейтенант? Или, быть может, вы владеете фактами, доказательствами моей вины? Разве я хоть раз встречался с этим человеком, записку от которого вы мне показали?

-- Улик против вас нет никаких, -- подтвердил лейтенант, придвигая к себе ближе карту города. - Я просто не могу понять, каким образом массовая истерия связана с вами. Я надеялся, что вы сами сможете мне в этом помочь. Вот передо мной лежит карта города. Видите красную окружность? Как раз здесь массовые психозы происходят наиболее часто, а в центре этого круга находится некая заброшенная церковь и тот дом, где вы сейчас живете со своим братом. Странно, вам не кажется?

Ксавье молчал.

-- Можете считать меня психом сколько угодно, но я хотел бы сейчас же поехать с вами и осмотреть окрестности. - Арманьяк внимательно вглядывался в Ксавье. - В противном случае, если вы невиновны, конечно, нечто плохое случится с вашим братом и, возможно, даже с вами, и ведь вы не хотите этого, мсье Деланси?


После осечки кольта в кухне наступила парализующая тишина. Расширенные желтые глаза Жанны впились в серые глаза Дани.

-- Ты пытался убить меня! - с каким-то недоумением выговорила она. Она так разволновалась, что едва не уронила пистолет на стол, но тут же опять подхватила его, но прежде, чем дуло снова уперлось в его грудь, Дани изо всех сил толкнул от себя стол.

Жанна, покачнувшись, тяжело упала со стола, а из ее пистолета с визгом вылетела пуля, просвистев рядом с виском Дани. Дани толкнул стол в ее сторону еще раз, и теперь ножки врезались в ее грудь. Жанна закричала, а следующая пуля вонзилась в потолок. Таблетки свалились на нее вместе с бутылкой воды. Теперь она выронила пистолет и шарила по полу в надежде найти его. Через секунду снова раздался выстрел, и пуля насквозь прошила ладонь Дани. Хлынула кровь, и Дани сумел только удивиться в который раз тому, сколько же в нем находится крови.

-- Ублюдки! - закричала она со слезами ярости на глазах. - Вы - оба растоптали мои чувства, и вы должны поплатиться за это! Ты в любом случае скоро сдохнешь, вот таким уродом, в которого превратился, а твоему брату мы сумеем помочь убраться с лица этой земли, и не тебе нас остановить!

В глазах Дани мелькали белые вспышки. Еще немного, и он упадет замертво. Он сжал в кулак простреленную руку и подошел к Жанне.

-- Тебе так нужна была моя кровь? Держи, -- негромко сказал он, вскинув руку над ней.

Вспыхнул ослепительный свет, и Жанна завопила, а потом ее охватили языки пламени. Она визжала, пытаясь сбить с тела огонь. Она лежала на полу, извиваясь и корчась, а потом внезапно наступила тишина. Она умерла, но Дани подозревал, что это еще не всё.

Выпитые таблетки уже давали о себе знать, отзываясь сухостью в горле и страшной тяжестью во всем теле. Когда он добрался до ванной, его мысли спутались окончательно. Он успел повернуть кран с водой и заставил себя выпить... Сколько? - Он уже не понимал. Шум воды постоянно напоминал ему дождь. Непрерывно идущий дождь... Его вырвало несколько раз. В раковине плавали таблетки и кровь. Боль в простреленной ладони пульсировала всё сильнее, поднимаясь по руке вверх. Дани закрыл глаза, и сознание начало немедленно покидать его. В окружившей его темноте он слышал только непрерывный гул голосов.

Они идут сюда... Их много, целая толпа... Заслонить, защитить его... Остановить их... Любой ценой...

Он никогда не сомневался, что настанет тот день, когда они придут.

Вставай, или они придут... Они застрелят тебя или порвут на части, или сделают всё, что им прикажет существо, пахнущее протухшей рыбой. Если только меня, то я согласен, -- подумал Дани, бессильно опустив голову на пол.


-- Хорошо, что ехать до вас совсем недалеко... -- лейтенант Арманьяк невольно поежился, сидя за рулем своего "феррари". Он боялся смотреть на Ксавье, он боялся признаться даже самому себе, что всерьез напуган. Почему с ним происходит что-то непонятное, он не понимал, и мог бы сказать только, что собственной волей приближается к самому центру некоего змеиного гнезда.

Ксавье бросил на него стремительный взгляд.

-- А почему вы непрерывно трете голову, лейтенант? - поинтересовался он.

-- Голова болит, -- недовольно буркнул Арманьяк.

-- Как бы дальше вам еще хуже не стало, -- сказал Ксавье, глядя прямо перед собой прозрачными и спокойными изумрудными глазами.

"Какого черта я здесь делаю? - казалось, еще немного, и Арманьяк прокричит эти слова в полный голос. - Почему мне так плохо, черт вас раздери?"

-- Почему тогда вы чувствуете себя нормально, мсье Деланси? - прохрипел полицейский.

-- Мне тревожно, мягко говоря, -- отозвался Ксавье, -- но, поверьте, совершенно по другим причинам. И голова у меня болит не так, как у вас и не потому. - Он помолчал секунду, а потом вдруг решительно произнес. - Та мерзость, которая находится в нашем районе, заразила всю округу, и ее влияние на людей начнет расширяться.

Арманьяк должен был бы спросить, что имеет в виду Ксавье, но неожиданно для себя самого произнес срывающимся голосом:

-- Я хотел бы вернуться назад. Немедленно развернуться и ехать назад. - Он смотрел на Ксавье огромными глазами. Потом он внезапно затормозил, вцепился в дверную ручку, распахнул дверцу машины, и его вырвало.

Это обстоятельство его настолько сконфузило, что он опять схватился за руль и сказал:

-- Простите, мсье. Сам не знаю, что со мной происходит. Раньше этого никогда не случалось.

По губам Ксавье скользнула легкая усмешка.

-- Всё когда-то бывает впервые, лейтенант. Да, в этом городе происходит нечто, недоступное вашему пониманию, только мы с Дани в этом не виноваты. Здесь находится нечто, что изменяет любого. Любого, кроме нас...

-- Далеко еще? - с надеждой выдавил Арманьяк. Его всё больше тревожило подозрение, что приступ рвоты вот-вот повторится снова.

-- Нет, мы уже рядом, -- спокойно ответил Ксавье. Но только ему одному было известно, как дорого дается ему это спокойствие. "Дани умирает..." -- Этот голос пульсировал в его сознании совершенно отчетливо.

К этому времени мир уже плясал в глазах полицейского, а в голове раздавались посторонние голоса: "Дани умирает", "Сколько нас сейчас?", "Хватит, чтобы взять не только их, но и весь город". Он чувствовал себя абсолютно ослабевшим, не более сильным, чем новорожденный младенец. Дышал он с трудом, покрасневшие глаза слезились, и только в редких промежутках между приступами тошноты успевал недоумевать, почему Ксавье не испытывает ничего подобного.

-- Тошнит... -- прохрипел Арманьяк.

-- Держись, парень, -- ответил Ксавье. - Положение обязывает.

Лицо Арманьяка перекосилось так, будто он хотел спросить, как долго еще будет с ним продолжаться всё это дерьмо. Он вляпался по самые уши неизвестно во что. Лейтенант осмотрелся по сторонам. Мимо окон машины пролетали заснеженные деревья. Всё казалось на удивление мирным, если бы не странный запах протухшей рыбьей чешуи, который усиливался с каждой секундой.

-- Здесь происходит явная чертовщина, -- выдавил он и неожиданно для себя вынул из кобуры пистолет и протянул его Ксавье. - Возможно, вам придется его использовать скорее, чем мне, мсье Деланси. - Властью, которая у меня еще осталась, я предоставляю вам "карт бланш".

-- На это я и рассчитывать не мог, -- Ксавье взял пистолет и положил его в карман плаща. - Спасибо, лейтенант.

Впереди мелькнуло мгновенное видение огромного коричневого костяка, торчащего из земли, облепленного грязными, слипшимися черно-желтыми перьями, и Арманьяк понял, что запах, отравивший город, исходит именно от этого ископаемого монстра, -- не то древней рептилии, не то чудовищного гибрида громадной птицы с собакой. Казалось, еще немного, -- и он ясно увидит перед собой оскаленную пасть с острыми зубами и непрерывно капающей слюной. Собаку в чешуе отделяла от этого мира хрупкая дрожащая грань, похожая на воду или слюду, и кто-то или что-то удерживало эту грань невероятным чудом.

-- Боже мой, -- простонал Арманьяк. - Какая гадость... Но держу пари, на этот раз это не происки русских.

-- Наш дом уже в двух шагах, лейтенант, -- произнес Ксавье неожиданно ледяным тоном, будто отдавал приказание. - Вы видели то, что привело этот город к тому состоянию, в котором он сейчас находится. Довольно с вас. Дальше мне предстоит справляться одному, а вы срочно езжайте в свой участок, пока не погибли прямо здесь. Лучше продумайте, чем вы сможете удержать население, которое того и гляди выйдет из-под вашего контроля. Набирайтесь сил и не думайте, будто вы сошли с ума. И с вами, и со мной всё в порядке, но дальше я буду вынужден пойти один. Вы просто не выдержите. Вы бледнеете на глазах.

Арманьяк остановил машину.

-- Сейчас больше всего на свете я хочу вернуться обратно, -- выговорил он. - Идите, мсье Деланси. Могу только пожелать вам успеха, на большее в данный момент я не способен.

Ксавье вышел из "феррари" и быстрыми шагами направился к уже виднеющемуся за деревьями дому. Он не оглядывался на машину Арманьяка, который немедленно развернул ее и полетел назад, в сторону полицейского участка с максимальной скоростью, на какую только был еще способен. Уже издали Ксавье увидел знакомую фигуру Тони Маркантони, который безуспешно колотился в дверь.


-- Дани! Дани! - кричал Тони. - Ты здесь, я знаю! Если ты не откроешь, я выломаю дверь!

-- Выламывай, Тони, -- сказал Ксавье, подходя к нему сзади. - Скорее, умоляю тебя.

Дани с трудом приподнялся с пола, и его сразу же повело. В глазах переливался и сверкал сплошной мрак.

-- Гийом... -- только и смог произнести он, схватившись за косяк и снова оседая вниз по стене.

-- Порядок, Джеф, -- услышал он издалека голос Тони. - Вот он. Дани, я уже решил, что ты... -- И его голос прервался.

Он в изумлении смотрел на Дани широко распахнутыми карими глазами. Обычно когда на тебя так смотрят, можно ожидать, что в следующую секунду тот, кто тобой любовался, обратится в бегство.

Ксавье бросил быстрый взгляд по сторонам и понял в одну секунду, что произошло в его отсутствие.

-- Дани! - закричал он, бросаясь к брату и овладевая его простреленной рукой. - Что это? Это всё та тварь с тобой сделала? - Он посмотрел на грязное обгоревшее тряпье посреди кухни.

-- Дай-ка лучше мне разобраться с этим, Джеф, -- сказал Тони, опускаясь на колени перед Дани и внимательно глядя на его руку. - Я как-никак мафиози, или ты забыл? Сейчас я обработаю рану и перевяжу ее. Это будет больно, но гораздо хуже оставить всё как есть. И прими во внимание, Джеф, рука станет совсем незначительной проблемой, если общее состояние Дани не изменится... А оно изменится, если нам попробовать вывезти вас обоих из этого города, а еще лучше - из страны. Не можешь победить зверя, -- обрати его силу против него же.

Некоторое время он изучал руку Дани, а потом приступил к обработке. Боль на самом деле оказалась нестерпимой. Даже вообразить такую казалось трудно. Дани терпеливо ждал окончание этого мучения, закрыв глаза и стиснув зубы.

Наконец, Тони закончил перевязку и поднялся с пола.

-- Джеф, -- сказал он. - Пока давай своему брату обезболивающее, но помни: если он и дальше будет таять с такой скоростью, то у него начнутся проблемы с сердцем. Ты потеряешь его, Джеф.

Несколько минут он стоял в задумчивости, а потом произнес:

-- Я постараюсь сейчас же сходить на вокзал и узнать, как там обстоят дела, хотя шансы уехать, если говорить начистоту, минимальные... Но, как говорится, попытка - не пытка, а мы должны хотя бы постараться сделать всё, что в наших силах. Так что, Джеф, держитесь, пока меня не будет. Я прекрасно знаю типа, который затеял этот кавардак. Пляска с греблей от старика в тельняшке. - Его рот презрительно искривился, а в глазах вспыхнул странный беспощадный огонек. - Но в любом случае наша общая задача - уничтожить его. Так что... Постарайтесь дождаться меня, Ангелы. Вы выдержите, я уверен.

Не говоря больше ни слова, он резко развернулся на каблуках и вышел из дома, оставив Ксавье и Дани наедине.


Ксавье подошел к Дани, помог ему подняться с пола и усадил на диван. Сердце сжималось от боли при взгляде на него.

-- Малыш... -- прошептал Ксавье, привлекая его к себе и прижимаясь губами к

его трепещущим ресницам. -- Любовь моя. Прости меня! Прости за то, что оставил тебя...

Дани поднял лицо вверх и взглянул на него глазами полными невыразимой любви и нежности. Самыми любимыми глазами в мире. И Ксавье больше ничего не видел. Существовали только эти огромные серые глаза, только губы, которые хотелось целовать бесконечно, повторяя одну единственную фразу, имевшую смысл: "Люблю тебя! Люблю тебя!"

Любовь окутывала их, заставляя сердца биться сильнее. Всё остальное становилось ненужным и совершенно бессмысленным. Была только Любовь. Преступная и прекрасная. Преступная? Разве любовь может быть преступной? Самое чистое, самое светлое чувство, которое неподвластно, недоступно серым и убогим существам, знавшим только жестокость. Наверное, поэтому она всегда вызывала в них такую дикую ненависть. Они не могли уничтожить эту любовь и поэтому так стремились очернить ее, сделать из нее преступление и втоптать в грязь. Но она жила, она возрождалась, и два Ангела, любившие друг друга так самозабвенно и безгранично, были ее подтверждением.

Даже воздух в комнате пропитался чудесным свежим ароматом, не похожим ни на

один запах, существующий на земле, и в то же время таким невыразимо прекрасным, кружащим голову. Руки Ксавье скользили по всему телу Дани. Он целовал его плечи и спину, чувствуя, как постепенно Дани оживает. Больше ничего не имело значения, ничего не было, только его тепло и сжигающая их страсть. Ладони Ксавье скользили по каждому изгибу тела Дани, медленно спускаясь вниз, и задержались на его бедрах, мягко поглаживая нежную кожу. Дани плавно изгибался, подаваясь навстречу его ласкам. Их тела переплелись, слились, став одним целым. Их крылья спаялись, превратившись в одно огромное крыло, укрывающее их обоих. На мгновение комнату осветила ослепительная вспышка Света, более яркого, чем солнечный свет. Из груди Дани вырвался вздох, почти стон.

-- Я люблю тебя, -- прошептал Ксавье, прижимая его к себе, продолжая гладить его тело. -- Я не оставлю тебя никогда.

-- Люблю тебя, -- эхом ответил Дани и прильнул к нему, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение, когда вот так лежал в его объятиях. Он улыбнулся и на его щеках даже появился легкий румянец. - Сегодня ты любил меня так, будто это происходит в последний раз... Или же кто-то должен неожиданно прийти и убить нас обоих.

Он поднялся с дивана, свободный и обнаженный, и подошел к окну, совершенно не скрываясь. Обняв себя руками за плечи, он смотрел на воспаленный, болезненный закат, в котором отражались его золотистые крылья. Его стройное полупрозрачное тело словно сгорало в огне далекого вулкана, пока еще далекого, как мираж, но становящегося с каждой минутой всё ближе.

Ксавье невольно подумал, что, вероятно, ничего никогда на свете не было прекрасней умирающей, уходящей, прощающейся красоты. Он не знал, сколько еще суждено прожить Дани, хотя осознавал: вместе им на этой земле, вероятно, оставаться уже осталось недолго. И после этого ему будет предоставлен выбор выжить или... Но в конце концов это было законом для всех времен: мальчик с золотыми крыльями должен был приноситься в жертву после невероятных, королевских, почестей. Он не имел права состариться. Единственным его правом была продиктованная божественным происхождением необходимость умереть молодым: закон, который соблюдали любые боги, в любом вероисповедании. Тебе здорово не повезло, Ксавье, что ты встретил его. С одной стороны. Потому что есть и другая сторона: кто-то ждет всю жизнь возможности только увидеть его, хотя бы ненадолго, а вы были вместе несколько жизней, любили друг друга и умирали с именем своей любви на губах. Вероятно, это было не так уж мало, даже в этом, самом несправедливом из миров.

За дверью послышалось настойчивое копошение и скрежет, будто кто-то

царапал дверь. Ксавье настороженно прислушался, а Дани лишь слегка повернул голову, и золотой свет заиграл на его волосах. За дверью кто-то тихо заскулил.

-- Ману! - вздохнул Дани с облегчением и радостью.

-- Я впущу его, -- сказал Ксавье и, поднявшись с дивана, быстро набросил на себя одежду. -- Малыш, ты тоже одевайся. Сейчас, наверное, придет и Тони.

"Ксав, Ксав... -- укоризненно проговорил внутренний голос. - Хотя бы себе самому ты должен был бы научиться говорить правду. Неужели ты веришь, что Тони, прозванный великолепным Марком Антонием, спасет его? Тебя?.. -- Может быть... Но не его... И ты не можешь не чувствовать этого, разве только у тебя будет желание запечатлеть на пленке мертвую красоту, хотя в нынешней ситуации это уже скорее привычка профессионала. У тебя нет пленки, у тебя нет почти ничего, а скоро останется только призрачная способность выжить. А какой ценой - выбирать только тебе. Хотя никто не осудит тебя. На этом свете нет виноватых, есть только обстоятельства и верно рассчитанная случайность. Нет ни виноватых, ни безупречных, и все мы сами для себя палачи и жертвы. Задумайся об этом, Ксавье, например, когда будешь смотреть в глаза детей... Помнишь, в ТОТ день их было немало, когда уничтожали вас с братом. Но ты не видел, что даже в глазах детей стыл промозглый иней. И ты не мог услышать, как на следующий день на вопрос, а есть ли на этой улице аристократы, они отвечали: "Нет, аристократов здесь никогда не было", и им верили, что так и есть, что они ничего не знают о том, что произошло вчера, что они не видели оторванную кисть твоей руки, оставшуюся на мостовой, еще не отмытой от вашей крови. Но никто не осудит тебя за то, что ты больше не хочешь помнить об этом. Мы сами себе палачи и жертвы, Ксавье..."

Он подошел к Дани и, взяв его за плечи и развернув к себе лицом, нежно коснулся губами его лба. Больше всего ему сейчас хотелось обнять его и вместе с ним смотреть на воспаленный, пылающий закат, словно желающий напомнить им о том, что лебедю королевской крови, над которым обычно смеются - таким неловким он кажется на суше, нужно только молчать и держаться как можно дальше от земли, сберегая свою единственную, самую пронзительную песню, для последнего полета перед смертью. Разорвать слившиеся воедино крылья было выше его сил, но опасность буквально пропитывала воздух, дрожала в нем высокой, пронзающей мозг струной, как когда-то давно, 22 сентября 1792 года, и Ксавье, сделав над собой усилие, оторвал себя от него и направился к двери.

Увидев хозяина, Ману радостно взвизгнул. Вид у пса был изрядно потрепанный, шерсть на спине сбилась в клочья, а на шее болтался оборванный ремешок, как будто кто-то привязывал его, чтобы не пустить домой, но он всё же вырвался.

-- Заходи, дружище, -- Ксавье ласково потрепал его за ухом.

Пес вильнул хвостом и тут же бросился к Дани, прыгая вокруг него, пока он одевался, и пытаясь лизнуть его в лицо. Ксавье хотел закрыть дверь, но что-то остановило его. Он заметил пожилого человека, приближавшегося к дому. Человек шел, заметно хромая и опираясь на черную трость, но, несмотря на столь значительный дефект, все

его движения были ловкими и быстрыми. Что-то в его облике показалось смутно знакомым, а когда он приблизился настолько, что стало возможным разглядеть его лицо, Ксавье тут же узнал его.

-- Мсье Деланси, -- негромко позвал старик, оказавшись рядом с Ксавье. --

Нам нужно поговорить.

-- Как вы здесь оказались, отец Иеремия? -- спросил Ксавье, будто и не слышал его реплики.

-- Сейчас это не так уж и важно, -- уклонился тот от ответа, и снова на его лице появилось выражение нетерпеливого учителя, разговаривающего с учеником, который не мог понять самых элементарных вещей, выражение, знакомое Ксавье еще с первой их встречи. -- Сейчас я обладаю информацией, имеющей для вас большое значение. Но у нас слишком мало времени.

И, понимая, что больше не дождется от него объяснений, Ксавье открыл дверь

шире, пропуская старика в дом.

-- Вам угрожает опасность, мсье Деланси, -- быстро заговорил отец Иеремия. -- Вам

и вашему брату. Ваш друг итальянец не сможет прорваться к вам из-за того, что творится на улицах. Сейчас я могу сказать лишь это. На большее у меня просто не хватит времени. Мы должны поспешить. Я объясню вам всё, как только вы будете в безопасности.

Он вошел в комнату и тут же заговорил, одновременно осматривая весь дом,

словно искал что-то:

-- На улицах беспорядки. Полиция оцепила весь город, и выехать из него не

представляется возможным. Хотя я сомневаюсь, что полиция сможет долго сдерживать толпу, -- он заглянул на кухню и, заметив кучку пепла, оставшуюся от Жанны, продолжил.

-- Нужно торопиться, иначе вслед за этой тварью приползет и другая. В этом доме есть другой выход.

-- Нет, я бы заметил, -- отозвался Ксавье.

-- Молодой человек, я не спрашиваю, я сообщаю вам это, -- старик доковылял до массивного платяного шкафа у стены. -- Вы никогда не задумывались, почему стена снаружи дома в этом месте такая широкая, а внутри комната на метра три уже? Там есть скрытое помещение. Помогите мне отодвинуть этот шкаф. В этой местности множество подземных ходов, и один из них как раз под вашим домом, мсье Деланси.

Вдвоем они с Ксавье отодвинули шкаф и действительно обнаружили в стене дверь немного ниже среднего человеческого роста. Открыв ее, они увидели узкую лестницу, ведущую вниз. Из-за глухого сумрака было невозможно разглядеть, куда она сворачивает.


Отец Иеремия достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшой фонарик и шагнул на лестницу.

-- Ману, -- позвал Ксавье, и пес тут же подошел к нему.

Нагнувшись к лестнице, он долго и сосредоточено втягивал носом воздух, но ничего подозрительного не почувствовал, только поднял вверх голову и вопросительно посмотрел на хозяина.

-- Хочу вас предупредить, что на раздумья времени нет, -- заметил старик, спускаясь по лестнице всё ниже. -- Или вы горите желанием остаться и дождаться, пока за вами придет кто-то еще?

Ксавье ничего не ответил на его реплику, с тревогой взглянув на Дани, но он только спокойно и доверчиво улыбался, как будто хотел сказать, что с ним всё в порядке и он целиком и полностью готов положиться в этом предприятии на Ксавье.

-- А что с дверью? -- спросил Ксавье. -- Мы же не сможем ее закрыть с этой

стороны.

-- Это и не нужно, -- мгновенно отозвался старик, как будто именно такую реакцию он и ожидал и, опередив следующий вопрос, пояснил. -- Об этих переходах все знают, но еще ни один непосвященный не сумел по ним пройти. А тех, кто пытался, даже не нашли... Помните историю пропавших защитников Монсегюра? Помните немца Отто Рана, знаменитого искателя Грааля? Он едва не обнаружил эти тайные ходы и был убит... Кем? - Неизвестно. Да это сейчас и неважно, ни для нас, ни для последнего паладина пропавшего Грааля. К несчастью для него, он оказался обычным человеком, не посвященным. Ученым, проницательным, но всё же обычным. - Отец Иеремия пожал плечами, и его вид выражал легкое сожаление: "Что поделаешь, жизнь ест жизнь, шахматная доска, где фигуры расставлены не нами, и не нами же придуманы правила".

Ксавье нахмурился. Рассудок кричал, что не стоит так безоглядно доверять словам первого встречного, но омерзительный запах протухшей рыбы с каждой минутой становился всё сильнее, и тревога уже не просто вибрировала струной, но разрывала на части его голову визгами и воплями людей, вероятно, пока находящихся еще достаточно далеко, но уже, вне всякого сомнения приближающихся сюда, а, значит, выбора не было. Оставаться в доме было еще опаснее. Ксавье прекрасно это знал. Однажды они с Дани уже остались, -- в своей прошлой жизни, и Ксавье больше всего боялся повторить прошлые ошибки. Поэтому он взял Дани за руку и повел за отцом Иеремией, который уже направился вперед по узкой лестнице, освещая дорогу тонким светом карманного фонарика, беспорядочно прыгающего и оставляющего то здесь, то там причудливые кривляющиеся тени, как в каком-то безумном древнем танце, и смысл его был двусмысленен и неясен.

Луч фонаря перелетал со стен на пол, освещая узкий коридор с низким потолком, из-за которого приходилось идти слегка пригнувшись. Иногда на стенах мелькали пометки, сделанные белым мелом. Но их проводник не обращал на эти росчерки никакого внимания и, поскольку очень часто они уводили совсем в другую сторону, можно было сделать вывод: кто-то хотел запутать следы и увести по неправильному пути того, кто по случайности или нарочно захотел бы открыть тайну. Какую? Конечно же, знаменитых мифических сокровищ Ренн-ле-Шато, которые вряд ли когда-либо существовали, однако искатели кладов и авантюристы жили во все времена; в людях этого сорта недостатка никогда не было. Задавать какие-либо вопросы у Ксавье не было желания. Тем более он давно уже заметил, что всей правды не говорил никто и никогда, а чаще всего оказывалось, что все лгали.

Один раз Дани споткнулся о камень, выступающий на земляном полу, и удержался, только ухватившись за руку брата. Ксавье поддержал его и больше не решился отпустить от себя. Он чувствовал, что Дани заметно ослабел и, наверное, только непроглядная тьма, которую изредка прорезал луч света, скрывала бледность его лица. Ману всё это время не разу не отстал от них, постоянно находясь рядом.

Трость отца Иеремии резво постукивала чуть впереди. Ксавье отметил про себя, что, несмотря на свою хромоту, старик двигается очень быстро, так быстро, что они едва успевали за ним. Это казалось несколько странным, и в Ксавье нарастала невольная тревога. Конечно, можно было бы списать ее на расшатанные нервы, но отец Иеремия, наконец, счел нужным предупредить:

-- Уже скоро, господа.

-- А вы не скажете, куда мы направляемся? -- с легким раздражением в голосе

спросил Ксавье.

-- Местный священник -- мой хороший друг, и здесь недалеко находится небольшая церковь, где мы все можем укрыться и о которой вам должно быть хорошо известно. - Ксавье показалось, что старик удовлетворенно улыбается, и снова ему это совсем не понравилось, а тот продолжал, как ни в чем не бывало. -- На данный момент это самое безопасное место в округе. Там вашему брату, мсье Деланси, окажут необходимую помощь.

"Кто окажет?" - едва не закричал Ксавье, но как раз в этот момент луч фонаря выхватил очертания массивной двери, обитой железом, и отец Иеремия остановился.

-- Вот мы и пришли, -- заключил он, слегка растягивая слова, и подойдя к двери, обратным концом фонаря стал выстукивать по ней сложную комбинацию, заранее условленную с кем-то.

Несколько минут стояла оглушительная тишина, во время которой старик напряженно прислушивался. Дани прислонился головой к плечу Ксавье и тот осторожно и нежно коснулся губами его волос, с невольным содроганием осознавая, что этот его жест вызван чем-то более серьезным, нежели просто усталостью.

Дверь отворилась абсолютно бесшумно и неожиданно, а в темное подземелье проник слабый свет. В проеме показалась высокая и худая фигура священника,

облаченного в рясу.


К ночи снегопад усилился, и огромные белые хлопья укрывали весь мир, как саваном, залепляли стекло машины. Тони включил "дворники", и теперь они разгоняли перед ним водяные узоры, напоминающие создания какого-нибудь художника-сюрреалиста. В этих очертаниях виделись то мечущиеся фигурки "Безумной Греты" Брейгеля, то острые прямые пики солдат Уччелло, создающие иллюзию неуклонного движения войны и смерти, и перспектива самой дороги подтверждала это. Тони мог бы не верить россказням газетных репортеров, но он не мог не верить своим глазам, а они четко и однозначно определяли все знаки одним коротким словом: "Война". Если до сих пор она могла прикрываться личиной природной катастрофы, то теперь события выстраивались в ровные ряды, как полки солдат перед атакой. Кажется, на самом деле война была готова вот-вот показать свое ледяное безжалостное лицо откровенно и неприкрыто.

Чем ближе он подъезжал к вокзалу, тем больше людей попадалось ему на дороге. Они шли молчаливо, с чемоданами и сумками, надеясь покинуть это проклятое место и выжить... Хотя бы выжить на незнакомом далеком востоке, о котором не знали почти ничего, только то, что было известно из правительственных сводок: там есть земля, там есть возможность хотя бы дышать не этим отравленным воздухом. "Еще секундочку, господин палач!" -- вспомнил Тони отчаянные вопли мадам дю Барри на эшафоте и мрачно усмехнулся. Молчание этой огромной толпы, в которую ежесекундно вливались всё новые и новые темные фигурки, неотличимые одна от другой, становилось просто пугающим. Тони ясно видел, как эти люди, пока еще прилично одетые и кажущиеся лишь озабоченными и подавленными, что было естественно в ситуации всеобщей эвакуации, когда тебя вырывают, как зуб из десны, из родных мест, родного дома, где ты рассчитывал мирно и тихо прожить жизнь, могут в одну секунду преобразиться в машины для убийства.

Прожить... Выжить... Вот было ключевое слово, которое управляло этими молчаливыми людьми, и Тони, как никто другой знал, чем может обернуться это слово. У выживания имелась своя цена, и, глядя на то, как один за другим люди растворялись в общей массе, он понимал: достаточно совсем немного, чтобы приличный человек превратился в зверя. Для этого требовалось совсем немного: отобрать самое необходимое. А что может быть важнее возможности выжить?..

Поток людей становился всё более плотным, а потому Тони был вынужден завести машину на обочину и спрятать ее в занесенных снегом кустах. Он поднял воротник плаща, как можно ниже надвинул на глаза шляпу "борсалино" и пошел вслед за всеми, к вокзалу, очертания зданий которого уже виднелись темными огромными силуэтами в ночной тьме. Он шел, напряженно прислушиваясь к звукам, настороженно поглядывая по сторонам, как разведчик, непрерывно ожидающий неожиданного удара в спину и, когда впереди молчание вдруг взорвалось сотнями голосов, он остановился, вглядываясь вдаль. Все его чувства, обостренные до предела, закричали: "Опасность! Стой!"

Совершенно скрытый поникшими под тяжестью снега ветвями деревьев, он видел тускло освещенные железнодорожные пути с единственным поездом, перед которым стояла плотная шеренга людей в полицейских формах, ряд, ощетинившийся автоматами АК-47. "Незабвенный на все времена "калашников", -- подумал Тони, который тоже предпочитал только это оружие. Он всегда говорил, что более совершенного предмета видеть ему не приходилось. Каждая его часть настолько плотно и идеально подходила к другой, что вызывала восхищение. Сколько раз он с завязанными глазами разбирал его на части, аккуратно раскладывая АК-47 на чистой салфетке, и всякий раз думал: "Ему место в одном из крупнейших музеев мира. Самое совершенное оружие для охоты на людей на все времена.

Но ведь предметы не виноваты в том, как их решат использовать люди. В конце концов орудием убийства может стать и обычный камень..." И снова в его воспоминании вспыхнули картины: камень, брошенный из толпы, попадает в висок молодого черноволосого аристократа в белоснежном костюме, и в его изумрудных глазах навсегда застывает немой вопрос: "Почему?.." Вопрос, на который никто не даст ответа, и он падает под ноги охотникам, загонщикам и зверям в одном лице, собачьей своре, которая через мгновение бросится на него, чтобы рвать на куски. Камни, летящие в светловолосого мальчика, стоящего на эшафоте со связанными за спиной руками, а он только смотрит поверх голов собравшихся поглазеть на казнь, как на обычное развлечение того времени, растерянным потерявшимся взглядом, где тоже навсегда застынет лишь один вопрос: "Брат, где ты? Ты обещал прийти..."

Тони невольно вздрогнул и провел рукой по лбу, будто хотел отогнать воспоминания хотя бы на время, а потом вгляделся в толпу, где смешались отчаянные выкрики:

-- Позвольте нам уехать! Правительство обещало, что на востоке еще есть для нас места!

Общий гул перекрыл чей-то громкий голос:

-- Полицейские говорят, что брать вещи с собой запрещено. Всё равно их отберут на санпропускнике! Количество мест строго ограничено! Будут пропускаться только те, у кого есть билеты. Ни один надеющийся проникнуть за кордон просто так, пусть не надеется на чудеса, он будет просто убит на месте. В городе объявлено чрезвычайное положение, и подобная мера получила одобрение правительства. Просьба ко всем вести себя спокойно и не поддаваться панике!

Никто из людей больше не обращал внимания на чемоданы. Их бросали в кустах как попало и снова возвращались к шеренге полицейских. Защелкали затворы автоматов, и толпа отшатнулась назад, но лишь на одну минуту, а потом снова сбилась в плотную стаю.

-- Билеты! Заранее готовьте билеты и держите их в развернутом виде!

Тони видел, как от толпы отделились женщина и мужчина. О чем-то быстро и тихо разговаривая, не отрывая глаз от единственного клочка бумаги - железнодорожного билета, который женщина крепко сжимала в пальцах, они торопливо прошли в сторону железнодорожных складов. "Началось... -- подумал Тони. - Эти люди безнадежны, они хотят выжить любой ценой". Естественно было бы предположить, что из складов скоро появится только один мужчина, но произошло не совсем так, как представил себе Тони. Через десять минут из темноты показалась женщина с растрепанной прической и остановившимся взглядом. Не замечая вокруг ничего, она прошла совсем рядом с Тони, торопясь к поезду. Женщина заметно хромала, за ней тянулся по белому снегу темный след, а одна из туфель почти спадала с ноги: так быстро заполняла ее кровь. Двое зверей уже выяснили отношения, -- решил Тони. - И по закону естественного отбора победил сильнейший... Женщина резко развернулась и швырнула в замерзшие кусты боярышника отвертку, словно подтверждая мнение Тони о том, что безопасных предметов не существует. В конце концов, какая разница, чем будет убит тебе подобный: пулей, отверткой или камнем... Нет, затея с отъездом в подобных обстоятельствах никуда не годится, и придется встретиться со зверем, превосходящим по численности и силам, лицом к лицу, на захваченной им территории. Встретить его, уничтожить или погибнуть, отбросив мысли о том, как выжить.

Тони уже развернулся, чтобы идти назад к машине, только бы не видеть хмурые усталые лица полицейских, охраняющих темный поезд, идущий в никуда, только бы не находиться рядом с людьми, на глазах превращающихся в зверей и охотников в одном лице. За возможность выжить...

Он уже открывал дверцу машины, когда в воздухе раздался безмолвный, разрывающий мозги, вой воздушной сирены. Вся толпа у вокзала, всё кругом замерло, остановилось. Люди, начисто забыв об одиноком поезде на платформе, медленно и дружно, как по команде обернулись и посмотрели в сторону обреченного города, и их лица вытянулись, рты исказились в безмолвном оскале. В голове каждого раздавался вопль: "Жанна сгорела! Он убил Жанну, а потом убьет всех вас! Остановите его!" Тони ясно видел их тревогу, боль и ужас, которые стремительно сменились неукротимым гневом. Они все знали, кто стал причиной этих криков агонии, они видели его - почти прозрачного светловолосого молодого человека с золотистыми крыльями за спиной.

"Остановите его! - кричал голос. - Идите в его дом! Остановите его прежде, чем он успеет сделать еще что-нибудь!" И толпа дружно приняла эту мысль. С той же яростью и непреклонностью, с которой люди еще минуту назад рвались к поезду, как единственной возможности выжить на востоке, все они повернулись и единой колонной пошли в город, в сторону старой церкви. Сворачивая с дороги, они едва не столкнулись с машиной Тони, сидевшим сейчас за рулем, стиснув зубы. Нехороший неоновый огонек всё ярче разгорался в его глазах. "Вот ты и показался, желто-черный приятель в тельняшке, воняющий протухшей рыбой. Кажется, времени у тебя уже совсем мало, и ты решил форсировать события, ты испугался за свой вмерзший в землю костяк, до которого так пока еще и не добрался. Что ж, посмотрим, кто из нас окажется быстрее..."

Он вывел машину на обочину и погнал ее мимо толпы, где каждый уже успел найти себе оружие: кто-то сжимал в руке нож, кто-то - камни, но больше всего было горящих факелов, пляшущих в бездонной ночи древний жертвенный танец. Они слушали только приказы невидимого существа: "Сожгите его! Разорвите! Уничтожьте! Остановите его прежде чем он успеет навредить тому, что осталось в земле!"


Боль подступила внезапно, без предупреждения, и мир поплыл перед глазами Дани.

"Прости, Ксавье..." -- только и сумел прошептать он и опустился на пол, прижавшись спиной к ледяной стене.

Забыть об всем... Уснуть...

Нет, теперь даже сон причинял ему боль, у него просто болело всё, и мир пылал огненным светом, отраженным от его крыльев и взрезающим сознание. Если солнечный свет, который почти все уже успели забыть, становился чересчур ярким, от него можно было бы спрятаться, но невозможно спрятаться от света, пылающего внутри и приносящего голоса, один из которых был женский, а второй принадлежал черно-желтому монстру, который никак не мог соединиться с самим собой. Ему одному пока не хватало для этого сил и возможности преодолеть незначительное расстояние. Его удерживали как в силовом поле, и теперь он рассчитывал кинуть на это поле весь город, огромную толпу, чтобы прорваться и уничтожить... "Грязные бастарды, можете поверить, но в живых мы вас не оставим!" В его голосе Дани слышал почти собачий визг, вопль мучительного истощения. Женщина кричала только на языке эмоций, и ее переполняла ненависть, пугающая, всеобъемлющая, которую вынести невозможно.

Лучше лечь... Забыть... Уснуть... Но Гийом... Остается Гийом, и его надо заслонить... Заслонить... заслонить...

Дани чувствовал, что умирает, но все еще продолжал сражаться с темнотой, где звучал властный и ясный голос:

"Вставай! Вставай немедленно! Этот мир еще должен увидеть свет! И Гийом заслужил свет, даже ценой твоей жизни! Вставай! Вставай!"

Эта мысль звучала постоянным ритмом, от голоса некуда было деться: "Вставай! Вставай!"

Дани чувствовал металлический привкус крови во рту.

"Хорошо, -- прошептал он. - Хорошо... Для него я сделаю всё..."

Он сделал слабую попытку подняться, и мир сразу же сделался серым. Пепельная роза распускала над ним свои серые лепестки. Он попытался подняться еще раз, но не смог.


Ровно в три часа ночи лейтенант Арманьяк проснулся в своем участке, где расположился прямо за столом, положив голову на руки. Его лицо опухло, а глаза смотрели удивленно и непонимающе. Он долго всматривался в темноту, будто что-то тщательно обдумывая, а потом потянулся к ручке. После того, как он увидел коричневый костяк чудовища, выглядывающий из промерзшей земли и облепленный, как коростой, протухшей чешуей и слипшимися желто-черными грязными перьями, он превратился в тень самого себя. Он сильно осунулся и даже как будто сделался пониже ростом. Он не мог даже вспомнить, как добрался до полицейского участка на своем "феррари". Словно кто-то стер его память, да вдобавок завел в глубине подсознания часы, разбудившие его именно в этот час ночи.

Лейтенант развернул блокнот и написал в нем: "В моей смерти прошу винить..." Он вдруг остановился и поднял голову, тупо глядя в окно. Потом поправил кобуру и ремни, достал свой "магнум" и поднес его к виску. Внезапно чья-то сильная рука сжала его запястье, а негромкий спокойный голос произнес:

-- А вот это уже совсем зря, лейтенант. Говорю вам это, как профессиональный мафиози. Вы совсем забыли, кем являетесь, Арманьяк.

Арманьяк вскинул голову, и в его глазах вспыхнули остатки вдруг утраченного разума. Рядом с ним стоял Тони Маркантони. Сейчас он выглядел необычно, хотя в своем состоянии Арманьяк уже ничему не удивлялся. За спиной гангстера, прозванного Марком Антонием, светились палево-алые крылья. Он сделал небольшой шаг в сторону, отойдя от зеркала, которое загораживал, и лейтенант увидел свое отражение с тускло мерцающими пепельными крыльями, едва заметными, слабыми, но всё же они были!

-- Здорово вам досталось от него, лейтенант, -- сказал Тони. - Но теперь вам надо всерьез собраться с силами, потому что...

За него договорило зеркало, отразившее обезумевший просыпающийся, как посреди пьяного угара, город. Город устремился в том направлении, куда вчера пытался прорваться лейтенант. Люди шли пешком, ехали на машинах. Впереди них шествовал старик в длинном пальто, и длинные пряди его жидких волос развевались вокруг желтой лысины, покрытой чешуей, как коростой. Толпа заполняла все дороги, давя тех, кто оказывался медлительным. Шли даже подростки с револьверами в руках. А вокруг этого устрашающего шоу реяло, как знамя, неслышное: "Остановите их! Уничтожьте их, пока они не убили всех вас, пока ничего не случилось со мной, вашим попечителем! Это будет великий день, идеальный день для убийства!" Люди шли убить крылатых бастардов, одного с сине-черными, а другого - с золотистыми огненными крыльями, потому что попечитель сказал: только они во все времена были злом, уничтожавшим привычный порядок вещей, их жизнь, их взгляды. "Не дайте им убить мой мир! - сказал он. - А мой мир - это и вы тоже!" Он хотел соединиться с собой прошлым, чтобы пообещать им жизнь или хотя бы возможность выжить, а за это каждый из толпы был готов отдать всё, принести ему в жертву того, на кого он укажет.

-- Ну что, Арманьяк, -- произнес Тони-Рафаэль с откровенной иронией. - И что ты теперь скажешь, видя всё это? Ты считаешь возможным практически в одиночку остановить толпу? Или лучше подумаем вместе, как и какой ценой нам с тобой выжить? Что ты мне можешь сказать, чуть не забывший себя Наблюдатель?

Арманьяк неотрывно, невероятно расширившимися от ужаса глазами, смотрел в зеркало и молчал...


-- Дани! -- воскликнул Ксавье, опустившись рядом с братом на колени.

Дани с трудом открыл глаза, но не произнес ни слова. Он видел перед собой только изумрудные глаза, такие близкие и родные, прозрачные, как теплая морская волна. Они завораживали, от них невозможно было оторвать взгляд. Но сейчас в них было столько тревоги и почти страха. Раньше Дани никогда не видел страха в этих глазах.

Зеленоглазый рыцарь и великолепный аристократ XVIII века, он никогда не испытывал подобного чувства, считая его низменным и недостойным мужчины. С высоко поднятой головой он шел на костер или навстречу безумной толпе. Он знал боль, отчаяние, но тогда они всё же были вместе. Жили, любили и погибали вместе. И никогда страх не укоренялся в этих прекрасных изумрудных глазах так надолго, страх скорой потери.

-- Надо торопиться! -- твердо сказал отец Иеремия, взглянув на Даниэля.

Он обменялся со священником многозначительными взглядами, после чего

священник, не говоря ни слова, повернулся и жестом пригласил следовать за ним.

Ксавье подхватил Дани на руки и почувствовал, каким легким, почти невесомым он стал. Прислонившись головой к груди брата, Дани с трудом удерживал ускользающее сознание. Сердце Ксавье разрывалось на части, и он шел за священником с отчаянной решительностью обреченного. Сейчас он пошел бы куда угодно и за кем угодно, даже если бы его привели прямо в ад. Он продал бы собственную душу, лишь бы не разлучаться с братом -- его единственной любовью на все жизни. Или же за возможность уйти вместе с ним, потому что без него он всё равно не жил бы, как не жил до него; он просто существовал, несмотря на деньги и призрачные возможности, и увидеть преходящие и остающиеся ценности ему во многом помогла эта война. И даже этот страх, который он раньше презирал... Ледяной Ангел растаял, ушел в прошлое, и Ксавье не мог бы сказать, что сожалеет об этом.

Ксавье даже не заметил, как они оказались в маленькой комнате, похожей на

монашескую келью, с небольшой кроватью у стены.

-- Положите его сюда, -- попросил священник мягким, будто убаюкивающим

голосом.

Он говорил очень тихо и даже немного вкрадчиво. Обычно такая манера

заставляла собеседника еще больше прислушиваться к его словам и располагала к себе, отчего он пользовался большой популярностью у своих прихожан. Но только не для Ксавье. В его глазах мелькнуло недоверчивое, волчье выражение. Он не позволит отобрать у него то единственное, что по-настоящему дорого ему.

-- Послушайте, мсье Деланси, -- вмешался отец Иеремия, -- сейчас вы, к

сожалению, ничем не можете помочь своему брату. Но отец Паре может. Поверьте, в наших интересах спасти ему жизнь.

Ксавье бережно и осторожно уложил Дани на кровать.

-- А сейчас пойдемте, мсье Деланси, -- позвал отец Иеремия. -- Мне нужно очень многое рассказать вам. Тогда вы поймете, почему жизнь вашего брата так важна для нас.

Ксавье вышел вслед за прихрамывающим стариком, но взглядом приказал Ману

оставаться возле двери комнаты, где оставался Дани. Так у него оставалась хотя бы небольшая уверенность, что верный и мудрый пес будет охранять его брата в его отсутствие.


Отец Иеремия провел Ксавье в небольшой кабинет, где посередине стоял стол

и несколько стульев, а возле стен -- полки, заставленные книгами. Там же лежали многочисленные карты и древние манускрипты. Отец Иеремия взглядом указал Ксавье на один из стульев, а сам сел напротив.

-- Помните, в первый раз, когда вы пришли ко мне, я сказал, что ваш брат -- это тот самый потерянный Грааль? -- начал он. -- Грааль, за которым во все времена следовали войны, разрушения и бедствия. Каждый раз, когда он приходил на эту землю, случались катастрофы, грозившие гибелью всему человечеству. Впрочем, вы были свидетелем всего этого уже не один раз, мсье Деланси. Нетрудно заметить закономерность, не правда ли? И многие делали именно такие выводы...

Отец Иеремия сделал внушительную паузу. Ксавье напряженно молчал, внешне

оставаясь спокойным. Но его рука медленно и как бы невзначай оказалась за его спиной. Нащупав за поясом стальной ствол пистолета, который дал ему лейтенант Арманьяк, Ксавье крепко сжал его.

-- На самом деле, не Грааль -- виновник всех этих бед, -- продолжил отец

Иеремия. -- Не он -- причина. Скорее всего, причина в самом человечестве, которое исчерпало себя, довело себя до грани, за которой следует только гибель. И ладно, если бы только себя! Всё это время люди только и занимались истреблением среды собственного обитания. А когда столкнулись лицом к лицу с результатом своих трудов, то, естественно, понадобилось найти причину, то есть того, кто ответит за содеянное.

-- Всё, что вы сейчас сказали, не является для меня большим открытием, --

заметил Ксавье, пристально глядя на собеседника, следя за каждым его движением. -- Все жизни моего брата обвиняли во всех смертных грехах, выставляли его чудовищем. Они так старались, что даже он сам поверил, что может быть причиной всех несчастий, хотя на самом деле это не так. И всё же, вы обещали объяснить мне нечто важное. Я жду, отец Иеремия, и не вы ли сами сказали, что у нас осталось совсем мало времени. Я болтаю с вами, тогда как сейчас должен находиться рядом со своим братом. - И Ксавье сделал недвусмысленное движение, собираясь подняться и в следующую минуту выйти из комнаты, где на него давило всё, даже стены.


-- Подождите, мсье Ксавье, видите ли, сейчас происходит именно такая катастрофа, -- терпеливо объяснил отец Иеремия. -- Во все времена подобные катастрофы сопровождались массовым помешательством. Люди склонны искать виновных во всех их бедах. Но также они ищут и того, кто может спасти их. И, как мы с вами понимаем, это не правительства стран и не очередная сессия ООН, единственной целью которой является раздел сфер влияния на оставшемся клочке суши. Скорее всего, они так и не придут к соглашению, потому что правителей окажется больше, чем земли, которую они собрались поделить, а каждый из них в тайне надеется, что именно ему достанется всё. И вдобавок к природным катаклизмам добавится еще и война. Кстати, французское правительство сейчас находится вовсе не в Париже, как нас настойчиво уверяют средства массовой информации. Они все давно уже на Востоке, но продолжают уверять оставшихся здесь людей, что опасаться нечего. Например, недавно они сообщили, что уровень воды в океане заметно понизился, и таким образом освободилась значительная часть суши, которую ранее вода затопила вследствие первого шторма. И многие верят, что теперь всё будет в порядке, что они пережили самое страшное, оно осталось в прошлом, и их ждет возрождение в будущем. Но только хорошего в этом мало. Потому что такое значительное понижения уровня воды в океане свидетельствует лишь об одном: собирается новая волна. Она будет еще более страшной, чем прежняя. Она погребет под собой всё, что осталось. И это случится не через год, не через месяц и даже не завтра! Это случится сейчас, если только мы не сумеем предотвратить это.

Ксавье вздохнул и с легким нетерпением забарабанил пальцами по крышке стола. Лекция откровенно надоедала ему. Всё это было ясно и раньше, и несмотря на значительность и масштабность катастрофы, а также почти непредотвратимое фатальное ее завершение, его это волновало не особенно сильно. Такое безразличие замечалось за ним и раньше, и это приводило в ужас многих из его окружения. Быть может, отчасти из-за этого его стали называть Ледяным Ангелом, холодным и бесчувственным. Но на самом деле все его мысли занимал только Дани. Только его состояние заботило Ксавье. Всё остальное, все самые страшные катастрофы меркли перед этим. И сейчас он хотел только одного: чтобы отец Иеремия поскорее закончил свою пламенную речь, и он мог бы вернуться к своему брату, чтобы провести с ним те немногие часы, оставшиеся до так называемого конца света, если верить преподобному.

-- И что же вы хотите от нас? -- поинтересовался он устало, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

-- Я говорю лишь о том, что Грааль появлялся здесь не как вестник беды и уж тем более не как ее причина, -- заявил отец Иеремия с пылкостью, не замечавшейся у него раньше. Его глаза горели, пальцы едва заметно дрожали от возбуждения. -- Он появлялся, чтобы предотвратить беду и спасти этот мир! Если помните, не раз уже появлялись легенды о спящем короле, который будет разбужен в самые страшные минуты, чтобы спасти свой мир. Вечно возвращающийся мир, как залог того, что ничего на этой земле не проходит бесследно, оставляя после себя не надписи на воде, но письмена, вырубленные в камне. Чтобы ваши соотечественники помнили, что вечно возвращающиеся вслед за Граалем бесконечные Робеспьеры и Мараты не смогут принести с собой ничего хорошего - только гибель и опустошение, когда даже гильотина превращается в предмет развлечения или искусства - кому как больше нравится.

-- И зачем же его спасать, если, как вы сами говорили, этот мир уже исчерпал себя? -- с легким сарказмом спросил Ксавье. -- В одном вы ошиблись, отец Иеремия, это мир погибнет не тогда, когда очередная волна сметет оставшиеся клочки суши с лица земли вместе с одичавшим в несколько часов человечеством. Мир уже погиб, когда постепенно, с настойчивостью маньяка, он убивал всё самое светлое и чистое, что в нем было! Убивал Любовь. Этот мир уже мертв, осталась только оболочка.

-- Нет, вы неправы, -- возразил старик, и в его прищуренных глазах загорелись лукавые огоньки. -- В противном случае вас не было бы здесь. Вы - лучшее доказательство того, что у мира остался еще один шанс, и уже одно ваше происхождение обязывает вас если и не добиться победы, то хотя бы сделать шаг, попытку предотвратить гибель всего живого или хотя бы того, что было вам дорого когда-то: ведь ничто не умирает бесследно, оставаясь далеким, тающим миражом. Не забывайте о вечном возвращении, мсье.

-- Но... -- тихо произнес Ксавье, -- Мне также известно, что эта жизнь для нас с братом - последняя, а потому меня мало утешают ваши слова о вечном возвращении, а возвышенные речи больше не трогают. Я знаю только одно: что в этой или другой исторической свалке я всегда терял брата, а теперь... Теперь я нахожусь в двух шагах от того, чтобы потерять его навсегда. - Он опустил голову.


Подобно осколкам огромной льдины, мир постепенно погружался в темную пучину небытия. Словно стертые ластиком, зажатой в чьей-то невидимой руке, бесследно исчезали с лица земли знаменитые города и столицы, страны и континенты. Мир умирал, но сенсация умирать не хотела. Сенсация была жива.

Лейтенант Арманьяк долго сидел за своим столом в опустевшем полицейском управлении, бессмысленно вглядываясь в кружащийся за окном снег и грозивший вот-вот превратиться в очередной шторм. Вдруг неожиданно он вспомнил, как еще вчера здесь же, напротив него сидел зеленоглазый молодой человек, сумевший дотронуться до предмета, из-за которого город сошел с ума, кто дал и ему самому представление об этом предмете. В другое время лейтенант решил бы, что он сошел с ума, но мафиози Марк Антоний убедил его доверять своим глазам. Арманьяк смотрел на стул, где вчера сидел Ледяной Ангел, в глазах которого он замечал безумную тревогу за судьбу своего брата, оставшегося наедине с этим чудовищным нечто, и в нем зарождалось гнетущее чувство. Он подумал, что сейчас, возможно, оба брата уже мертвы, обозвал себя старым идиотом, но давящее ощущение не исчезало. Внезапно в его сознании прозвучал прерывающийся голос Дани: "Это моя битва, и я не оставлю всё просто так, пока жив". Он вспомнил зеленые, как прозрачная морская волна, глаза Ксавье Деланси, терзаясь противоречивыми чувствами.

Так он высидел еще полчаса под пристальным терпеливым взглядом Тони Маркантони, и к этому моменту его ощущение переросло в отвратительную, болезненную уверенность в непоправимости происходящего. Дани, Ангел с золотыми крыльями, скорее всего, мертв, а лейтенант не свихнулся несмотря ни на что.

Арманьяк поднял телефонную трубку и набрал номер центрального управления безопасности в Париже. Кто-то в конце концов должен был это сделать. Тони смотрел на него молча и с явным одобрением.


На другом конце провода трубку взяли немедленно, а ответивший был сразу же идентифицирован Арманьяком, как Азиль. Если бы лейтенант был способен удивляться, то решил бы, что спит и видит сон. Мало того, что Азиль совсем недавно выступал в должности секретаря миллионера Деланси, Арманьяк никогда не мог спокойно разговаривать с ним, считая, что Азиль не может не совать свой нос в чужие дела. Однако Азиль слушал Арманьяка спокойно и ни разу не перебил его рассказа. Он выслушал историю о коричневом костяке монстра, готовом вот-вот разорвать сковывающую его землю и выйти наружу в облике безобразного пса с заплывшим глазом, покрытого протухшей рыбьей чешуей, о массовой истерии, охватившей некогда тихий и спокойный город на юге страны.

-- Так ты говоришь, в зоне заражения у многих из носа течет кровь, что тебя там непрерывно рвало, ты испытывал невыносимые головные боли и слышал голоса, не говоря уже о так называемых видениях? Я имею в виду внешний вид существа, готового вырваться из земли и льда?

-- Да, -- подтвердил Арманьяк.

-- И из-за этого черт-те-что в городе большие неприятности? Там, где сейчас находится мой бывший шеф и его брат, а я иронией судьбы, обычной, впрочем, для конца света в одночасье превратился из секретаря в первого человека в этом государстве. Что ж, я совершенно не удивлен.

-- Я тоже больше ничему не удивляюсь, Азиль, особенно если учесть, что вместо полицейских в данный момент я общаюсь исключительно с гангстером Маркантони.

Азиль хохотнул:

-- Ничего подобного, драгоценный Арманьяк. Сейчас для тебя это - лучшая компания из всех возможных.

-- И, как мне кажется, у Ксавье Деланси и его брата тоже крупные неприятности, -- осторожно произнес лейтенант.

-- А мне не кажется, -- отозвался Азиль. - Так оно и есть на самом деле, и мне не нужно находиться в Ренн-ле-Шато, чтобы понять это.

-- Но как могло такое случиться? -- неожиданно смиренно сказал Арманьяк. - Такое возможно только в кино: массовая истерия с отравлением в маленьком, отдельно взятом городке. Конечно, автобан, проходящий рядом с ним, в данный момент выглядит пустынно, но люди здесь все же живут. Как удалось этому нечто заразить всех, да так, чтобы больше никто не узнал об этом?

Азиль внимательно посмотрел на свою секретаршу, черноволосую красавицу Дайану, задумчиво глядящую в окно на марево над Елисейскими полями, переложил трубку из правой руки в левую, достал блокнот и начал что-то быстро в нем записывать. Он лучше других понимал, что сейчас происходит отнюдь не кража кошелька, хотя что взять с людей? Они всегда остаются людьми, и всегда у них что-то происходит.

-- Успокойся, Арманьяк, -- сказал он. - С тобой всё в порядке, так же, как и со мной и, смею тебя уверить, я не состою в объединенной лиге психов.

-- Прошу тебя, Азиль, -- с трудом выговорил Арманьяк. - Ты знаешь, я не твой поклонник, как и не могу назвать себя поклонником Деланси, -- от вас обоих я видел главным образом только неприятности, но я не могу не волноваться за него и его брата.

Азиль остановился и перестал строчить со скоростью километра в минуту, поднял вверх руку и щелкнул пальцами, привлекая внимание Дайаны: "Эй, проснись, спящая красавица, у нас с тобой сегодня происходит нечто серьезное"

-- Вверенные мне силы безопасности страны разберутся с твоим городом, Арманьяк, обещаю тебе это, -- сказал Азиль. - Возможно, я сам сгоняю туда, это не исключено.

-- Да, -- проговорил Арманьяк. - Если прибудешь сам, постарайся дозвониться до меня, Азиль. Я очень беспокоюсь.

Азиль положил трубку. В нем поднималось давно забытое за много столетий волнение. Большая его часть решительно не принимала Арманьяка с его угасающими крыльями, но меньшая говорила, что он просто необходим, как наркотик. Пусть это звучало безумно, зато абсолютно неоспоримо. Он снова поднял трубку и набрал номер.

-- Министерство по чрезвычайным ситуациям запрашивает машины в район Нарбонна. Только что получено донесение о распространяющемся пожаре, который угрожает перекинуться на близлежащие области страны. Соседние города не отвечают на телефонограммы. Все их телефоны как будто разом вымерли.

-- Так точно. Приступаем к выполнению задачи, -- ответили на другом конце провода.

Через час Азиль начал получать отчеты о том, что ни одна из посланных машин не сумела пробиться в район Ренн-ле-Шато: у спасателей начинались сильнейшие головные боли, приступы рвоты и кровотечение из носа и даже из ушей. Несколько человек погибли на месте.

-- Что ж, -- сказал сам себе Азиль, -- Ситуация продолжает развиваться. Дайана, нет ли у нас возможности связаться с генеральным прокурором страны?

-- Он в отпуске, -- выразительно посмотрев на рыжеволосого шефа, ответила секретарша.

-- Мило, -- усмехнулся Азиль. - Отпуск в то время, когда всюду происходит полное дерьмо. Мне не могут дать санкцию на применение силы в этой гребаной борьбе миров? Вы ошибаетесь, господа. "Кто у нас главный?" -- передразнил он актера из полузабытого фильма "Терминатор". - "Я главный".

Через четверть часа он подходил к самолету без опознавательных знаков.

-- Вы из министерства обороны, мсье? -- спросил его пилот.

Азиль посмотрел на него через темные очки и мрачно усмехнулся, обнажая блестящий клык:

-- Из магазина.

Пилот успел подумать, что более огромного зуба ему никогда в жизни видеть не приходилось и, вероятно, уже не придется, а Азиль больше не произнес ни слова за всё время полета. Все полицейские подразделения страны были подняты на ноги. Каждый был убежден, что в районе Нарбонна происходит некое воздействие на всё живое, очень напоминающее древнюю черную магию.


Мотор "феррари" лейтенанта Арманьяка заглох как раз на том же месте, что и вчера, когда он пытался проехать в эпицентр беспорядков вместе с Ксавье Деланси. Теперь на его месте сидел гангстер Маркантони с суровым выражением лица. Как только мотор умер, Тони выбрался из машины.

-- Можешь не выключать зажигание, лейтенант, -- сказал он. - Это больше не понадобится.

По правую и левую руку расстилались заснеженные поля, а впереди застыл лес, посреди которого возвышался чудовищно огромный костяк древнего монстра, облепленный заскорузлой рыбьей чешуей, распространявшей оглушительный запах гнили. Казалось, вокруг него постепенно начинает клубиться дым, разделяющий неведомый мир 681 и эту реальность, куда готовилась прорваться огромная собака с оскаленной пастью, слипшейся шерстью и странными желто-черными полосами на спине.

"Беги! Беги отсюда!" -- вопило подсознание. Все живые существа бегут. Всё правильно. Только из этого леса никто не бежал, а в небе не было видно ни одной птицы. Их просто не было нигде в округе. Никого, кроме них двоих перед парализующим чудовищем, но они имели право только наблюдать за происходящим, не вмешиваясь в события.

Мобильник Арманьяка выдал трель, и лейтенант поднес трубку к уху.

-- Это Азиль, -- раздался голос. - Я уже практически на месте и чувствую: что-то разлито в воздухе. Не поверишь, я, кажется, того и гляди стану романтиком, Наблюдатель.

-- Разлито в воздухе, -- только и смог произнести Арманьяк.

-- Я видел раздавленных людей на улицах и людей, умерших в позах эмбрионов на обочинах дорог. - Продолжал Азиль. - Я узнаю этот почерк, и мне здесь очень не нравится.

-- Мне тоже, -- сказал Арманьяк. - Срочно принимай меры, ты, Рокки Бальбоа.

День вокруг двоих наблюдателей в лесу начал темнеть, так, как это происходит во время солнечного затмения.

Вскоре маленький южный городок был отрезан от всего остального мира силами национальной безопасности. Люди в спецобмундировании окружали его со всех сторон, перекрыв все входы и выходы. В игру вступили все вооруженные силы страны, причем в борьбе за право командовать в районе, где происходила сенсация, один генерал из высшего военного командования сначала доказывал свои приоритеты другому с пеной у рта, а потом попросту пристрелил его. В условиях чрезвычайной ситуации инцидент немедленно замяли, но Арманьяку теперь было хотя бы ясно, что военные взяли ситуацию вокруг города под контроль. Оставалась только неразрешимая ситуация внутри самого Ренн-ле-Шато.


И сыпал снег, пополам с листвой,

Пополам с дождем, пополам с травой

И, послан будто самой судьбой,

Чертил узоры на мостовой.

Они придут, и зажжется свет,

И швырнут пальто, и споют "Привет",

Сказав, что жили сто тысяч лет,

И что закона в искусстве нет,

И будут, морщась, припоминать,

Как вязли лошади по стремена,

Грязи и крови хлебнув до дна,

И что лишь ваша во всем вина.

И сыпал снег в тишину земли...

И ты обдумал простой каприз,

Узнав, что где-то блеснул вдали

Туманным светом ночной Орли...


Это стихотворение звучало совсем издалека, из прошлой, забытой жизни Дани, где, как он с неожиданной ясностью понял в своем полузабытье, он видел только толпы и марширующие колонны. Он больше всего на свете ненавидел эти колонны, руки, вскинутые в приветствии неважно какой власти - Дани было абсолютно безразлично, солидарность с каким режимом высказывают толпы или же протестуют против существующего, несправедливого на их взгляд. Всё зло мира содержалось в громком эхе скандирующих голосов, растворяющих в себе людей, превращающих их в животных и доказывающих закон о постоянном возвращении: каждый раз в этих толпах назад возвращались обезумевшие Робеспьеры и Мараты, Каррье и Фукье-Тенвили, какими бы именами их ни называли. В этих колоннах каждый был частью целого, вечно голодного, скалящегося монстра, желающего только одного -- уничтожения.

И он снова и снова видел перед собой вечно возвращающийся, их последний день с Гийомом. Он видел над собой толпу, оскалившуюся единой страшной гримасой собачьей стаи, ошалевшей от вседозволенности, наслаждающейся убийствами и насилием, которую впереди ждало только уничтожение, а пока... Пока он из последних сил полз, подволакивая сломанную при прыжке из окна ногу, к Гийому, распростертому на мостовой. Он видел, как под его головой растекается темная лужа крови. На глазах Даниэля кто-то из толпы метко швырнул камень и пробил ему голову. Но всё же он был еще жив, и Даниэль, несмотря на пляшущие в глазах кровавые, огненные взрывы, стремился к нему, слыша только бешено пульсирующую в висках кровь: "Заслонить... Заслонить..."

Вокруг него собиралась хохочущая толпа, где у каждого, составляющего единое целое, в руках были ножи, камни и пики. Женщины... Мужчины, переодетые женщинами... Дети с застывшим льдом в горящих желтым холодным свечением рептилий глазах... Все они сливались в единое, размытое, устрашающее лицо, дышащее кровью, протухшим мясом и рыбой. Над мостовой кружилась, как пепел, черно-желтая рыбья чешуя, наполняя воздух запахом тления и предательства. Даниэль с трудом удерживал ускользающее сознание, вдруг почувствовав: скрыться в сумасшествии - самое легкое. Самое трудное - уберечь его, заслонить... Любой ценой...

Мужская рука схватила его сзади за волосы.

-- Эй, красавчик, а не хочешь ли спасти своего братишку? Окажи ему и себе услугу: держи нож и убей его сам, потому что иначе мы будем резать его на куски на твоих глазах. А в благодарность мы отпустим тебя. Ты ведь хочешь жить? Выжить? Ты хочешь жить? Тогда - действуй, да поскорее. Нам не терпится посмотреть, как один аристократ будет убивать другого!

Даниэль из последних сил выпрямился, стараясь не опираться на ногу, которую боль пронзала, как стальной раскаленной спицей, и плюнул в это безобразное, перекошенное глумливой усмешкой лицо, выражение на котором сразу же сменилось отчаянной ненавистью. Дружный злобный рев пронесся над толпой.

-- Убейте этого волчонка! Мало крови они из нас пили, теперь настало наше время!

-- Что ж, аристократ, -- услышал он голос из другой галактики. - Ты сам подписал себе приговор. Теперь ты сам испытаешь то, что мы готовили для твоего брата, а он будет следующим!

Сердце едва не взорвалось в груди. Лебедь королевской крови, теперь готовься к своей последней песне, но не опускайся до того, чтобы чернь слышала твой голос. Оставайся недоступным даже в их руках, и твой брат будет спасен. Они забыли о нем, а сейчас каждая минута может решить его судьбу. Он еще жив, и пока звери будут играть с тобой в свои кровавые игры, подойдет отряд полиции или Анри приведет австрийские войска. Даже если Гийома заберут в тюрьму, у него останутся шансы на спасение. Теперь Даниэль был уверен в этом, как никогда.

Он видел только прозрачные изумрудные глаза, единственно любимые во всех жизнях. Он даже не чувствовал, как десятки цепких рук рвут на нем одежду, хватают за руки и швыряют на мостовую, растягивая в виде распятия. Сколько же может быть крови в крылатом бастарде?.. После удара в грудь внутри заполыхал огонь, а рот наполнился вязкой темной жидкостью. Толпа взревела от восторга, подставляя медные кружки под струю крови. Они пили и пьянели на глазах, пускаясь в сумасшедший вакхический танец.

"Люблю тебя, Гийом", -- это была последняя осознанная мысль Даниэля, и он еще успел увидеть, как почти совсем незаметно вздрогнули его ресницы. Он был жив, о нем все забыли, продолжая резать светловолосого молодого человека. Для них не имело значения, с кого начать. О Ледяном Ангеле все забыли... Он был жив...

Ты останешься жить, Гийом, моя единственная любовь, мы вернемся снова на эту землю и, быть может, ты больше никогда не вспомнишь меня... Да и сам я уже не знаю, как меня звали, как я был убит, и иногда мне кажется, что я принял две смерти сразу, отрицая известную пословицу. Мы сами себе палачи и жертвы, любовь моя, и в любом, даже самом страшном и холодном мире, я буду видеть твой свет, буду жить для тебя, незримо охранять тебя и твой покой, я сделаю так, что ты не исчезнешь безвестной песчинкой в игре мироздания. Ты превратишься в вечность, напоминая о том, что нет на свете ничего страшнее колонн, скандирующих одинаковые лозунги, вскидывающих руки одинаковым жестом, идущих в ногу, чтобы насадить новых Робеспьеров, а я сделаю всё, чтобы, наконец, остановить эти колонны... Даже в одиночку... Потому что ты сейчас важнее для этой земли, -- твоя красота несравненна, и только она сможет спасти этот безумный и страшный мир.

Луч света прорезал лепестки огромной пепельной розы, окутывающей Дани нескончаемой пеленой беспамятства. Он широко распахнул огромные серые глаза и привстал на постели. За спиной он чувствовал тяжесть разгорающихся красно-золотым огнем крыльев. Они освещали темные стены подземелья. А где-то наверху слышался стройный шум и гул, как от штормящего моря, -- шум наступающей толпы.

"Заслонить... -- подумал Дани. - Гийом, теперь я знаю, как должен поступить...Спасти тебя так, чтобы ты об этом не догадывался..."


Дани шел по темному подземному коридору, который в конце концов должен был привести его в заброшенную церковь с королевской гробницей его предка. А на улице, вне всякого сомнения, уже собралась толпа, которую привел с вокзала тот, который хотел соединиться со своим прошлым, -- старик с длинными жидкими волосами и рыбьей чешуей на лысине, больше напоминающей коросту, готовый в любую секунду возродить к жизни похороненное в земле чудовище: огромную злобную собаку со слипшейся шерстью, всю в протухшей рыбьей чешуе.

Сейчас Дани казалось, что он чувствует себя значительно лучше. Быть может, у него открылось второе дыхание, может быть, ему удалось избавиться от действия снотворного Жанны, но в любом случае он был готов преодолеть всё, что еще предстоит впереди. Он хотел всё изменить, заслонить, оставить в этом мире то, что еще могло спасти его - красоту Ледяного Ангела.

"Иди, иди, -- твердил ему внутренний голос. - Поверь, это огненные крылья сделали тебя сильным". Что бы это ни было, но он мог стоять на ногах и идти вперед. Он почувствовал слабость только тогда, когда перед ним из темноты выросла дверь, обитая железом. Дани прислонился к двери. Сердце скакало в груди сумасшедшим галопом. Он внезапно понял, что пробирается вперед вопреки возможностям своего тела, только сжигающей силой крыльев. Что касается тела, то оно жило отдельно, вернее, доживало на последнем пределе, и его сотрясала мелкая дрожь. А крылья отбрасывали мягкие отблески на каменные стены, бликами скользили по старой, оставшейся со времен последней мировой войны, кладке. Дани опустил глаза вниз и в их свете увидел ключ, тускло поблескивающий под ногами среди прогнивших остатков соломы. Он нагнулся, преодолевая боль, растекающуюся жидким огнем по всему телу. Дани физически ощущал стремительный полет времени. Они скоро будут здесь, уже почти сейчас, а ему нужно сделать еще так много.

Сверху доносился гул голосов и шум подъезжающих машин. Он ткнул ключом в замок и не смог попасть в отверстие. "Давай же, соберись с силами!" - закричал внутренний голос. Хорошо, попробуем еще раз. На этот раз ключ утонул в скважине. Дани повернул его, толчком распахнул дверь и вошел в помещение, отделявшее подвал от церкви. Невероятно... Там находился склад оружия, сохранившегося со времен последней войны - ружья, винтовки, ящики со снарядами, гранатами и патронами, динамитные шашки, даже небольшие бомбы; скорее всего, их использовали "маки", чтобы пускать поезда под откос. Оружие было тщательно прикрыто брезентовыми мешками. Он огляделся вокруг. "Это как раз то, что тебе нужно, Дани, -- сказал голос. - Ты еще не потерял способность интуитивно находить правильные пути. К тому же ты сам хочешь этого. Ты хотел бы увидеть именно это, не так ли? Большая твоя часть хотела этого, что бы там ты ни говорил сейчас или впоследствии". Хотя какое в его положении может быть "впоследствии"? Это даже почти смешно.

Дани сделал шаг по направлению к складу боеприпасов и внезапно ощутил, что идти сделалось гораздо труднее. Воздух стал плотным, пружинящим, он давил на лицо, голову, грудь. Его страшное давление ощущалось всей кожей.

Дани опустил голову и пошел вперед. Он словно шел против ураганного ветра. От его напора невыносимо болела грудь, ноги скользили в слое многолетней пыли, и на мгновение его охватила паника. Сейчас его толкало назад, но он должен был преодолеть этот невидимый барьер, поставленный теми...

Кто стоял сейчас наверху и ждал... Пока еще терпеливо ждал команды "попечителя". Невидимая рука толкнула Дани, и он упал на колени, сильно ударившись о каменный пол. Он только стиснул зубы, упрямо поднялся и снова пошел вперед.

Вокруг раздавалось никем, кроме него, не слышимое шипение голосов тех, кто стоял наверху.

"Мы так любим тебя, Дани... Ты не сделаешь этого. Просто оставайся с нами, и всё будет хорошо... А если с тобой что-то произойдет... Мы ведь не виноваты в этом, мы просто не будем мешать, мы не хотим, не имеем права..."

Казалось, он может уже почти видеть их стеклянные застывшие взгляды.

"Не волнуйся, Дани, это всего лишь воля нашего благодетеля и великого попечителя. Ты ведь понимаешь... Кто нас защитит, если не он, бывший демон с черно-желтыми крыльями? Это ваша война, ваша схватка, но он сейчас не может быть даже таким, как ты, хотя ты прекрасно чувствуешь на своей шкуре его силу. Он должен соединиться с собой прошлым, а ты не мешай его возрождению. Мы знаем, кто велит тебе подать сигнал, мы знаем, куда ты сейчас стремишься. Если хочешь, ты даже можешь послать ему этот сигнал, но не более, и тебе останется только умереть. Это самое разумное, что ты можешь теперь сделать. Не мешай нам, мы любим тебя..."

Ты сам этого хочешь, большая часть тебя хочет этого...

Дани отчаянным рывком добрался до оружия, и давление воздуха вдруг ослабело так же внезапно, как и началось. "Попечитель" играл с ним, как с котенком, и он почти не боялся, находясь в двух шагах от воссоединения с собой прошлым, а безмозглые куклы, стоявшие перед домом наподобие полицейского заграждения пойдут на всё, станут живым заслоном, но не позволят помешать исполнению его планов. "Попечитель" должен был прорваться из каменного холодного мира 681, в который заодно надеялся втянуть погибающую землю, не оставить ей ни малейшего шанса.

Ударная волна должна разрушить их заслон. Дани откинул в сторону брезент и взял большой рюкзак, в который сложил противопехотные снаряды и динамитные шашки. Он попытался поднять рюкзак, и боль камнем ударила в голову. Какой же он тяжелый...

"Мы все так любим тебя, Дани..."

Он только усмехнулся:

"Да, я это знаю".

"Куда ты собираешься идти, Дани? Что ты делаешь?"

"Скажи, что велел тебе сделать голос..."

Дани поволок тяжелый рюкзак ("слишком тяжелый для тебя, верно?") по коридору, в конце которого виднелся вход в церковь. Там стояла тишина, если не считать шуршание рюкзака по полу, а в воздухе кружились редкие снежинки. Дани втащил ношу в пропахший холодом коридор, кое-как перекинув его через три ряда ступеней. Теперь он сумел как следует разглядеть эту церковь, правда, несколько с другой точки зрения, потому что в прошлый раз он был просто вынужден поневоле часами смотреть на один и тот же пейзаж с демоном Асмодеем, гробницей, устрашающими фресками и надписями, полными мрачного тайного смысла. Теперь же он видел лестницу, ведущую наверх, на бывшие хоры, сейчас представляющие собой обычный чердак.

"Ты уже понял, что спасти Гийома можно только в полном молчании, потому что иначе он сам помешает спасти себя. Иди дальше один, Дани".

Голоса вокруг него гудели и шептали: "Мы любим тебя, но не позволим помешать планам нашего попечителя..."

Дани обмотал вокруг руки лямки рюкзака и начал медленно подниматься вверх по лестнице. Рюкзак тащился за ним, подпрыгивая на ступенях, как живое существо. Лямки врезались в запястье его простреленной руки; она быстро онемела и приобрела багровый оттенок. Дани задыхался, хватая ртом воздух, и где-то внутри нарастала страшная боль. Но он уже вошел в темноту чердака. Он шагнул с лестницы на пол и втащил обеими руками рюкзак, больше не прислушиваясь к своим ощущениям и не замечая, как нарастает во рту металлический привкус крови.

Вокруг царил запах склепа, к которому примешивалась отвратительная вонь протухшей рыбы. Порывисто двигаясь, Дани развязал рюкзак, достал оттуда ящик со снарядами, устроив его поближе к окну, а сверху положил динамит. Теперь осталось только поджечь шнур, и на это должно хватить огня его крыльев.

"Ты так устал... Отдохни немного..." -- просвистел змеей вкрадчивый голос, а вслед за его репликой накатилась волна сверхъестественной усталости, и Дани потерял сознание.


Он приходил в себя страшно медленно. Он лежал, уткнувшись лицом в старую солому, а вокруг что-то непрерывно двигалось и копошилось. Он вытянул вперед руку и почувствовал под пальцами что-то мягкое, пушистое и в то же время невыносимо отвратительное. Открыв глаза, он понял, что повсюду снуют полчища серых мышей. Попечитель позвал их всех, в этом Дани не сомневался, как и в том, что толпа обезличенных людей стоит перед домом, ожидая сигнала к нападению. Их мысли ворочались медленно и темно. И такая же темнота окружала Дани, несмотря на то, что сейчас был день.

Но даже мысли о мышах сводили его с ума.

-- Нет! - закричал он. - Только не это!

В ответ на его крик крылья расправились сами собой и полыхнули ослепительной огненной вспышкой. Повсюду послышался отчаянный визг зверьков, сгорающих и плавящихся в огне. Сотни мышей визжали на немыслимо высоких нотах, пытались спрятаться в его волосах. "Шнур..." - подумал он, и увидел, как бело-золотая искра быстро бежит по направлению к снарядам, сложенным около окна. Он уже не понимал, что так отвратительно пахнет - мышиное дыхание или кружащаяся в воздухе, неизвестно откуда взявшаяся рыбья чешуя, протухшая и заскорузлая. Как же много ее было в ТОТ день... Нельзя повторить ошибки ТОГО дня, который Дани постоянно пытался изменить, но всякий раз безуспешно.

Мыши метались вокруг него в огне и густом дыме, и Дани, как будто вдруг забыв все слова человеческого языка, мог только кричать:

-- Нет! Нет! Нет!

Мир снова вращался вокруг него, как в бешеной пляске. Он попытался прикрыть голову руками, только бы не слышать их отчаянного визга агонии и ненависти.

"Мы так любим тебя, Дани!"

"Мы ненавидим тебя, Дани, если ты делаешь не то, что хотим мы, а мы хотим то, что и наш попечитель"

Эти две фразы звучали громче всего, перекрывая все звуки Ренн-ле-Шато, перекрывая даже угрожающее шипение бикфордова шнура. Мир горел, но всё еще оставался целым.

Дани совершенно забыл, где находится, отступил назад и, неловко оступившись, полетел назад с лестницы. Он ударился головой о каменный пол, и почувствовал, как кровь начинает заливать глаза. Голоса обезличенных жителей города звучали в унисон с визжанием горящих мышей.

Дани вдруг подумал, что старый шнур может оказаться неисправным, что он погаснет в решающий момент. Во всяком случае, никакого взрыва пока не было.

-- Давай же ты, мать твою! - выкрикнул Дани уже на грани отчаяния.

В ответ на это наверху что-то хлопнуло, как будто кто-то, уходя, захлопнул за собой дверь. Совершенно негероический звук. Здание стало красно-черным, его конструкция внезапно проявилась как на негативе фотографии, а через пару секунд краснота исчезла, оставив вместо себя только сплошной черный устрашающий свет.


Те, кто только что был частью целого, лежали по всему двору, над которым носилась кирпичная пыль. Кирпичи и осколки от снарядов усеяли округу, выбивая стекла в соседних домах и освобождая пространство до самого леса. С неба сыпался огненный дождь. Древняя кирпичная кладка осела на землю, оставив нетронутым только подвал здания. Разрушение недолгим вихрем пронеслось по зараженному району и стихло. Зато одновременно поднялся сильнейший ветер, больше похожий на ураган, взметающий столбы снега и разносящий огонь по соседним домам и грозящий перекинуться на лес.

"Прав оказался Азиль, - подумал с непонятной усмешкой Тони. - Как в воду глядел, когда сообщил в Министерство Безопасности страны о начинающемся пожаре".

-- А ты как думал? - иронично спросил его неожиданно приблизившийся сзади бывший рыжеволосый секретарь Ксавье Деланси, небрежным жестом закидывая за спину длинный хвост, перехваченный черной лентой - на манер французских аристократов XVIII столетия. - Странно, что ты до сих пор недоооцениваешь меня, Рафаэль. У вас обоих совсем память отшибло, что ли? - Он фамильярно хлопнул по плечу недоуменно уставившегося на него Арманьяка и продолжал. - Если мы имеем дело с огненным бастардом, следует ждать самых разнообразных сюрпризов, и первым по традиции должен стать пожар, причиной которого не однажды за историю этой земли становились его испепеляющие Крылья. Вы можете думать сейчас что угодно, но я уверен, что он вряд ли захочет устраивать конец света, и с его мнением будут вынуждены считаться в высших слоях атмосферы, -- И он рассмеялся так непринужденно, словно не смотрел на пожар, пляшущий по ветвям деревьев, а на увеселение, оправдавшее его ожидания.

-- Не понимаю, что здесь смешного, -- буркнул Арманьяк, наблюдая, как десятки обгоревших и задыхающихся зомби всё еще корчатся во дворе дома неподалеку от взорвавшейся церкви.

Но Азиль продолжал уже не просто смеяться, но хохотать, указывая рукой на старика в длинном пальто и с жидкими волосами, развевающимися вокруг лысины, покрытой желтой коростой.

-- Да что с тобой? - теперь уже удивился Тони Маркантони.

Азиль вытер выступившие на глазах слезы рукавом.

-- Нет, я не могу спокойно смотреть на всё это, -- давясь от очередного приступа смеха, выговорил он. - Таким я еще нашего бывшего "приятного конкурента" не видел ни разу! Вот это образина!

-- Посмотрю, что ты скажешь и как ты будешь смеяться, Азиль, когда он доберется до своих древних костей, -- недовольно буркнул Арманьяк и невольно поежился, вспомнив оскаленную пасть и слипшуюся шерсть громадной собаки с бельмом на глазу.

-- Да ты шовинист, Арманьяк, -- иронично произнес Азиль. - Нельзя же до такой степени не доверять полукровкам, Перворожденный. - Последнее слово звучало с откровенной издевкой. -- Ты, кажется, просил меня помочь тебе локализовать эпидемию массового помешательства в одном, отдельно взятом городе, и я сдержал свое слово. Сейчас в город уже входят лучшие силы Министерства Обороны, чтобы уничтожить оставшихся в живых зомби, но о большем ты меня не просил, и это не требуется. С бывшим "приятным конкурентом" полукровки разберутся сами, и мы не сделаем этого вместо них. Так что, господа... Занимайте лучшие места на трибунах! - И он вскинул вверх руку театральным жестом, пародирующим римского цезаря на арене цирка.


Лейтенант Арманьяк с недоумением смотрел на странного старика, приближающегося к выступающему из земли остову чудовища. Он шел, весь окутанный дымом пожара, горящие ветви падали ему под ноги, но он не обращал на них ни малейшего внимания, будто они не могли причинить ему вреда и, скорее всего, так и было. Лейтенант судорожно схватился за кобуру револьвера, но его руки внезапно ослабели. Старик с развевающимися жидкими волосами смотрел неотрывно в его глаза бесцветным желтым взглядом древних рептилий, и Арманьяк не мог не смотреть на него, как не могла некогда отвернуться от собственной гибели жена Лота.

Он не мог не чувствовать, как медленно, но верно в глубинах земли начинает распрямляться пружина, до сих пор удерживавшая псевдособаку на тонкой грани этого мира и другого - чужого, каменного, ледяного, готового в любую минуту поглотить этот. Словно сквозь зыбкий туман, он видел, как мощные лапы собаки готовы вот-вот оторваться от земли и совершить фатальный прыжок вверх: слишком много потенциальной энергии в ней накопилось, и она была готова в любую минуту превратиться в кинетическую. Морда и голова чудовища пока еще мутно расплывались где-то под толстыми слоями льда. Еще немного, и можно будет услышать, как из горла пса рвется наружу злобное рычание.

И еще ему смутно виделась чья-то тень впереди старика, но он не мог понять, кто это был. Тот, кому принадлежала тень, был бы в любом случае обречен.

Старик удовлетворенно улыбнулся. Из его ноздрей вырывался дым, и такой же грязно-желтый дым просачивался из уголков его рта, между редкими рядами острых зубов.

Кому принадлежала эта тень?

"Успокойся, Арманьяк, он был обречен уже тысячи лет назад, как и сейчас. Его шансы могут быть приравнены к нулевым. Он споткнется и упадет на землю, останется только один небольшой вопрос, который не имеет особого значения: умрет он стоя на ногах или лежа на земле. А самое лучшее -- если стоя на коленях".

Арманьяк, глядя перед собой пустыми, словно ослепшими глазами, вдруг развернулся и направился к своему заглохшему "феррари". Он хотел было остановиться, но всего лишь на миг, чтобы откинуть багажник машины и вынуть оттуда газовый баллон.

-- Арманьяк! - воскликнул Тони, дернувшись к нему, но Азиль жестко удержал его за плечо.

-- Хватит, -- сказал он, и взгляд его сделался ледяным, жестким и безжалостным. - Хватит. Невозможно до бесконечности напоминать ему, кто он есть на самом деле. Не забудь хотя бы себя, Рафаэль. Наше дело - проконтролировать ситуацию, за которой мы наблюдаем. Но я не сделаю ни единого шага, чтобы помочь той или иной стороне. В этом, наверное, и заключается смысл понятия "рагнарёк". Стой и смотри, а мне предстоит не только смотреть на это, но и следить за четким выполнением моих приказов войсками в условиях надвигающейся новой бури, которая в одночасье может всех нас превратить в ничто. Подумай об этом, Рафаэль.

Тем временем Арманьяк с устрашающими стеклянными глазами, как у дьявольской игрушки, шел к торчащему рядом с ним костяку, держа в руке газовый баллон, как драгоценную хрупкую вазу или реликвию. В его движениях была бездумная целенаправленность робота. Подойдя к костяку, он размахнулся, крепко сжимая в руках баллон. Старик смотрел на него с широкой торжествующей улыбкой, обнажающей беззубый рот. Ничего, еще совсем немного, и у него будет много острых клыков, которыми он порвет на части весь этот проклятый мир.

-- Сейчас я взорву его, -- бесцветным голосом сказал полицейский и ударил тяжелым баллоном по льду, сковывающему кости чудовища.

Он верил, что уничтожает его, хотя пристальные напряженные взгляды Рафаэля и Азиля говорили о том, что лейтенант на самом деле совершает нечто совершенно противоположное. Если бы он мог видеть их... Или если бы они могли себе позволить вмешаться... Но они не могли - все трое - и каждый - свое, а потому только являлись по сути даже не режиссерами, а операторами этого кино, в обязанности которых входило только беспристрастное фиксирование разыгрывающегося перед ними представления, каким бы страшным оно ни было.

Тони скрипнул зубами:

-- Никогда не думал, что быть сторонним наблюдателем, смотреть кругом взглядом бездушной камеры, отмечающей все самые выгодные ракурсы смерти, так невыносимо сложно...

Осколки льда полетели во все стороны, и теперь костяк наполовину выглядывал из земли, а вокруг него зияла глубокая воронка, на краю которой стоял старик, любовно поглаживая скрюченными пальцами кости, облепленные смерзшимися черно-желтыми перьями.

-- Надеюсь, теперь дело сделано, -- с видимым облегчением выговорил Арманьяк, а старик, словно дожидаясь от него этой реплики, опустился в воронку и начал таять, входя внутрь костяка, растворяясь в нем.

-- Вот так, -- снова сказал Арманьяк. - А теперь, когда всё в порядке, можно было бы и покурить.

Однако он не полез в карман за сигаретами, а перехватил газовый баллон поудобнее, готовясь нанести еще удар по кромке льда. Рафаэль и Азиль смотрели на него расширенными от ужаса глазами и молчали...


-- Сейчас мы находимся на возвышенности, -- продолжал объяснять отец Иеремия, и Ксавье только удивлялся, как за всё время практически непрерывного разговора у него даже в горле не пересохло. -- Церковь, куда нам нужно добраться, стоит на самой высокой точке в этой местности. Если волна всё-таки соберется, есть вероятность, что она не накроет вершину холма. Вероятность очень маленькая, но всё же это шанс.

-- И вы считаете, что, если Грааль находится в ваших руках, то шансы удваиваются? -- спросил Ксавье с иронией.

Отец Иеремия только загадочно улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря,

что он человек и ничто человеческое ему не чуждо. А стремление выжить -- это самый первый из инстинктов, свойственный не только людям, но и обладателям крыльев любой расцветки.

-- Только мой брат не в ваших руках, -- Ксавье встал со стула и упрямо посмотрел на собеседника. -- И если вы хоть однажды тронете его своими грязными лапами...

-- Мсье Деланси, мы не враги вам, -- уверил его старик, оставаясь спокойным. -- Быть может, у нас разные причины, но цель одна -- спасти вашего брата. И как раз сейчас вы полностью зависите от нас.

Не успел он это договорить, как в помещение ворвался бледный священник. Он

изо всех сил старался казаться спокойным, но беспокойно бегающие глаза выдавали его волнение. Он остановился, в нерешительности глядя на Ксавье и не зная, можно ли говорить что-то при нем.

-- В чем дело, отец Паре? -- обратился к нему отец Иеремия, поднявшись со

своего места и опираясь на трость.

-- Мсье д'Азир, -- проговорил священник, -- он исчез!

Новость прозвучала как гром среди ясного неба, ошарашив всех присутствующих.

-- Как исчез? -- опомнившись, закричал Ксавье. Еще минута, -- и он бы бросился на священника.

Под взглядом его пылающих зеленых глаз, похожих в этот момент на штормящее море, священник вдруг сжался и тихо ответил:

-- Я вышел за чистой водой, чтобы промыть его рану, а когда вернулся, комната уже была пуста.

-- А Ману? Мой пёс оставался там! - не желал успокаиваться Ксавье. Он уже сделал несколько порывистых шагов по направлению к двери. - Если вы решили затеять с нами какую-то игру, то вам придется сильно пожалеть об этом, господа!

-- Собаки тоже не было, -- пролепетал священник.

-- Черт вас всех побери! Вашу мать! - с тихим ужасом произнес Ксавье.

В этот момент оглушительный грохот заставил их на миг забыть обо всём. Где-то на поверхности, во дворе дома, послышались истошные вопли, мало напоминающие крики людей. Затем по всему подземелью прокатилась невидимая мощная волна, заставляющая дрожать стены. На плечи троих мужчин посыпался песок с земляного потолка.

-- Это склад боеприпасов в подвале церкви! -- придя в ужас от внезапной догадки, воскликнул отец Иеремия.

И, словно в подтверждение его слов, раздался еще один взрыв. Одна из книжных

полок пошатнулась и упала прямо на священника, на какое-то время оглушив его.

Ксавье взглянул на дверь и понял, что одна из деревянных балок, поддерживающих потолок, сейчас не выдержит и сломается.

-- Стойте! -- вскрикнул отец Иеремия, угадав его намерения, и бросился за ним, хватая его за рукава и пытаясь удержать.

С яростью дикого зверя Ксавье оттолкнул его от себя и, даже не глядя на то, как он безуспешно барахтается на полу, словно перевернутая черепаха, старясь подняться и нащупывая свою трость на полу, бросился к выходу.

Едва Ксавье вырвался из импровизированного подземного кабинета, как дверь за его спиной оказалась заваленной землей и камнями. Пригнувшись и прикрывая голову руками, он отскочил от обрушивающегося потолка. Наконец, земля и огромные булыжники, которыми были выложены стены подземного коридора, перестали сыпаться.

Ксавье оглянулся. Весь проход наверх в этом месте был завален. Путь, по которому они пришли в подземелье, исчез. Но это не имело значения, так как дорога к церкви оставалась свободной, а именно туда Ксавье и собирался идти, там был его брат. Он должен был его спасти, невзирая ни на что и любой ценой.


В кромешной темноте звучал повелевающий упрямый голос: "Скорее, Дани! Ты должен спешить! Останови собаку! Скорее!"

Мало времени, -- измученно подумал Дани. - Мне никогда не хватало времени...

Рядом с ним всё горело и грохотало, но он ничего не слышал. Тлеющие куски древних манускриптов летали вокруг, как фантастические птицы. Огненными буквами горела так и не разгаданная надпись Пуссена, ставшая многим пропуском в ту Аркадию, которую охраняло божество подземной реки Стикс, превратившееся в одного из героев его знаменитой картины: "...Крестом и этой лошадью господа я разрушаю этого демона-попечителя в полдень. Синие яблоки". То, что осталось от церкви, полыхало в огне, а он не мог двинуться с места, снова провалившись в беспросветный мрак.

К нему снова и снова возвращался тот давний сон, который так тревожил его по ночам, и иногда ему удавалось просыпаться с криком, но совсем ненадолго, потому что сон затягивал его внутрь себя, в глубину и не желал отпускать. Сейчас он понимал, что по-настоящему ему так и не удавалось никогда проснуться.

Тогда, раньше, он с каждым своим сном продвигался всё дальше и дальше, как будто был участником нескончаемого ужасного сериала.

Одним из неизменных участников этого сериала был лейтенант Арманьяк, который кричал каждый раз: "Убирайся отсюда! За тобой всегда следуют несчастье, взрывы и пожары! Это из-за твоих огненных крыльев! Убирайся отсюда!" В одном из последних снов он сказал: "Харыбай разыскивает тебя, значит, твои дела совсем плохи, парень".

Иногда в этих снах появлялся худощавый человек, похожий на итальянца, никогда не расстававшийся со своей шляпой "борсалино".

"Будь осторожен, сынок, -- говорил он. У него был такой невыразительный голос, как будто у глухого, который решился заговорить. - Собака в чешуе вырвалась на свободу. Она просто в бешенстве. Она голодна и готова загрызть многих, но тебя - прежде всего. Сам не зная того, ты стоишь у нее на пути, не пуская в этот мир. Остановить ее невозможно, если у тебя нет крыльев" - И за его спиной разворачивались большие палево-алые крылья.

В этом сне желания Дани никогда не имели никакого значения. Ксавье он видел в них постоянно. Они двигались навстречу друг другу, но так медленно и плавно, как будто под толстым слоем воды. И каждый раз им не удавалось встретиться, они проходили друг мимо друга. И каждый раз Дани вспоминал знаменитую фреску Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы: бог и Адам протягивают друг другу руки, и их пальцы уже совсем близко, но они никогда не соприкоснутся.

А потом он снова видел полицейского, рядом с которым стояла собака, грязная, в омерзительной и заскорузлой рыбьей чешуе. Морда у нее вытягивалась вперед, как у свиньи, а изо рта торчали невероятно огромные клыки.

-- Вот он! - кричал полицейский страшно и пронзительно. - Это он помешал нам всем, разрушил наш мир! Возьми его! Выпусти ему кишки!

Его слова тонули в желтой вспышке, а откуда-то издали Гийом звал Дани, и он оборачивался на его голос. Он видел недоумение и растерянность в его прозрачных изумрудных глазах, совсем как в ТОТ день... Заслонить... Защитить его... Он бежал к нему, возвращался туда, откуда сюда пришел, и снова движения были невероятно медленными. Он чувствовал, что пес преследует его, но не так медленно. Дани, с трудом преодолевая сопротивление воздуха, поворачивал назад голову, чтобы посмотреть, как далеко от него находится собака. Пес бежал следом, оставляя на промерзшей земле длинные царапины от когтей. Красноватые безумные глаза не отрывались от Дани, а из ноздрей летели огненные искры. У него огненная пасть, -- думал Дани, видя, как быстро пес сокращает расстояние. Когти громко скрежетали по льду, и он спиной ощущал горячее дыхание зверя, рвущееся из клыкастой пасти. Он знал, что через секунду эти клыки вонзятся в его шею и спину. Он успевал только крикнуть: "Гийом! Уходи отсюда! Гийом! Нет!", а потом снова проваливался в темноту. Его мысли закручивались в спираль, которая однажды должна была увести его сначала к потере сознания, а потом, совсем скоро, к смерти.


Огонь вырвался на свободу внезапно. Одним рывком он перелетел через огромный пустырь и перебрался в лес. Деревья на фоне пламени стали сначала черными, потом потонули в оранжевом свете, через секунду сделавшегося ярко-красным. Тони видел их верхушки одно мгновение, а потом они исчезли в огне. Он неотрывно смотрел на бушующую стихию, совершенно поглотившую лес и заслонившую его густым шлейфом дыма. Дым, будто на чудовищно огромном древнем жертвеннике, поднимался к низкому темному небу всё выше и выше.

-- Сегодня вечером что-то разлито в воздухе, -- невозмутимо промурлыкал рядом с ним Азиль, но теперь уже без малейшего намека на улыбку.

Вокруг него и Тони собиралось темное облако, а впереди медленно дрожал и пульсировал воздух, похожий на водяную пленку под тонким льдом, внутри которого вырастало нечто гигантское, темное. Костяк обрастал мышцами, кожей и шерстью, покрытой топорщащейся во все стороны рыбьей чешуей, как коростой.

-- Мой бог, -- пробормотал Тони. - Это чертов "попечитель"...

В дыму он мог видеть громадную фигуру Арманьяка, который по-прежнему крепко сжимал в руках газовый баллон, изготовясь для решающего удара по тонкой пленке, чтобы разорвать последнюю грань между двумя реальностями.


Тони и Азиль смотрели перед собой, ожидая чего-то в мучительном нетерпении.

Тони повернулся к Азилю.

-- Огонь... -- он произнес только одно слово, на большее его не хватало.

-- Намек понял, -- отозвался Азиль. - Ты уже хочешь спросить, сможем ли мы убрать его.

-- Да, -- кивнул Тони.

Теперь он прекрасно слышал мысли рвущегося наверх монстра из мира 681. Он хотел перегрызть глотку Огненному Ангелу, и в то же время был убежден: при любом раскладе враг потеряет свою глотку. Так или иначе.

-- Идея о скрещивании была одной из твоих самых плохих, -- сказал Азиль, обращаясь уже к псу. - Подозреваю, что самым легким для тебя окажется финал с безумием, и ты станешь одним из тех ублюдков, которых сам же и сотворил. Только в этом случае я тебя не пожалею, бывший "приятный конкурент".

Ветер становился всё сильнее, и Тони с Азилем, не отрываясь, смотрели на верхушки деревьев.

-- В принципе мы, конечно, можем убрать огонь, -- с недовольством произнес Азиль.

"А заодно и бастарда вместе с ним, -- прорвался из-под земли голос монстра. - Надеюсь, что могу на тебя рассчитывать, Азиль".

"Мало одного Арманьяка? - с ненавистью отозвался рыжеволосый Азиль. - На меня можешь не рассчитывать".

-- В принципе можем, -- задумчиво сказал Тони. - Но не считаю это необходимым. Пусть горит.

"Правильно, пусть горит, Тони, -- снова встрял монстр. - До меня этот огонь всё равно не доберется".

-- Он всё еще в церкви? - спросил Тони Азиля. - Кажется, я стал совсем плохо видеть.

-- Да, он там. - Губы Азиля тронула непонятная легкая усмешка.

Тони с беспокойством посмотрел на него: "Какого хрена он до сих пор там делает?"

Клубы дыма вздымались в небо, а Тони всё пытался мысленно прорваться к Дани.

"Вставай, сынок, скорее, немедленно... Ты сможешь сделать то, что должен. Тебе придется встать и прийти сюда. Извини..."

Дани слышал его, но не мог даже открыть глаза.

"Это убьет меня, правда?"

Тони не стал этого отрицать. Он замолчал на какое-то время. Он знал, что последний рывок скорее всего станет смертельным.

Огонь трещал и не собирался успокаиваться. Напротив, он разгорался еще сильнее.

Дани с невероятным трудом пошевелился.

"Заслонить... Гийом..."

Боль в голове сделалась невыносимой, как будто ее того и гляди должно было разнести на куски. Его голову заливала кровь. Ее привкус постоянно ощущался на губах.

"Заслони... Останови... Преодолей себя, сынок..."

"Он собирается спасти своего брата", -- мысленно произнес Азиль.

В ответ на его реплику пленка в воздухе запульсировала сильнее, и из нее раздался триумфальный вопль:

"Опаньки! Черт, я знал, что Ледяной Ангел сможет пригодиться! Всегда знал!"

"Сынок, соберись, я теряю тебя..."

"Ну что, Марк Антоний? - издевательски спросил из-под земли "попечитель". - Никак удрал твой засранец? - и, не услышав от Рафаэля никакого ответа, ответил сам себе с нескрываемым торжеством. - Никуда он не мог удрать из этого костра. Не сбежал. Засранец мертв".


Никогда еще я не чувствовал такого бесконечного одиночества. Кажется, что если я попытаюсь стряхнуть огонь с головы, она просто не выдержит и взорвется.

Наверное, так оно и может быть, сынок. Так что будь осторожен...

Какая к черту осторожность, Тони? Ты о чем? Если бы я был в состоянии, то расхохотался бы над твоими словами.

Гийом...

Да.

Тони издалека как будто вытягивал Дани из темной глубины по каплям, в пылающий мир.

Давай, давай, -- вдруг ворвался голос Азиля. - Готовься стать героем этого кино, парень. Или на худой конец умри при попытке стать им.

Дани с трудом поднялся на ноги, хотя это казалось совершенно невероятным. Он чувствовал себя сплошным сгустком боли. Невольные слезы, смешиваясь с кровью, текли по его лицу. И, несмотря на это, его не покидало ощущение силы. Крылья снова пылали за его спиной. Но теперь вдруг неведомый голос сообщил ему: "А ты не знал, Огненный Ангел, что ты так устал, что, возможно, больше всего сейчас скучаешь по смерти?"

Шевелись, Дани, он выйдет совсем скоро.

Да... Для Гийома я сделаю всё, что смогу... Возможно, на этот раз ему удастся спасти его. Может быть, нет. Но он сделал всё, что мог, он это знал, как и то, что наступило время двигаться.

Угасающий голос Тони:

Прошу тебя, избавь нас... от этого...

Воздух был раскаленным, огненным. Дома и лес пылали, как куча дров в камине. Пылало все бесконечное пространство впереди, а в центре огня дрожало почти трехмерное изображение оскаленной собаки в рыбьей чешуе, и вонь ее смешивалась с запахом гари.

Дани пошел прямо в огонь.

Спасибо, парень...

За ним тянулся длинный шлейф золотых искр. Шаг, еще шаг, еще - быстрей, быстрей, времени больше не остается...

Спасибо, друг...

Золотое сияние пылало вокруг него, и еще уцелевшие деревья начинали загораться, когда он проходил мимо них.

Еще одна горячая работенка, -- с бесконечной усталостью подумал Дани. Кровавые слезы текли по его лицу.

Еще живой... Еще живой... -- эхом отозвался "попечитель". - И он идет ко мне. У него нет шансов.

Жар был ужасным, испепеляющим. Еще немного, и он начнет закипать внутри. Жар перекинулся на голову. Дани поднял раненую руку и понял, что его волосы в огне. Дальше он пробирался, увенчанный этой горящей короной. Одежда начала тлеть, но он настолько устал, что при всем желании не смог бы даже застонать.

Что ж, бывший приятель, ты неплохо отделал меня, -- обратился он к псу. - И в этом я не вижу ничьей вины, только свою собственную...

День уже превратился в ад, а Дани был еще жив. Невероятно, но пока он был жив. Огонь взметнулся еще выше, а ветер усилился, разнося его по окрестностям всё дальше. Языки огня бежали по лесу, как испуганные стаи ланей.


Останови его... Быстро схвати его! Никто еще не мог остановить меня, даже сам Демиург! Армен, ты слышишь меня? Он идет сюда, и огонь, вместо того, чтобы остановить его, превращается в его щит! Не дай ему подойти ко мне!

Арманьяк смотрел прямо перед собой стеклянными глазами. Ангел с Огненными крыльями приближался к нему пылающим факелом. Пальцы полицейского быстро то сжимались, то разжимались.

Вы находитесь на моей территории, вы зашли в зону боевых действий, -- стучало в его голове. - Черт вас побери, вы находитесь на вверенной мне территории!

Если бы не это чертово время, следовало бы издать закон, который раз и навсегда защитил бы лично его и всех от подобных негодяев. Он буквально кипел от ярости. Его пальцы сжимались и разжимались снова.

Я ничего не могу сделать, а он - на вверенной мне территории!

Арманьяк, ты окончательно обезумел!

Ты прав, конечно, сынок, ты считал его опасным, и я тоже так считаю, хотя каждый из нас прошел свой путь, чтобы понять это. Я знаю, мы не испытываем друг к другу симпатии, но у нас одни и те же цели. И сейчас я всё исправлю! Сам!

Он ударил по плавящемуся от огня льду газовым баллоном. Желтая грязная вспышка.

-- Я всё исправлю, -- хмыкнул Арманьяк. - Сейчас ты у меня не так запоешь, собачка! Не обещаю, но попытаюсь заставить тебя исчезнуть вместе с твоей последней песней.

Он страшно улыбнулся и еще раз ударил по льду рядом с костяком. И еще одна грязная желтая вспышка.

К этому времени Дани находился уже в двух шагах от воронки, и его крылья пылали ослепительным золотом, как никогда до этого, ни в одной из жизней. Тони-Рафаэль смотрел на него, отчетливо понимая, что если сейчас не схватить этого светловолосого мальчика с пылающей короной на голове, не утащить как можно дальше отсюда, то произойдет нечто жуткое. Азиль стоял позади него и, сложив на груди руки, наблюдал за происходящим, и по его непроницаемому лицу никто не смог бы догадаться, испытывает он какие-либо чувства или нет.


Сзади деревья трещали и обрушивались одно за другим. Лес пылал, как огромный костер, который уже, кажется, был когда-то...

Дани, осторожнее! Слева! - Голос Гийома. Он даже почувствовал, как его невидимые руки хватают его и отбрасывают в сторону, и как раз в этот момент от баллона Арманьяка отлетел острый кусок металла и, едва не снеся Дани голову, просвистел мимо и исчез в пасти огненного моря.

Гийом? - Дани растерянно оглянулся.

Я с тобой, братишка, -- ответил его голос.

Скоро я покончу с этим, -- сказал ему Дани, сделав еще один шаг вперед. - Я люблю тебя.

На самом краю воронки Дани потерял равновесие, зашатался и упал на одно колено. Его крылья сияли мягким красно-золотым светом, отбрасывая нежные отблески на его лицо, и если бы кто-то увидел его в этом свете, то никогда не поверил бы, что он умирает. Почти не поверил бы...


Еще один удар по льду, и огромная извилистая трещина побежала по земле. Из земли показалась голова пса с проваленными глазами, полыхающими красным светом. Из его клыкастой пасти вырывался дым. Одно движение, -- и на поверхности земли показались мощные плечи твари в рыбьей чешуе.

-- Сейчас ты нам споешь! - закричал Арманьяк и снова ударил баллоном в промерзшую землю.

Тони не выдержал и отвернулся. Смотреть на подобное представление было выше его сил. Он только чувствовал грязно-желтые вспышки, следующие одна за другой, как выстрелы.

Колонна устрашающей плоти медленно вырастала из полыхающей земли. Внезапно горящие ненавистью глаза пса встретились с серыми глазами Дани, и его морда со странным бульканьем снова ушла вглубь.

-- Ну надо же, -- удивленно проговорил Арманьяк. - Никак собачка не желает нам спеть. Ну, держись же у меня! - И он опять ударил по земле.


Огненные брызги летели вокруг Дани, рванувшегося вперед.

Дани! Остановись! - отчаянно закричал Гийом.

Трещины змеились по земле всё быстрее и становились всё шире.

В этот момент Арманьяк почувствовал, что с его баллоном случилось нечто совсем нехорошее. Он становился невероятно тяжелым и горячим. Как будто внезапно прозрев, полицейский посмотрел в глубь зияющей воронки и едва не завопил во весь голос от ужаса. Но он не мог кричать, потому что его челюсти оказались намертво залепленными невидимой прочной лентой.

Он слишком поздно понял, что до этих пор видел совсем не то, что происходило на самом деле. Он не подозревал, что сжимает в руках газовый баллон. Он попытался разжать пальцы, но они больше не слушались его. Температура внутри баллона стремительно нарастала, и он уже начинал дымиться.

-- Нет... -- умоляющим голосом произнес Арманьяк. - Господи, пожалуйста...

Его пальцы начинали гореть и обугливаться, а руки действовали уже помимо воли, поднимая баллон в последний раз. Он даже не пытался остановиться. В этом было же столько смысла, сколько в усилиях предотвратить неминуемую катастрофу.

-- Не трогай его! Брось! - закричал Дани, но Арманьяк не видел его из-за полыхающего кругом огня.

-- Не могу! - мучительно простонал Арманьяк.

Дани стоял над воронкой огненным неумирающим факелом, и его крылья освещали весь этот темный от ненависти мир, от которого отвернулись все боги.

"Я не жду от вас даже маленькой поддержки, всесильные господа, живущие по своим законам. Конечно, я знаю, я бастард, и на моем счету немало больших и маленьких гребаных дел. Прельщение, совращение, любовь, которая всегда считалась преступной и достойной самой страшной кары. Меня называли вероломным, источником всех бед в мире, и я не мог ничем оправдаться, потому что даже таланта мне никогда не хватало... И все-таки сейчас я совершу последнее гребаное дело, уничтожив этого вашего бывшего перворожденного, пса в законе, и по своим законам - законам любви -- я буду прав. И пусть сейчас мою чистоту оценит тот единственный, кто может это сделать".

Стена огня внезапно раздвинулась, и из нее вышел белоснежный единорог, горделиво поднявший голову. Неторопливо, не замечая полыхающего вокруг огня, он медленно приблизился к Дани и положил голову на его плечо, словно желая доказать чистоту королевской крови и ее право жить по своим законам. Из огромных глаз животного падали слезы. Смешиваясь с кровью Дани, они падали на землю, огонь на которой начал замирать, а вместо него появлялись островки остро пахнущей свежестью зеленой травы и белоснежные звезды королевских лилий.

"И вы думаете, это всё? - взревел из земли монстр. - Столько сил, жертв, кошмаров, бешеная гонка, и всё это зря? Вы думаете, я уйду просто так? Не говоря ни слова? Вы сильно ошибаетесь, господа бастарды! Нет! Это не всё! Перед любым судом я оглашу список его преступлений! Не один миллион лет я, величайший из Наблюдателей, вижу всё!"

-- Плевать я хотел, сколько лет ты всё видишь, пес, -- презрительно произнес Дани. Он занес раненую руку над воронкой. - Подавись своим сраным правосудием. Ты в нем понимаешь не больше, чем я в работе ядерных реакторов.

-- Убери руку! - взревело из-под земли.

Арманьяк тоже вопил. Расплавленный пластик прожигал насквозь его плоть.

-- Помогите мне! - кричал он, и это было последним, что можно еще разобрать.

Потом он только завывал, как смертельно раненое животное. Но, даже обугливаясь, он ударил в землю баллоном, после чего его голову, как взрывом, отшвырнуло назад.

Рычание пса сделалось оглушительным, и в нем слышалась ненависть и желание убивать. В земляной воронке вздулся огромный пузырь. А потом Дани услышал бесстрастный голос Азиля:

-- Он рождается.

Он действительно рождался, ревел и стонал. Края земляной воронки быстро расползались. Пузырь пульсировал и ходил ходуном из стороны в сторону. Голодный рев гремел, накатывая волнами. Из пузыря вырвались желто-черные крылья, уродливые, как у летучей мыши. От пузыря тянуло страшной вонью и гнилью.

-- Полдень, -- раздался спокойный голос Азиля, и в нем Дани услышал уже почти не сдерживаемый протест против появления пса в этом мире.

Он медленно сжал раненую руку в кулак над рождающимся чудовищем, и между его пальцами появились первые капли крови. К этому времени на поверхности пузыря расползлась огромная щель. Зверь ревел от ненависти, он нес смерть в этот мир. Огромная пасть с острыми клыками протиснулась в этот мир.

-- Давай же! - закричал Азиль. - Дани, давай!

-- Еще секунду, -- спокойно отозвался Дани, обняв здоровой рукой голову единорога.

На его голос зверь отреагировал страшным ревом. Теперь над землей возвышалась вся его голова. Обезумевшие от ненависти глаза смотрели на Дани. Из пасти вырвался язык желтого пламени. Пес рванулся, расширяя щель. Его пасть открылась, обнажая страшные клыки. Из углов этой пасти валил дым. Его грудь разрывала оболочку между двумя мирами. Еще одно мгновение, и он сделает толчок задними лапами, вонзив клыки в живот крылатого бастарда.

Крылья Дани вспыхнули слепящим белым пламенем, сделав его похожим на огненный крест. Он негромко произнес:

-- Крестом и этой лошадью господа я разрушаю этого демона попечителя в полдень.

Кровь из раненой руки хлынула в воронку, прямо на голову огромной собаки, и в белом зареве чудовищный пес застыл, побелел. Белыми сделались даже его глаза, как у гипсовой статуи. Дымок еще струился из его ноздрей, но он уже начал исчезать в воронке, возвращаясь в свой каменный мир. Сначала он двигался медленно, а потом всё быстрей и быстрей. Он уходил с глухим рокотом, как отступающая лавина, вдруг решившая презреть законы тяготения.

Дани, весь окутанный белым сиянием, с улыбкой посмотрел на единорога. В его огромных глазах он видел отражение зеленоглазого Ледяного Ангела, Гийома.

-- Ты будешь жить, любовь моя, -- тихо произнес он.

Огонь постепенно затухал, дым бежал через поляну густыми пепельными облаками, и в них исчез единорог, в последний раз склонив голову перед Дани. Его крылья постепенно гасли, меркли, а вместе с их исчезновением возвращалась боль, но еще терпимая. Во всяком случае, он был убежден, что монстр, исчезнувший в земле, чувствует ее во много раз сильнее.

Он медленно опустился на землю и впервые за эти бесконечные ненастные дни увидел небо, ослепительно прекрасное, переполняющее восторгом, чисто-голубое, переливающееся в синий цвет, а потом почти пурпурный. А потом на темном пурпуре появились золотистые искры света. Ему показалось, что он преодолел в очередной раз несокрушимую стену, барьер, которые каждый раз выстраивала перед ним каждая его жизнь. Он видел, как идет по морскому берегу, а навстречу ему бежит Ксавье, весь в шлейфе белоснежных брызг прибоя, и вместе с ним приближается то, что называется последним и единственным счастьем, Любовью, домом... Ксавье крепко обнял его, и Дани понял, что никогда, ни в одной жизни, он не желал ничего другого: только вдыхать аромат его волос, смотреть в его прозрачные изумрудные глаза, слышать спокойное биение его сердца.

Он лежал на земле в большой луже собственной крови, и струйка крови стекала из его рта, а на губах играла счастливая улыбка.


Вечное снега кружение...

Возвращение...

Самосожжение

Мыслей нестройных и слов непонятых,

Исчезающих в черном омуте

Последней зимы, то плачущей, то скалящейся.

Ты мимо идешь, крылом не касаешься

Взглядов пустых, слов, полных яда,

Ты возвращаешься, больше не надо

Рассчитывать

Полета возможные траектории,

Искать ответы в знаках, теориях,

Утверждающих: вернуться тебе - не судьба...

Ты, Ангел, -- моя судьба,

И белый снег в твоих волосах

Мне дороже всех звезд во всех мирах,

Пока я жив, продолжается и борьба

За тебя...

С тобой...

Без тебя...

...И в веках склоняется вечно - "ТЫ",

Время неслышно разводит мосты,

А, значит, один только выход - лететь...

Возвращаться... Падать... Гореть...


Эпилог

Когда Ксавье добрался до того места, где еще полчаса назад стояла церковь, на прояснившемся на мгновение небе стали снова собираться свинцовые тяжелые тучи, и было непонятно, что посыплется из них с минуты на минуту - дождь или град огненных камней. Подвал, в который вел подземный коридор, остался почти целым. Только в одном месте над лестницей фундамент был выворочен, и сквозь внушительную дыру, ощетинившуюся белыми деревянными щепками, напоминавшими клыки исчезнувшего чудовища, пробивались слабые лучи света. Лестница была засыпана песком, сломанными досками и обломками фундамента. К тяжелому запаху гари примешивалась непереносимая вонь от протухшей рыбы.

-- Дани! - закричал Ксавье, но ответом ему было молчание. Бросив стремительный взгляд по сторонам, где он то и дело видел только безжизненные дымящиеся обломки, Ксавье понял, что его здесь уже нет. Он ускользал из его рук, как видение, как сон, увиденный под утро. Времени на раздумья уже не оставалось, -- Ксавье хорошо это понимал.

Разбрасывая руками обломки досок и кирпичей, он подобрался к дыре, зиявшей в фундаменте и, подтянувшись на руках, выбрался на поверхность. От церкви здесь не

осталось и следа, на много метров вокруг были раскиданы обломки и множество обугленных останков, больше похожих на мертвые зародыши, а не на людей. Они лежали в дымящихся черных, как нефтяные пятна, лужицах, рассеянных по всему двору перед домом.

Ксавье выпрямился и обвел взглядом раскинувшуюся перед ним панораму и вдруг впервые понял значение слов "усталость пейзажа". Во всяком случае, этот унылый и мрачный пейзаж с обгоревшим лесом и пустынной равниной, устал настолько, что был готов уничтожить сам себя. В воздухе застыла гнетущая тишина. Такая тишина обычно бывает перед страшной бурей. Природа будто собирает все силы, чтобы в один момент обрушить их на всё, что только попадется на ее пути. Шторм, о котором предупреждал отец Иеремия, грозил разразиться в любую секунду.

Взгляд Ксавье задержался на небольшом городке у подножия холма. Словно

военачальник, оценивающий силы и выгодность занятой позиции, хотя прекрасно отдающий себе отчет в том, что разбит в пух и прах, но не хочет позволить себе в этом признаться, Ксавье смотрел на внезапно осиротевшие строения. Силы в этом сражении оказались неравными, а позиция слишком невыгодна. Он, как на ладони, видел перед собой огромную яму в громадной глыбе льда, куда с шипением уходило разлагающееся белое и дымящееся существо, отдаленно напоминающее собаку, покрытую рыбьей чешуей. Земля быстро смыкала над ним края, желая похоронить его в себе как можно глубже и надежнее. Зловонный запах, исходящий от него, рассеивался медленно, но неуклонно. Существо погибало, это было ясно с первого взгляда, хотя оно до конца, пока струйки дыма, выходившие из его ноздрей, не растаяли окончательно, отчаянно боролось, безуспешно пытаясь вырваться из сдерживающего его льда.

Возле воронки стояли двое наблюдателей. Вместо третьего осталась только обгоревшая груда одежды, а у самого края ямы лежал светловолосый мальчик, окутанный слабым, еле заметным золотым свечением.

-- Дани! -- закричал Ксавье, и его крик был криком смертельно раненного дикого зверя.

Ксавье бросился к нему, совершенно не понимая, что делает. Он стремительно бежал по пустынному дымящемуся полю, мысленно умоляя: "Держись! Только не уходи!" Он не слышал низкого утробного рокота грома, грозящего вот-вот обрушиться на его голову. Он словно не касался земли, и черные крылья несли его вперед в первых вихрях брызг начинающегося дождя. Сердце рвалось туда, к Нему. Успеть... Спасти... Закрыть собой...

Дани был жив, Ксавье не позволял себе сомневаться в этом, он видел слабое

свечение его крыльев, хотя видеть это, наверное, мог только он один. Но его вера не позволяла ему упасть без сил еще и потому, что был жив сам Ксавье.

Я хочу быть с тобой, -- билось его сердце. -- Дани, ты слышишь меня? Без тебя меня нет, любовь моя... Моя единственная любовь на все жизни.


Издалека донесся зловещий нарастающий гул. Небо над головой почернело. На весь мир внезапно опустилась черная завеса, скрывшая под собой всю уцелевшую землю, дворцы и маленькие дома, леса и дороги. Поднялся сильный порывистый ветер.

Интуитивно Ксавье понимал, что это пробуждается еще одно чудовище, еще

один проголодавшийся зверь, имя которому -- ураган. Но он стоял на коленях рядом с бесчувственным Дани, прижав его окровавленную голову к своей груди.

"Вот ты и попался, Ксав, -- хмыкнул в голове чужой голос. -- Говорили же тебе, не лезь, возвращайся назад. Так бы остался жив".

"Пошел в задницу, дурак", -- мысленно ответил ему Ксавье, удивляясь собственному спокойствию. Наверное, за все свои жизни он еще не был так спокоен, как

сейчас.

Дан... Я сделаю невозможное ради тебя. Я заслоню тебя, закрою собой. И никакая сила не вырвет тебя у меня. И пусть этот шторм разорвет меня, но до тебя он не доберется.

Этот день стал для Ксавье и Дани почти точной копией ТОГО их последнего дня, только теперь, словно поменявшись ролями по иронии судьбы, старший брат стоял на коленях в луже крови перед умирающим младшим, с трудом пытаясь удержать ускользающее сознание, уговаривающее скрыться как можно скорее в спасительном безумии.


-- Джеф! -- перекрикивая страшный грохот, прокричал Тони. -- Джеф!

Ксавье обернулся и посмотрел на него. И в его взгляде была решительность, красноречивее всяких слов говорившая, что он не намерен отступать.

-- Что же вы делаете, Ангелы?! -- возмущенно заорал Тони. - Джеф, бери Даниэля и садись в машину!

Видя, что Ксавье не двигается, Тони одним прыжком оказался рядом с ним и схватил его за плечо.

-- Рано ты себя в мертвецы записал! -- закричал он. -- Мы еще повоюем!

-- Гийом, -- еле слышно прошептал Дани, вдруг приоткрыв затуманенные глаза. - Я убил его... Теперь ты... совершенно свободен... Люблю тебя... -- его голова снова бессильно опустилась на плечо Ксавье.

И в это же мгновение руку Тони, лежащую на плече Ксавье перехватила другая рука, закованная в стальную рыцарскую перчатку. Изумленно подняв глаза, Тони увидел перед собой Азиля, о котором все почти забыли. Только теперь это был не прежний шустрый секретарь Ксавье Деланси, и даже не первое лицо погибающего государства. Рядом с Ксавье стоял высокий рыцарь без шлема, с распущенными по плечам длинными рыжими волосами, суровым лицом и холодным взглядом, где блестел полубезумный дьявольский огонь.

-- Какая машина, Рафаэль? - воскликнул он почти презрительно. - Она больше никогда не заведется, как не встанет и ее хозяин. - И он указал тяжелым мечом на сгоревшие останки полицейского Арманьяка. - У нас теперь будут совсем другие способы передвижения...

Он усмехнулся так страшно, что у Ксавье упало сердце, а потом Азиль дотронулся до плеча Дани и одним невидимым движением поставил его на ноги, вырвав из рук Ксавье и загородив его собой.

-- Наши лошади ждут нас за этим сгоревшим лесом, -- заявил он. - Правда, они не белоснежны, как та лошадь господа, с помощью которой был побежден один самых страшных демонов. Но что делать? Я предпочитаю вороную масть. Поторопись, Ангел с Огненными Крыльями, потому что ты уже сделал всё, что мог, и теперь нам пора.

Ксавье изумленно смотрел на Дани. Он снова видел его глаза, сиявшие безграничной любовью. Казалось, он вот-вот готов броситься в объятия Ксавье, но сила, превосходящая его возможности, неумолимо удерживала его на месте. Он был снова похож на заколдованного принца.

-- Против этого я бессилен... -- тихо произнес Тони. - Прости меня, Джеф... Если сможешь...

-- Плевать... -- выдохнул Ксавье. - Кем бы ты ни был, Азиль, прошу тебя, отдай мне брата!

Дождь уже хлестал по измученной земле, струями стекая по его лицу, но рыцарь не замечал этого.

-- Так бывало всегда, когда с земли уходил Приносящий Дождь, -- задумчиво произнес он. - Не бойтесь: этот дождь - очищающий, дождь жизни. После первого урагана, уничтожившего всё самое отвратительное, что было на земле, живая вода возродит то, что было обречено уничтожению. Грааль выполнил свое обещание, он сберег этот мир, он подарил этот новый мир тебе, Ледяной Ангел, вымолив тебя на коленях. Теперь он может уйти. - Он накинул на плечи Дани длинный темный плащ, и капюшон скрыл его лицо.

-- Нет! - закричал Ксавье. - Ты не сделаешь этого!

Рыжеволосый рыцарь, уже слегка повернувшийся, чтобы уйти, остановился и со страшной улыбкой, обнажающей клык, торчащий изо рта, посмотрел на Ксавье.

-- Что ж, -- он был спокоен и неприступен. - Раз уж твой брат сделал для тебя так много, забыв себя самого, что ты можешь противопоставить мне? Что ты можешь сказать мне? Как ты меня убедишь, что я должен прислушаться к тебе? - Он секунду помолчал, глядя на Ксавье, по лицу которого текли капли дождя, смешивающиеся со слезами, а потом, внезапно решившись, произнес:

-- Хорошо, я дам тебе шанс, Ледяной Ангел. В моей власти перенести тебя в любую точку пространства и времени, когда ты был полностью счастлив. Я хочу понять, что такое "счастье", потому что сам никогда не испытывал его. И, как видишь, уже много веков, я могу обходиться без этого чувства, которое так много значит для тебя. Покажи мне, убеди меня, что счастье возможно, что оно способно спасти мир, и, если оно не окажется обычным миражом, я отдам тебе то, что ты просишь. Однако поторопись, мои кони не привыкли ждать долго...

-- Гийом! - внезапно воскликнул Дани, какой-то немыслимой силой разорвав сковывающий его круг молчания. - Не забудь, время здесь течет по-другому, и если на земле проходит минута, то здесь может пролететь почти вся вечность!

Рыжеволосый рыцарь вздрогнул, как от удара, и его холодные глаза метнули молнии на крылатого молодого человека, осмелившегося нарушить проведенные им границы, но, встретившись с мягким взглядом его огромных серых глаз, вдруг успокоился и сделался почти смиренным. Как будто оскаленный дикий зверь увидел перед собой огонь и отступил, признавая величие чужой силы, но не собирающийся сдаваться.

-- Я жду, Ледяной Ангел, -- произнес он, выпрямившись во весь рост под хлещущим дождем, скрывающим стеной погибающий и снова возрождающийся мир.


Такой простой, на первый взгляд, вопрос, привел меня в смятение. Я вынужден решать быстро, и это решение должно было стать единственно верным. Простым и верным. Мир застилала сплошная стена дождя, серого, как глаза Дани. И вдруг я увидел себя на берегу бесконечного моря, посреди бескрайнего неба и простора, где не было ничего, кроме волн, тихо набегающих на берег и ласково лижущих мои ноги, как большая добрая собака. Моросил мелкий теплый дождь, и моя душа наполнялась тем чувством, бесконечным, безграничным и безмолвным, как это море, как небо, как Любовь... Я знал, что Дани сейчас находится совсем рядом со мной, я был уверен в этом как никогда. Я услышал заливистый лай собаки и обернулся. Дани, стройный, гибкий, прекрасный, как морское божество, бежал ко мне по пенящейся полосе морского прибоя, и Ману весело прыгал, увиваясь вокруг него. Его волосы трепал ветер и золотило солнце, и я мог бы поклясться, что никогда и ничего прекраснее на свете не видел. Я больше не помнил, кто я такой, я растворился в том бесконечном чувстве, которому нет названия, которое на человеческом языке называется любовью, но оно не вмещало всех оттенков, что я сейчас испытывал: нежность, благодарность за то, что вижу его, что он есть в моей судьбе или рядом с ней. Что я стал его судьбой, а он - моей... Я превратился в его свет, я почти ничего не видел, кроме этого белого света. Меня больше не было. Его больше не было. Был один бесконечный свет материально ощутимой Любви.

Он бежал ко мне среди бесконечных волн со счастливым смехом, протягивая ко мне руки. Я тоже протянул к нему руки, хотя чувствовал, что не могу двинуться с места, и он не становился ближе ко мне ни на миллиметр. Мы застыли в ослепительной вспышке Любви, и, кроме нее, не осталось больше ничего.

Последним, что я слышал, был невероятно далекий голос:

-- Вот оно, ваше остановленное мгновение полного и последнего счастья. Вы помогли мне понять: в жизни есть много радостей, но они кратковременны, а есть счастье - одно и навсегда. Так что... Всем спасибо... Все свободны... Снято!