# Ультима Ратиа Регис. Часть 2

Екатерина Александровна Останина

Ультима Ратиа Регис


Часть 2


-- У меня такое впечатление, будто Шенонсо обстреливала тяжелая артиллерия, -- иронично сказал я, когда из-за груды поваленных деревьев сделались различимыми очертания замка. Но если я мог обмануть фальшивым безразличием и иронией Ногаре, то Даниэль наверняка заметил: глядя на него я видел отраженными свои глаза: темные, как будто внутри них разгорался мрачный и не предвещавший ничего хорошего огонь.

-- Гражданская война, -- коротко ответил Ногаре. - У меня тоже, как вы помните, были обширнейшие владения на юге. Теперь все они конфискованы. Я, потомок Тренкавелей, - нищий, как и вы, господин де Монвиль, а нищим выбирать не приходится...

-- И все же вы решили не покидать страну? - спросил я.

-- Но ведь и вы здесь, -- удивился Ногаре, -- и не могу даже сказать, что из-за монархических убеждений.

-- Верно, -- согласился я. - Нет смысла бежать куда-то, выживать, а потом все равно - один конец. Это же моя земля и уходить с нее я не собираюсь.

-- Вот и я рассуждал приблизительно так же, -- Ногаре поправил шляпу и пришпорил коня.

Всадники миновали огромный сад, большинство деревьев в котором было безжалостно вырублено, и только кое-где на клумбах можно было заметить желтеющие лилии, розовый шиповник, в который превратились бывшие розы и жалкую поросль резеды. Поймав мой взгляд, Ногаре объяснил:

-- Прошлая зима выдалась очень суровой, поэтому выбирать нам не приходилось. Пришлось рубить деревья и даже кое-что из мебели... Конечно, из той, что не успели растащить местные крестьяне, мародеры и "граждане".

-- И много сейчас народу в замке? - поинтересовался я.

-- Сейчас - не особенно; всего человек десять; вместе с вами - двенадцать. Я ожидаю, что подкрепление подойдет завтра, и нас уже будет не меньше сорока, а этого, думаю, будет достаточно, чтобы отстоять замок от санкюлотов. Мы со дня на день ждем помощи от Европы, но... честно говоря, господин де Монвиль, эта надежда тает с каждым днем, как мартовский снег... Видите, я с вами вполне честен.

-- Вполне... -- произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. - Одним словом, да здравствует свобода, равенство и братство... Так ведь у них принято говорить?

-- Вы как были индивидуалистом, господин де Монвиль, так и остались им, -- с упреком взглянул на меня Ногаре.

-- О да! - воскликнул я, подставив лицо жаркому ветру, игравшему моими черными волосами. - На вашем языке все это именно так называется, хотя, если бы я затеял спор, то он затянулся бы надолго, а я слишком устал и, честно говоря, хочу спать, господин Ногаре. Поскольку хозяин здесь теперь вы, то не соблаговолите ли сказать, где нам с Даниэлем придется разместиться?

-- На втором этаже много пустующих комнат, -- отозвался Ногаре. - Но кроватей крайне мало. Как вы смотрите на то, чтобы удовольствоваться одной? - и он внимательно посмотрел в мои глаза.

-- Нормально смотрю, -- коротко ответил я.

За все время разговора я не посмотрел на Даниэля ни разу. Даниэль как во сне шел по разбитой винтовой лестнице вслед за мной и Ногаре, который что-то объяснял про карательный отряд, про план, который еще требуется разработать... И не будет ли так любезен дорогой граф де Монвиль?.. Нет, дорогой граф теперь вовсе не собирается быть любезным... Конечно, всем известен строптивый и даже - больше сказать - просто невозможный характер милого графа, но то, что прощали ему женщины, вряд ли станут прощать мужчины, тем более, в военных условиях. Да плевать, -- ответил я, -- и на женщин, и на мужчин; "люди - хрен на блюде". Ах, пропасть ни за что? А вы что, считаете себя бессмертным, господин Ногаре? Ах, не считаете, но долг, честь, совесть... У меня, видите ли, свои понятия о долге, чести и совести, и свой долг я выполню, не сомневайтесь, а то, что меня могут отправить на гильотину как господа с голубой кровью, так и эти свиньи-"граждане" - так почему господин Ногаре считает, что господин де Монвиль не готов к подобному обороту дела? Короче, у господина де Монвиль свои планы и посвящать в них он никого не собирается, а если такое положение вещей кому-то не нравится, то это - только его проблема, а вовсе не господина графа. Он находится в своем замке и единственное, чего он хочет - выспаться, наконец, черт бы вас всех побрал!

Даниэль был несказанно рад, когда Ногаре, наконец, отворил одну из комнат на втором этаже, и этот спор, грозивший перерасти в ссору, мог утихнуть. Он так, во всяком случае, надеялся.

Действительно, так и произошло. Я застыл на пороге комнаты. Не скрою, в этот момент мне отказала моя привычная невозмутимость. Я помнил обстановку этой комнаты совершенно другой: куда только делась мебель, созданная итальянскими мастерами из редкого дерева, исчезли роскошные гобелены, не говоря уже о тканях, вазах и прочей - уже, можно сказать, ерунде. Обивка висела рваными клочьями - от потолка и расстилаясь на полу наподобие дохлой рыбы, такой же грязной и отвратительной. Единственным предметом мебели оказалась огромная уцелевшая кровать, застланная потертой оленьей шкурой.

-- По крайней мере, крыша над головой, -- робко произнес Даниэль.

Звук его голоса привел меня в чувство. Я перешагнул через порог и, когда обернулся к Ногаре, как когда-то давно (как будто в прошлой жизни) ослепительно улыбался.

-- Говорят, нищим снятся просто сказочные сны, -- сказал я нашему проводнику.

Ногаре пожал плечами.

-- Не знаю. Я никогда не вижу снов. Впрочем, возможно, и вижу, но сразу забываю. Сейчас такое время, что становится не до снов. Желаю вам приятно отдохнуть, господа. Когда вы отдохнете, возможно, ваше настроение немного улучшится, и мы сможем поговорить серьезно. Примите мои соболезнования, господин де Монвиль, хотя все мы - в равном положении, поверьте.

-- Я знаю, -- ответил я. - Мы побеседуем после, господин Ногаре... Все после...

И я закрыл дверь прямо перед лицом собеседника, не смущаясь тем, как тот может отнестись к подобному жесту. Медленно... Казалось, ноги отказываются слушаться меня, я подошел к окну и долго смотрел на бездонно-синее небо, на котором росли и распушались кудрявые облака, похожие на замки, сказочных драконов или лошадей. Я не хотел обернуться и еще раз увидеть эту комнату, и, честно говоря, я вообще ничего не хотел видеть.

-- Будет дождь, -- сказал я, просто подумал вслух.

Возвращаться даже мыслями в разоренную комнату совсем не хотелось, но это не могло продолжаться долго ("Стояние на Угре!" - почти истерически расхохотался внутренний голос, всегда отличавшийся черным юмором). Я отвернулся от окна и сказал:

-- Если идти, то до конца, и плевать на Минотавров и ангелов, умеющих превращаться в рыб.

-- Да ведь теперь все равно бесполезно рассуждать, -- откликнулся Даниэль. - Игра уже давно началась.

-- Да, -- ответил я и, не глядя вокруг, подошел к кровати. - Прости, малыш, я устал, -- сказал он. - Никогда не думал, что смогу когда-нибудь так устать. Честно говоря, я сам себе казался вечным, никогда не устающим. Понятие усталости было не для меня. А теперь, наверное, все, предел.

Я лег прямо на оленью шкуру и мгновенно провалился в сон. И снова я видел себя самого, спящего, и Дани со стороны.


Дани осмотрелся вокруг и понял, что эта, с позволения сказать, обстановка вгоняет в непроглядную тоску. День разгорался, но жаркие лучи солнца не проникали в комнату, окно которой сплошь заслоняли могучие старые деревья, одни из тех, что еще не успели вырубить зимой. Ничего, пройдет еще совсем немного времени, и их время тоже придет. Самое страшное - что боль в сердце не проходила. Она не просто настораживала; Дани понимал, что что-то происходит с ним. Что это? Наконец, он нашел в себе силы признаться - ему страшно, ему не просто страшно, но он находится на грани паники, когда хочется кричать, биться головой о стену и бежать, не разбирая дороги. А что, собственно, случилось? Случилось то, -- ответил он сам себе, что он потерял все. Конечно, потеря состояния страшна сама по себе: нужно же чем-то элементарно кормиться. Они с Гийомом не ели уже два дня, но не успели почувствовать голода, а что будет дальше?

Дани боялся самого себя: как он будет себя вести и дойдет ли до такого состояния, что ему будет все равно, с руки какого хозяина есть - не важно плохого или хорошего. И что станет заставлять делать такой хозяин? Да все или, вернее, ничего особенного в глазах окружающих. Он будет заставлять делать обычные вещи, работать как все остальные, или ходить на службу, вынуждая радоваться, что хоть крыша над головой имеется. И зачем он только сказал Гийому про эту крышу? И верил ли он сам в то, что говорил и разве не чувствовал он при этом безумной, раздирающей мозг, тоски? А потом хозяин скажет: ты несостоятелен, ты не востребован; ты не нужен (он не скажет: нам нужны серые личности; у нас наступило крысиное время, но в крысиное время человек явно не востребован, и только посмей при этом остаться человеком! А разве человек не хочет есть? Тоже хочет, и порой не меньше, чем крысы). Он обязательно скажет: ты считаешь себя необходимым? - Ошибаешься. Но, впрочем, я никого не держу. Хочешь - плыви сам по себе, раз уж тебя заела твоя нереализованность и стремление к высшим материям. О высших материях можно рассуждать, когда у тебя полон кошелек; когда же тебе хочется элементарного куска хлеба, то приходится вести себя так, как и нищие на улицах. Ты никогда не задумывался, милый Дани, почему они потеряли всякую брезгливость? Нет? А зря. Ты всегда проходил мимо этой стороны жизни, не желая даже глаз поднять. А почему? Ты боялся. Боялся стать когда-нибудь таким же.

Значит, остается только один или, вернее, два пути, которые суть одно и то же - умереть душевно, что очень больно, мучительно, долго (кто бы мог подумать, что душа способна агонизировать так долго?) или физически, что не менее страшно (и для этого, вероятно, требуется огромная сила духа, когда ты должен противостоять в совершенно неравной борьбе каждой клеточке своего тела, которая - каждая - кричит: жить, жить и еще раз жить - любой ценой!).

Ему страшно, потому что он почувствовал себя одиноким, потому что то же самое испытывают дети, когда родители начинают болеть или умирают. Ничего не сравнится с этим страхом. Ты теряешь опору; падает стена, что отделяла тебя от этого жестокого, несправедливого мира, знающего только одно слово: "нет" или одну фразу "все места уже заняты"... Он смотрел на спящего брата и думал: "Неужели он потерян для меня навсегда?". Но почему? Он и сам не знал. Он просто боялся до дрожи. Дани, казалось, видел почти осязаемо, как начинает уменьшаться в размерах. Еще немного, и он станет таким же, как пятилетний ребенок, брошенный на чужой улице, никому не нужный, не интересный. И что из того, что он выглядит как взрослый ("ты уже большой мальчик, и сам способен принимать решения и отвечать за собственные поступки"). - Нет, жалости, сочувствия, понимания он не дождется. Он уже не мог думать ни о чем. Дани смотрел на спокойное лицо брата (чересчур спокойное, и это тоже страшно: подобное выражение лица он видел на лицах покойников), разметавшиеся во сне длинные черные волосы, его судорожно сжатые пальцы и в голове стучало только одно-единственное слово: "страшно".

В коридоре раздался гулкий звук шагов, и Дани вышел из комнаты: ему не хотелось, чтобы разбудили Гийома: он почему-то был абсолютно уверен, что люди, кем бы они ни были, направляются именно к нему. Так оно и оказалось: навстречу шли Ногаре с какой-то оборванкой, в которой ему чудилось нечто знакомое и при этом неприятное и - более того - устрашающее. Сердце глухо стукнуло: "вот оно".

-- Господин Д'Азир, -- произнес Ногаре, приближаясь. - Нам нужно пройти.

-- Нет, -- сказал Даниэль, и в его глазах, видимо, проблеснуло что-то, что заставило гостей остановиться.

-- В чем дело? - спросил Ногаре сухо и сдержанно, но даже светлая ниточка шрама, тянувшегося через все его лицо, заметно побелела.

-- Господин де Монвиль спит. Он не спал всю ночь, -- сказал Даниэль. - Я не пропущу вас все равно.

-- Ладно, -- по-прежнему сдержанно произнес Ногаре. - Тогда, быть может, вы, господин Д'Азир, сможете прояснить ситуацию.

-- Я слушаю вас внимательно. - Даниэль скрестил руки на груди (невольный жест обороны - отметил он про себя).

-- Видите ли, -- терпеливо сказал Ногаре. - Сейчас к нам пришла вон та нищенка. Да, вон та, что прячется за колонной. Она утверждает, что приходится родственницей то ли вам, то ли господину де Монвиль. Она очень настаивала на встрече с господином де Монвиль, и это обстоятельство меня сильно насторожило. Откуда этой женщине знать, где вы находитесь? Она утверждает, что сбежала от карательного отряда, но кто даст гарантию, что это - не шпионка? Может быть, вы сможете?

-- Может, эта родственница все-таки соизволит показаться? - с вызовом спросил Даниэль.

В ответ на его слова девушка, до сих пор скрывавшаяся за одной из колонн, решилась выйти к свету.

-- Только не говори, что ты не знаешь меня, Даниэль, -- произнесла она, и Даниэль с некоторым ужасом и омерзением узнал в грязной нищенке с растрепанными волосами, одетой в платье, разорванное самым откровенным образом, не оставлявшим сомнений в том, в какой ситуации это произошло, Марианну, и в ее глазах снова мелькали красноватые искры.

-- К несчастью, господин Ногаре, -- произнес Даниэль, -- я действительно ее знаю. Это Марианна.

-- Я же говорила вам, что я - не шпионка! - заносчиво сказала девушка, обращаясь к Ногаре.

Чувствуя, как в нем закипает неуправляемое бешенство, Даниэль выдохнул:

-- Не стой так близко, Марианна. От тебя воняет, как от взвода солдат.

-- Это для тебя, малыш, -- улыбнулась Марианна. - Думаю, Гийом отнесется ко мне с большим пониманием. Даже если увидит в таком виде, думаю, он не особенно смутится.

-- Иди вымойся и приведи себя в порядок, -- сухо ответил Даниэль, подавляя желание заехать ей по лицу, и только отвращение удерживало его руку. Но чувство было сильнее него.

-- Я же вас предупреждала, господин Ногаре, -- выразительно посмотрела на своего спутника Марианна.

-- И о чем же ты предупреждала? - белея от злости, спросил Даниэль.

-- Да неважно, так... -- усмехнулась Марианна. - Знаешь, Даниэль, в подобной ситуации, если бы ты был девушкой, я бы посоветовала тебе повеситься на собственной косе, а так... сам выбирай, на чем тебе вешаться. Но шансов у тебя никаких, малыш, понял?

-- Марианна, мне жаль, что ты не мужчина! - крикнул Даниэль, уже не сдерживаясь.

-- Отчего же? - она явно издевалась над ним.

-- Я дал бы тебе в морду!

-- Когда Юпитер сердится, он не прав, -- заносчиво произнесла Марианна, а потом снова обернулась к Ногаре. - Господин Ногаре, если в роли Юпитера Даниэль не прав, то он, во всяком случае, подал мне неплохую идею: мне надо привести себя в порядок перед визитом к графу де Монвиль. - Она сделала несколько шагов, а потом опять взглянула через плечо на Даниэля: -- Кстати, милый Дани... Господин Ногаре сказал, что места в замке нет так уж много, а потому вам с Гийомом придется немного потесниться на постели. Правда, при этом может оказаться, что ты окажешься лишним... Но как юноша благовоспитанный, ты ведь не станешь мешать нам. Нам с Гийомом нужно о многом поговорить.

Ногаре, до сих пор молча наблюдавший разыгрывающуюся на его глазах сцену, сказал спокойно:

-- Кажется, даже если бы вы не захотели узнать ее, господин Д'Азир, я все равно был бы вынужден поверить в то, что вы - действительно родственники.

Даниэль смотрел, как Ногаре и Марианна уходят, а сам даже не чувствовал, что держится за ручку двери с такой силой, что пальцы сводит. "Вот оно!" - подумал он, заходя в комнату. Но что конкретно - сказать было пока невозможно. Гийом, казалось, спал по-прежнему спокойно. Даниэль сел на кровать рядом с ним и осторожно погладил его волосы, так, чтобы не разбудить: он просто прикоснулся, как к чему-то невозможному, как к картине, которая - ты знаешь - никогда не оживет. "Конец, -- подумал он. - Окончательно и бесповоротно"...

Гийом открыл глаза, как когда-то давно - сияющие, как прозрачные изумруды - и улыбнулся.

-- Ты не спишь? - спросил Даниэль.

-- Ты так кричал, что мудрено было не проснуться, -- сказал Гийом. - Что произошло и почему ты весь дрожишь?

Даниэль молчал.

Гийом приподнялся на локте.

-- Малыш... -- сказал он.

Даниэль неожиданно схватил его за руку:

-- Гийом, ты ведь не бросишь меня здесь? Я ничего не понимаю, но мне плохо. Скажи, что ты не бросишь.

Гийом с таким изумлением посмотрел на него, что Даниэль смутился.

-- Видишь ли, Дани, -- медленно произнес он. - Пообещать подобное я не в силах. Есть такое понятие - обстоятельства. Я ведь не Господь Бог, я - просто человек, и я не могу быть рядом вечно. Даже наверняка скажу: мы расстанемся - это точно. Просто ты меня очень тревожишь. Я не хотел бы оставлять тебя таким беспомощным. Хотя, наверное, и это тоже не в моей власти. Все расстаются, разъезжаются, женятся, умирают, наконец. Это жизнь, и не мы ее придумали.

-- Там была Марианна, -- мрачно произнес Даниэль (если уж все плохо складывается, то пусть будет еще хуже, так - чтобы дальше некуда).

-- Вот как! - усмехнулся Гийом и сел на кровати. - И что?

-- Она хочет видеть тебя. - Даниэль сам себе казался ныряльщиком, который знает, что прыгает, но до дна на этот раз не достанет - все, конец.

-- Ну так пусть посмотрит, -- сказал Гийом, внимательно наблюдая за Даниэлем. - И я тоже заодно посмотрю...

Даниэль поднялся с кровати и подошел к окну. Он смотрел на небо, на котором уже наливались дождем зловещие серые тучи, на тревожно мечущуюся листву и ничего не видел. Гийом подошел к нему сзади и обнял за плечи, не говоря ни слова. Даниэль обернулся и уткнулся в его плечо - только бы он не видел выражения его лица; а уж его слез он точно больше никогда не увидит! Он дал себе слово: лучше умереть, но никаких слез!

Даниэль слышал, как дверь в комнату отворилась без предварительного стука, но ни он сам, ни Гийом не пошевелились.

-- Господин Ногаре, я же вас предупреждала. Видите, я права, -- раздался задорный голосок.

-- Привет, Марианна, -- сказал Гийом, не оборачиваясь. - Ты ничуть не изменилась.

-- А вот Даниэль другого мнения, -- отозвалась Марианна.

Даниэль поднял голову: теперь уже Марианну можно было узнать без труда: в новом, хотя и скромном платьице, с искусно уложенными волосами и чистым лицом, она казалась одновременно воплощением прелести и порока.

-- Я оставляю вас, господа. Поговорим потом, -- произнес Ногаре, и его шаги стихли за дверью.

-- Гийом, мне нужно поговорить с тобой, -- настойчиво сказала Марианна. - Да повернись же ты ко мне!

Гийом обернулся.

-- Ну? - спросил он. - Говори.

-- А разве так положено встречаться родственникам? - игриво поинтересовалась девушка. - Где же объятия и поцелуи?

-- С этим мы немного подождем, -- Гийом одарил ее одной из своих самых неотразимых и искрящихся улыбок. - Кто знает, откуда ты выползла? Вернее, из-под кого?

Марианна вспыхнула:

-- Это Даниэль успел тебе наговорить про меня? Если я расскажу тебе все, что мне пришлось перенести, ты еще прощения у меня просить будешь!

-- Да ладно тебе, Марианна, -- отмахнулся Гийом. - Нам ли с тобой не знать друг друга? Разве я не говорил тебе, что ты выживешь при любом режиме? Кажется, именно так и получилось. А Даниэль мне ничего не успел рассказать; так что в этом ты, моя дорогая, ошиблась.

Марианна неожиданно сделалась серьезной и со странным выражением лица взглянула в глаза Гийома.

-- Мне срочно нужно поговорить с тобой, -- отчетливо произнесла она. - Это очень важно.

В другое время Гийом сказал бы: "У меня нет секретов от Даниэля", по крайней мере, так думал сам Даниэль (что он думал - оказалось только его проблемой), но что-то было в глазах Марианны. Что-то такое, что заставило Гийома не сказать именно так, и вместо этого он, помедлив минуту, решительно произнес:

-- Хорошо, Марианна, давай выйдем в сад, и там ты расскажешь мне все, что собиралась.

Они подошли к двери, и Марианна, прежде чем уйти, не удержалась, чтобы не бросить на Даниэля торжествующий взгляд победительницы.

Почему, когда тебе скверно, в голову лезут какие-то странные образы? Вот, например, о воздушном шарике с надписью "люблю тебя". Несколько дней он парил под потолком, а потом начал ползать по полу, напоминая больное животное... Он ползал всюду, несчастный и жалкий и все время путался под ногами, раздражая и одновременно вызывая жалость. Потертый, с потускневшей надписью шарик как будто просил, чтобы на него, наконец, наступили и раздавили окончательно...

Даниэль стоял у окна и смотрел, как по саду медленно идут мимо погибшего цветника с жалкими остатками желтых лилий Гийом и Марианна, и Гийом, внимательно склонив голову, слушает, а та, что-то оживленно рассказывает ему, время от времени заламывая руки и прижимая к глазам платок. Даниэль сам себя ненавидел. Наверное, не надо было смотреть, но что другого оставалось делать в этой разгромленной комнате? Оглядывать то, что осталось от роскошного прежде Шенонсо, - это было выше его сил. Но главное, наверное, все же было в другом. Чутье подсказывало ему, что рядом - враг, и этот враг - Марианна. Как только Гийом этого не понимает? Не видит, не хочет видеть? Почему он так долго слушает ее? Раньше он так слушал только его...

Первые капли дождя упали на листву деревьев, брызнули на лицо, ветер откинул назад и немедленно спутал волосы. Даниэль видел, как Гийом и Марианна скрылись под огромным дубом, и его ветви совершенно спрятали их от посторонних глаз. Даниэль больше всего на свете хотел, чтобы хлынул ливень, и тогда Гийом наверняка вернулся бы, но дождик был мелким, моросящим, оставляющим после себя только тяжесть, духоту и непонятную неутоленную жажду.

Даниэль отошел от окна и лег на постель, тупо глядя в потолок. Не было больше ни мыслей, ни чувств, ни эмоций. Если бы можно было лечь и умереть - просто по желанию, -- он давно бы уже сделал это. Но достичь этого счастья еще не удавалось никому, разве что греческим стоикам, но это больше напоминало легенду. Сумерки, усиливающиеся из-за дождя, постепенно погружали во мрак царящее кругом разорение, и от этого отчего-то делалось легче. Главное - не видеть ничего. Даниэль закрыл глаза и представил, как в голубом небе плывут тысячи голубых шаров, и на каждом написано: "я люблю тебя"; они поднимаются так высоко, что уже больно смотреть. Они сливаются с голубым небом; они становятся самим небом... Почему так долго не идет Гийом? Это была последняя мысль Даниэля. Он заснул совершенно неожиданно для себя. Он помнил, что даже постоянно повторял про себя: "Я не буду спать, я дождусь его". Вышло так, что не дождался.


"Плачет Белоснежка, Стонет Белоснежка, И, сама не понимая, Странно улыбается себе"... -- эта странная мелодия и безумные слова заставили Даниэля вернуться к действительности. Когда он открыл глаза, его окружала непроглядная мгла, хотя он понял, что времени сейчас должно быть не так уж и много - во всяком случае не глубокая ночь. Он не знал, сколько сейчас времени, и первое, что он подумал: в этих местах ночи такие темные, что меня не удивляют рассказы местных жителей, уверявших, будто своими глазами видели огненных змей, залетавших в их печные трубы... Огненных змей он не видел; только мимо окна прошелестело что-то большое, шумно хлопающее крыльями, вероятно, ночная птица. Она скрылась так же внезапно, как и появилась, и откуда-то издалека донесся ее тоскливый короткий крик, и словно ему в ответ, раздался долгий вой волков.

Даниэль мгновенно вспомнил: Гийом, Марианна, Ногаре... Почему так тихо кругом? Он вскочил с бешено колотящимся сердцем, протянул руку, ощупал место рядом с собой. Там было пусто. Не было никого. Гийома не было. "И не будет больше", -- почему-то подсказал ему внутренний голос.

Даниэль поднялся с постели и ощупью выбрался из комнаты. Вероятно, он оказался прав: сейчас еще не было особенно поздно; во всяком случае, снизу, из кухни, превратившейся в последнее время в столовую, доносились оживленные голоса, а время от времени раздавались взрывы хохота.

Даниэль спустился по каменной винтовой лестнице с разрушенной лепниной. Под его ногами хрустнула известка, что-то быстро юркнуло в сторону: должно быть, мышь. Дверь в столовую была открыта настежь, и за столом Даниэль увидел Ногаре и его друзей, которые заканчивали ужинать, -- судя по запаху, жареными утками. По их раскрасневшимся лицам можно было понять, что запасы мальвазии они уже успели значительно сократить.

Увидев Даниэля, Ногаре, в расстегнутом сюртуке и растрепавшимися волосами, крикнул:

-- А вот и господин Д'Азир! Проходите, просим вас, присоединяйтесь! Хотя мы уже почти закончили, но для вас еще немало осталось. Мальвазии, во всяком случае, хватит!

Даниэль вошел, но смотрел на окружающее с таким видом, словно пытался понять, где он вообще находится. Его взгляд растерянно блуждал по лицам окружающих. Он понимал, что должен что-то сказать или спросить, но не мог еще осознать, что именно, поэтому Ногаре ответил за него:

-- Вы, наверное, долго спали, господин Д'Азир, и теперь хотите знать, где господин де Монвиль?

Даниэль подошел к нему и сел рядом на пустующее место, все еще не понимая, что же именно происходит. Вокруг гремел хохот. Кто-то из роялистов рассказывал очередной анекдот.

-- Где господин де Монвиль? - повторил Даниэль эхом.

-- Его нет, -- коротко ответил Ногаре. - Присоединяйтесь к нам, господин Д'Aзир. Выпейте немного, это поможет вам проснуться, а потом мы вместе наметим план разгрома карательного отряда санкюлотов. Завтра утром придет помощь, и мы сможем сражаться с ними на равных. По нашим данным, в отряде этих бесштанных находится не более сорока человек. К утру нас будет не меньше.

Даниэль слушал его, не понимая, зачем все это ему говорится.

-- Где Гийом? - спросил он, чувствуя, как растет в нем затуманивающее мозг бешенство.

-- Ваш кузен отправился куда-то с той милой девочкой, ну, Марианной, -- небрежно ответил Ногаре, всем видом показывая - неинтересная тема.

-- Куда отправился? - закричал Даниэль.

-- Да успокойтесь вы, господин Д'Азир, -- похлопал его по плечу Ногаре. - Наш патруль видел, как они углублялись в лес. Видимо, им хотелось немного побыть наедине. Ну как вы не понимаете - долгая разлука, желание побыть вдвоем... Любовь, морковь...

-- Бред... -- пробормотал Даниэль и посмотрел на собеседника как на сумасшедшего.

-- Ну отчего же? - усмехнулся Ногаре. - Марианна очаровательна; тем более, между ними раньше что-то было... Никакой не бред: все логично. Марианна казалась необыкновенно веселой. Она сидела на вашем же месте и пила мальвазию, после чего стала еще прелестнее. На минуту я подумал: счастливчик ваш брат - в такое время нашел себе столь красивую девушку. Ну еще бы - не всем же довольствоваться маркитантками!

Даниэль вспыхнул:

-- А Гийом?

-- Что Гийом? - не понял Ногаре.

-- Тоже пил вместе с ней мальвазию?

Ногаре призадумался:

-- Да вроде бы нет. Он зачем-то поднялся наверх, потом спустился и отправился к лошадям. А дальше позвал Марианну, и они уехали, сказали, что в лесу сейчас не холодно, и им надо завершить одно дело....

И он весело, от души, расхохотался.

Даниэль встал. Его лицо пылало, и он молил бога, чтобы окружающие этого не заметили, хотя перемен в нем они не заметили бы в любом случае: все, сидящие за столом, были одинаково красны и одинаково поглощены рассказами, анекдотами и бессвязными историями.

Даниэль посчитал в уме от одного до пятидесяти, в то время как Ногаре осушил еще пару бокалов мальвазии.

-- У вас есть свеча? - спросил он как можно ровнее (голос все равно предательски дрожал).

-- И не одна, -- с готовностью ответил ничего не заметивший Ногаре, а потом широко и двусмысленно улыбнулся. - А вам зачем?

-- Господин Ногаре! - воскликнул Даниэль, но потом невероятным усилием воли заставил себя сдержаться. - В мою комнату забыли принести свечу и теперь там страшно темно. Я не люблю спать в темноте. Это вы можете понять?

-- Да не расстраивайтесь вы так, -- повторил Ногаре дружески. - Найдете себе какую-нибудь бабочку... -- Его голова опускалась на стол сама собой, но он стоически боролся со сном и мужественно поднимал ее снова. - А свечи... Да берите их сколько угодно... -- Он развел вокруг себя руками. - Вон сколько всякого добра!

Даниэль наклонил голову, не говоря ни слова, потому что знал - каждый произнесенный им звук превратится в крик, а потом последует битье посуды и метанье в стену оставшейся в живых мебели. Поэтому он молча взял одну из свечей в подсвечнике и пошел обратно, наверх.

-- А поесть, господин Д'Азир? - крикнул ему вслед Ногаре.

-- Некогда, -- уже с лестницы ответил Даниэль. - Я не голоден. Спасибо.

Он переступил порог комнаты, и темный свет свечи осветил царство полного разгрома и разорения. Почему Гийом с ним так поступил? А почему, собственно, он должен предупреждать тебя, Даниэль, о каждом любовном свидании, которое назначает? Ты что, первый год знаешь Гийома: он не пропускает ни одной юбки и вообще, говорят, -- всего, что движется. Но нет, это не вязалось со всем его поведением, с его разговором с Марианной. Не это он видел в его глазах... Но тебе-то что за дело? Он разве звал тебя? Разве ты был нужен ему? Значит, не нужен. Вот и все, что можно сказать по этому поводу: Даниэль, ты ему не нужен. Убийственная формула, после которой остается только отступить в сторону и забыть, что у тебя вообще имеется такой орган как сердце. Вычеркнуть его из своей жизни, отойти, дать свободу. Он хочет жить так, как хочет и даже если ты видишь, что он погибает, имеешь ли ты право ему мешать? Ведь это его свобода, а если ты вздумаешь помешать ему, единственное, что получишь - это удар в морду. Ты хочешь получить по морде? Ах, нет? Тогда отойди и подумай, как тебе жить дальше. Одному. Своей собственной, не пересекающейся с Гийомом, жизнью... Все равно у тебя каменное сердце, Даниэль, несмотря на все твои слезы. Ты можешь быть очень жестоким и бесчувственным. Ты переживешь... Переживешь, умрешь... Какая разница? Конец.

Пляшущий свет свечи бросил на стены огромные причудливые тени, осветил пустую - безнадежно пустую кровать. Ночной ветер ворвался в комнату и швырнул рваную горсть пожелтевших от жары кленовых листьев. Кажется, кленовые листья служат символом этих одуревших от крови и разбоя "граждан"... Даниэль невольно обернулся, проследив глазами безумный полет листьев, и свет выхватил из темноты каминную полку. Даниэль подошел к ней как во сне: там смутно белел большой белый лист бумаги, придавленный мизерикордией, и только сейчас Даниэль увидел, что ее рукоять украшает янтарная фигурка волка. Изображение волка тускло светилось и, видимо, настолько раскалилось, что бумага под ним пожелтела и, казалось - еще немного - и она вспыхнет. Даниэль поспешно убрал в сторону мизерикордию и схватил бумагу.

Он сразу узнал острый и четкий почерк Гийома, но не сразу понял смысл написанного, поэтому был вынужден несколько раз перечитать слова, смысл которых никак не хотел пробиваться в его сознание.

"Мой дорогой Дани, мой милый малыш, -- писал Гийом. - Прими это как данность: мы с тобой расстаемся. Сначала я думал - не сказать ли тебе, но не решился будить тебя: ты так спокойно спал. А потом я подумал: так будет лучше - проститься без долгих прощаний, слов и эмоций. Я уезжаю и вполне вероятно, что больше мы с тобой не встретимся. Дело в том, что Марианна сказала, будто в Лакосте, откуда ей удалось сбежать от санкюлотов, осталась еще наша тетушка Л'Этуаль. Не думай, что я верю ей, но ведь никогда ничего нельзя сказать наверняка. Марианна говорит, что заключенных охраняют плохо, и охрана каждый вечер напивается: вроде бы поэтому она смогла исчезнуть незаметно для них. Врет, конечно. Думаю, она переспала со всеми, с кем только возможно. Но это неважно. По словам Марианны, в Лакосте не более десяти санкюлотов, а потому, если все сказанное - правда, то я сам, один, справлюсь с этой задачей без труда, и ты мне не нужен. Впрочем, в таких делах ты мне действительно не нужен - хочешь - обижайся, хочешь - нет. Лучше бы ты обиделся и лучше бы проспал до утра, а еще лучше - если бы янтарный волк сжег все, что я сейчас написал. Еще немного - и я, кажется, сам буду жалеть о том, что сделал. Если же ты проснулся раньше, то посмотри на часы: если я не появлюсь до полуночи, значит, можешь не искать меня. Это значит только одно - меня больше нет в живых, а потому твои жертвы будут напрасны. Запомни: мне не нужен ни ты, ни твой героизм. Ты не нужен мне! Не нужен!

И все же, зная тебя, я хочу сказать тебе: никогда не выживай, Даниэль. Живи, но не выживай, только так ты сможешь сохранить себя. Ты сможешь. А если я не выдержу испытания, то какое я после всего этого воплощение силы? - Уже не сила, а одна фикция. Получается, во всей истории я тоже не нужен.

Итак, живи, Даниэль, и никогда не иди на компромисс с самим собой. Научись внятно говорить слово "нет", даже когда тебе очень плохо и впереди не видно ни малейшего просвета. Выход всегда есть, Даниэль. В жизни не бывает безвыходных ситуаций. И еще: не ешь с руки любого хозяина, не продавайся за кусок хлеба, если хочешь остаться самим собой. Никогда не поступай так, как собаки, которые жрут отбросы, и их рвет, а потом они все равно продолжают жрать уже собственную блевотину.

Не выживай, Дани! Иногда бывает лучше умереть - но это я сказал больше для себя... Извини, я слишком многословен, и так хотел бы сказать тебе многое, но времени уже не остается и я уже не знаю, правильно ли поступаю и говорю. А потому мне пора заканчивать. Дальше ты полетишь один: будь к этому готов. Ты сможешь, запомни это, что бы тебе ни говорили. Ты сможешь все! Ты прорвешься! А мне ты не нужен.

Прощай и держись Ногаре. Я поговорил с ним немного; он - умный человек и рассуждает весьма здраво. Когда сопротивление во Франции заглохнет, он поможет тебе перебраться в более спокойную страну. Так что пробивайся вперед. Один. И прощай, брат. Если вздумаешь проявлять ненужное геройство и искать меня, я первый дам тебе в морду, понял? Твой когда-то Гийом".

-- Ну что ж, -- вслух произнес Даниэль. - Ты будешь иметь такое удовольствие, Гийом, -- дать, наконец, мне в морду. Если ты это сделаешь, я, наверное, буду даже рад. Неужели ты забыл, что Белен говорил нам - никогда не расставаться? Ты забыл про две искры света, которые должны соединиться? Значит, мне придется напомнить тебе об этом, нравится это тебе или нет.

Сжимая в руке письмо Гийома, быстрым шагом он вышел из комнаты и спустился в кухню. Все роялисты давно разошлись и за столом сидел один Ногаре, уже абсолютно трезвый, как будто еще полчаса назад его голова не падала бессильно на стол. Он внимательно рассматривал карту и поднял голову, только услышав шаги Даниэля.

-- Господин Д'Азир? - немного удивленно произнес он. - Не спится?

Даниэль молча протянул ему бумагу. Ногаре углубился в чтение, а потом внимательно посмотрел на Даниэля.

-- Сколько сейчас времени? - спросил Даниэль.

-- Два часа ночи, -- ответил Ногаре. - И что дальше? По-моему, все ясно. Вашего брата искать бесполезно - в этом он абсолютно прав. Зато мы получили необходимые сведения: теперь понятно, где расположился карательный отряд. Завтра утром мы сделаем так, что его там больше не будет. Надо же - Лакост! Это же совсем рядом, практически под боком. Каких-нибудь два часа езды. Хорошо, что теперь мы предупреждены вовремя...

-- О чем вы говорите, господин Ногаре? - воскликнул Даниэль. - А как же Гийом?

-- Он же все написал вам, господин Д'Азир, -- удивился Ногаре. - Я тоже считаю, что не стоит искать его: это неразумно. К тому же в последнее время санкюлоты редко оставляют аристократов в живых долее получаса. Установление личности - приговор - исполнение. Но, господин Д'Азир, ваш брат погиб не зря, и завтра вам представится возможность отомстить за него. Думаю, это будет неплохим утешением, хотя я понимаю ваши чувства: у меня тоже вся семья погибла на гильотине. Мои соболезнования, господин Д'Азир.

Перед глазами Даниэля все плыло, а в голове стучало: "Чтоб из-под земли не лез, На тебе поставлю крест; Трижды плюну на могилу, До свиданья, милый, милый".

-- Господин Ногаре! - крикнул он. - Гийом - брат мой!

-- И что? - спокойно спросил Ногаре.

-- А то, что я немедленно еду в Лакост.

-- И погибнете, -- в тон ему заметил Ногаре. - Это же глупо, господин Д'Азир. Ваша смерть будет бесполезной, вы никому не поможете, и брата не спасете, да и не отомстите за него.

-- И кем я буду после этого? - мрачно спросил Даниэль.

-- Разумным человеком, -- откликнулся Ногаре. - Мужчиной, который умеет правильно рассчитывать путь, не делая ненужных шагов и не принося ненужных жертв. Именно за такими будущее страны, да и вообще - будущее. А перед своей совестью вы чисты. Вас никто никогда не осудит при всем желании. Ваш романтизм безнадежно устарел. Надо уметь жить в новых условиях, иначе вас съедят.

-- Естественный отбор? - усмехнулся Даниэль.

-- Да, -- спокойно согласился Ногаре. - До утра не так уж много времени осталось. Потерпите, это качество тоже, как мне представляется, весьма важно. Надо уметь терпеть и ждать.

-- Я не умею терпеть и ждать! - крикнул Даниэль. - Я все делал теперь и сейчас. Я умираю, когда жду. Прощайте, господин Ногаре.

Он повернулся, чтобы уйти.

-- Господин Д'Азир! - окликнул его Ногаре. - Вы все равно убедитесь в правильности моих слов, но в любом случае - если вы или ваш брат доживете до утра, то наш отряд освободит вас. Надежда всегда умирает последней, и это тоже истина, с которой я вполне согласен. Прощайте, господин Д'Азир. - и он вновь склонился над планом, давая понять, что разговор исчерпан, и ему нужно заняться более важными делами.


Даниэль гнал коня по лесу, нещадно пришпоривая его. Два часа езды? Черта с два! Он управится и за полчаса! Что после этого будет с лошадью? -- Он надеялся, что животное как-нибудь все это поймет. Сквозь тяжелую духоту ночного воздуха увеличившийся серп месяц звучал дикой песней: "И такое небо он любил - Разрывая звезды пополам, И сгорали звезды от любви, И орал от ненависти он: "Я вернусь, сволочь, Я вернусь Через год - Через один-другой. Я найду, сволочь, Я найду, тех, кто был сволочным с тобой!". Если бы Даниэль мог задуматься хоть о чем-нибудь, он решил бы, что давно уже сходит с ума. Он уже сошел с ума. Все низкое небо шипело как змея: "Ты не успеешь, ты все равно не успеешь... А если успеешь, то сам пожалеешь, что ввязался в эту историю, как дурак. Ты же - слабый, ты ничего не умеешь. Ты даже не знаешь, каким будет твой первый шаг"...

Но пути назад уже не было, и он вихрем проносился мимо темных молчащих дубов и поникших от жары кленов. Изредка из-под копыт лошади вспархивала невидимая птица или шнырял зверь. Ветки хлестали его по лицу. "Какая-нибудь из них оставит тебя без глаза!" -- "Ну и пусть!". Пена с измученного коня летела в разные стороны. "Ты подумал, как будешь добираться назад в невероятном случае удачи?". - "Об этом я подумаю потом"...

Начался мелкий моросящий дождь, его струйки сбегали по лицу, ползли по спине и рукам. Месяц исчез за тучей, и из-за деревьев показались громадные развалины замка Лакост. Даниэль остановил коня и привязал его к дереву. "Прости", -- прошептал он и погладил его по морде. Конь взглянул на него большими измученными глазами. "Это -- брат мой, я не мог поступить иначе", -- сказал Даниэль и пошел в направлении руин.

Этот замок он знал очень хорошо и не сомневался, что сможет ориентироваться в его переходах без труда. Конечно, от него мало что осталось: он уже мог определить, что три верхних этажа снесены начисто, а от уцелевших стен за полкилометра пахнет гарью. Вокруг замка в темноте ночи горели неровные желтые огни костров. Значит, прямым путем сюда не проникнуть, -- понял Даниэль. Он прошел в зарослях боярышника к задней стене, окруженной глубоким рвом с водой. Вернее, раньше это была вода, а теперь осталось отвратительное зловонное болото, запах от которого проникал в мозг и заставлял отойти на почтительное расстояние, чтобы не привести в шоковое состояние желудок. И все же этот способ оставался единственным. Иного Даниэль просто не видел. Он не верил в побеги по стенам при помощи веревок и крюков. Хотя, это, конечно, допустимо, если у тебя имеется самое необходимое, но Даниэль, уходя из Шенонсо, даже не подумал, что ему понадобятся хоть какие-нибудь элементарные средства для спасения брата. Единственное, что он знал - им надо быть рядом, им нельзя расставаться. Это было главным, а остальное не имело значения.

Кто-то ткнулся ему в колени, и Даниэль едва не упал в зловонную канаву. Он обернулся. Перед ним стоял огромный белый волк. Даниэль присел и посмотрел в его янтарные глаза. "Именем Белена, помоги. Спаси", -- четко произнес он. Волк быстро развернулся и, махнув пушистым хвостом, исчез в ночном сумраке.

Главное - не думать, насколько тебе страшно. Даниэль почему-то вспомнил, как в детстве играл на спор с маленьким принцем Донасьеном. Тот дразнил Даниэля и говорил, что Даниэль ни за что не сможет спрыгнуть вон с той ветки дерева, с почти трехметровой высоты. Да и самому Даниэлю казалось, что расстояние от ветки до земли не так уж велико, но, когда он взобрался наверх, оставшаяся внизу зеленая поляна сделалась не больше блюдца. "Не можешь?" -- торжествующе закричал принц Донасьен. Как сказать "не могу"? Это почти то же самое - что признаться в собственной несостоятельности, а что может быть страшнее? Даниэлю казалось, что, сделав вдох, он уже никогда не сможет выдохнуть наружу воздух, застрявший комом где-то в горле. Он сам себе напоминал кошку, которая залезла на дерево, а потом не знает, как слезть и сидит там часами. Даниэль зажмурился. Он почти чувствовал, что уже прыгнул и стал калекой. Он прыгнул, неудачно подвернув ногу, и не сразу даже понял, что вообще жив. Сердце его колотилось, как у пойманного воробья. Он смог. Он сломал тогда ногу, но смог. И еще он понял тогда одно, причем совершенно отчетливо: если он решит прыгать с этой высоты еще раз, то этот прыжок станет для него последним подвигом в его жизни (и в одном из вариантов временных пространств это действительно произошло).

И теперь ему предстояло то же самое. Детский страх так и остался не преодоленным. Он четко услышал ироничный голос Белена: "Любишь ли ты? А может быть, все твои слезы - это только детские страхи, на дне которых скрывается каменное сердце? Любишь ли ты? Любить - это труд, и никто не станет тебя осуждать, если ты устал и не способен больше любить. Единственное, чего ты больше не сможешь делать никогда - это создавать жизнь". "Люблю ли я? - спросил себя Даниэль и ему показалось, что он проваливается в бездонную пустоту. - Каменное сердце, ледяное сердце... Нет, я люблю. Люблю!". И он, как в детстве, закрыв глаза и набрав побольше воздуха в легкие, бросился в омерзительную жидкость. Он помнил, что решетка, ведущая в подвалы, в самом низу рва, давно пришла в негодность, и сколько выговоров получал когда-то давно (в прошлой жизни) управляющий, что запасы вин могут в один прекрасный день прийти в негодность.

Всего каких-нибудь два метра влево и в глубину, и он окажется в замке. Главное - не сбиться с верного направления. Даниэлю показалось, что прошло не пять минут, а не меньше полутора столетий, пока, наконец, ему удалось нащупать пролом в решетке. Он вынырнул из воды, задыхаясь и судорожно хватая ртом затхлый воздух. С него потоком лилась коричневая жижа вместе со скользкими темно-зелеными водорослями, но, по крайней мере, под ногами можно было ощутить твердый каменный пол. Это был подвал, пустынный, как будто вымерший. Даниэль осторожно шел по коридору, стараясь, чтобы тишину не потревожили его шаги. Хотя, если сейчас около трех часов ночи, то наверняка все обитатели Лакоста давно спят. В три часа спят все, это закон. Из подвала не доносилось ни малейших признаков жизни, а выше оставались всего два этажа, где, конечно же, на первом - столовая и всякие хозяйственные помещения. А на втором... Кто знает, что они устроили на втором? И где вообще ему искать Гийома? Такое впечатление, что здесь не живут даже крысы. Неужели он ошибся? Неужели Гийом дал ему неверные координаты? Ведь это и ежу понятно: в этом месте некого спасать; здесь не пахнет невинными узниками, с нетерпением ждущими освобождения от благородного рыцаря на белом коне.

-- А вот и второй! - услышал он голос, в котором звучало полнейшее удовлетворение. - Добро пожаловать, господин Д'Азир!

Даниэль повернулся. Сзади него все, до сих пор наглухо запертые двери, были распахнуты, а перед ним стоял невысокий блондин с проседью в волосах, улыбающийся самой любезной и дружелюбной улыбкой.

-- Как дела, Даниэль, как настроение? - поинтересовался он и сделал открытый широкий жест рукой в сторону комнаты, в дверях которой стоял. - Проходите, немного побеседуем о делах наших скорбных, как говорится. А ты, Перно, -- обратился он к верзиле с лицом тропической обезьяны, -- Постоишь в дверях и проследишь, чтобы никто не помешал нам.

Даниэль молча (как и предупреждал предусмотрительный Ногаре - пропал!) зашел в комнату. А что остается делать, когда за спиной стоит с десяток человек в длинных сюртуках и с ружьями, причем выражение их лиц не отражает даже проблесков обыкновенной человеческой мысли? Блондин тем временем удобно устроился в кресле, поигрывая тонким кинжалом, и положил ногу на ногу.

"Все что только снилось очень глубоко... Плачет Белоснежка, стонет Белоснежка, И, сама не замечая, странно улыбается себе..." - звякнуло в голове Даниэля. Да, вот оно пришло, все, что только снилось...

-- Итак, -- лениво произнес блондин, -- поговорим. Для начала, как я уже спрашивал, каково ваше настроение, любезный господин Даниэль?

-- Нормальное, гражданин, -- мрачно ответил Даниэль.

-- Похвальный оптимизм, -- улыбнулся блондин. - От вас, господин аристократ, несет как от помойки. Как бы мне не стало плохо... Перно, подержи-ка его немного...

Перно подошел к Даниэлю и привычным движением связал его руки за спиной.

-- Все правильно, гражданин Симон? - поинтересовался он.

-- Почти, -- откликнулся Симон. - Я просто не могу разговаривать из-за этой вони! Снимите с него это! - и он ткнул кинжалом в рубашку Даниэля.

"Почему он так напоминает мне Тренкавеля?" - подумал Даниэль

Перно поддел ножом промокшую ткань на груди и плечах пленника, и рубашка грязным комком упала на пол.

-- Я не хуже умею снимать кожу, -- почти добродушно заявил Перно. - Меня один китаец научил, с которым я когда-то перевозил контрабанду. Он сгнил на каторге, бедняга, зато его искусство я перенял в совершенстве!

-- Потом и продемонстрируешь, -- ответил Симон тоном, от которого кровь в жилах Даниэля на какое-то мгновение превратилась в лед. - А пока выброси эту дрянь за дверь.

Перно подцепил разрезанную рубашку носком сапога и выбросил ее в коридор.

-- Ну вот, -- удовлетворенно сказал Симон, глядя Даниэлю в глаза. - А теперь попробуем немного поговорить.

-- Где Гийом? - спросил Даниэль.

-- Да в общем-то это не имеет значения, -- отозвался Симон. - Если у вас будет желание, посмотрите на него, но я уверен: это зрелище не доставит вам никакого удовольствия. Сначала хотелось бы немного побеседовать с вами.

-- О чем? - недоуменно проговорил Даниэль.

-- Вы вообще многого не знаете, -- заговорил Симон. - Я вас не особенно виню. Вы сами не знали, во что впутались. Вот ваш... с позволения сказать, брат... это совсем другое дело. У него нет никаких шансов, поверьте. А вот вам я могу помочь из чистого, так сказать, человеколюбия. Видите ли, господин Даниэль, вы порядком испортили мне жизнь, чего я не позволяю никому. Но не вы были главным действующим лицом. Как может мне помешать воплощение слабости? Никак.

-- Я не понимаю... -- начал Даниэль, но Симон прервал его, помахав перед ним каким-то желтым пергаментом:

-- А я объясню. Вас просто используют, а вы попались в ловушку, маленький дурачок. Конечно, никто не станет с вами возиться: большой ведь мальчик. Но вы погибнете, вы почувствуете, как погибаете, как только в первый раз узнаете, что такое голод и как может быть холодно. Достаточно вам пробыть в подземельях этого замка хотя бы месяц, и вы ослепнете; вы никогда не сможете посмотреть на солнце. Вы будете хотеть есть так, что от голода будет выть не только желудок, но и голова, руки, ноги, все, что в вас останется живого. Наконец, в этом подвале вы можете провести всю свою сознательную жизнь, и никто вас не услышит, как бы ни кричали. Тогда вы узнаете, что это такое - когда жизнь говорит вам "нет". Это глухое "нет", беспросветное, безнадежное "нет", когда там, наверху, на воле, все места заняты, а до вас никому нет дела по определению. Единственное, что я могу предложить вам - постоянную кормушку, отказавшись от которой из гордости или собственных амбиций (замечу - внушенных вам кем-то, тем более что мне доподлинно известно - у вас нет никаких идеалов, за которые было бы не жаль отдать жизнь). Какая вам разница - с чьей руки кормиться? А потом неизбежно наступит старость и смерть, и только от вас зависит, встретите вы ее в постели или под забором. Ну как, господин Даниэль?

-- Вы предлагаете мне работать на вас? - изумленно проговорил Даниэль.

-- Да, -- небрежно произнес Симон. - Потому что я человеколюбив. Другие бы вас и слушать не стали - просто отправили бы на гильотину или на помойку, которой от вас разит до сих пор. Вы не выживете в этом мире, потому что слабы, Даниэль. Пожалуйста, уходите хоть сейчас. Именно в вас я не нуждаюсь. Только задайте себе вопрос: куда вы пойдете? В лес, к сомнительным друзьям, которые в лучшем случае выгонят вас, потому что вы тоже не нужны им; в худшем же случае вас примут за шпиона, и вы попадете в ту же ситуацию, в которой находитесь сейчас, и вам это, кажется, не нравится. Но что это? Уж не плачете ли вы?

-- Значит, собакам все равно, с чьей руки есть - был бы кусок хлеба, а то, что ты - заведомое дерьмо, то об этом лучше не думать? - Даниэль с трудом сдерживался, чтобы слезы не хлынули из его глаз.

-- А разве это не так? - спокойно проговорил Симон. - Никто не уходит в пустоту...

-- Значит, я буду первым, -- твердо произнес Даниэль.

-- Мой бог, какой пафос! - воскликнул Симон. - Да знаешь ли ты, глупый мальчик, что не нужен даже своему обожаемому "ледяному ангелу"? От его пресловутой силы не осталось ничего. Я просто уничтожил его, и он сейчас будет делать все, что я ему прикажу: захочу - на колени встанет, руки целовать будет или дерьмо жрать в прямом смысле этого слова, надеюсь, оно не режет ваш нежный слух.

-- Неправда! - крикнул Даниэль.

Симон пожал плечами и выразительно щелкнул пальцами в сторону Перно. Тот исчез за дверью и почти немедленно появился снова.

Даниэль обернулся и обомлел. Три санкюлота ввели в комнату Гийома. Гийом пошатывался и шел нетвердо, со связанными за спиной руками, опустив голову и не глядя вокруг. Как и Даниэль, Гийом был без рубашки, а его залитая кровью спина выглядела так, словно ее раздирали крючьями.

Увидев невероятно расширившиеся глаза Даниэля, Симон небрежно произнес:

-- Мне хотелось убедиться, действительно ли у него голубая кровь. А потом я посмотрю, действительно ли у него ледяное сердце.

-- У собаки кровь тоже красного цвета, -- хмуро ответил Даниэль, и в его глазах появился нехороший стальной отблеск, и Симон вспомнил, как в одной из временных параллелей Даниэль (прошу прощения - Данила, но какое значение это имеет?) идет по коридору, расстреливая людей, как манекены, а в его глазах стоит точно такое выражение прирожденного убийцы и расшифровывается оно на всех языках однозначно - смерть. - Но, смею заметить, между человеком и собакой имеется кое-какая существенная разница.

-- Да никакой! - заорал Симон.

Гийом поднял голову и посмотрел на Даниэля измученными зелеными глазами. ("как персидская больная бирюза", -- подумал почему-то Симон) и произнес с трудом:

-- Разве я не предупреждал тебя, Даниэль, чтобы ноги твоей здесь не было? Если бы я мог, я бы немедленно дал тебе в морду.

-- А я что говорил? - засмеялся Симон. - Вы считали, что нужны ему, господин Даниэль? Вы ошиблись в очередной раз, бедный, бедный, маленький мальчик! А теперь следующий номер нашей программы, как я и обещал вам, господин Даниэль. Сейчас я покажу вам, что никакой разницы между человеком и собакой не существует. Благородный господин граф, бесподобный "ледяной ангел" сейчас станцует под мою дудку, и вы сами убедитесь в том, что он - никакая не сила, а мираж, вымысел, созданный для того, чтобы одурачивать таких, как вы, мой милый господин Даниэль.

Он не спеша поднялся со своего кресла и, по-прежнему поигрывая кинжалом, приблизился к Даниэлю.

-- Посмотрите, господин "ледяной ангел", вам это тоже, как человеку любознательному, будет интересно. Из чего состоите вы, мы уже немного убедились. Прошу вас обратить внимание на слово "немного". А теперь очередь - за вашим братом.

Он поднес кинжал к самым глазам Даниэля:

-- Как вы считаете, господин граф, не вырезать ли нам сейчас эти серые глаза? Нет, думаю, это станет вторым номером нашей небольшой, но увлекательной программы.

Затем лезвие его кинжала, тонкое и острое, уперлось в горло Даниэля. Симон слегка надавил на лезвие, и из-под него потекла тонкая струйка крови.

-- А вот тоже не менее интересно: как устроены человеческие голосовые связки? Это мы непременно увидим, тем более что опыт у меня в этом деле имеется. Разрежем птичке горлышко от уха до уха; к тому же и вам самому, господин граф, этот скверный мальчишка надоел своими бесконечными воплями и жалобами на своих внутренних монстров. Но - тоже нет... Это будет третий номер нашей программы, и для этого имеются причины: после него господин Даниэль больше ничего увлекательного спеть не сможет, а это не в наших интересах...

Симон вел лезвие по груди Даниэля, и за стальным кончиком тянулась полоска крови. Он с силой прижал кинжал к животу Даниэля, и тот невольно почувствовал, как все его мышцы начинают содрогаться (проклятое "жить, жить, жить любой ценой!"). Симон заметил его дрожь и улыбнулся самой обаятельной улыбкой.

-- Вы только посмотрите, господин "ледяной ангел", -- сказал он. - Малыш-то дрожит, как маленький олененок. Вам не приходилось никогда убивать маленьких оленят? Итак, решено: это будет первый номер нашей программы. Я вскрою ему брюшную полость, а его кишки мы намотаем ему на шею. А потом он сам, вполне еще живой, сможет насладиться тем, каково живется людям, лишившимся глаз, а потом мы прекратим его надоевшие всем вопли - навсегда... Вам нравится, господин граф?

Он с интересом посмотрел на Гийома, не отнимая кинжала от живота Даниэля, и даже еще сильнее надавил на него, не без удовольствия чувствуя, как проникает внутрь тела лезвие. Гийом, белый как полотно, смотрел на Симона остекленевшими глазами, подернутыми какой-то нехорошей туманной дымкой. Казалось, он не понимает, что происходит перед ним, и на миг Даниэль подумал: Гийом сошел с ума. Даниэль видел не человека, а машину, поднятого из могилы мертвеца-зомби.

Кажется, Симон остался доволен произведенным им эффектом. Он отошел от Даниэля и снова устроился в своем кресле.

-- А теперь спектакль для вас специально, господин Даниэль. Пока граф кончает в предвкушении экстаза, дадим вам время тоже насладиться: не одному же ему получать удовольствие, в самом деле! Господин "ледяной ангел", если вы не хотите, чтобы запланированный спектакль состоялся, вам придется заплатить, так сказать, неустойку. Сами понимаете: публика возбуждена, требует зрелищ, а их - нет. Так что поймите и меня и войдите в мое положение.

Гийом молчал, по-прежнему глядя перед собой невидящими глазами. Даниэлю было жутко видеть его каменное выражение лица, абсолютно мертвое, без малейших признаков жизни.

-- Смотрите, господин Даниэль, -- торжественно провозгласил Симон, -- Господин Гийом, подойдите ко мне и встаньте на колени. - Да и не западло вам: столько жизней вместе проводим! Сколько времени еще проведем! С вами весело, ледяной ангел!

И Даниэль едва не онемел, когда увидел, как гордый и независимый Гийом, наподобие лунатика или загипнотизированного, со стеклянными глазами, медленно приближается к Симону, тому самому, который... (Который однажды уже сжег их обоих в Монсегюре!) Он встал перед гражданином с желтым свитком в одной руке и с кинжалом в другой; остановился, как бы не понимая, что ему следует делать дальше.

-- Не делай этого, Гийом! - крикнул Даниэль. - Как ты не понимаешь, что это не поможет: они все равно сделают то, что задумали!

Но Гийом в его сторону даже головы не повернул, словно не слышал.

-- На колени! - повторил Симон резко, как может сказать только сюзерен своему вассалу, как Светлый Габриэль - Ледяному Ангелу. Как говорят те, кто имеет на это право...

Так же медленно и безжизненно, как марионетка, Гийом опустился перед ним на колени.

-- Молодец, -- сказал Симон. - Прямо как в старые времена, когда мой друг Гийом резал по моему приказу этих чертовых волков в овечьих шкурах - альбигойцев. До тех пор, пока господин Дани не вмешался со своим рифмоплетством. Тоже еще та овечка будет! - Его слова дышали откровенной злобой. - Ну да ладно, проехали. Прошлое все это, а теперь вернемся в настоящее. Итак, вы, кажется, самонадеянно утверждали, господин Даниэль, что человек отличается от собаки. Говорю же вам - никакой разницы. И вот вам еще доказательство. Сейчас господин граф будет лизать мою руку.

Даниэль закрыл глаза. В голове у него все гудело и постоянно казалось, что снаружи доносятся какие-то смутные крики и вопли, трещат двери и что-то ломается. Но, кажется, кроме него, никто ничего не слышал: всех чересчур занимало устроенное Симоном представление.

Тем временем Симон протянул к лицу Гийома руку, поросшую бледными редкими волосками, и приказал:

-- Целуй, ты, иллюзия чертова!

Тень пробежала по ничего не выражающему лицу Гийома. Неизвестно, видел ли он что-либо в тот момент, и казалась ли ему рука Симона человеческой рукой или просто бледным дразнящим пятном, которое причиняет невыносимую боль, но через мгновение он намертво вцепился зубами в это пятно. Брызнула кровь, и Симон дико заорал. Санкюлоты стояли в растерянности: они привыкли ждать четких приказаний от начальника, но тот, задыхающийся от невыносимой боли, не мог произнести ни слова и только ужасно кричал, заглушая вопли, все явственнее доносящиеся снаружи. Единственное, на что был способен Симон - это наносить Гийому удары куда попало кинжалом. Но невозможная боль мешала действовать целенаправленно, и Симон с отчаянием отмечал, как в очередной раз кинжал скользит по ребрам его жертвы, не проникая в тело по-настоящему глубоко.

Первым опомнился Перно. Он схватил Гийома за волосы с такой силой, что Даниэль услышал, как они затрещали, и швырнул пленника в сторону, резко ударив его головой о стену. Глаза Гийома закрылись, и он медленно сполз по стене, оставляя на обивке широкий размазанный красный след. Даниэль, освободившись от хватки Перно, бросился к брату, чтобы закрыть его собой.

-- Убить обоих! - хрипло закричал Симон, обретший подобие голоса.

Санкюлоты выхватили штыки, и в этот момент дверь затрещала под мощными ударами. Даниэль видел, как крошатся тонкие доски, а в просвете мелькают огромные желтые когти, волчьи зубы и окровавленные пасти.

-- Оборотни! - закричал Перно. - Спасайтесь!

И все находившиеся в помещении бросились за кресло Симона, как будто оно могло спасти их. Кажется, они начисто забыли о том, что были неплохо вооружены.

-- Идиоты! - кричал Симон в полном отчаянии. - Это не оборотни! Это просто волки! - но обезумевшие от страха люди не слышали его. Те, кто были посообразительнее, уже выламывали в комнате окно. Через полминуты в комнате не осталось почти никого, за исключением Симона, который просто не мог сдвинуться с места от внезапно охватившего его паралича. Он видел, как стая огромных животных разнесла в клочья дверь и ворвалась внутрь ("на сувениры порвали, а, Симон? Как тебе нравятся волки Белена?" - спросил издевательски внутренний голос, и Симон впервые не нашелся, что ему ответить; его мысли застыли и превратились в камень). Волки подбежали к пленникам, быстро перегрызли связывавшие их веревки и взяли в живое кольцо.

Даниэль быстро вскочил на ноги.

-- Гийом, уходить надо! Срочно! - крикнул он, но брат по-прежнему лежал неподвижно, с закрытыми глазами, а потому Даниэлю пришлось взвалить его себе на плечо и продвигаться к выходу.

Коридор замка живо напомнил ему поле боя. Всюду лежали мертвые, с перегрызенными горлами, санкюлоты. Впрочем, коридор был узкий и большинство, наверное, успели все же спастись. "Надо торопиться, -- подумал Даниэль. - Когда они поймут, что это - обыкновенные волки, то соберутся с силами, и никто уже отсюда выбраться не сможет".

На его счастье, двор перед замком был пуст, а от ближних деревьев с радостным ржанием отделилась лошадь Гийома, заждавшаяся хозяина.

-- Как ты вовремя! - сказал Даниэль умному животному, перевалил бесчувственного брата через седло и вскочил на коня.

Он пришпорил лошадь и направил ее в лес, все еще скрывающийся в густых предрассветных сумерках. Волчья стая не отставала от него ни на шаг, следуя за конем, как свита.

Даниэль не мог позволить себе обернуться назад, но он слышал суматоху и шум сзади, которые перекрывал отчаянный голос Симона, видимо, очнувшегося от своего паралича: "Все - в ружье! Именем Дантона! Чего испугались, остолопы, бараны? Это же были самые обычные волки! Оборотней не бывает! Догнать их немедленно или всех вас ждет гильотина за невыполнение приказа Конвента!"

Даниэль пришпорил коня: он понимал, что в запасе у него остается не особенно много времени - через час, не более, они все-таки опомнятся и бросятся в погоню. Этого он не может позволить - их отряд совсем небольшой: один Даниэль, да и то - безоружный, да пятнадцать волков, которые вряд ли смогут сделать что-либо против полсотни ружей. К тому же, волки - животные ночные, а утро занималось стремительно: лесные деревья уже окрасила нежная зелень рассвета, а на листьях трепетали оранжевые отблески солнца. Пение птиц становилось все торжественнее, и белки со своей ночной добычей - грибами и орехами -- при приближении всадника поспешно прятались в свои дупла деревьев, похожие на разинутые морщинистые рты.

Далекая пыль на дороге показалась приблизительно через полтора часа после того, как Даниэлю удалось покинуть Лакост. Он оглянулся и понял, что спасен: впереди, в ярких солнечных лучах, поблескивали черепицей башенки Шенонсо. Волки обеспокоенно залаяли: их пугала близость человеческого жилья.

Даниэль, слегка перегнувшись с коня, крикнул Белому:

-- Вы свободны, Белый! Спасибо вам! Уходите! Сейчас мы будем в безопасности!

Ему показалось, что Белый даже кивнул ему. Он прижал уши и залаял. Тотчас же вся стая бросилась в лесную чащу. Затрещали кусты придорожной бузины, широкие листья сомкнулись, пропуская зверей, и животные исчезли, как и прежде - неслышно, как ночные призраки.

Да, сейчас он выглядел ужасно, но он спас своего брата, он сделал все, что мог и был счастлив, хотя и знал - был абсолютно уверен, что первым вопросом Гийома, когда он придет в себя, будет вопрос: "Мизерикордия?.."


-- Ну что ж, сынок, только время потерял, -- в голосе Белена звучало сожаление. - А ведь ты находился в двух шагах от истины. Ты уже почти успел понять, но...

Я хотел было сказать, что из-за Самиазы оказался в одной из тупиковых веток лабиринта, там, где я вполне мог бы быть, если бы в Париже не произошло "черного сентября", если бы в эти дни сточасовой резни не убили меня самого, если бы в то время моему брату удалось избежать казни, но подумал, что мой ответ уж очень будет походить на ответ господу богу Евы в райском саду: что-нибудь типа: "Самиаза оттолкнул меня, и я попался".

-- Упал - отжался, кажется, так в армии говорили, -- Белен смотрел на меня с откровенным сожалением. - Вставай и иди, вспоминай эти СЛОВА.

-- Слова? - переспросил я, чувствуя, что еще немного - и поймаю то, за чем шел всю эту ночь. - Последнее королевское предъявление...

Но Белен только ободряюще улыбнулся и исчез, осыпав меня золотыми брызгами, падающими с его крыльев.


И снова я стоял в полном одиночестве среди глухих каменных стен? Глухих? Кажется, я снова слышал стихи, и они звучали все ближе:

В архивах мемуары, документы,

И прошлое крошится на фрагменты,

Которые нельзя соединить,

И рвется сон, и золотая нить.

Но иногда под утро дождь приходит,

Приносит память и мосты наводит,

И видишь снова женщин в кринолинах,

И юношей среди картин старинных,

И запах роз и лилий. И века

Тебе приоткрываются слегка.

И снова слышишь звон дамасской стали,

Людьми мы были, ангелами стали,

И просится невольная слеза,

Когда опять встречаются глаза,

Лишь руку протяни - совсем немного,

Мы - вместе, мы уже...


Я протянул руку, и она встретилась - уже реально! - с рукой Дани. Он стоял рядом со мной, уже не призрак, стройный, светловолосый, со шпагой в одной руке и листом бумаги (без которой я его вообще не представлял!) в другой. Его огромные прозрачные серые глаза смеялись.

-- Здравствуй, брат! - сказал он.

-- Дани... -- выдохнул я, а он притянул меня к себе за руку, и я оказался в его объятиях.

Мы могли бы стоять так бесконечно, и я больше не хотел никуда идти, мне больше ничего не нужно было от жизни, и разве я не сделал всего возможного, чтобы это счастье все-таки состоялось? Разве я не заслужил его? И только что-то шепнуло в голове знакомым голосом Самиазы: "Мизерикордия... Ты так ничего и не сделал, ты так ничего и не понял, и этот призрак, который ты считаешь таким реальным, может растаять в любой момент. Кажется, я разочаруюсь в тебе, господин граф. Тебе нужно так мало, чтобы расслабиться, потерять бдительность... Как ты был мотыльком, так и остался... Ты ничего не понял: ни кого искать, ни откуда ждать подвоха. Ты не внял моему предупреждению насчет волков. Ты не знаешь, для кого предназначена мизерикордия. А потому, честно говоря, я совсем плохо представляю, как будет выглядеть твоя встреча с Минотавром. Если все так пойдет и дальше, думаю, что весьма плачевно... Думаешь, я не знаю, что сейчас ты снова сделаешь все возможное, чтобы не прислушаться ко мне?"

Конечно, не прислушаюсь, и не подумаю, -- решил я, вспомнив жуткий рыбий запах. Зачем я буду думать об этом, когда мой брат, которого я так долго искал, сейчас со мной, и я чувствую его тепло, я прикасаюсь к нему... Вокруг нас уже шелестел осенним золотом опадающих листьев город, и я даже не сразу мог понять, какой именно это город. Может быть, Париж, а, может быть, мы находимся в самой глубине России. Никогда не думал, что города могут быть настолько похожи. Похожи в своем счастье. И это щедрое осеннее солнце... Когда-то я уже видел что-то подобное... Дежа вю... Но память поставила преграду перед этим "дежа вю" не хуже, чем падающие ловушки лабиринта.

Я шел по этому городу вместе с Дани, упиваясь рассеянным в воздухе счастьем. Мы оба курили "Голуаз" и чувствовали себя как никогда сильными; мы были вместе. Вместе... Прекрасным было все, мгновенно преобразившись, -- уличные лотки с книгами, мостовые, усыпанные листьями, проходящие мимо люди, даже нищие, хотя вряд ли мы были в состоянии обратить на это хоть какое-то внимание. Вместе! Вместе!

-- Куда мы идем, Дани? - спросил я его.

-- На выставку, -- беспечно ответил он.

-- У нас сегодня культурная программа?

Он кивнул, глядя на меня сияющими глазами, и небрежно швырнул в сторону окурок. У него был такой вид, как будто ему подвластно все: достаточно одного движения руки, и он окажется хоть во Франции, хоть в Италии, хоть на Амазонке, хоть на... Аваллоне...

"Аваллон", -- успел прочитать я название кафе, и что-то далеко, в другом измерении, отозвалось неожиданной взрывной вспышкой боли, но я успешно прогнал это чувство. Я уже нашел свой Аваллон, я был в этом уверен, и зачем думать о будущем? Зачем мне думать о людях, которых разнесло на куски этим взрывом? Каких людях? Какие-то чужие, непонятные мне воспоминания, теснились в моей голове. Но разве в этом мире есть кто-нибудь, кроме нас двоих? Брат, я люблю тебя, и мне все равно, куда идти, лишь бы с тобой...

Улица петляла вниз, все больше делаясь похожей на типично российскую провинциальную улицу, -- уже не Париж. А Дани, по-прежнему сияющий каким-то тихим счастьем, вел меня все ниже и ниже. Все ниже и ниже становились дома - приземистые каменные, деревянные. Я едва не спросил, где же эти картины, которые Дани хотел мне показать, как он остановился перед покосившимся забором. На нем красовался скромный листок с объявлением о выставке, но слов я не читал, потому что, крепко держа Дани за руку (безотчетно, как будто боялся и в самом деле, что он неведомым образом исчезнет), видел только плохо отпечатанную репродукцию картины: на синем типографском фоне... Это был он, Дани! - Мальчик с огромными глазами, светлыми непослушными волосами. Мальчик с книгой, которая была больше него раза в два, и я без труда мог прочитать название - "Книга Самиазы".

Откуда-то из северного угла неба подул чуть ли не ледяной ветер. А Дани, не давая мне ни секунды прислушаться к внутреннему голосу, готовому уже заговорить голосом Самиазы, увлек меня во двор.

В этом низком деревянном домике почти не было посетителей. И зачем только Дани привел меня сюда, в эти три небольших комнатенки? Я никогда не был рьяным поклонником живописи. Не спорю, меня заворожили серебристые тона художника, тона памяти; к тому же героями его полотен были полупрозрачные (сразу понимаешь - бывшие, жившие - ранее, лет двести с лишним назад) герои: дамы в кринолинах, кавалеры в париках, склонившие головы, как будто оплакивали кого-то. А рядом сияли детским счастьем прозрачные, светлые, музыкальные, искрящиеся картины, и на всех я видел Дани. Дани на каждой картине. Сквозной персонаж. С книгой в руке, уходящий вдаль по заснеженному городу, с золотистыми крыльями - осенними. Осенними, сентябрьскими... Я ощутил кинжальный удар в сердце; еще немного, и я вспомню то, что очень хотел бы забыть, но я не успел подумать об этом, потому что Дани отпустил мою руку и быстро подошел к роялю, стоявшему в углу. Он откинул черную лаковую крышку. Его тонкие пальцы вспорхнули над клавишами... Это уже когда-то было... Это было... Когда он хотел мне что-то сказать. Но я все забыл. Я ничего не помнил, и только страх неожиданно со всей силой обрушился на меня (силой неукротимой горной лавины).

Грохот лавины заглушил звуки музыки, а вместо сияющих счастьем картин на стенах кривлялись невероятные монстры, которых человеческий разум в здравом уме создать не способен: люди, которых нельзя было назвать людьми - зомби, у которых вместо голов торчали заводские безобразные гайки, мышеловки, из которых на волю рвались черные волки со сверкающими красными глазами и падающей изо рта пеной. И все они... были живыми!

-- Дани! - закричал я.

Холодный ветер распахнул окно, ворвался в комнату, и опустевшие клавиши рояля отозвались жалобным стоном. Дани исчез. Его не было около рояля; он мелькнул смутной тенью на картине, где волк с красными глазами уже успел перегрызть прутья. Мышеловка тоже исчезла; я видел залитый темной красной краской осенний лес, светловолосого мальчика, лежащего на опавших листьях платана. Его глаза были закрыты, голова откинута назад, и над его беззащитным горлом громоздился огромный черный волк, и с его желтых зубов капала зловонная (я чувствовал этот запах!) пена.

-- Дани! - снова закричал я, бросаясь к картине, но мои руки коснулись только холодных камней пещеры-лабиринта.


Все перелетные птицы над нами смеются, --

Они зим не ждут, не молчат и не остаются.


Тебе остается последний рывок,

Ты сам себе пишешь "расход" и "итог".


Посмешище птичье, вставай, ждет дорога,

Тебе остается немного, и боги


Следят за игрой твоей. Им надоело

Смотреть, как ты бьешься о стены пещеры,


Смотреть, как ты рвешься и не понимаешь,

Куда ты идешь, ты и вправду не знаешь.


Ты скоро услышишь команду - "в тираж",

И скверный получится тот репортаж.


Последний твой раунд, последняя жизнь,

Используй свой шанс, крепче шпагу держи,


Найди одного среди тысячи лиц,

И кончится осень и смех этих птиц.


-- Ну как, Ледяной Ангел, -- сказал Габриэль. - Не получаются у меня сегодня стихи. У господина Дани лучше получалось? Да и смотреть на тебя, прямо скажем, тошно. А что делать? Как наверху, так и внизу, и мой поэтический слух фальшивит в точности как твои действия.

Я уже настолько устал и так привык к регулярному появлению на сцене крылатых персонажей, что даже не удивился. А может быть, я вовсе утратил способность удивляться? Вот он стоит передо мной: высокий, женственный, длинноволосый, в серебристом сиянии крыльев, а я думаю только о том, что он чувствовал в тот момент, когда убивал мне подобных? Кажется, Самиаза говорил: как свиней перерезал?

-- Ничего не чувствовал, -- спокойно ответил на мои мысли Габриэль. - Когда выполняешь приказ, лучше вовсе не думать ни о чем. Думаете вы, люди, и, как мне кажется, слишком много. От долгих размышлений - многие ошибки.

Он смотрел на меня чистейшим взглядом, и это совершенно не вязалось с его словами.

-- Кажется, там у вас на небе какая-то рыночная экономика и политика с ее девизом: "Незаменимых людей не существует", -- сказал я.

Он открыто улыбнулся, и у меня мелькнула мысль, что, возможно, сей поборник справедливости явился ко мне с приказом от Демиурга подмышкой и отнюдь не с веткой лилий, а каким-нибудь свинорезом. Почему бы и нет? Если небу надоели наши с Дани поиски друг друга. Ведь не для того же он пришел, чтобы просто поиздеваться? Хотя... почему бы и нет? От них я уже могу ждать чего угодно.

-- Что касается незаменимости, то здесь ты в корне неправ, -- сказал Габриэль. - Иначе зачем бы нам столько веков преследовать тебя и твоего брата: Грааль и его хранителя?

И тут меня озарило:

-- Кажется, мы не простые пешки в этой игре, -- сказал я, больше нисколько не боясь смотреть в его синие глаза (представляю, как они могут метать молнии!). - Я понял кое-что! Вы не можете, не имеете права уничтожить Грааль совершенно. Вы можете только мешать и пакостить. Вы могли бы убить хранителя, но не Грааль, и только Грааль не дает вам убить меня. Пока я слышу его зов, я буду жить!

Габриэль в очередной раз одарил меня солнечной открытой улыбкой (чуть не сказал, "прямо как мать родная!"), в которой мне почудился даже некоторый оттенок сочувствия и любви, которая требует себе вкусных жертв ("сладенький мой", "ты так хорошо пахнешь" - это я уже слышал много раз).

-- Я вывел свою формулу удержания вас, раз уж от вас зависит то хрупкое равновесие мира, -- его синие глаза вдруг вспыхнули фанатизмом. - Люди очищаются только в том случае, когда они несчастны, и несчастны по-крупному. Вот как вы, например, с вашим братом. Вас можно отмыть от грязи только страданиями. Чем больше страданий, тем больше света!

От этих слов во мне вспыхнуло бешенство.

-- Тогда поищи себе мир, наполненный исключительно мазохистами! - крикнул я. - Больше я не пойду у тебя на поводу. У меня нет права на ошибку, и мы будем счастливы, хочешь ты этого или нет! Посланцы от тебя совершают кровавые революции, потом погибают, а мы для вас - что-то вроде козлов отпущения, так? Можешь не отвечать, я знаю, что все это так! А теперь - не стой у меня на пути. У меня, видишь ли, тоже есть огромное желание...

-- Какое? - иронично поинтересовался Габриэль.

-- Так ты же мысли читаешь, -- в тон ему отвечал я. - Больше всего на свете в данный момент мне хочется дать тебе в морду или всадить в тебя мизерикордию, чтобы ты на собственной шкуре ощутил, как страдания и боль генерируют свет!

Синие глаза мгновенно сделались бездонно-черными, без зрачков, отчего Габриэль превратился в ощетинившегося монстра.

-- Я сделаю все возможное, чтобы хотя бы ты один был уничтожен! - пообещал он.

-- Тогда думай, как это сделать, -- сказал я, подходя к нему ближе. - А пока не загораживай мне проход. Я и так уже потерял с тобой немало времени.

Габриэль прошипел что-то невразумительное, но угрожающее.

-- Ваш ангельский мат? - засмеялся я. - Иди к хозяину, спроси у него разрешения. Как Майяр у той троицы, что подготавливали, как бы ты сказал, "очищающие" убийства в сентябре!

Габриэль шарахнулся в сторону, зачем-то закрывшись от меня потускневшими крыльями, и исчез, а я спокойно перешагнул через небольшую преграду, которую он все это время от меня загораживал, и оказался в очередной нише.


-- Гийом, -- сказал Дани. - Какой потрясающий успех!

Его глаза восторженно блестели, но на этот раз я чувствовал только холодное бешенство, именно оттого что он, во множестве отраженный в зеркалах парижской Опера, мой юный и трогательный белокурый Дориан-Дани, казавшийся самим ангелом в этом белоснежном изящном костюме, восхищается самой откровенной, на мой взгляд дрянью. Нет, не просто дрянью... Я понимал каким-то шестым или стодвадцатым чувством: это представление, ставшее настоящим фурором в первом театре Парижа, будет смертным приговором едва ли не всем присутствующим в этот вечер на представлении, и нам с Дани в том числе. "СЛОВА, -- вспомнил я голос Белена. - Ты был в двух шагах от разгадки. - СЛОВА..." Я услышал эти слова, я понял, что хотел сказать Дани: "Слова, написанные мной или кем-нибудь еще, меняют мир". Сквозь все кошмары Дани я все-таки сумел услышать и понять его.

Мимо неспешно проходили придворные, явно находящиеся в такой же эйфории, как и Дани. Я слышал, как они говорили:

-- Вы заметили, что сам король в восторге от этого спектакля? Готов побиться об заклад: не пройдет и месяца, как королева устроит постановку "Фигаро" в Фонтенбло и Версале...

-- И, конечно же, Ее Величество оставит за собой роль Розины... Ведь у нее такой тонкий изысканный вкус...

-- Это несомненно! Ее Величество просто создана для этой роли!

Снова во мне закипало неуправляемое, как горная лавина, бешенство. Сколько раз мне говорили: Гийом, ты всегда сам портишь себе жизнь своим упрямством и неуправляемостью. Тебе показывают прямую дорогу, а ты летишь по кустам, раскинув крылья, потом путаешься и не знаешь, как выбраться из переделки! У тебя, наверное, хвост берет не то направление!

Но теперь я сдерживался. Теперь я знал, для кого предназначена мизерикордия и кому адресованы слова последнего королевского предъявления.

-- Дани, -- сказал я серьезно, -- я убью его.

Он посмотрел на меня с таким изумлением, как будто видел в первый раз.

-- Я не понял... -- сказал он растерянно. - Что ты сказал?

-- Так... Ничего, -- ответил я, вовремя спохватившись. - Просто мысли вслух...

-- Да что с тобой сегодня? - удивился Дани. Его голос уже начинал дрожать, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

-- Не с той ноги встал, наверное, -- ответил я, чтобы успокоить его. - Иди домой, братишка, а мне осталось сделать кое-что... Некоторые неоконченные дела. Я не знаю ничего хуже, чем незаконченные дела.

-- Куда ты? - спросил Дани испуганно, и в этот момент он совершенно забыл о только что виденном спектакле, который произвел на него такое неотразимое впечатление: еще бы! - Такое новшество! Свобода! Равенство! Братство! Я знаю, чем пахнет подобная триада в наше время.

-- Я скоро вернусь. Я буду рядом, -- пообещал я, выходя из каменной ниши и на этот раз сознательно оставляя Дориана в одиночестве. Я был уверен, что поступаю правильно, и если я уйду в этот раз, то это прощание не будет надолго, как все предыдущие. Я видел его взгляд, сразу ставший беспомощным и потерянным, мое сердце в очередной раз сжималось от боли, но теперь я был должен... Должен...

-- Гийом! - закричал Дани, не смущаясь, что в его сторону оборачиваются придворные. - Ты не понял! Я хотел сказать тебе самое важное! Ты ничего не изменишь, если убьешь писателя! Потому что мы, писатели, пишем не от себя! Мы - только слышим, только передаем и записываем СЛОВА, которые нам говорят...

Но кто говорит, я уже не слышал, потому что меня отделила от Дани рухнувшая каменная преграда. Я чувствовал себя хирургом, которому приходится делать операцию родственнику, причем очень дорогому. Известно, что врачи никогда не делают операции родным, потому что в любую минуту рука может дрогнуть... Дрогнувшая рука хирурга - это верная смерть. Но моя рука не должна дрогнуть. Вот и все, что я знал в тот момент, когда очередная стена, как воплощение безнадежности, рухнула за моей спиной, а вслед за этим из-за нее послышался серебристый смех Габриэля, и я даже услышал его слова, обращенные к Дани: "Разве я не предупреждал, что когда-нибудь он бросит тебя? Я никогда не встречал большего эгоиста, чем господин граф де Монвиль".

Подлый удар в спину. Он хочет, чтобы Дани сам отказался от встречи со мной. А мое, всегда такое яркое воображение, услужливо нарисовало картину моего полного провала: я вижу перед собой Габриэля, длинноволосого и женственного, торжествующе стоящего передо мной в сиянии серебристых крыльев, и его синие глаза холодны как арктический лед, а в руке пламенеет меч. Я спрашиваю его, не в силах сдержать рвущейся наружу ненависти: "Что, у Михаила одолжил свинорез? Для меня это своего рода комплимент: удостоиться смерти от его меча". Он откровенно хохочет, отвечая: "Да, но это будет в конце спектакля. Ты научишься ценить спектакли, господин скоморох. И первым выходом будет сразу сюрприз. Ты наверняка думал, что впереди увидишь Минотавра, представлял его чудовищем, хотя, может быть, в последнее время принимал за него меня. Но ты и здесь ошибся, дорогой граф. Мой выход будет последним, завершающим аккордом" - "Как у Сансона?" - спрашиваю я, но он снова только смеется, не обращая на мои слова ни малейшего внимания. -- "Первым и основным номером нашей программы будет выход господина Минотавра. Прошу вас, господин Дориан-Дани!", -- провозглашает Габриэль тоном американского телеведущего.

И я снова вижу перед собой Дани, и в его глазах - только навечно застывший лед, и лицо - совершенно каменное, чужое. "Не ожидали? - смеется Габриэль. - Сейчас ты узнаешь, господин скоморох, что такое "выход в тираж". Несмотря на ужас при виде изменившегося до неузнаваемости Дани, я подхожу к нему, говорю: "Дани, Дани, что с тобой?" (как только что он мне говорил), а в ответ слышу безжизненное: "Я не знаю тебя". - "Я - твой брат. Мы уже у цели! Мы нашли друг друга! Я выполнил все условия! Я этого не заслужил! Дани, ты слышишь меня?" Но он не слышит. Серые холодные глаза смотрят спокойно и безразлично: "Я не помню тебя. Ты мне не брат", а в следующее мгновение стены пещеры словно загораются от пылающего огненного меча победно смеющегося Габриэля.

Я никогда не писал стихов и особенно не любил их, но теперь они просто рвались из меня. Я понял Дориана, который жить без них не мог: когда боль достигает своего предела, она превращается в канцоны и стихи...

Росчерком черным косого дождя -

Эти слова: "Я не помню тебя,


Ты мне не нужен, ты пришлый, чужой,

Нужно одно мне..." - "Лишь мертвый покой?"


"Да, вероятно". - "Ты вспомнишь меня!

Травы и листья осеннего дня,


Пену морскую и вечный прибой, --

Все это было со мной и с тобой!


Видишь, как гаснет свеча на ветру?

Вспомни меня, без тебя я умру...


Ветер погасит свечу. Ветер стих,

Крылья твои отразились в моих...


Вспомни о крыльях, дай руку, пойдем,

В небо, домой, с этим темным..."


И последняя строчка обрывается на очередном огненном всполохе меча Габриэля.


Я шел вперед уже машинально, почти не веря в успех. Впервые в жизни мне безумно хотелось плакать, и я пытался внушить себе: все это заморочки лабиринта. Мне все равно надо идти вперед и выйти отсюда, но не одному, а с Дани, потому что... Потому что даже в том случае, если мое воображение право, я найду нужные слова, я успею сказать их ему, он должен их хотя бы услышать! И я скажу их, потому что мне теперь все равно, нужен ли в самом деле я Дани или нет. Я скажу их, потому что не могу иначе, потому что люблю, потому что, кажется, я впервые понял, где находится душа, потому что там, внутри, пылает костер, не уступающий средневековому костру Монсегюра. И я сам стану этим костром только для того, чтобы Дани проснулся от своего мертвого сна. Уж на это моей любви должно хватить... И если... Если... Нет, никаких "если". Будет все только так, как я считаю правильным, справедливым... Вот и я заговорил о справедливости. Как гражданин Дантон. Только для меня существует одна-единственная справедливость; плевать я хотел на социальную справедливость, как хотели того господа революционеры. Но в любви справедливость просто ДОЛЖНА БЫТЬ! И если мы соединимся, то это нисколько не нарушит равновесие мира, а наоборот, сделает его правильным, потому что... Но дальше я не успел продолжить, потому что снова услышал обращенные ко мне стихи, ставшие своего рода продолжением предыдущих:

Вспомни о крыльях. Над пенным прибоем,

Ровным и стройным, отчетливым строем


Птицы летят. Свет Полярной звезды

Манит сильнее, чем жизнь и цветы;


Розы осыплются в пальцах твоих,

Сложатся буквы в экспромт-акростих,


Сложатся в слово и в имя его,

Крыльями станут из сна твоего,


Звездами станут. И сталь зазвенит,

Холод Полярной звезды нас манит,


Вечностью станет "тебя я люблю",

Ради тебя всем богам я молюсь:


Только о блеске живом твоих глаз.

Не исчезай. Ни на миг. Ни на час.


Здравствуй, нас ждут, я пришел за тобой,

Так захотела Царица-любовь.


Я двигался вперед в плотном тумане, который, как дымовая завеса, обволок все переходы и самые отдаленные закоулки лабиринта. Он змеился, как живой, полз под ноги и, однако, не мешал видеть, что я окружен почти бесплотными фигурами, похожими друг на друга в своем несчастье: скорбно склонившимися, плачущими, протягивающими ко мне руки так, как будто я был их последней надеждой. Я проходил в тумане 1792 года, и в каждой из бесплотных фигур (а, как мне казалось, они окружали меня не сотнями, а тысячами!) было что-то от Дани - трогательное, пронзительно-беззащитное, что я должен, обязан был защитить. И все тянулись ко мне руками, все шептали: "Я люблю тебя, спаси меня...". "Узнай одного среди тысячи лиц", -- вспомнил я предупреждение Белена и пошел вперед несмотря на то что ясно ощущал, как в отчаянной надежде хватают меня за одежду эти тени.

И я нашел его. Я увидел его, хотя лучше, если бы я всего этого не видел. У него одного из всех этих несчастных было то мертвое выражение лица, которое я рисовал только в воображении, ничего не видящие глаза. Он действительно сошел с ума, мой Дани, которого я не смог защитить. Тем временем дверь подземелья распахнулась, и в подвал, где держали заключенных, ввалились два санкюлота, едва державшихся на ногах от выпитого вина ("Нет, сынок, крови", -- сказал в моей голове голос Белена). Странно, но один из них, в глазах которого, казалось, плавал выпитый недавно коньяк ("Не иначе, как влез в один из разоренных особняков и поживился там как следует: нажрался как свинья!", -- подумал я).

-- Симон, -- говорил он, пытаясь ухватить товарища, огромного, слегка сгорбленного, с обезумевшими от спиртного глазами, за рукав. - Не надо лучше. Прошу тебя, грех-то какой!

-- Это они грешили, эти сволочные аристократы, так что ничего нового не будет, -- хохотнул второй. - Ты что? Аааа, да ты же читать не умеешь! А я... Я читал листки папаши Дюшена... И теперь я проверю, правду ли он там писал!

-- Симон! - крикнул первый тюремщик. - Я в этом не участвую!

-- Ну и пошел вон, трус! - отозвался Симон и пошел, внимательно вглядываясь в заключенных, которые при виде его прижимались друг к другу и прятали лица.

Но даже мне невозможно было понять, что задумал этот здоровенный пьяный тюремщик Симон. И все же до меня медленно, но верно доходило, и я леденел от ужаса: он, как и я, ищет Дани... Он быстро (гораздо быстрее, чем я) нашел его. Хотя в этом не было ничего трудного: ведь Дани даже не прятался. Симон подошел к нему, глядя в его невидящие глаза и, пробормотав довольно-таки громко: "Все равно сумасшедший!", толкнул его в грудь. Дани упал навзничь, но выражение лица у него осталось прежним, безжизненным, безразличным. Господи, да ведь он хочет прямо здесь, на виду у всех изнасиловать его! Едва эта мысль дошла - нет, ослепила! -- меня, как я выхватил мизерикордию, хотя и помнил: она предназначалась для другого человека. А Симон уже склонился над Дани, и его намерения не вызывали ни малейших сомнений. Послышался треск рвущейся одежды.

Больше я не понимал ничего, как будто сам ослеп, как и мой несчастный брат. Изо всех сил я обрушил на склоненный прямо передо мной затылок Симона рукоять мизерикордии, увенчанную тяжелой оскаленной головой волка. Что-то отвратительно хрустнуло. Тюремщик удивленно охнул, захрипел и упал лицом вниз. Он не шевелился и, несмотря на окутывавший все кругом туманный дым я видел, как четко впечаталась крестом в его затылок рукоять моего оружия. Я убил его, а лезвие мизерикордии, по-прежнему целое, тускло блеснуло в темноте, как будто говоря: "Это еще не все, что ты должен был сделать, осталось еще королевское предъявление".

Я бросился к брату, не видящему ни меня, ни что-либо вообще в этом мире. Его глаза, беспомощные, растерянные, были широко раскрыты, и он только шептал: "Гийом, Гийом, где ты?". - "Я здесь, Дани!" - хотел закричать я (Обнять его! Защитить его! Увести его отсюда как можно дальше! Не отдавать его больше никому!), но чья-то рука властно притронулась к моему плечу.

-- Сын, скорее! - крикнул Белен, и сполохи света от его белоснежных крыльев заметались по всей пещере. - У нас почти не осталось времени! Ты должен бежать! Бежать как можно быстрее! Иначе ты останешься навсегда в этом царстве теней. Ты не спасешь здесь Дани! Здесь ты мертв, напомнить тебе? А он - безнадежно сумасшедший! Беги, а я покажу тебе путь! Иначе еще немного, и здесь ты увидишь уже не меня, а Габриэля с приказом, возможно даже от Демиурга!

Он схватил меня за плечи, его железные пальцы прожигали сквозь одежду, как будто были раскаленными. Я не смотрел в его сторону, я пытался вырваться, крича:

-- Я не оставлю его здесь, такого, каким бы он ни стал! Мне все равно, пусть он сошел с ума, пусть Габриэль приведет с собой всех своих архангелов, всех перережет в конце концов! Это невыносимо, и я не хочу больше ждать! Я не брошу его, слышишь ты меня, Белен? Я люблю его!

Сам не понимаю, как сквозь наши крики я услышал еле слышный голос Дани:

-- Спаси меня, Гийом... -- прошептал он. - Или для нас с тобой будет все кончено...

Я прижался лицом к его спутанным волосам и поцеловал в лоб.

-- Я вернусь, брат, -- сказал я (господи, дай мне силы покинуть его!). - Больше ты не будешь один. Ты дождешься меня. Слышишь? Дождешься... Мне осталось совсем небольшое дело. Я скоро вернусь, обещаю тебе, и разве я когда-нибудь обманывал тебя?

-- Гийом, я жду тебя... -- его голос звучал, как далекое эхо. - Времени почти не осталось. Постарайся успеть... А я дождусь тебя, Гийом...

И, наверное, если бы ему удалось сохранить хоть каплю разума, я услышал бы стихи. Снова и снова стихи...

Поезд вздрогнул, застыл, полетел под откос,

Проводник мой, ты можешь спастись!

Я не стою участия, мыслей и слез,

Брат, беги и спасай свою жизнь!


Ты ведь нужен семье и надежным друзьям,

Без тебя этот мир - неживой.

Тебя любят. И нас по различным статьям

Развели, подписали - "покой" --


Это мне, как когда-то давно, в сентябре,

Когда небо пылало огнем,

Я сгораю в огне, этом призрачном зле,

Так давай поскорее уснем,


Но по-разному. Мне - навсегда, как в лесу,

Тихо плачущем алой листвой,

Провела между нами судьба полосу.

Просто помни меня, я с тобой.


Прыгай, брат. Я хочу одного - чтоб ты жил.

Ты забудешь меня. Меня - нет.

Все пройдет. Вот над листьями снег закружил,

Ослепительно-мертвый рассвет...


И сразу вслед за этими стихами я услышал совершенно другие. И голос был другой. Я сразу узнал его, этот голос проводника, которому я не поверил, увидев его страшное превращение в существо с рыбьей чешуей и слипшимися на спине крыльями. И все-таки это был он - проводник, все еще не желавший бросать меня на произвол судьбы: бретонец с грустными глазами, ангел с черно-желтыми крыльями. Самиаза. Он не хотел показываться мне, наверное, я оттолкнул его своим испугом и недоверием. Хотя... Как я мог поверить ему, если он предлагал мне спасаться, оставив Майяру и Симону умирающего брата? Я уже ничего не понимал. Конечно, конечно, кто старое помянет... К тому же мне уже все равно: лишь бы дойти до конца этого испытания, лишь бы наконец найти свое счастье, которое дороже всех сокровищ на свете, дороже жизни и хрупкой славы, которая ждет некоего Джефа Агостинелли в Испании...

Проводник два стакана на стол опустил,

И таблетки, как мелочь, смахнул со стола.

Коньячку по пол-дозы обоим налил,

Над тужуркой взметнулись два черных крыла:

"Что, кошмары? На, выпей! Приснилось тебе!

Мы стоим на разъезде уже полчаса.

Здесь, на выбор - аж три поворота в судьбе.

Где-то тут, среди них - и удач полоса.

Не цепляйся за прошлое, Ларошжаклен,

Лучше в тамбур сходи, покури в темноту.

Ты ведь сам загоняешь себя в этот плен

И хоронишь удачу, любовь и мечту.

Что, ещё коньячку? Поезд будет стоять,

Осыпаемый алой кленовой листвой.

Я ж не в курсе, куда паровоз направлять!

Выбор новой дороги теперь - за тобой.

Говори, время вышло для слез и для снов,

Остается лишь ангел, твой спутник и брат.

Глаз слезится от дыма сожженных мостов,

Этот поезд, братишка, не едет назад!"

Проводник подождал, чтоб ты кофе допил,

Шоколадку вкуснющую дал - закуси!

Он здесь - Бог. Он всё может. Присел, закурил.

Но сначала - одну из дорог попроси!


Я бежал по коридору лабиринта, все больше сужающемуся впереди и обещавшему долгожданный конец пути. Сначала я слышал только гулкое эхо собственных шагов и стук крови в ушах, но вдруг я понял, что к этим звукам примешиваются другие, от которых невольно мороз пробирал по коже. Это было жаркое дыхание зверей, и мне не обязательно было оборачиваться, чтобы понять: это волки, только уже другие: черные, с красными ненавидящими глазами, которые я уже где-то видел, кажется, на какой-то картине... И там еще был город, который я сначала принял за Париж... Постой, при чем тут город? Кажется, волки бегут быстрее меня, и мне не остается другого выбора, как только повернуться к ним лицом.

Я выхватил шпагу и остановился. Вскоре из-за поворота пещеры показался вожак - огромный и черный, как я его себе и представлял. Из его рта валила желтая пена, толстый хвост хлестал по бокам, а сзади были десятки, сотни волков. Черт, черт, да пока я буду с ними управляться, время выйдет бесповоротно, и Габриэль сможет торжествовать полную победу. А вожак летел на меня с неумолимостью горной лавины. "Что может сделать моя шпага с такой массой?" - подумал я, а рука уже движением, отработанным до автоматизма, как бы сама собой сделала то единственное, что требовалось. Шпага вонзилась в глаз волка, проникнув в его мозг, и обломилась. Черное чудовище тяжело рухнуло к моим ногам, все еще пытаясь некоторое время из последних сил, уже в агонии, подползти ближе и вцепиться в меня.

Увидев, что вожак упал, стая волков затормозила свой бег, казавшийся неостановимым, а я отступил назад и, едва не упав через невысокий барьер, оказался в каменной нише, последней, той самой, которую я искал. Теперь я мог уже не бояться волков и спокойно делать то, что давно уже решил. Пока я нахожусь в нише, мне никто не смеет помешать: это условие высших сил, которое они сами же себе и поставили, они никогда не решились бы его нарушить. Итак, как сказал бы рефери на последнем раунде поединка, сейчас выяснится, кто станет чемпионом! Да, шутники эти крылатые создания! Представляю, как они расселись на трибунах, переговариваясь и тихо посмеиваясь, наблюдая за предстоящим сражением гладиатора. Они так долго его ждали, и этот спектакль должен быть интересным! Ставки сделаны, господа, и на одной чаше весов находятся жизни моя и Дани и, скорее всего, Белена тоже.

"А теперь, -- сказал я сам себе, стиснув зубы, -- Вас, господа, ждет страшное разочарование: я сорву вам спектакль, вот и все. Спектакля не будет, и это шоу не продолжится, и я сам опущу занавес прямо перед вашими лицами". В следующее мгновение я услышал четкое тиканье часов и понял: они отсчитывают отведенное мне время... И опять мое сердце стучало в такт стихам, появляющимся неизвестно откуда:


Просыпаешься утром, шепча: "Что за вздор!

Мне приснился весь черный от крови топор,

Занесенный никем над моей головой...

Все прошло, и теперь я вернулся домой".


Все прошло: и кровавый пожар сентября,

Смерть, что в гости приходит, и нам говорят:

"Эти жизни - последние в вашем пути,

Собирайтесь, вас ждут, вас попросят уйти,


Без надежды, без слез, без прощаний и слов.

Вам останется горсточка призрачных снов.

Полетят над землей, словно листья, года,

Не увидеться вам ни за что, никогда..."


Это был только сон... Брат, сейчас я проснусь,

И не каплей дождя, а письмом я вернусь,

Полным света, надежды, стихов и любви...

Это было во сне: все платаны в крови


И твоей, и моей. Это только мираж,

Перед нами лишь море, письмо, карандаш, --

Им напишешь ты книгу, и только для нас,

Как дышать не могу без твоих серых глаз...


Я глаза открываю. Я больше не сплю,

Я пылаю, и так же тебя я люблю,

Как тогда... Но как в призрачном сне, как вчера, --

Над моей головой острый клин топора...


Где же сон, где реальность, где брат мой, ответь!

"Там, где ты это видел", -- ответила Смерть...


Теперь передо мной тянулся коридор, как и во времена Древнего Рима, в конце которого меня ждало последнее испытание, а вместо стихов кругом слышалось оглушительное тиканье часов. Часов, отсчитывающих минуты жизней - моей и Дани. Коридор был сплошь затянут густой белой паутиной, сквозь которую я совершенно ясно мог различить висящие на стенах картины, по большей части абстрактные, когда, видя немыслимое переплетение красок, я могу представить себе решительно все. Все, что угодно, но на почти каждой из них было написано от руки крупным острым почерком: "Кто убил моего брата?" И только одна картина была мне совершенно ясна: та, где изображалась то ли одна женщина, то ли целое их множество, с поднятыми и переплетенными ногами. Женщины без лиц, которые все вместе, как мозаика, складывались в безумное чудовище - Скорпиона. Знак моего рождения... И надпись немного другая: "Кто убил меня?". Немного философский вопрос, если учитывать то небольшое обстоятельство, что меня убивали не однажды. Но скопище женщин, похожих на скорпиона с угрожающе поднятым жалом... Такое было только один раз, хотя это было труднее забыть, чем все костры Монсегюра...

Я буквально заставлял себя продвигаться вперед, будто впереди меня ожидало всего лишь тихое и размеренное прошлое, когда все ужасы были (или будут?) еще только впереди. Тем страшнее мне становилось, хотя я и знал, кого должен найти, но сомнения всегда оставались. Кажется, это самураям советовали не размышлять ("И разве не о том же говорил тебе Габриэль?" - шепнул внутренний голос). Что ж, как угодно, я могу больше не размышлять. В конце концов я уже принял решение. Я сделаю то, что задумал, а там пусть будет все, что угодно, хоть новый Армагеддон...


Туман впереди то рассеивался, то вновь становился гуще, то делался таким же прозрачным, как зеркало, в котором я мог видеть самого себя - Ледяного Ангела, черноволосого и зеленоглазого, с тревожными изумрудными глазами, в которые я впервые в жизни боялся заглянуть, чтобы ненароком не прочесть собственное будущее, которое пугало меня больше, чем все крылатые существа, с кем я успел познакомиться в последнее время, больше, чем все волки лабиринта, больше чем мифический Минотавр, которым меня регулярно пугали.

"Не смотри туда!" - услышал я встревоженный голос Белена, но я уже посмотрел. То, что происходило в зеркальных плавающих слоях тумана, привело мою душу в смятение. Нет, не просто в смятение. То, что я увидел, убило меня окончательно и бесповоротно, оставив в мозгу только одно короткое и убийственное словосочетание: "Все зря".

Я видел подземелье, где оставил недавно Дани вместе с остальными приговоренными к смертной казни. Только теперь над ним, ничего не понимающим, растерянным, одиноким, склонился не горбатый урод Симон, а... Габриэль! Я узнал его фальшиво-материнскую улыбку, его серебристые крылья, которыми он прикрыл моего брата. Я не слышал его слов, но прекрасно читал по губам: "Он бросил тебя! Он бросил тебя навсегда, и ваша встреча - всего лишь невозможная мечта... Я сделаю тебя другим, я подарю тебе покой, в котором ты так нуждаешься. За много столетий ты так устал быть Граалем, что, пожалуй, пришла пора стать развоплощенным ангелом... И больше ничего не будет: ни страданий, ни смерти... Завтра на площади казнят просто смертельно уставшего, сошедшего с ума при виде крови своего разорванного на куски брата, человека по имени Даниэль д'Азир... Но ты и этого не поймешь...Потому что ты теперь - иной, и ты ничего не помнишь. Тебе ни о чем никогда не скажет имя Гийом...". Из-за серебристых крыльев Габриэля я мог видеть темно-синее до черноты огромное яблоко, страшное, как само древо познания или Игдрасиль, на котором можно только умирать. А потом это синее яблоко раскрылось, как чей-то чудовищный рот, готовый поглотить все светлое, и этот рот тянулся к Дани... А Габриэль, не скрывая своего торжества, наклонился к Дани еще ниже и поцеловал его в губы...

И перед моими глазами предстал хуже, чем призрак. Тот, по крайней мере, помнил меня, даже сошедший с ума. Я чувствовал его, я искал его... А теперь, после слов Габриэля, он сделался совсем прозрачным, этот самый любимый в мире силуэт. Он уже стоял, опустив глаза, в которых (я уверен!) я не смог бы прочитать ни единой мысли, и единственным одеянием ему служили такие же полупрозрачные крылья. Его полная обнаженность была для него так же естественна и безразлична, как естественна нагота для статуи. Прекрасной, недоступной по определению, неживой статуи. Невозможно описать, какую боль я испытывал при этом, но любил его по-прежнему страстно, безумно, со всей силой, на какую только способен человек. Я больше не мог жить без него ни дня... А вокруг слышался только счастливый серебристый смех Габриэля, крылья которого в тот же момент засияли таким серебром, что на них было больно смотреть; как будто он забрал из Дани всю силу и весь его свет, как будто он забрал его себе - всего...

И все равно я шел вперед, как приговоренный к смертной казни, хотя боль в сердце становилась невозможной, немыслимой, невыносимой. "Не думай об этом... - прошептал Белен. - Торопись". - "Это тебе надо торопиться, Белен, -- ответил я ему. - А у меня, кажется, все кончено". - "Ты слишком много думаешь о негативе, сынок, -- вздохнул Белен. - Потому у тебя все так нелепо и неправильно получается". Возможно, он был прав. Конечно, прав. Верно говорят: чем больше думать о негативе, тем больше возможность того, что он проявится. Вот он и проявился.

Как только Габриэль развоплотил Дани, преграды лабиринта рухнули сами собой с оглушительным грохотом. До этого я думал, что в последней нише волки Габриэля наконец-то оставят меня в покое, но его посланцы, вслед за своим хозяином получившие новую силу, ту, что Габриэль отобрал у Дани, совершенно не похожие на белых благородных хищников Белена, снова рвались вперед, и для них больше не существовало никаких преград, и я чувствовал их жаркое отравляющее дыхание за своей спиной.

Я обернулся, я больше не мог убегать. Я видел этих черных волков, и их становилось всё больше. Во мраке горели адским зелёным огнём их глаза, роняли едкую, как кислоту, слюну красные разинутые клыкастые пасти. Они расходились полукругом, внимательно следя за мной и ожидая развязки. Что ж, лохматые враги, вы сильно задерживаете меня, так что уж простите, что и мне приходится задерживать вас. И хорошо, если вы не прогадаете, потому что я уже чувствую себя почти мертвым, а, значит, мне все равно. Терять больше нечего... Пустота...

Сейчас, когда на меня катилась беспощадная лавина волков, я почти машинально вспомнил о мизерикордии. Кинжал уютно лежал в ладони. Волчья голова на рукояти бесстрастно смотрела на голодную чёрную стаю. Мне казалось, я перестал существовать, я больше не понимал, что делаю. "Ультима ратиа регис" -- снова прочёл я на клинке, который уже коснулся моей груди (И как я мог, как я смел назвать Дани трусом? Почему моя рука сама собой тянется туда, где больнее всего? Где находится душа, повторяющая теперь одно и то же имя: Дани, Дани...) Королевское последнее предъявление... Предьявление чего? Или довод в чью пользу? Бессмысленная надпись, бессмысленная, как моя, успешная с точки зрения большинства людей, жизнь... Больше не нужная мне жизнь... Так что если и делать кому-то предъявление, то себе самому... И только вокруг я чувствовал что-то знакомое: теплота и свет, которые я искал, снова были рядом со мной, как будто Дани мог теперь стать только ветром или дождем...

-- Жди меня. Я вернусь к тебе теплым весенним дождем,

Не беги от меня, -- это слезы мои - обо мне, о тебе...

-- Подойди ко мне, дождь, мы, как прежде - вдвоем,

Не судьба разлучить нас проклятой судьбе.


-- Жди меня. Я вернусь дальним ветром с полей,

Принесу аромат белых лилий, жасмина и роз,

Не жалей обо мне, о себе не жалей,

Я вернусь в легком шлейфе зеленых стрекоз...


-- Я тебя не забуду, и шепот морской

Мне напомнит слова твои, грёзы, стихи,

И вернешься ты ласковой теплой волной,

Забирающей память, кошмары, грехи.


Никогда не забуду тебя, и я буду искать,

Пусть бессмысленно, целую жизнь,

Был бы сон... Только сон, чтоб тебя целовать,

День - приснился, и он полон лжи.


-- Жди меня. - Не забуду тебя всему небу назло.

-- Жди меня, я с тобой, я приду за тобой

Тихой осенью, белым прозрачным крылом...

-- Жди. - Я тебя не забуду. - Нас ждет лишь покой...


-- Вместе. Навеки. В мороз и дожди.

-- Я тебя не забуду... -- Ты жди... Только жди...


Волки вдруг шевельнулись. Задние всё ещё напирали на передних, но те

вдруг одновременно сделали шаг назад, и взбаламученная лохматая волна

прошла по стае, сопровождаясь недовольным рыком и недоуменным

поскуливанием.

Чего попятились, рваные собаки? Или за мной уже пришла Старуха с косой, и вы увидели её? Я машинально обернулся. Старухи с косой сзади не было. Сзади вообще ничего не было. Или было -- Ничто. Глубокий осязаемый мрак, бесконечный, как Вселенная. Может быть, так и выглядит смерть? Здесь был еще кто-то, кроме Дани, но у меня уже не было времени задуматься, кто он, не желающий показаться.

Что ж, мне пора. Я покрепче обхватил рукоять кинжала и бросил последний взгляд вперёд. Мне зачем-то захотелось заглянуть в волчьи глаза... (однажды вот так же я смотрел в дуло автомата, и оно притягивало меня возможностью выстрелить; я почти желал этого с какой-то непонятной страстью!). А клинок мизерикордии уже проколол мою одежду и прошёл сквозь кожу... И замер. Я не видел волков. Их заслоняла от меня широкая спина в ливрее дворецкого. В воздухе отчетливо пахло табачным дымом. Жермон курил и смотрел на волков, а те отступали назад. Медленно, по полшажочка. Глухой рык становился всё громче, и в нем слышалась бессильная ярость.

-- Нам долго ждать? -- спросил Самиаза, не оборачиваясь. -- Я, конечно,

могу стоять здесь целую вечность, но уверяю тебя, есть занятия и поинтереснее.

Я был не в силах ни пошевелиться, ни ответить ему. Наблюдатель

удивленно обернулся. Взгляд его скользнул по моему лицу и, неизвестно что прочитав на нем, опустился к мизерикордии и остановился на ней:

-- Ааа, понятно. Тебе помощь нужна? Что-то ты никак не решишься.

Решимость и вправду куда-то исчезла. Я не смотрел в коньячные глаза

Падшего Ангела, но я больше не смотрел и на волков. Мой взгляд был намертво прикован к груди Жермона. Сорочка под распахнутой ливреей была в

четырёх местах пробита треугольным клинком, а из-за широкого шёлкового пояса на меня смотрели восемь ужасно знакомых бронзовых волчьих голов,

венчающих рукояти совершенно одинаковых мизерикордий.

-- Да, да, -- усмехнулся Наблюдатель, проследив за моим взглядом, -- Твоё решение хотя бы претендует на оригинальность, а то я уже заскучал.

Надоедает, знаешь ли, когда в разных вероятностях разных миров тебя

обвиняют в одних и тех же грехах, да ещё и не твоих. И мало того --

норовят проткнуть тебе брюхо... Ну так что, Ледяной Ангел, давай уже

закончим, сейчас мне очень нужен этот клинок. Да и тебе тоже, как мне кажется...

Он протянул руку и коснулся моей мизерикордии. На его пальце задрожала капелька крови. Моей крови.

-- Поверь, Ледяной Ангел, если бы этот кинжал предназначался тебе, ты бы это уже понял, -- произнёс печальный дворецкий вполголоса, словно размышлял вслух. -- Но раз твоё решение именно таково, не медли! УБЕЙ! СЕБЯ!

-- НЕТ!!! -- раздалось из-за его спины. Самиаза вдруг улыбнулся,

подмигнул мне и, снова посерьёзнев, повернулся на голос Марианны.

-- И что же тебе здесь надо, дитя подлости? -- спросил он.

Она не ответила. Волки расступались перед ней, и она медленно

переступила каменный порог ниши, которую занимали я и темный ангел.

На Марианне не было ни одного клочка одежды, ни одной нитки, но тело

её было до отвращения совершенно, из-за чего казалось просто великолепно сшитым костюмом. В темноте её кожа светилась, как люминесцентная ткань на

куртках дорожных полицейских, и от этого почему-то делалось страшно.

-- Мне нужен он, -- произнесло, приблизившись, это жуткое совершенство, которое несколько веков признавалось мне в любви ("Ты так хорошо пахнешь!") и указало на меня пальцем.

Бог ты мой, какое плебейство!? И даже сейчас её французский был ужасен.

-- Прекрати, лиса! -- произнёс я, -- Я никогда не принадлежал тебе и не

собираюсь принадлежать!

-- Тебе так кажется? -- прищурилась она, и сквозь ресницы мелькнули

несколько рыже-красных сполохов. -- Нет, мой дорогой. Я от начала

истории титанов иду за тобой, я -- твоя жизнь, а ты -- моя судьба!

Только я могу удержать тебя от воссоединения с Граалем, и уже не раз

доказывала это! И только со мной тебе позволит воссоединиться Демиург!

А сейчас, когда я уже получила Жозефа Монтегю, я не позволю ему отнять

у меня с таким трудом завоёванную победу! Брось кинжал, Жозеф, и идём

со мной!

Она протянула ко мне безупречно красивую, холёную руку. Но слова её

дышали злобой, а в голосе звучал тон привыкшей отдавать приказы и повелевать хозяйки. Я не пошевелился. Капли моей крови все быстрее стекали по клинку и шлёпались на пол со щелчками, подобными тиканью часов. Тик!... Так!...

Рыжая бестия ждала, протянув ко мне ноготки, и огонь в её глазах

разгорался всё ярче. "Вообще-то хороша, чёрт меня возьми", -- пробормотал в моей голове голос с бретонским акцентом. Самиаза был бесстрастен, и даже

отступил на шаг, откровенно любуясь нагим женским телом, но при этом его лицо сохраняло безразличное выражение. Гийом де Монвиль, на мгновение вырвавшись из плена моей сущности, вскрикнул:

-- Старина Жермон, ну сделай же что-нибудь!..

-- Не могу, -- отвечал Наблюдатель, старательно сохраняя бретонское произношение. Он немного помолчал, а потом, как бы внезапно приняв решение, протянул руку к мизерикордии.

-- Давай сюда! Быстро! Пока главный палач не объявился!

Не знаю почему, но я поверил ему сразу и безоговорочно. Как во сне, я протянул ему окровавленную мизерикордию, которую Жермон принял в свои руки, как величайшее сокровище. Он поднял кинжал вверх, и его губы беззвучно шевельнулись, а потом он поцеловал кинжал, который в то же мгновение полыхнул алым огнем.

-- Есть... -- тихо и удовлетворенно, со странным удивлением, будто сам себе не верил, произнес Самиаза, и глаза его заблестели самым настоящим счастьем.

-- А вот сейчас мне придется на время отойти в сторону, -- произнес он, снова передавая мне мизерикордию с величайшей бережностью, и теперь она снова так уютно лежала в моей ладони, и столько тепла и даже любви излучал этот клинок, что у меня снова возникло безумное желание загнать его в самое сердце, потому что только там и было его настоящее место.

Жермон смотрел на меня со спокойной улыбкой.

- Я больше не могу помочь тебе, -- негромко произнес он. -- Я уже не властен над ходом событий. Теперь -- не моё время, и следующий шаг - не за мной. Дело за твоим отцом.

Но Белен словно ждал этих слов, -- с таким нетерпением он рванулся вперед. Его сияющие белизной крылья закрыли меня от Марианны, и из её груди вырвался злобный стон, похожий на бессильный волчий рык, что звучал под этими сводами несколько минут назад.

-- Уйди, демоница! -- негромко и презрительно бросил Белен. Что ж, коротко и ясно. (Картина маслом: "Даниал, защищающий своих сыновей". Внутренний голос прошептал язвительно: "Твой папочка - замечательный актер; так что зря он называл тебя скоморохом: есть в кого").

-- Нет, преподобный Даниал. - нисколько не смутившись, заявила тем временем рыжеволосая девица. -- Я никуда не уйду. Я победила в этой безумной гонке, и я пришла забрать свой приз!

-- Победила? -- вырвалось у меня, и рука с мизерикордией опустилась

вниз: -- Да самую главную работу за тебя сделал Габриэль! Только он

смог заставить меня оставить брата!

-- Так и было задумано, Ледяной Ангел. Ты больше не хранитель Грааля

Любви, потому что Грааль -- в руках Габриэля. Он найдёт ему более

достойное применение, чем хранение пошлой братской любви. Может,

наполнит его плотскими удовольствиями... -- прекрасные глаза демоницы на

мгновение сладострастно закатились, но через минуту вновь полыхнули

властным огнём: -- А ты без Грааля -- ничто! Один из сонма поверженных

титанов! А потому ты -- мой приз! Подарок от любящего папочки, так сказать!

Она сделал ещё один шаг вперёд, и уже почти дотянулась до меня

кончиками пальцев, но Белен-Даниал вновь преградил ей путь:

-- Да кто же ты такая, что пытаешься диктовать свои правила? И кто

назначил правила в этой игре? Уж не сам ли Демиург?

Марианна вдруг захохотала, запрокинув голову. Шикарные золотые кудри рассыпались по её плечам, открывая юную, крепкую грудь. Но смех её был ещё злее, чем грубые слова, последовавшие за ним:

-- Точно! Ведь Демиургу больше нечем заняться, как только участвовать в судьбе проклятых им титанов! -- Она подступила к Ангелам почти вплотную и закричала прямо в лицо Даниалу:

-- Прочь с дороги, афонское отродье!

Белен отшатнулся, взмахнув крыльями. Никогда бы не подумал, что

ангела-наблюдателя можно напугать. Вот только вопрос: за себя он никогда не испугался бы. Неужели из-за меня и Дани? Даниал буквально снопом

повалился назад, закрыв мне обзор правым крылом, отчего мне поневоле пришлось выставить руки перед собой. Жёсткие ангельские перья скользнули по ним, по предплечьям и левому плечу, быстро и мягко погладили лицо, и я неожиданно увидел перед собой изумлённое лицо Марианны. Именно изумленное, а не торжествующее или надменно-повелительное. И изумляла её моя мизерикордия, вогнанная ей между идеальных грудей по самую рукоять.


Я невольно вздрогнул и отдёрнул руку. Как же это случилось?

-- Аах... -- исторгла из себя рыжая бестия и мешком осела на камни пола.

Волчья стая шарахнулась и с глухим шелестом когтей растворилась в

темноте. Самиаза за моей спиной довольно и плотоядно хмыкнул ("YeeeS!". - Чарльз Бронсон в фильме "Прощай, друг!").

-- Явление третье: -- провозгласил Самиаза, -- те же действующие лица и главный интриган!

-- МАРИАННА! -- вздрогнул от этого страшного крика лабиринт, и новая пара крыльев озарила авансцену серебристо-красноватым сиянием.

-- А вот и наш опозданец... -- хитро сощурился Белен, -- виноват,

опезд... В общем, здравствуй, Габриэль.

Божий каратель не ответил. Он не смотрел ни на кого. Он обхватил ангельскими руками мертвую голову женщины, и по его лицу текли серебряные слёзы. Горе его было так откровенно и безутешно, что не оставляло сомнений в том, чьё именно отродье преследовало меня и брата во все времена и во всех мирах.

Интересно, почему Самиаза сказал, что я сразу пойму, если клинок

предназначен для меня? По мне бы так убивался Белен? Но он появился

только тогда, когда позволил Наблюдатель! Темный и Светлый, кажется, вы разыграли эту партию без моего участия! Я чувствовал, что просто обычной местью это дело не кончится, иначе Самиаза и Даниал не были бы самими собой.

-- Габриэль, моншерами, ты знаешь правила, -- проговорил Жермон. - Бог мой, но зачем же так жестоко? Неужели нельзя было быть помилосерднее к

противнику?

-- Да, Наблюдатель! -- Габриэль поднял влажные глаза и взглянул на

Самиазу. И во взгляде его синих ангельских глаз не было ненависти, только растерянность: -- Теперь мы квиты, да?

-- Теперь мы квиты, -- жестко, эхом, повторил Наблюдатель: -- Если ты и вправду знаешь правила.

-- Не беспокойся. -- Габриэль бережно опустил голову Марианны на камни, осторожно отодвинув с ее лица разметавшиеся рыжевато-золотистые волосы, и почему-то, взглянув на меня полными слез и бесконечного несчастья глазами, прошептал: -- Береги её, хранитель Грааля, умоляю тебя...

А потом он сделал шаг назад и взмахнул крыльями. И исчез.

-- Всё получилось, симаргл, -- сказал Белен-Даниал.

-- Ещё нет, -- ответил Самиаза и нетерпеливо повел плечами, не сводя глаз с тела габриэлева отродья. В неверном призрачном свете, мне показалось, что кинжал в её груди шевельнулся. Нет, НЕ ПОКАЗАЛОСЬ! Мизерикордия

встрепенулась, рванулась прочь и взлетела к потолку, превратившись в невероятную огненную птицу, развернувшую нестерпимо яркие, сияющие золотом крылья и озарив каждую песчинку в пещере. И победный клич - само воплощенное торжество! -- прекрасной огненной птицы поразил моё воображение.

-- Это же Феникс! -- оторопело вымолвил я.

-- Нет, Жозеф, это -- Симург... -- с улыбкой ответил Самиаза, -- Хотя...

Какая, в сущности, разница?!

Он подставил руку, как ястребиный ловчий, и Симург опустился на неё,

нежно воркуя, словно голубь. На секунду затлел рукав ливреи, но жар-птица

притушила своё пламя, и огоньки исчезли.

-- Я не ошибся в тебе, мой юный балбес де Монвиль, -- боооже, опять этот бретонский акцент, -- Ты сыграл всё как по нотам, Даниалу пришлось

помогать самую малость, иначе ты бы никогда не применил иглу

милосердия.

-- Да ты -- льстец, старый пират! -- я, по-прежнему ничего не понимая, даже нашел в себе силы усмехнуться. -- Вы опять выставили меня, как проходную пешку, и я подозреваю, что не в первый, и не в последний раз!

Самиаза подмигнул мне и с удовольствием чмокнул огненную птицу в крючковатый орлиный клюв.

-- А что это ты тут со мной заболтался? -- Дворецкий показал мне

взглядом куда-то за спину. -- Тебя ждут, между прочим!

Я обернулся. Марианна (как странно она выглядела, и куда делись ее роскошные рыжие волосы? Откуда этот по-юношески трогательный пушок на затылке?) неловко скорчившись, сидела на полу и тряслась от холода. Её серо-зеленые глазищи в ужасе бегали во всех направлениях. Она, явно пугаясь, разглядывала собственное тело, как совершенно ей чужое, с ужасом притрагивалась к волосам, озиралась вокруг...

-- Подойди... -- послышался шепот Белена. Что-то давненько отмалчивается старый лис.

Я приблизился и с удивлением обратил внимание, что кинжальный удар не оставил на безупречно гладкой коже Марианны даже крошечного шрама. Лишь крохотное пятнышко, похожее на силуэт королевской лилии, темнело в

ложбинке её груди.

Испуганные серые глаза остановились на мне и расширились:

-- Гийом! Слава богу, это ты! Ты! Ты! Я нашел тебя! Но... Что со мной произошло???

Что за дьявол!? Голос принадлежит вроде бы Марианне, но теперь её французский безупречен! И этот взлёт интонации в конце фразы... И этот излом бровей и такой знакомый до боли в сердце взгляд через переносицу...

-- БРАААТ? -- выдохнул я.

-- Да какой же я теперь брат, ко всем чертям! -- Марианна была близка к

истерике: -- Что это со мной? Что с моим телом? Что это? Ненавижу! Всё ненавижу! Это тело ненавижу! Не понимаю и не хочу понимать женщин! Я же теперь только в сёстры гожусь! И то в скверные! Потому что я - не она! Что вы со мной сделали? И кто я теперь? Не женщина, но и не мужчина!

-- Успокойтесь, монсиньор. -- подал голос Самиаза, -- В сёстры вы теперь тоже не годитесь, ибо мсье Монтегю уже долгое время находится с этим

телом в сексуальных отношениях. И смею заметить, его вкус мне нравится!

-- Жермон! -- взвизгнула Марианна, -- Видеть тебя не могу и вообще отвернись, не пялься на меня, старый развратник! Развлекаешься? Тебе смешно?

-- Да вы же даже не прикрываетесь, мой юный Д'Азир! Привычка, понимаю! - захохотал Самиаза, -- Хотя вам - действительно ни к чему все эти дамские церемонии. Лучше постарайтесь немного успокоиться и послушайте меня. Этот суккуб, призванный разлучить вас -- безупречен, идеален. Погодите хвататься за камни, оцените приобретение, я вас умоляю... -- и он пригнулся, избегая удара летящим камнем в лоб.

Жаркая волна поднялась к самому сердцу, которое я только что едва не проткнул насквозь. Передо мной была не Марианна. Это теплое, яркое существо было Граалем Любви, которого я называл Дани.

Мой погибший брат вернулся ко мне в облике прекрасного ангела-демона, ставший одновременно прекрасной независимой женщиной, но, самое интересное, -- сквозь эту прекрасную, хотя поневоле изменившуюся внешность, просматривалось другое лицо - доверчивое, любящее, способное ждать десятки лет, когда Жозеф Монтегю соизволит проснуться от своего дурного сна.

Я находился в состоянии столбняка, потому что видел знакомую стройную фигуру, чувствовал запах, не сравнимый ни с чем - аромат королевских лилий. И я не нашел ничего лучше, чем растерянно спросить:

-- Где твои волосы, брат, которые я так любил гладить и целовать?

Она (он?) покраснела и наклонила передо мной голову, слегка приподняв волосы и показывая затылок, где я увидел отчетливое красное пятно, похожее на пятно крови, -- отметина, навсегда оставленная Сансоном.

Я прижался губами к этой теплой тонкой шее, а мое прекрасное

видение взяло меня за руку, и теперь всем, что я смог вымолвить, было:

-- Как же мне называть тебя... теперь? Дориан... Дори-Энн? Даниэль... Или Даниэла?

-- Дани, -- весело блеснули в полумраке сияющие счастьем глаза: -- Просто Дани. Так, как ты всегда называл меня, Гийом, помнишь? -- И я почувствовал на своих губах вкус такого знакомого до головокружения поцелуя.


БАБАХ! Занавес опустился в тот момент, когда мы были слишком упоены друг другом, и всей Вселенной для нас больше не существовало.

Пещера лабиринта куда-то испарилась, и думать о ней больше не хотелось. Она казалась дурным сном, навеянным этой ночью. Зеленая листва деревьев лениво шевелилась от дуновения лёгкого ветерка. По бездонно-синему небу плыли такие удивительные белоснежные облака, что они казались светлыми ангелами, нарисованными кистью гениального, хотя и неизвестного художника. Мир был залит ярким солнечным светом и ласковым теплом. В воздухе пахло горячей землёй и вишнёвыми листьями.

Лаковые борта моей машины отразили мою изумленную физиономию.

Дани засмеялась:

-- Джеф, у тебя такой... смешной вид... Поехали, любовь моя, ведь Кристиан ждёт! Но имей в виду: я никогда не надену женских платьев. Я не буду тебе готовить или стирать рубашки. Не жди, что я буду краситься; я буду заниматься фехтованием, как мальчишка. И еще я буду писать. Стихи про тебя и меня. Про нас с тобой. Для меня никого не существует, кроме тебя, и я не буду бояться повторять тебе тысячи раз, как я люблю тебя. Я буду писать книги о тебе и для тебя, а ты скоро сыграешь свою лучшую роль - двух братьев. Я знаю, тебе это будет совсем нетрудно. Я люблю тебя, я люблю тебя. Я замучаю тебя этими словами, но я не могу не говорить их постоянно - когда чувствую этот южный ветер, потому что в нем - твое дыхание, когда вижу эти облака, потому что они рисуют крылья - твои и мои. Ты - весь этот мир, и он существует для меня до тех пор, пока ты находишься рядом со мной. Всегда - вместе. Как там в твоем монастыре говорили? - В горе и в радости. Я люблю тебя на все времена, любовь моя...

Что со мною было? Это был сон? Очередной ребус-кошмар?

Дани положила узкую ладонь на мою руку, державшую руль.

-- Я люблю тебя, -- прошептала она, и ее серо-зеленые глаза заслонили от меня весь горизонт. - Останови машину, Гийом. Кристиан подождет еще немного. Он поймет.

-- Может быть... -- я не понимал, что говорю, потому что горло перехватила теплая волна. - Скоро... Будет... Мотель...

-- Есть только здесь и сейчас...

Я ничего больше не видел. Меня просто не было. Ничего не было. Была только любовь, раскинувшая свои золотые ангельские крылья над всей землей.

-- Я люблю тебя здесь и сейчас, Гийом, -- услышал я самый любимый в мире голос.

-- Люблю тебя... -- только и смог произнести я и, как будто забыв, что в человеческом языке существуют еще какие-то слова, мы повторяли одно и то же, и слова сплетались в единственную, никогда не надоедающую фразу: "Я люблю тебя. Я люблю тебя".


***

-- Самиаза, я скоро начну тебя бояться, -- усмехнулся Люцифер, -- Это ж

надо такую комбинацию раскрутить! И Симурга своего от соломонова

проклятия освободил, и Вечных Братьев воссоединил, да ещё ухитрился

Габриэлю так изощрённо и бескровно отомстить... Теперь этот красный

убийца скрипит зубами, глядя, как утраченный им Грааль в теле его навсегда потерянной дочери светится от счастья в объятиях нашего Ангела, которого уже так трудно назвать Ледяным. Он, кажется, совсем растаял... Даа уж, давненько не видел я в мире столько Света... Сам готов растаять, как и твои протеже... И как Даниал... Видишь, он просто лучится от счастья и любви! А кстати, как там настоящая Марианна?

-- Все очень просто, -- сказал Самиаза. - Задачка для первого класса. Ей прислали букет алых до черноты роз от Жозефа Монтегю с припиской: "Наши пути разошлись". Сейчас, наверное, к мамочке в Германию укатила, утешения искать. Ну да ничего, без мужчины она не останется. Вот только Монтегю так и превратится для нее в никогда не сбывшуюся мечту. Она так много хотела от него, и она так не понимала - как его, так и себя, что требовалось отделить ее от Ледяного Ангела насильно. Но ее личные лабиринты представляются мне неинтересными...

-- Я не ошибся в тебе, Наблюдатель, -- сказал Утренняя Звезда. - Вы с Даниалом составили прекрасный тандем.

-- Было трудно, Утренняя Звезда... -- улыбнулся Наблюдатель, -- Но мы ведь не ищем лёгких путей!?

-- Кстати, о путях! -- встрепенулся император ада: -- Если освобожденная от выпитой души одного из сыновей Даниала мизерикордия превратилась в Симурга, и я едва не ослеп от Света, то во что же тогда должны превратиться эти?

Самиаза хитро сощурился и бережно поправил за поясом шеренгу бронзовых рукоятей с волчьими головами:

-- А вот это, -- сказал он, -- предназначено для совсем другой Игры...

-- Не сомневаюсь, что она будет интересной! - снисходительно улыбнулся Утренняя Звезда, не задавая больше вопросов и всем своим видом демонстрируя, что праздное любопытство ему чуждо.