# Люба, Яночка и другие.

Анатолий Григорьевич Петровецкий

Люба, Яночка и другие...


(Повесть)


1


"Пропади все пропадом!"... Как часто эти слова душили ее, выползая отчаянным возмущением. Надежды рушились одна за другой, оставляя за собой уродливый след неудавшихся попыток. Попыток изменить свою жизнь, если не к лучшему, то, хотя бы, допустимому или мало-мальски приемлемому. На работу с маленьким ребенком не брали. А если и брали, то грязные намеки хозяина унижали и вызывали отвращение. Она ловила на себе липкие до тошноты взгляды видавших виды восточных мужчин. Они не стеснялись предлагать ей сожительство в обмен на покровительство. Их брюки без поясов под весом набитых деньгами кошельков в задних карманах сползали вниз. Оголенное почти до половины заднее место демонстрировало окружающим сомнительную вертикальную улыбку потных ягодиц. Когда она слышала: "Ты красива, девучка! Будем дружба?" - ее всю трясло от злости и бессилия. Она поворачивалась и уходила, оставляя в душе непоправимое отношение к израильским мужчинам. Понимала, что не все такие. Но ей попадались в большинстве своем именно подобные экземпляры. Она называла их "уродами, извращенцами, дикарями", потерявшими человеческий облик.

Не лучше себя вели и жены этих "дикарей". Не предъявляя особых претензий к своим мужьям, они оголтело обвиняли во всем "русских проституток". Таковые виделись им в каждой репатриантке из бывшего Советского Союза. И при любом удобном случае, не стесняясь в выражениях, словно из туалетного бачка сливали подобную грязь на головы ни в чем не повинных девушек и женщин.

- Проститутка! Грязная русская! Уезжай в свою "Русию"! - кричали они.

Это выводило из себя, но не станешь с полуграмотной истеричкой спорить или, того хуже, драться.

В детском саду девочка все время плакала. Приходилось забирать ее раньше положенного срока и проводить много времени на улице или в городском парке. Хотелось, чтобы дочь больше бывала на воздухе и общалась с детьми на детской площадке. В эти часы ребенок успокаивался и, как ей казалось, был счастлив.

С изучением языка возникали проблемы все по той же причине. Надо было быть с ребенком.

Пособия еле хватало на молоко, йогурты, каши, хлеб и фрукты. Иногда позволяла себе купить дешевую курицу или мясо индюшки. Яночка очень любила куриные ножки и называла их "лапками". Так ее научила бабушка еще в "той жизни". Девочка запомнила и в магазине, увидев их на витрине, кричала:

- Хочу "лапки"! Купи мне бабушкины "лапки".

Русскоязычные продавщицы смеялись и спрашивали:

- У тебя бабушка курочка?

Яна гордо отвечала:

- У меня бабушка Рита. Ты - курица, - отворачивалась и обиженно уходила.

Двухкомнатную квартиру Люба снимала с молодой соседкой - студенткой Тель-авивского университета. Еще одна ирония судьбы. Именно в этом университете она должна была учиться еще четыре года назад. Но этого не произошло.

Соседка Любы Инна, длинноногая худенькая девушка с белокурыми волосами, жила на Юге Израиля вместе с родителями. Где-то под Беэр-Шевой. То ли в Димоне, то ли в Араде. Люба не спрашивала, а Инна не рассказывала. Она не могла ездить на учебу в Тель-Авив каждый день. Поэтому снимала квартиру в центре страны вместе с подругой, которая вскоре встретила парня и перебралась к нему жить. Инна осталась одна. Платить за всю квартиру было трудно, и она попросила знакомых подобрать кого-нибудь для совместного проживания. Знакомыми оказались хозяева магазина, в котором к тому времени уже подрабатывала Люба. Вначале Инна была не очень довольна тем, что с ней будут жить молодая женщина с ребенком. Но делать нечего. Лишних денег не было. Желающих поселиться в маленькой комнатке тоже не наблюдалось. Инна успокоилась: "В армии и не то бывало!".

Люба удивлялась, как такое хрупкое создание могло служить в армии в боевых частях? Как она выдерживала учебу и работу до ночи? Рано утром Инна уезжала в университет, а вечером подрабатывала официанткой в одном из русских ресторанов. В пятницу после работы в ресторане уезжала на попутках домой и возвращалась в воскресенье утром.

Эти дни Люба любила особенно. Ей нравилось оставаться наедине с Яной. Никто не мешал. Играла с ребенком, читала ей сказки. Пока дочь смотрела мультики, Люба успевала приготовить обед. А иногда сделать пару упражнений на иврите.

Платить за квартиру хозяйке приходилось 200$ в месяц. Оставалось всего ничего. В Любином распоряжении была маленькая комната. Соседка жила в салоне. Это создавало дополнительные неудобства, когда Инна не работала и оставалась дома. Приходилось выходить в туалет или на кухню через салон. Там же стоял общий телевизор. Инна училась, и Люба не хотела ей мешать.

Иногда к Инне приходили друзья и подруги - её одногруппники по университету. Комната наполнялась особым молодежным шумом. Студенты, можно только позавидовать. Все служили в армии: девочки и парни. Тем для общения было достаточно. Они спорили между собой, пили пиво и целовались. Люба понимала их и не осуждала. Приходилось тихо сидеть в своей комнате или выходить с ребенком на улицу гулять. Друзья Инны приглашали Любу в свою компанию, но она отказывалась. Чувствовала себя чужой. Особенно докучал высокий смуглый парень по имени Тамир. Его голова была тщательно выбрита и отсвечивала любые источники света. Говорил он быстро, глотая слова. Люба со своим знанием языка и без того плохо его понимала. А скороговорка Тамира приводила в еще большее замешательство. Она, многозначительно улыбаясь, молча, скрывалась в своей комнате.

Прошел год с момента ее репатриации в Израиль, а жизнь никак не налаживалась. Друзьями и подругами не обзавелась. Разве что общалась с мамами в парке, когда "выгуливала" Яночку. Никому не рассказывала о своей жизни. Не хотела "охов" и "ахов" неискреннего сочувствия. Иногда казалось, что глупо вела себя. Прерывала откровения "парковских подруг", так как рассказы о чужих семейных проблемах только раздражали ее. Оголяли собственные. Становилось еще хуже.

Полгода назад устроилась на несколько часов убирать в утренние часы в магазине. Янку отводила в садик и пару часов работала "по-черному". Платили почти вполовину меньше, но за каждый день наличными. Всегда можно было купить маленькую безделушку ребенку и дешевую конфетку. Это унижало и угнетало. Она ведь дома закончила четыре курса университета. Оставался еще один. Но...


2


Лето после окончания школы было насыщено необычным чувством ожидания. В июне Люба проходила отбор на учебу в Тель-авивский университет. Приезжала комиссия из Израиля. Будущие студенты должны были уехать по программе Сохнута на подготовительные курсы. Тесты, собеседования с психологами прошли гладко. Оставалось только получить ответ, кто прошел, а кто нет. Родители были настроены по-разному. Отец стремился к тому, чтобы единственная дочь получила образование за границей, а мать не очень хотела отпускать Любу в чужую страну. Втайне, она желала, чтобы пришел из Израиля отрицательный ответ. Это было бы для нее успокоением. Но виду не подавала. Только Любе все время предлагала пойти в местный университет и посмотреть, как там проходит учеба, какие специальности можно получить, какие условия приема. Мать не могла смириться, что ее "красавица-дочь" покинет родное гнездышко и вылетит в самостоятельный полет. Люба действительно была хороша собой. И понимала это прекрасно. Толстая длинная коса являлась предметом особой гордости. За ней следили всем домом: расчесывали, мыли приятными питательными шампунями, заплетали с особой аккуратностью. Но не только коса привлекала к Любе внимание окружающих. Тоненькая фигурка, украшенная вполне созревшими девичьими прелестями, венчалась красивой головкой с точеными чертами лица. Природа их расположила до удивления удачно, продумав, как видно, все до мелочей. В ее чертах блуждали еле уловимые следы отца и, в большей степени, матери. А в целом, она была похожа сама на себя или на кого-то из необозримого прошлого двух родительских семей. Отец и мать отстаивали свое право на генетическое прошлое. Но никто не был категоричен и не лишал другого права на пальму первенства, втайне осознавая свою правоту.

В конце июля отец уехал в командировку. Атаки матери на Любу усилились.

- Доченька, я сегодня говорила с Алискиной мамой. Валя сказала, что Алиса и Вита сдали документы на платное отделение нашего университета. Будут экономистами. Сегодня это престижно. Я, правда, не очень верю в этот так называемый "украинский капитализм", но любой экономике необходимы хорошие специалисты.

- Мама, я все знаю. Зачем ты мне об этом говоришь?

- Почему ты во всем ищешь двойной смысл? - рассердилась мать.

- У тебя, мама, просто так ничего не бывает, - спокойно ответила Люба. - Если бы ты знала всю правду, то не говорила бы так.

Девочки не были в восторге от собственного выбора и радовались, что хоть Любе удастся пожить за границей и там получить высшее образование.

- Любаша, как здорово, что ты вырываешься из нашего нищего болота хоть на несколько лет. Вернешься заморским специалистом и не посмотришь на нас, убогих, - шутили они.

Никому и в голову не могло прийти, что она захочет остаться жить там навсегда. Но Люба твердо знала, если поедет на учебу в Израиль, то там и будет строить свою будущую жизнь.

Мать пускала в ход "тяжелую артиллерию". Она говорила:

- Бабушка больна и слаба. Ты же понимаешь, что мы не сможем поехать к тебе в ближайшие годы. Придется одной выживать. Сможешь?

Темы "любимой бабушки" и "вынужденного одиночества" не очень действовали на Любу. И вдруг у мамы появился неоспоримый аргумент:

- А если тебе придет отказ? Что тогда будете делать вместе с твоим сумасшедшим папочкой? Потеряешь только год. Я считаю, что необходимо подстраховаться. Ты не сможешь поступить на бесплатное отделение, так как там уже закончились экзамены. Отдай документы на платное отделение. Придет вызов, поедешь. Если нет, то проучишься год в нашем университете. А на следующий попытаешься еще раз пройти тесты на учебу за границей.

Доводы матери показались Любе достаточно убедительными, и она согласилась.

На следующий день девушка вместе с подругами пошла в университет и сдала документы на факультет экологии. Специальность долго не выбирала, так как была уверена, что не будет учиться в этом учебном заведении. Остановилась на инженере-экологе.

Возле деканата стояла группа молодых людей. Они живо обсуждали какую-то проблему, не обращая внимания на окружающих. Один из них так усердствовал, размахивая руками, что не заметил проходящую рядом Любу, и слегка задел ее плечо. Он сконфузился, извинился и продолжал смотреть ей в глаза, позабыв о товарищах. Девушка не знала, что ей в данную минуту сделать. Грубить не хотелось, но и радоваться было нечему. Хотела сказать пару колкостей, но что-то удерживало ее. И Люба ответила:

- Бывает.

Парень попытался что-то сказать, но она его перебила:

- Не утруждай себя вопросом, что я сегодня делаю вечером.

- Действительно, а что ты сегодня делаешь вечером?

- Учусь уму разуму. Прощай, - бросила на ходу.

Она не видела, что было дальше, и быстро позабыла об этой встрече.

Вечером позвонила Наташка и предложила погулять по набережной. Люба вышла из подъезда и сразу увидела парня из университета. Он сидел на железном заборчике палисадника у подъезда. Увидев Любу, вскочил и подошел к ней.

- Я подумал, а не стоит ли нам учиться уму разуму вместе? - не очень уверенно произнес юноша.

Только тогда Люба рассмотрела парня. В лучах фонаря он резко вырисовывался своими белыми одеждами на темном фоне вечера. Высокий, худощавый, без особой силы в фигуре, юноша больше походил на нелепую иллюстрацию Дон Кихота в книге, которую ей недавно подарил отец. Правда лицо было открытым и даже симпатичным. Светлые густые волосы прилежно расчесаны набок. Пробор пробежал по краю головы, отбросив основную прядь волос налево. Сразу было видно, что хозяин прически заботится о своем внешнем виде. "Как же ты себя любишь, дружок!", - отметила Люба. Нет, он не был красавцем. Но в больших широко открытых темных глазах вместе с огоньками от фонаря резвились добрые смешинки. Это остановило ее от стандартных фраз, которыми приходилось часто "отваживать" нежелательных поклонников, и Люба сдержалась. Как часто ей приходилось жалеть об этом...


3


Любе позвонили на работу из садика и сообщили, что Яна плачет уже час и ее

невозможно успокоить. Пришлось отпроситься.

Садик находился почти рядом с домом. Небольшое одноэтажное здание, окруженное таким же карликовым двориком, ютилось среди высотных домов. В городском отделе образования Люба быстро получила в нем место. Но радости большой не было, так как ребенок никак не привыкал к воспитательнице и няне. Яна была подвижной и в свои три года имела сложный характер. Сказывалось воспитание бабушки, с которой она росла с момента рождения. Девочка не ходила в ясли и садик. Бабушка к этому времени уже не работала и всю себя посвятила внучке. Яна летала по дому свободной птичкой, размахивая удивительно длинным хохолком волос на забавном шарике головы. Она не знала слова "нет", и чувствовала себя самой главной и любимой особой.

Столкнувшись в Израиле с непонятными словами и непривычными требованиями, Яна восстала душой и телом. Она не хотела рано вставать. Поход в садик сопровождался сказками, уговорами и прочими сопутствующими действиями. По началу Люба некоторое время вынуждена была сидеть в садике, пока дочь не заигрывалась с детьми.

Воспитательница и ее помощница работали интересно, с выдумкой. А может Любе только так казалось. Именно здесь она впервые столкнулась с израильской ментальностью, отношением к работе и жизни израильтян. Она впитывала язык, манеру разговаривать, обращаться с детьми. Дома старалась вести себя подобным образом, но ничего толком не получалось. Через несколько месяцев Яна заговорила на иврите, но ростки вольного духа, прочно вошедшие в детский характер вместе с безграничной любовью бабушки, по-прежнему давали о себе знать. Вот и сегодня ребенок восстал против настойчивости воспитательницы и проявил себя в самом неприглядном виде. Конечно же, в понимании работников садика. Люба же в глубине души радовалась силе маленького человечка. Даже завидовала. Как ей не хватало в новых жизненных разломах свежего ручейка детской силы, настойчивости и духа. Но она не могла часами плакать, добиваясь своего. Не имела права. Сама бросилась в новую пучину и потянула за собой ребенка. Вырвала себя и девочку с корнями из прошлой жизни и попыталась прорости в новой почве. Но ничего пока не получалось.

Люба подошла к воротам садика и услышала знакомый, надломленный хрипотой, голосок. Сердце полетело навстречу дочери, оставляя позади тело. Особенно в такие минуты она больше всего ненавидела себя за то, что сделала...


4


Люба с Олегом стала встречаться через две недели после его массированных атак на ее чувства.

- Девушка-краса длинная коса! Можно пролить на Вас цветочный дождик? - произносил он с пафосом надуманного героя-любовника и вручал ей огромный букет цветов.

- Миссис Люба, разрешите мне украсть Вас на концерт Аллы Пугачевой, - вручая билеты, говорил Олег.

Вычурность его словесных потоков немного раздражала девушку, но она понимала желание Олега понравиться. Прощала незатейливого кавалера, не делая замечаний.

Внимательный, обходительный, он предугадывал все её желания и старался воплотить их в жизнь. Это располагало и даже радовало.

- Любаша, у меня для тебя небольшой сюрприз, - многозначительно заявил Олег. Вот. Читай и просвещайся.

Он протянул ей увесистую книгу в прекрасном переплете. Люба взяла подарок в руки и прочитала на обложке: "Библия".

- Это мне? - неуверенно спросила девушка.

- А здесь еще кто-нибудь есть?

- Здорово! Я так давно хотела её прочитать. Спасибо тебе большое. Это же дорого стоит, - испуганно воскликнула Люба.

- А кто тебе сказал, что ты заслуживаешь дешевых подарков? - невозмутимо произнес Олег.

- Ты сам читал эту книгу? - перелистывая странички, спросила она.

- Просматривал некоторые места, - уклончиво ответил Олег.

С каждым днем Люба чувствовала, что юноша все больше и больше становится ей интересным. Они встречались каждый день и много времени проводили вместе. Валялись на пляже, бродили по городу. А вечерами отправлялись на дискотеки, сидели в кафе, с удовольствием ходили на концерты заезжих гастролеров. Олег ждал начала учебного года в университете, а Люба результаты экзамена. Они были свободны, молоды и счастливы.

- Ты посмотри, какое у нас голубое и пушистое небо, - лежа на пляже и глядя вверх, тихо произнес Олег. - Разве в твоем Израиле может быть такое небо?

- У каждой страны есть свое небо, - философски ответила Люба. - Я читала, что такой голубизны как в израильском небе нигде нет.

- Любое небо будет прекрасным, если под ним будут жить такие девушки как ты, - грустно произнес Олег.

- Ты все шутишь, - покраснев, сказала Люба.

Она даже не почувствовала, когда стала неравнодушна к парню. Олег смотрел на нее влюбленными глазами, но сказать что-либо о своих чувствах, не смел. Да и не нужно было этого делать. Весь его вид говорил окружающим о том, что творилось в его душе.

Но откровенный разговор все-таки состоялся. Скорее признательный и очень бурный. Они признались друг другу в своих чувствах и с ужасом представили, что возможно ближайшее расставание.

- Где справедливость? Я нашел тебя, чтобы потерять? Кому это нужно, скажи мне? - недоумевал Олег.

Люба не знала, что ему ответить. Понимала нелепость ситуации, но особого выхода не видела. Именно в это время пришел ответ из Израиля. Люба должна была ехать в середине сентября на подготовительные курсы в Тель-авивский университет.

- Ты смог бы за мной поехать на край света? - как-то спросила Люба Олега.

Он не задумываясь, ответил:

- С тобой, куда угодно!

- И в Израиль? - спросила, глядя прямо ему в глаза.

Олег замолчал и после некоторой паузы растерянно ответил:

- Не знаю.

Люба понимала, что "край света" - понятие отвлеченное, а Израиль - конкретное. Об отвлеченных вещах можно говорить легко. Они ни к чему не обязывают. Конкретные понятия изменяют жизнь. К ним необходимо относиться серьезно.

Люба понимала это и не обижалась на Олега. Он не врал.

Отец был против взаимоотношений дочери с Олегом.

- Доченька, мне не нравится этот юноша. Я не знаю почему, но предчувствия меня никогда не обманывали, - волнуясь, говорил он. - Тебе необходимо думать о предстоящей учебе.

- Папа, но он мне нравится, - оправдывалась Люба.

- Не губи себя. Вы абсолютно разные люди, - продолжал отец. - Смешанные браки счастливыми бывают редко.

- Ты националист? - возмущенно спросила она.

- Я, доченька, - реалист, - тихо ответил отец.

А мать видела в их отношениях слабую надежду на свершение ее тайных надежд. Поэтому всячески поощряла их дружбу.

- Что за горе, если девочка встречается с мальчиком? - недоумевала она. - Подумаешь, свет перевернулся. Ты бы лучше думал, где деньги заработать. И перестань делать проблему там, где ее нет.

Отец с ней не спорил. Только грустно смотрел на дочь и о чем-то печальном размышлял.

Люба не знала, что делать. Девчонки советовали не терять такого парня.

- Олег - классный. Он тебя любит, - разливала словесную хвалебную патоку Вита. - Женись, дурёха, а затем вместе уедете в твой Израиль.

- Я бы никогда-никогда не отказалась от любви и любимого человека ради какой-то учебы, - не останавливаясь, строчила Алиска.

Их доводы не очень трогали Любу. А вот собственные чувства заливали сознание горечью возможной разлуки: "Почему это произошло со мной? Почему сейчас? Разве я смогу без него жить?"

В конце августа Олег попросил ее выйти за него замуж. Это был еще один удар, который необходимо было перенести. Ведь Люба так долго стремилась учиться в Израиле! Мечта последних трех лет. Она ходила в еврейскую воскресную школу, посещала молодежный клуб при еврейской общине. Даже играла в самодеятельном еврейском театре. Учила иврит, насколько это было возможно в тех условиях. Много читала о Тель-Авиве и других городах Израиля. Старалась вникнуть в историю и традиции этого маленького, но стойкого государства. Она заочно ненавидела его врагов, готова была идти в армию и защищать страну. Особенно ее удивляло то, что эти люди выращивают в бумажных пакетиках клубнику круглый год. Уже не помнила, где об этом прочитала, но факт врезался в удивительную заочную оценку ее будущего государства. Оно казалось ей таким совершенным и непогрешимым. Умные еврейские головы делали чудеса, о которых ей придется еще узнать. Она стремилась стать частью этого сказочного мира...


5


Люба вбежала в садик. Сморщенное лицо дочери разъедали ручейки слез. Голос уже нельзя было назвать голосом. Глаза девочки смотрели с таким укором на мать сквозь напухшие веки, что у Любы задрожали все части тела. Она схватила ребенка на руки и прижала к груди. Сердечко Яны вырывалось наружу, болью отдаваясь в Любе.

- Забери меня, мама, - прошептала она. - Я буду хорошей дома.

- Ты должна обратить внимание на характер дочери. Она избалована. Хочет добиваться только своего, - прогрохотал металлический голос Ципи.

Но Люба уже не слушала наставления воспитательницы. Она выбежала на улицу с ребенком на руках. Сердце разъедало ощущение безысходности и жалости не только к ребенку, но и к себе. Это чувство ей не нравилось. Унижало и озлобляло. А главное, - делало слабой и беззащитной.

Яна успокоилась только в парке на детской площадке. Встретила своего друга Рона и забыла о садике.

Всю ночь Люба думала, как изменить собственную жизнь. Эти мучительные и безысходные размышления преследовали ее с первых дней пребывания в Израиле. В ульпан удавалось попадать на два-три урока, когда Яна спокойно оставалась в садике. Приходилось учить иврит самостоятельно, консультируясь с учителями в ульпане. Учеба шла туго, но постепенно продвигалась вперед. Совсем скоро она обогнала одногруппников и заняла почетное место "образцовой ученицы". Это тешило самолюбие, но ничего в ее положении не изменяло. Для того чтобы найти достойную работу, языка не хватало. Вот и приходилось перебиваться подработками на уборке в маленьком магазине и обменном пункте. Спасибо хозяевам, дали ей возможность убирать в удобное для неё время. Помещения были небольшими, и Люба быстро справлялась с работой. Времени оставалось много, и она упорно продолжала учить иврит. Так прошел первый год. Люба хорошо понимала, что дальше так продолжаться не может. Надо было что-то менять в жизни. Но как? Как? Ответ не приходил. Было понятно, что нужно продолжить учебу в университете. А куда девать Яну? Да и учиться матерям-одиночкам нельзя, так как отнимут пособие по уходу за детьми. А как тогда жить? Где брать деньги на жизнь и на оплату учебы? Родители не могли помочь. У них просто ничего не было. Мать не работала и сидела с больной бабушкой. Завод, на котором "инженерил" отец, почти простаивал. Люди приходили на работу, но денег не получали. А если и производилась оплата, то китайскими товарами, которые получал завод по бартеру. Родители сами переживали большие трудности. Но как-то обходились. Люба понимала, что тоже должна обходиться самостоятельно. Как, - не могла представить.

На следующий день, гуляя во дворе дома, она встретила соседку по подъезду Ривку. Невысокая, худощавая, с крупными чертами лица, старомодными одеждами и зеленой шапочкой на голове, она вызывала у Любы чувство жалости. Пожилая женщина давно была на пенсии и проживала в квартире одна. Дети разъехались и жили со своими семьями в других городах. Навещали редко, и это огорчало мать. Люба часто сидела во дворе вместе с Ривкой, в то время, когда Яночка игралась на детской площадке с детьми. Женщина рассказывала о своей жизни охотно. Она хорошо знала русский язык. Говорила правильно. И только легкий польский акцент напоминал о месте ее рождения. Она не любила Польшу и все, что было с нею связано. Поэтому редко говорила на польском, который тоже помнила. Ривка много читала книг на русском языке, слушала песни и смотрела русские каналы телевидения. Особенно она любила песни времен войны. Слушала их с огромным удовольствием и вспоминала детство. Как семье удалось убежать от немцев в СССР, она не помнила. Но, пытаясь отыскать в памяти хоть маленький след того времени, всегда ощущала холодок во всем теле.

Войну прожили в Сибири. Там Ривка пошла в первый класс и успела проучиться три года. После войны семья вернулась в Польшу, а затем переехала в Израиль. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, Ривка встретила Альбина. Молодому человеку было тогда двадцать пять лет. Жизнь отпечатала на его руке многозначный номер Освенцима. Разорвала сердце на неисчислимое множество осколков памяти, в которых кровоточили обгоревшие в печах тела ушедших дымом и пеплом родных и близких. Он помнил все до последнего часа общения с этим миром.

Ривка вышла замуж с присущей только молодости легкостью. И ни разу не пожалела. Они прожили долгую и счастливую жизнь. Родила ему четверых детей: двоих сыновей и двух дочерей.

Несколько лет назад Альбин умер, и Ривка осталась одна. Первое время дети приезжали к ней каждую неделю, а затем все реже и реже. Теперь она радовалась, когда кто-нибудь из них посещал ее раз в месяц.

Люба знала об этом и старалась чаще говорить с Ривкой. Неважно было о чем. Главное, чтобы пожилая женщина не чувствовала себя такой одинокой.

Ривка предложила Любе помощь в изучении иврита, и они часами могли говорить на различные темы.

Как-то раз в назначенное время Ривка не вышла на совместную прогулку. Люба сразу поняла, случилось что-то нехорошее. Попросила других мам проследить за Яной, а сама поднялась на третий этаж и позвонила.

Ривка открыла дверь не сразу. Доносились шаркающие шаги. Кто-то подходил и отходил от двери. Сухой кашель перемешивался с тихими вздохами, похожими на стоны.

- Это Вы, Любочка? А я вот приболела немного. Боюсь Вас заразить.

- Что Вы такое говорите, Рива? Почему не позвонили раньше?

- Не стоит беспокоиться, Любочка. У Вас ребенок маленький, своих забот хватает.

- Не говорите так. Что с Вами?

- Простудилась немного, да и сердце побаливает.

Люба вошла в комнату, уложила Ривку в постель, поставила градусник. Температура оказалась высокой.

- Что будем делать? - растерянно спросила она.

- Я уже вызвала врача. Скоро должна прийти.

- Вы вызвали скорую помощь? Это же так дорого, - воскликнула Люба.

- Не беспокойтесь. Я подписана на специальную программу. Врач приходит ко мне домой. Это стоит не дорого. Плачу за услугу 80 шекелей в месяц.

- Здорово. А я не знала, что так можно. Когда болела Яночка, я боялась вызывать скорую помощь, так как не было у меня денег.

- Я Вам потом объясню, как это можно сделать.

После ухода врача Люба сходила вместе с Яной в аптеку, купила лекарство. Затем продукты для Ривки. Немного убрала в ее квартире и ушла домой. "Домой" - как это глупо звучит. Маленькую комнату с крошечным окном трудно было назвать "домом"...


6


В конце августа случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Свой день рождения Люба решила отметить вдвоем с Олегом. Родители уехали на дачу и собирались вернуться через несколько дней. Она весь день готовила какие-то салаты и свой любимый пирог. Олега пригласила на шесть вечера, но стол накрыла к пяти. Долго одевалась, подбирая платье с особой придирчивостью. Полчаса смотрела на себя в зеркало, расчесывая свое богатство. Люба понимала, сегодня должно произойти то, что изменит ее жизнь. Она хотела и не хотела изменений. Необходимо было выбирать между любимым человеком и мечтой. С мечтой она жила уже несколько лет, а с любовью - не более месяца. Да и что она могла знать о настоящем чувстве, посетившем ее впервые в жизни? Ей нравились мальчики и раньше. Нравились, и не более того. А с Олегом произошло что-то особенное. Она не могла без него жить, и как ей казалось, дышать. В начале себя успокаивала: "Уеду, и все станет на свои прежние места". Но с каждым последующим днем убеждалась в обратном. Мысль о разлуке приводила ее в отчаяние. Люба загнала себя в угол и не представляла, как можно выбраться на свободу.

Олег пришел точно в шесть. Его три коротких и один длинный звонки в дверь она хорошо знала. Поправив у зеркала еще раз прическу и платье, открыла дверь. Олег стоял, улыбаясь, впервые в костюме и галстуке. Таким она его еще не видела. В руках "плясали" букет цветов и бутылка шампанского. Люба знала, когда он теребит что-либо в руках бессознательно - значит нервничает.

- Проходи, - тихо прошептала она. - Располагайся, как тебе будет удобно. Может, снимешь пиджак?

Олег прошел в прихожую, вручил Любе цветы и шампанское.

- С днем рождения, любимая! - тихо произнес и поцеловал в губы.

Они целовались долго, позабыв о накрытом столе, салатах и шампанском. Вдруг Олег отстранил от себя взволнованную девушку, отошел на шаг назад и сбивчиво произнес:

- Люба, Любочка, любовь моя, выходи за меня замуж, - достал из внутреннего кармана пиджака красную бархатную коробочку, открыл, достал маленькое колечко с бриллиантом, трепетно взял руку девушки и надел колечко ей на палец.

Люба почувствовала, как глаза стали влажными.

Олег увидел маленькую слезинку на ее ресницах и поцеловал любимую.

- Не отвечай сразу, прошу тебя, - прошептал он...

Весь вечер они шутили, пили шампанское и говорили, говорили. О любви, о будущей учебе, о родителях, об Израиле и Украине, о разных национальностях. Олег был украинцем, а Люба еврейкой. Они не хотели думать об этом. Разве может такая чепуха помешать настоящей любви?! Для них не существовало препятствий. Во всяком случае, в этот замечательный вечер. На улице стемнело, но свет не включали. Зажгли свечи. Тени отбросились на стены, передразнивая движения людей. Люба и Олег смотрели друг на друга, не замечая баловство теней. Он обнял девушку, поцеловал. Она охватила его шею руками и не хотела отпускать никогда. Так почувствовала в данную минуту и, казалось, приняла окончательное решение. Олег поднял ее на руки и осторожно понес в другую комнату. "Прощай, Израиль! Прощай мечта!" - последнее, что с облегчением пронеслось в ее голове...


7


Люба каждый день заходила к Ривке. Помогала ей по дому, ходила в магазин. Вскоре женщина поправилась и могла самостоятельно обслуживать себя. Но Люба по-прежнему приходила и помогала ей. Ривка с удовольствием играла с Яной. Чувствовалось, как не хватает ей общения с детьми и внуками. Читала ребенку сказки, покупала ей конфеты и пирожные, выходила с ней гулять во двор. Яна постепенно привыкла к Ривке, обнимала и целовала ее, приносила тапочки, гладила руку. А когда она впервые назвала пожилую женщину не по имени, а бабушкой, Ривка прослезилась.

Люба много времени проводила с новой подругой. Постепенно рассказала ей о своей прошлой жизни и о том, как она попала в Израиль одна с маленьким ребенком. Это был первый человек, с которым позволила себе расслабиться и откровенничать.

Через месяц Ривка предложила Любе переехать к ней. Она жила в большой трехкомнатной квартире. Огромный салон казался Любе футбольным полем, а спальня, которую давала ей Ривка, - настоящей царской опочивальней. Люба смутилась и отказалась. Такие условия она не могла оплачивать. "Не по Сеньке шапка", - отшучивалась Люба.

- Что тебя смущает? Деньги? Оставь. Я предлагаю тебе жилье бесплатно, - наседала Ривка. - Не хочешь бесплатно? Хорошо. Сделаем маленькую сделку. Вернее - сотрудничество. Мне нужна женщина для уборки квартиры. Да и присматривать за мной. Не молодая уже. Дети далеко. Помогать не могут. А ты всегда рядом. Уберешь раз в неделю, сходим вместе в магазин, в аптеку, к врачу, погуляем втроем. Ты за это не берешь деньги, а я не беру деньги за квартиру. Договорились? Только работу и учебу в ульпане ты не бросаешь. Это мое неоспоримое требование.

Люба не знала, что делать. Понимала, что Ривка хитрит: хочет помочь и не желает обидеть. Они нуждались друг в друге, и это было настоящим спасением.

Проявлять характер не было смысла, и Люба согласилась. Только не знала, как сказать Инне. Понимала, что подводит ее.

Но все обошлось как нельзя лучше. Когда Люба сообщила соседке о предложении Ривки, Инна обрадовалась:

- Это же здорово! У вас наконец-то будут человеческие условия.

- А как же ты? - спросила Люба.

- Не беспокойся за меня. Мы с Тамиром давно уже решили жить вместе. Только боялись тебе об этом сказать.

Сборы забрали час времени. Люба с двумя чемоданами в руках, Инна с двумя сумками и Яна с маленьким рюкзачком на спине и большим медведем в руках вступили на новое пространство израильской жизни.

Ривка встретила их с улыбкой, торопливо хватая то чемодан, то сумку, то рюкзачок из рук гостей. Она волновалась не меньше вошедших. Сразу забрала Яночку к себе, чтобы девочка не мешала Любе распаковывать чемоданы.

Ривка освободила им огромный шкаф, в котором все вещи затерялись. Оставалось много места. Это радовало и одновременно угнетало - еще раз напоминало о неустроенности и бедности матери и ребенка. Но радости было намного больше. Она вселяла надежду на добрые перемены. И они стали потихоньку происходить.

Люба успешно закончила ульпан и нашла новую работу в магазине одежды. Она работала шесть часов в утренние часы. Покупателям нравилась новая продавщица. Это устраивало хозяев, и они всегда шли ей навстречу, если возникала такая необходимость.

Ривка отводила и забирала Яну из садика. В течение дня она несколько раз проверяла, как девочка ведет себя в садике. И с каждым днем ребенок все больше привыкал к новым условиям жизни. Появились друзья и подруги: Дана, Соня, Рами и Офир. Яна была похожа на маму. Маленькое личико обрело детскую ангельскую красоту. Вместо некогда бушевавшего хохолка волос головку обвили чудные светленькие кудри. Люба купила ей новое платье и Яна гордо показывала всем свою обновку, повторяя: "Смотри, какая я красивая". Рами и Офир беспрекословно слушались модницу, которая не давала им прикоснуться к предмету ее гордости. Они ходили за подружкой и молча, кивали головой. Дана и Соня открыто завидовали Яне и старались настроить против нее остальных детей. Но так продолжалось недолго. Яна и ее друзья быстро забыли о платье раздора и отправились в песочницу, где с успехом "обновили" его песком и водой.

После работы Люба с трудом узнала новое платье, но по лицу дочери поняла, что свою порцию счастья ребенок уже получил. Это многого стоило. "Пусть хоть чем-то Яночка будет довольна", - промелькнуло в голове матери. С этими мыслями она бросила обновку в стиральную машину, схватила ничего не понимающую Яну на руки и закружила над собой. Они искренне смеялись. Ривка наблюдала за ними и тоже улыбалась. Как давно они все не переживали подобного ощущения...


8


К свадьбе готовились быстро. Отец Любы никак не мог смириться с тем, что дочь упустила возможность вырваться в другой мир и рано выходит замуж. Мать втайне ликовала. Но и она не одобряла раннее замужество дочери. Тем не менее, они сняли все свои сбережения и включились в подготовку свадьбы. Единственная дочь не должна чувствовать, что ее день бракосочетания может быть хуже, чем у других.

Родители Олега тоже не были в восторге от скоропалительной женитьбы единственного сына, но выразили готовность организовать свадьбу на высшем уровне.

Две семьи на общем совете распределили обязанности, и каждый день докладывали друг другу о проделанной работе. Дети наблюдали за ними и тихо посмеивались. Было приятно ощущать, что родители уважают их чувства и желания.

Все началось в день свадьбы. Маме Олега показалось, что Любина мать в тот момент, когда жених забирал невесту из дому, плохо посмотрела на бабушку Олега. Чуть не произошел скандал, но папы быстро погасили вспыхнувшие женские эмоции. На свадьбе мамы уже не общались. Дети ничего не замечали. Родители договорились не говорить им об этом. Но не тут-то было. Через несколько дней мать Олега рассказала ему, как обидели бабушку в день свадьбы. Олег рассердился и вечером все высказал Любе. Она впервые видела его таким. Глаза, всегда добрые и веселые, стали выбрасывать отблески холодного железа в солнечный морозный зимний день. Лицо покраснело. Голос перешел с приятного тенора на жуткий фальцет.

- Твоя мать посмела обидеть мою бабушку и маму. Это подло в день свадьбы так себя вести. Я ей никогда этого не прощу.

Он говорил и говорил в том же духе, все более распаляясь. Люба смотрела на него и не могла понять, что с ним произошло. "Откуда в нем столько злости и жесткости? Неужели он может быть таким неприятным?" - мелькало в голове.

- Хватит истерик, - тихо сказала она и так посмотрела на Олега, что он моментально замолчал.

На следующий день вечером Люба спросила у матери, что произошло между ней и бабушкой. Мать не понимала, на что могли обидеться новые родственники. Когда вошли жених и его родные в квартиру, чтобы забрать невесту, она была без очков и плохо различала вошедших. Может поэтому и не проявила особого внимания? Люба понимала, что мать не собиралась никого обидеть, но переубедить Олега и его семью ей так и не удалось. Свекровь с язвительной улыбкой сказала невестке:

- Надеюсь, что ты не будешь такой заносчивой, как твоя мама.

Люба ничего не ответила. Развернулась и ушла.

Молодые жили на съемной квартире. Они ожидали окончание строительства дома, начатого родителями Олега еще в прошлом году. Олег не хотел даже временно жить с Любиными родителями, а она с его отцом и матерью. Но встречаться приходилось. Общались строго официально, без особого проявления родственных чувств. Люба не очень расстраивалась по этому поводу и полностью отдалась учебе.

Утром вместе с Олегом они уходили на занятия. После учебы Олег уезжал проведать родителей, а Люба - к себе домой. Там занималась и отдыхала. Мать старалась приготовить молодым обед и собирала дочери сумки с едой на вечер и на следующее утро. Нести было недалеко, так как квартиру снимали в том же дворе у маминой подруги.

Олег все чаще приходил домой расстроенным. Старался улыбаться, но Люба чувствовала, какое усилие он делает над собой. Они по-прежнему гуляли вечерами, ходили на концерты, дискотеки, к друзьям в гости. Но когда заходил разговор о родителях, у обоих портилось настроение.

Через месяц совместной жизни, Люба поняла, что беременна. Она сказала об этом Олегу. Думала, что молодой муж обрадуется. Но этого не произошло. Он сник, занервничал и выдавил:

- А не рано ли?

Люба ужаснулась его реакции, но сдержано произнесла:

- Для меня нет. А ты решай сам, - резко отвернулась, взяла книгу и начала читать.

Буквы слились в одно сплошное серое пятно. Оно стояло перед глазами, растворяясь по краям еле заметными слезинками, выдавленными чувством обиды.

- Ты не обижайся. Разве мы готовы к уходу за детьми? Подумай. Мы же учимся. Вновь будем "напрягать" родителей. Моя мама работает и не сможет сидеть с ребенком, а твоя - только испортит его.

Люба не стала продолжать разговор.

В этот вечер они никуда не пошли. Каждый занимался своим делом. Затем, молча, смотрели телевизор и рано легли спать.

Люба долго не могла уснуть. Думала о муже, о будущем ребенке, о далеком Израиле, о Тель-Авивском университете. Что-то сжималось в ее груди. Она не могла понять, что с ней происходит. Какое чувство ее одолевает? Разочарование? Сожаление? Обида? Уже засыпая, поняла: и то, и другое, и третье.

"А в Израиле сейчас жарко..." - последним штришком пронеслось в голове.


9


Ривка не оставляла Любу в покое:

- Ты должна продолжать учебу. На университет пока нет денег, но ульпан "бэт" и "гимл" ты можешь закончить.

- У меня нет времени. Я почти не вижу Яночку. С ребенком надо гулять, в конце концов.

- У нашего ребенка есть Ривка, - твердо сказала женщина.

Люба подумала и согласилась.

На следующий день подала документы в ульпан "бэт", но после проверки ее записали в "гимл".

Занятия проходили два раза в неделю в первую и вторую смены. С четырех до семи вечера было самым подходящим временем.

Возвращаясь из ульпана, Люба купила торт с красивым названием "Мимоза". Вечером они отметили ее успехи в изучении иврита. Больше всех была довольна Ривка. Она обретала дополнительную заботу, еще один глоток полноценной жизни.

Учеба в ульпане пробегала быстро, соревнуясь со временем в стремительности и незаметности исчезновения. Но было интересно. Люба ловила себя на том, что начала думать на иврите. Это радовало, но особых изменений в жизни не приносило. День был расписан по минутам и ничем не отличался от предыдущего. А в грядущем не было места для особых изменений. Поэтому он становился в ряд со скучными "близнецами-братьями", пополняя эту бесконечную череду старо-новой серостью. Бег по кругу утомлял, решая по ходу обыденные проблемы. Вставала Люба рано. Готовила завтрак и кое-что на обед, поднимала с хитростями и уговорами Яночку, заставляла покушать и отводила в садик. Дочка уже привыкла к детям, воспитателям, и одна проблема ушла в прошлое.

К восьми часам Люба приходила на работу, убирала помещение, вывешивала новый товар и в девять открывала магазин. Хозяева приходили к десяти, а иногда и к одиннадцати часам. Молодая продавщица справлялась со своими обязанностями хорошо, и они могли подольше оставаться дома.

После работы Люба возвращалась домой и занималась стиркой, уборкой и другими делами по дому. Ривка забирала Яну в половину второго, кормила ее и уводила в городской парк гулять. После домашних дел Люба садилась заниматься ивритом. Вечером все вместе ходили в парк, смотрели телевизор. В девять вечера Ривка и Яночка ложились спать, а Люба вновь садилась заниматься. И так повторялось изо дня в день. Два дня в неделю приносили некоторое разнообразие: учеба в ульпане, встреча с друзьями, общение и новые знания. Люба почти свободно читала газеты, понимала дикторский текст по радио и телевидению.

В ульпане познакомилась и сдружилась с молодой супружеской парой из Днепропетровска. Вика и Саша Левины год назад приехали в страну. Оба окончили Днепропетровский университет и работали программистами на одном из предприятий города. Оба высокие и стройные. Длинные ноги Вики и ее красивое славянское лицо заставляли оборачиваться прохожих мужского пола. А спортивное телосложение Саши сразу отрезвляло всех, кто желал познакомиться с длинноногой "русской". Вика еще не работала, а Саша подрабатывал вечерами охранником в ночном клубе. Они последний месяц получали пособие, как репатрианты с высшим образованием. Сыну Алешке шел шестой годик, когда семья репатриировалась в Израиль. Мальчик быстро освоился в садике и перешел в обязательную группу, где детей готовили к школе. Саша и Вика жили на другом краю города, и поэтому Люба виделась с ними только в ульпане. Иногда встречались в парке, но это случалось очень редко.

Саша и Вика искали работу по специальности, но им пока не удавалось найти что-нибудь подходящее. Были различные предложения. На пути возникало непреодолимое препятствие - отсутствие израильского опыта. Это не давало возможности требовать достойные условия, а соглашаться на заниженные - не хотели. Они действительно были хорошими программистами. Особенно Саша.

Вика не раз говорила:

- У Сашки еврейская голова, но он невезучий. С хозяевами разговаривать не умеет. Или не хочет. Ждет, что его оценят "по-настоящему". В нем нет гибкости. Я уже устала с ним бороться. Сидит часами за компьютером, творит, что-то придумывает, вокруг ничего не видит.

А Любе она при каждой встрече твердила одно и то же:

- Любаня, ты же красивая баба. Найди себе спонсора и закончи университет. Неужели всю жизнь будешь выносить за кем-то помои, и получать это ничтожное пособие?! Посмотри на себя и запомни: красота и молодость - "девки" настолько продажные и быстротечные, покинут тебя и глазом не успеешь моргнуть. Кому ты тогда нужна?

- Ты так говоришь, как будто сама уже прошла этот путь, - не сдавалась Люба. - Где же твой спонсор?

- Подожди, закончу ульпан, а затем уж развернусь по-настоящему,- прошептала Вика на ухо подруге, чтобы не услышал муж.

- Ты с ума сошла. Сашка тебе голову свернет, - невольно громко воскликнула Люба.

- Кому это я должен свернуть голову? - заинтересовался Саша.

Он сидел за передним столом на занятиях в ульпане с товарищем Борей - молодым врачом, приехавшим из Запорожья вместе с семьей Левиных. Саша обернулся к Вике и Любе.

- Много будешь знать, еще быстрее состаришься. Уже лысеешь не по дням, а по часам, - оборвала его Вика.

- Викуля, ты злишься? Значит, - не права. Я выгляжу намного моложе своей супруги. Так говорит весь женский мир, окружающий нас, - съязвил Саша и хитро улыбаясь, посмотрел на жену.

- Успокойтесь, мужчина. Вы как всегда не очень оригинальны, - хмуро произнесла Вика и отвернулась от мужа.

Люба вздохнула и углубилась в чтение нового текста, который им задали прочитать и пересказать. Но мысли бродили вокруг, да около и мешали сосредоточиться. Она знала, что у Левиных есть проблемы во взаимоотношениях, но не могла представить, что все настолько серьезно. Вика говорила ей: "Я давно уже не люблю мужа. Он меня раздражает своей неприспособленностью к новым условиям жизни". Еще в Днепре она решила бросить Сашу. Даже завела роман с одним женатым бизнесменом. Но тот не собирался бросать семью, что полностью разрушило Викины планы. Экономическое положение ухудшалось с каждым днем. Предприятие, на котором работали Левины, осталось без заказов. Не было работы, не было денег. И бизнесмен перестал помогать, оборвав все взаимоотношения. Тогда-то Вика и решила выехать вместе с мужем в Израиль и там искать своё счастье. Саша ничего о планах жены не знал и воспринимал их отъезд из Днепра как экономическое бегство в землю обетованную. Он не испытывал особых национальных пристрастий и к сионистским идеям относился с прохладцей. Семья Саши была далека от национальных традиций. На идиш разговаривала только бабушка. Но она умерла, когда ему было шесть лет. Отец и мать никогда не отмечали еврейские праздники. Порой Саше казалось, что родители боялись дружить с евреями. Поэтому в доме всегда были Иваны Степановичи и Галины Васильевны. И сын дружил с русскими и украинскими ребятами, хотя в классе и в их доме были еврейские мальчишки и девчонки. Поэтому Саша и женился на русской красавице Викуле, которая в последнее время все чаще напоминала ему о его происхождении.

Левин сам рассказывал Любе о своей семье и об их отношении к еврейству. Ее это не удивляло. Казалось странным другое. Как такой умный мужик не мог увидеть истинное лицо своей избранницы?! Подобные мысли возвращали Любу к своему недалекому прошлому, о котором она пыталась не думать, но ничего не получалось...


10


В январе началась первая сессия в их студенческой жизни. Олег очень переживал, пытался в последний момент наверстать упущенное. Четыре экзамена и пять зачетов висели над его головой дамокловым мечем. Он понимал, что половину из них ему не сдать.

Люба была готова к сессии, но беспокоилась за Олега. А он все чаще говорил о том, что стоит бросить ему учебу, которая ничего хорошего не даст в будущем. Лучше заниматься бизнесом. У отца была небольшая частная фирма. Он торговал автозапчастями и дисками колес, которые брал по себестоимости на автомобильном и колесном заводах. Это было прибыльным делом и давало возможность родителям неплохо жить и помогать Олегу. У отца не было высшего образования, а деньги он зарабатывал хорошие. Это вдохновляло Олега и усиливало желание бросить университет и заняться бизнесом в фирме отца. Любе эти планы не нравились. Она была воспитана в духе культа знаний. С раннего детства отец и мать приучали ее к мысли о необходимости высшего образования для культурного и грамотного человека. Отец и мать закончили институты, работали по специальности. Были всегда государственными людьми в рамках установленных зарплат и не мечтали о большем. После перестройки не смогли найти место в новой жизни. Отец продолжал работать на заводе, а мать вынуждена была сидеть дома. Ничего другого, кроме конструирования вагонов они не могли. А это оказалось никому не нужным. Завод почти не работал. Выполнялись заказы для Китая по бартеру. Отец продолжал ходить на работу, не получая зарплаты. Но его убежденность в необходимости приобретения высшего образования дочерью только укреплялась. Поэтому стремление зятя оставить учебу ради бизнеса вызывало осуждение всей ее семьи. Но это мало волновало Олега. Он почти не общался с родителями Любы и только язвительно замечал:

- Кто бы уж говорил, но только не твои родители-неудачники. Что им дало образование? Нищету? Тоже мне советчики. Скоро сядут на автобусной остановке семечками торговать.

Люба обижалась, но возразить не могла. Понимала, что Олег прав и не прав. Мать и отец были образованными людьми. Много читали и, естественно, многое знали. Отец представлял собой ходячую энциклопедию. На любой вопрос у него был ответ. Если чего-то не знал, а это бывало крайне редко, говорил об этом прямо. Закусывал ушко от очков, гладил огромную лысину маленькой рукой, что-то бормотал про себя и исчезал. Но через час появлялся и давал исчерпывающий ответ. Отец всегда знал, где его можно найти. Он катался по комнате из угла в угол, словно надутый шарик, поглаживал огромный живот короткими ручками и увлеченно рассказывал о том, что еще до недавнего времени сам не знал. Наблюдать за ним было интересно, а слушать еще интересней. Знакомые и сослуживцы всегда с большим уважением относились к нему. Они с гордость говорили: "У нашего Лазаря Семеновича не голова, а Дом советов!" Еще одна черта отца восхищала Любу. Он всю жизнь был Лазарем Семеновичем Гольдштейном. Никогда не пытался изменить или русифицировать свое имя. Любил свой народ, знал его историю и традиции. Очень хотел поехать в Израиль, но жена и больная теща не давали осуществиться этой мечте. С раннего детства он передавал это чувство своей единственной дочери. И добился своего. При первой же возможности Люба стала посещать еврейскую общину, играть в еврейском самодеятельном театре. Это ей очень нравилось. Когда появились в городе представители еврейского агентства Сохнут и сообщили о возможности продолжить учебу в университетах Израиля, Люба была одной из первых желающих. Отец радовался ее выбору и втайне надеялся, что за единственной дочерью поедет и его жена Рита Марковна Гольдштейн. Люба знала, что эта маленькая хрупкая женщина сама была не прочь уехать от бедности и дикого разгула демократии, но больная мать не позволяла ей об этом даже думать. Во всяком случае, в ближайшее время. Она понимала, что Люба лишилась возможности изменить свою жизнь к лучшему. И в этом во многом повинна она, ее слепая любовь к дочери. Рита Марковна видела, к чему привело Любу замужество. Переживала и пыталась помогать всем, чем могла. Передавала обеды. Приходила утром к ним домой, когда молодые были на занятиях в университете, и убирала, стирала, делала покупки и заполняла холодильник. Это не нравилось Олегу, и он принципиально не ел ее обеды. Рита Марковна вначале обижалась, а затем вовсе перестала обращать на это внимание. Главное было в другом - дочь могла спокойно заниматься, зная, что в доме есть обед и ужин. Это раздражало зятя еще больше, но делать было нечего.

Зная родителей, Люба не могла терпеть обиды в их адрес. Что являлось одной из многих причин их споров с Олегом.

- Ты не смеешь так говорить о моих родителях, - возмущалась Люба. - Они всю жизнь честно работали. Не их вина, что этому государству не нужны умные люди и высококвалифицированные специалисты. Не их вина, что сегодня государством правят недоучки и мошенники. А воры и хапуги в огромном почете. Процветают и считают себя хозяевами жизни.

- Это мои родители "недоучки и мошенники, воры и хапуги"? - переходил на крик Олег. - Не много ли ты на себя берешь?

- Я не думала, что в тебе так крепко сидит Эдипов комплекс.

- Да, я люблю маму! Я единственный сын своих родителей. Что в этом плохого? И я не позволю их оскорблять никому. И тебе в первую очередь.

- А ты можешь оскорблять моих родителей? - не сдавалась Люба.

- Они сами виноваты. Строят из себя всезнаек, а других людей унижают.

- Чем они унизили тебя?

- Не хватало, чтобы они еще и меня унижали, - поправляя растрепавшуюся прическу, самовлюбленно заявил Олег.

- Ты самый настоящий "нарцисс". Любишь только себя, а на других тебе наплевать.

- А ты... А ты..., - задыхаясь от возмущения выпалил он и забегал по комнате.

Подобные споры ничем не заканчивались. Каждый из спорщиков оставался при своем мнении и уходил в свой угол. Люба бралась за книгу, а Олег, побегав по комнате, отправлялся к родителям или друзьям. Возвращался поздно, а иногда и вовсе не приходил ночевать. Люба уже не обращала на поведение мужа никакого внимания. Ложилась спать и старалась думать о будущем ребенке. Почему-то она не видела во снах рядом с ним Олега. Это не пугало ее, а даже радовало. "Девочка или мальчик будут только моими", - твердила она засыпая...


11


- Мама, почитай сказку, - пробормотала полусонная Яночка.

- Ты уже большая и сама можешь читать, - прошептала Люба, боясь растормошить засыпающую дочь.

- Я большая, но не очень грамотная, - рассуждала девочка. - Так говорит бабушка Рива.

- Она права. Ты должна не только рассматривать картинки, но и читать книжечки. У тебя их много. Уже нет для них места, - заметила Люба.

- Хорошо, я завтра начну. А сейчас расскажи мне про снежную королеву, - еле шевеля языком, произнесла Яна.

- Однажды дети играли..., - только начала Люба и замолчала.

Яночка заснула на полуслове. Она так часто делала. Уставала за день, а вечером падала, как скошенный снопик. Волосики рассыпались по подушке. Закрытые веки глаз обрамляли пушистые реснички, которые слегка подрагивая, выдавали присутствие сновидений. Еле уловимая улыбка пыталась зацепиться за пухленькие губки, но что-то ей мешало там оставаться.

Люба смотрела на спящую дочь и вдруг почувствовала, что глаза покрыла набежавшая неожиданно слеза. "С чего бы это? - промелькнуло в голове. Ей давно не было так спокойно и тепло, как в эту минуту.

- Спи, моя крошка, - прошептала она дочери. - Пусть приснятся тебе только добрые и спокойные сны!

Люба лежала с открытыми глазами и не могла заснуть. Сегодня было предпоследнее занятие в ульпане. На следующей неделе выпускной экзамен. Что делать дальше она не совсем отчетливо представляла. Хорошо Вике, она знает, чего хочет. Нет, Люба не одобряла подругу. Более того, Викины желания и действия вызывали у неё чувство брезгливости. Все, что делала "подруга", раздражало и возмущало. Она не скрывала, что нашла себе спонсора и, по всей видимости, скоро уйдет от мужа.

- Зачем ты так с ним поступаешь? - вздыхала Люба.

- С мужиками только так и нужно поступать. Уже забыла, как тебя наказал твой урод? - почти шипела Вика.

- Но Саша не такой. Что плохого он тебе сделал? Тебя любит. Сына любит. Умный и образованный мужик, - не сдавалась Люба.

- А тебе его жалко? Слушай, подруга, забирай Сашку себе, - смеялась Вика. - По-моему, он уже к тебе не ровно дышит. Уверена, что у вас все получится.

Саша ничего не знал, но понимал, что их брак с Викой доживает последние деньки. Он не думал, что она уже его предала. Но такую возможность в недалеком будущем не отметал.

Он делился с Любой своими предчувствиями, а она ощущала себя мерзкой сообщницей, так как знала все о планах подруги. "Прости меня, дружок, за невольное предательство, - корила себя Люба. Она задавала себе вопросы и тут же пыталась на них ответить: "Неужели Саша будет страдать от потери такого "сокровища", как Вика? Не думаю. Скорее наоборот. Но что будет с Алешкой? Вот проблема. И в первую очередь для Саши". Как-то раз он сказал Любе: "Понимаешь, у меня такое чувство, что мы вдвоем вздохнем с облегчением, когда это произойдет. Но сын окажется крайним в этой родительской драчке. Отобрать у неё сына я не смогу".

Люба смотрела на этого большого, красивого и, несомненно, умного молодого мужчину и не понимала, чего Вике не хватает. Еще немного и он займет достойное место в израильской кутерьме, называемой жизнью. Люба верила в это, как и в то, что и ей удастся чего-то добиться. Ривка каждый день напоминала об этом. То газетку подсунет с объявлением о потребности в специальности, которую изучала Люба. То передаст разговор со своими знакомыми, утверждавшими то же самое. Ривка не могла смириться с тем, что молодая, умная и образованная женщина должна не жить, а существовать на жалкое пособие матери-одиночки. Люба тоже этого не хотела, но изменить ситуацию было не просто. В который раз она взвешивала различные варианты, но ничего толкового из этого не выходило. Люба знала, что у неё есть возможность бесплатно учиться три года в университете. Но тогда она не будет получать пособие по уходу за ребенком. Глупые законы возмущали ее. Она не понимала, почему государство не может дать возможность всем желающим матерям-одинчкам получить высшее образование и специальность, которая позволит достойно содержать свою семью без всяких пособий? Еще больше возмущалась Ривка: "Я всегда знала, что нашей страной управляют глупые люди. Но всякой глупости должен быть предел. Думать разучились! Согласна. Но считать?! Они перестали быть евреями! Сколько классов необходимо закончить, чтобы понять, - три года меньше, чем 21?! Помогите человеку в течение трех лет учебы, и он вам возвратит своим квалифицированным трудом в сто раз больше. И не нужно платить пособие женщине до совершеннолетия ребенка. Она сама заработает на семью и заплатит налоги государству. Но им этого не понять. У многих депутатов кнессета нет высшего образования. Так как же они могут допустить, чтобы у несчастных одиноких женщин оно появилось?!"

Люба узнавала в университете, как можно доздать необходимые предметы. Она показывала бумаги с перечнем предметов, которые проходила на Украине, но оказалось, что ей легче начать учебу сначала, чем что-либо доздавать. И вновь все упиралось в деньги на жизнь, которые где-то надо было брать. Если бы она была одна, то, несомненно, смогла бы справиться. Училась бы и подрабатывала. "Если бы да кабы...", - передразнила себя Люба, повернулась на бок и заснула.


12


Очередной скандал разгорелся совсем неожиданно. Люба ходила на репетиции еврейского театра при городской общине. В новом спектакле ей дали одну из главных ролей. Пьесу написал руководитель театра. Она посвящалась расстрелянным в городе евреям во время немецкой оккупации. До революции город считался еврейским. Более половины жителей были евреи. Это "объевреило", как говорил Гольдштейн старший, городскую жизнь и взаимоотношения между людьми. К началу войны в нем оставалось еще достаточно евреев, но многие из них перед приходом немцев эвакуировались вместе с заводами в Сибирь и Среднюю Азию. Почти все мужское население призывного возраста воевало на фронтах. Но были и такие, что не верили в жестокость немцев. Особенно старшее поколение. Помнили, как вели себя немцы в Первую мировую войну. Некоторые говорили: "Ай, бросьте нас пугать немцами. Это культурная нация. Вспомните, как они вели себя с гражданским населением в 1918 году". Не желая покидать свои дома и веря в эту сказку, в городе осталось более 15000 евреев - стариков и детей, которых в первые дни оккупации расстреляли. О судьбах этих обреченных рассказывала пьеса.

Любу трогала эта тема и потому, что знала - среди убиенных была почти вся семья отца. Она играла шестнадцатилетнюю школьницу, приехавшую на каникулы к дедушке и бабушке из Москвы, и не сумевшую вовремя эвакуироваться из города. В спектакле было занято много людей. В основном - члены общины. Участвовали и украинцы, и русские. Они с огромным удовольствием играли свои роли, искренне переживая за судьбу спектакля. Не хватало нескольких молодых ребят на роли полицаев, которые должны были арестовывать и расстреливать евреев. Люба решила попросить Олега сыграть одного из них. Он выслушал ее спокойно и тихо произнес: "Я не готов играть. Я готов это сделать сегодня!" Сказал, не объясняя, что он "готов сделать сегодня", и ушел на встречу с товарищами. Но Люба поняла, скорее, почувствовала то, чего боялась с самого начала отношений с Олегом - его ненависть к евреям.

Она заплакала. Не хватало воздуха. Вдруг вспомнился момент, которому тогда не придала особого значения, подумала, что ей послышалось. Когда Олег впервые привел Любу к себе домой и вышел на кухню приготовить кофе, она услышала еле уловимый разговор в другой комнате между его мамой и бабушкой: "А наша жидовочка красивая. Только не пара она нашему Олежке,- шептала бабушка. - Люди засмеют". Что ответила мать Олега, Люба не слышала. Она так волновалась, что подумала: "Да нет, не может быть. Мне просто показалось". Теперь она понимала, откуда растут корни заявления Олега.

И еще она вспомнила разговор с Олегом по поводу двух религий: христианства и иудаизма. Олег считал себя верующим человеком. Носил золотой крестик, подаренный при рождении бабушкой. Он иногда выборочно читал Библию и зачитывал целые абзацы Любе. Олег доказывал ей, что только христианство является истинной верой, а иудаизм - это "извращение человеческой низости".

- Евреи душили христиан с начала появления христианства, - с видом знатока говорил он. - Им нет за это прощения.

- А кем был Иисус Христос? - задавала вопрос Люба и хитро улыбнулась.

- Что значит кем? - искренне не понимал Олег.

- Он ведь тоже был евреем. И первые тысячи христиан были евреями, - улыбаясь, говорила она.

- Это вымысел. Ваши еврейские штучки. Он не мог быть евреем, - утверждал Олег.

Люба его не переубеждала. Эта затея казалась ей абсолютно бесполезной. Так сказала Олегу бабушка. Он ей безоговорочно верил и не желал слушать "глупости" молодой жены.

Иногда Олег заводил разговор о том, чтобы Люба приняла христианство. Тогда они смогут венчаться в церкви, как нормальные люди. Так хотела вся его семья. Но Люба даже слушать не желала. Не говорила и родителям о подобных разговорах. Прекрасно знала, какой была бы их реакция.

Её категоричные отказы раздражали Олега все больше и больше. Но он не оставлял надежду переубедить ее во благо общего счастливого будущего.

Люба ругала себя за то, что предложила Олегу участвовать в спектакле. Знала, - откажет. Но что он "хлестнет" ее так, не ожидала. Воздух перестал быть воздухом. Горячая масса ударила в лицо, застряла в горле. Стала душить, не давая вздохнуть. Мысли сгорали как мотыльки над огнем одна за другой. Плавились, заполняя голову стошиповой болью.

Она почувствовала эту боль во всем теле. Её трясло. Голова кружилась. Но сверлящая боль в животе испугала по-настоящему. Позвонила матери. Через десять минут они уже вызвали скорую помощь. А еще через час Любу забрали в больницу...

Её положили на сохранение. Если бы сразу не вызвали скорую помощь, был бы выкидыш.

Олег пришел только утром. Он был растерян, не понимая, что произошло. Она же не хотела его видеть. Олег смотрел на жену, то поднимая, то опуская глаза. Наконец выдавил: "Лучше бы у тебя был выкидыш".

Люба бросила молнию-взгляд на мужа и поняла, что все кончено с этим жалким человеком. Резко отвернулась и ушла в палату.

Заплакала только на кровати. Хорошо, что вокруг никого не было. Женщины отправились на обед.

В больнице Люба пробыла две недели. Ее лечил друг отца Яков Михайлович Берман, замечательный человек и лучший специалист в городе. Он был невероятно разговорчив и всегда шутил. Приходил в палату к Любе по несколько раз в день, осматривал ее, давал указания медсестрам, а затем присаживался к ней на кровать и расспрашивал о том, что делается в еврейской общине:

- Скажите, Любаша, в общине действительно интересно?

- Думаю, что каждый находит там то, что ищет. А почему Вы не приходите?

- Понимаешь, деточка, я так долго старался быть "русским", что сейчас стать мне, еврею, "евреем" не так просто.

Он мотнул головой, обвитой седыми густыми волосами и такой же бородой, напоминающими знакомый портрет Карла Маркса.

- А хочется? - хитро спросила Люба.

- Приходит время, когда каждый из нас возвращается к истокам. Это выше наших желаний, - ответил Яков Михайлович, подняв указательный палец восклицательным знаком, и вышел из палаты.

Родители приходили к ней утром и вечером. Подолгу сидели. Отец приносил новые книги, а мать готовила каждый день что-нибудь вкусненькое. Она смотрела на Любу и украдкой вытирала слезы. Понимала, к чему привела слепая любовь к дочери. Проклинала себя, но ничего изменить не могла.

Один раз приходила мать Олега, принесла несколько яблок, посидела минут пятнадцать, извинилась и ушла. Олег приходил дважды, но Люба к нему не выходила. Он написал записку: "Мне не в чем себя винить. Я ухожу к родителям. Живи, как знаешь, если не хочешь меня видеть. Прощай". И приписал маленькими буквами: " Если одумаешься, позвони".

Она не позвонила. И не одумалась. Вернувшись домой, собрала вещи и перенесла к родителям. На этом ее замужество закончилось, и начались месяцы ожидания появления новой жизни.

Занималась в университете, много гуляла с отцом и матерью на свежем воздухе, читала новые для себя книги по уходу за новорожденными.

При общине открылся благотворительный фонд. Он помогал бедным старикам и старушкам, больным людям. Молодежь попросили оказать посильную помощь. Люба сразу согласилась. Ей нравилось ухаживать за пожилыми людьми. Она ощущала в себе новые оттенки чувств, которые все больше и больше сглаживали острые выступы ее характера, делая молодую женщину покладистой и доброй. Люба понимала, что этим людям, прежде всего, нужна доброта, искренность и терпение окружающего мира. В нем они оказались незащищенными и отчасти раздавленными возрастом, недугами и безразличием государства к их судьбам. Защитить их она не могла, но отдать частичку своего тепла старалась при каждой встрече.

Отец водил Любу на берег Днепра каждый вечер. Набережная всегда была многолюдной, на каждом шагу встречались знакомые, что делало прогулки еще интереснее и насыщенней.

- Здравствуйте, Лазарь Семенович! Как поживает Рита Марковна? Передавайте ей привет.

- Лазарь, зайди ко мне завтра в 9 утра. Есть дело.

- Лазарь Семенович, у Вас такая красивая дочь. Ах, какая коса-краса! Вы случайно не знаете, заплатят нам зарплату в этом месяце или нет?

- Лазарь, друг мой, какого черта ты сидишь в этой Богом проклятой стране? Почему не едешь в Землю обетованную?

- Не понимаю я тебя, Гольдштейн. Умный вроде бы мужик, а тянешь наравне со мной, простым работягой, эту экономическую бодягу в "самостийной Украине"!

- Лазарь Семенович, Вы читали...

Любе нравилось наблюдать за этими людьми и слушать их нехитрые разговоры "на ходу". Если отец задерживался более, чем на пять минут, она теребила его за рукав и он, извинившись, уходил, увлекаемый дочерью.

Они любовались потемневшими водами реки, в которых отражался многочисленными огоньками вечерний город. Отец рассказывал о том, что прочитал за день. И этого хватало на два-три часа прогулки. Особый интерес у Любы вызывала новая информация из Сохнута.

- Представь себе, палестинцы взорвали автобус в Иерусалиме. Есть жертвы...


13


Люба успешно сдала экзамены в ульпане. Вечером все собрались в маленьком "русском" ресторанчике отметить окончание учебы. Ривка с удовольствием отправила Любу на эту вечеринку. Яна тоже не возражала. У неё появилась игра, которую ей купила бабушка Рива, и девочка с головой ушла в новые впечатления.

- Ты не возражаешь, если я сяду рядом с тобой, - улыбаясь, спросил Саша.

- Садись. А где Вика? Почему ее нет? - удивилась Люба.

- Все, Вика была и вся вышла. Собрала свои вещички, забрала сына и ушла к своему израильтянину. Последний акт иронической комедии сыгран. Артисты устали и разбежались по своим гримеркам, - наиграно весело произнес Саша.

Люба опустила голову. Она не могла смотреть ему в глаза и чувствовала, что это не Вика совершила подлость по отношению к этому человеку, а она, Люба. Саша молчал, а затем тихо спросил:

- Ты знала?

Люба не могла отвечать. Ей хотелось встать и убежать. Она чувствовала, как краснеют щеки, сердце сжимается, не хватает воздуха.

- Знала... Да ты не вини себя, Любаша. В чем ты виновата? Это я виноват, что не смог сразу рассмотреть и распознать "прекрасное создание" под кодовым названием "Вика". Все, с этой минуты ни слова о длинных ногах, выросших из коварства и пустой головы.

Саша много пил, шутил, рассказывал анекдоты. Весь вечер ухаживал за Любой, не давая никому с ней танцевать. А она и не хотела. Непонятное чувство преследовало Любу: то ли вины, то ли облегчения. Она больше не хотела думать о Вике, а на Сашу смотрела с искренним сочувствием и жалостью. "С жалостью, - отметила в голове. - И только?" На этот вопрос у неё не было ответа.

В одиннадцать вечера она собралась домой, сославшись на то, что Яночка может не спать, пока не придет мама. Саша собрался ее провожать, но Люба отказалась.

- Я возьму такси и быстро доберусь домой, - сказала она Саше.

Он проводил ее к стоянке, посадил в машину, незаметно для Любы вручил водителю пятьдесят шекелей и, попрощавшись, вернулся в ресторан.

Люба удивилась, что водитель такси не хочет брать у неё деньги. "Все оплачено", - улыбаясь, произнес он. Только тогда она поняла, в чем дело.

Яночка крепко спала в их комнате, а Ривка сидела в салоне и читала книгу.

- Почему так рано? - удивилась она. - Было неинтересно?

- Да нет. Все нормально. Я устала от шума и людей. Дома спокойней.

Ривка посмотрела на Любу и с удовольствием отметила про себя: "Дома лучше... Дома!".

- Иди спать, девочка, - нежно произнесла женщина и опустила глаза, делая вид, что продолжает читать.

Люба лежала и думала об удивительном сплетении человеческих судеб, которые смешиваются в этом жизненном коктейле, теряя и обретая, слабея и в стократ становясь сильнее. "Чего добилась Вика? Счастья? Так это еще бабка надвое сказала, - задавала себе вопросы Люба. - Принесла радость сыну? Вот это уж точно нет. О Саше и говорить не приходится. Она его никогда не любила. Учились вместе. Ей льстило, что за ней ухаживает самый умный парень на курсе. Вика привыкла обладать всем "самым-самым". Чувство собственницы привело ее к замужеству с Сашей. И после университета, он занял место ведущего специалиста на предприятии. Это устраивало Вику. А вот когда Украина стала "самостийной" и предприятие перестало почти существовать, Саша не смог удержаться на высоте своего положения. Тогда-то он и перестал быть интересен супруге. Но разводиться она не спешила. Искала подходящий вариант замены. Был один бизнесмен, да весь вышел. Наверное, понял, с кем имеет дело. А затем использовала мужа, как средство передвижения из одной действительности в другую. И передвинулась в новые объятия. Стерва, ничего не скажешь. Но как Саша не видел всего этого?! Уверена, что видел. Но почему так долго терпел? Из-за ребенка? Любил? А может он как мужчина совсем никакой? Так не только в этом счастье... А в чем?"

Не найдя ответ на этот вопрос, Люба уснула.

На следующий день Саша зашел к ней на работу в магазин.

- Как вчера добралась? - спросил улыбаясь. - Яна тебя ждала?

- Нет, уже спала. А ты почему гуляешь в рабочее время?

- Ходил на интервью в одну фирму. Им нужен программист со стажем. С израильским стажем. А где его взять, когда никто на работу не берет?

- Да - это очередная израильская заковырка. И обойти ее не так просто. Но и "мы на своем веку успеем отпраздновать не одну победу". Так всегда мне говорил отец.

- Ты веришь?

- Должна верить. У меня есть выбор?

- Сильная ты, Любаша. Мне бы твою веру. Правда, сказали мне, что завтра дадут ответ.

- Я чувствую, что тебе повезет. Раз уж начало везти, то и дальше будет все хорошо.

- Что ты называешь везением?

- Поживешь, узнаешь.

Они говорили обо всем, кроме семейных дел. В магазине не было покупателей, и никто им не мешал. Саша увлеченно рассказывал о своей последней программе, которую специально разработал для углубленного изучения языка иврит буквально на днях. Предложил ее в ульпане, но там никого она не обрадовала. Учителя привыкли работать по старинке, и никто не желал переучиваться. Да и нормальных компьютеров в ульпане не хватало. О специалистах не приходилось даже говорить. Саша предложил свои услуги, но денег на это тоже не оказалось. Он понимал - не в этом дело. Просто никто не хотел заниматься "сомнительными нововведениями прыткого русского". Слышал, как характеризовало его предложение руководство ульпана.

Директриса Мирьям, - невысокая дама, украшенная пышными формами, килограммами макияжа, бессчетным количеством колец, колечек и другой бижутерии, более двадцати лет сидела на этом месте, не имея университетского образования. Когда-то ее муж был депутатом городского совета и устроил жену на работу в городской отдел образования муниципалитета. Она возглавила ульпан для новых репатриантов в середине 80-х годов, когда о компьютерах только читали в специальной литературе. В середине 90-х в ульпане появились первые компьютеры, но Мирьям по-прежнему могла только смахивать с них пыль. Это не угнетало ее. Она твердо сидела на своем месте, имея за спиной постоянство, которое давало ей гарантию спокойной жизни до пенсии.

Саша рассказывал о ней весело, без обиды и раздражения.

- Она - хозяйка жизни! А кто мы? - улыбаясь, спросил он, не ожидая ответ.

- Я так не думаю, - возразила Люба. - В конце концов, все зависит от самого человека. "Хочешь быть рабом - будешь! Не хочешь - будешь бороться!". Цитата из моего дорогого папочки. Правда, ему самому не всегда удавалось следовать этому принципу.

- А у тебя, получается? - тихо спросил Саша.

- Я пробую. А у тебя?

- У меня что-то не очень...


14


Люба родила в середине мая. Ей хотели делать кесарево сечение, так как думали, что не сможет родить сама. Поэтому положили в больницу на два дня раньше установленного срока. Но она через день родила сама без особых осложнений. Отец и мать бродили под окнами роддома пока им не сообщили о рождении внучки. Затем отправились покупать все необходимое. Мать принципиально не разрешала до родов покупать пеленки, распашонки, коляску и прочие принадлежности для новорожденного. В этом вопросе она была очень суеверна.

Дочь родилась не большой и не маленькой. Весила 3 килограмма 200 грамм при росте 50 сантиметров. Когда девочку впервые принесли на кормление, Люба расплакалась. Красный пятачок личика украшал огромный хохолок светлых волос. Пятачок морщился, гримасничал и успокоился только тогда, когда припал игрушечными губками к груди матери. "Вот и я - мать", - пробралось в сознание свежим ветерком, поднимая доселе неведомые чувства.

Любу держали в роддоме больше недели. Приходили поздравить подруги, друзья по университету, родственники и друзья родителей. Однажды пришел Олег. Он был возмущен тем, что родители Любы не сообщили ему о рождении дочери.

- Как они могли скрыть от меня такое событие? - возмущался он. - Мои родители купили коляску, и после роддома я забираю тебя с ребенком к нам домой. Кем же нужно быть, чтобы не сообщить отцу о рождении дочери.

- Настоящему отцу ничего не нужно сообщать. Он сам отвозит свою супругу в роддом и под окнами ждет рождения ребенка, - сказала с усмешкой Люба, развернулась и ушла.

Больше она его не видела, как и купленную семьей Волковых коляску.

Конечно, ей было обидно и больно, когда к женщинам приходили мужья и радовались появлению на свет новых ростков их семейной жизни. А она была лишена этого. Готовила себя к подобному сценарию, но все оказалось намного сложнее и неприятнее.

На восьмой день молодую маму и дочь выписали из больницы и доставили на машине друзей семьи домой.

В квартире все сверкало. А в комнате Любы стояла новенькая детская кроватка. Лишние вещи мама вынесла, чтобы ребенок мог дышать свежим воздухом. Тумбочка с книгами и учебниками перекочевала в салон, а на ее месте стояла новая тумбочка для детского белья. В небольшом коридоре ютилась новенькая коляска, увешенная погремушками. А в ванной стояла пластмассовая ванночка для купания ребенка. "Все продумали и предусмотрели", - промелькнуло в Любиной голове. - Прорвемся".

В первый же вечер купали ребенка дедушка с бабушкой. Люба переживала, стоя в стороне и наблюдая за тем, как ловко справляются родители с этим нехитрым, но пока еще сложным для неё действием. "Еще помнят", - с гордостью и некоторой завистью отметила она про себя.

А дальше все потекло своим чередом. Люба стала готовиться к летней сессии. Мама окончательно ушла с работы, на которой давно уже не работала. Официально рассчиталась и занялась воспитанием внучки, которую назвали в честь ее дедушки Янкеле Яной. Он, по рассказам родственников, геройски погиб во время войны на фронте и стал легендой семьи.

Ей помогала, как могла бабушка Любы Рая. Она жила вместе с ними, болела, но живо реагировала на правнучку. Не брала ее на руки, но сидеть рядом с коляской и петь Яночке песенки иногда себе позволяла. Правнучка внимательно, всем так казалось, смотрела на беловолосую как легкое облачко женщину с маленьким детским, не по возрасту гладким лицом. Иногда улыбалась ей, чем приводила всех окружающих в очередной восторг. Долго лежать в спокойном состоянии Яна не могла, начинала морщиться и плакать. Прабабушка Рая вынуждена была "подкачивать" коляску с "драгоценным бриллиантом" в ней.

В пять месяцев ребенок легко крутился во все стороны, ползал назад и упруго стоял на ножках, держась за пальцы взрослых. Правда, периодически ножки подкашивались, и Яночка падала, но вновь быстро поднималась. Когда у нее ничего не болело, она подолгу "гулила", что в семье было принято называть песней.

Люба успешно сдала летнюю сессию, и все лето посвятила дочери. Они много гуляли на воздухе, ходили на речку, ездили на дачу. Яночка росла и хорошела. Её хохолок стал еще больше и смешнее. Она радовала всех: родных, близких, соседей, кроме одного человека - отца. Олег не появлялся и не изъявлял желания увидеть дочь. Его родители тоже не желали встретиться с внучкой и ничем не помогали.

Через пять месяцев после рождения ребенка, Люба подала на развод. Олег не возражал и даже обрадовался. Их развели быстро по обоюдному согласию. Имущественных претензий не было. Не успели нажить ничего совместно. А то, что им подарили на свадьбу с обеих сторон, Олег забрал себе, когда Люба лежала на сохранении. Никто не возражал. Было стыдно и горько осознавать, что из-за такого человека умудрились испортить себе жизнь столько людей. Если бы кисть судьбы не смешала краски на палитре ее жизни, то все могло пойти по-другому и грязно-серое полотно сияло бы цветными красками. Этого, к огромному сожалению, не произошло.

Но появление "золотца", "мамочки", "хрусталика", "драгоценного бриллиантика" оправдывало все, скрашивая жизнь семьи Гольдштейн целомудренным цветом.

На алименты Люба не подавала. Не желала получать от "поддонка" никакой помощи. Надеялась только на себя и своих родителей. Это несказанно обрадовало вторую сторону, и они вычеркнули из собственной жизни "досадную ошибку молодости" единственного сына.

Прошло еще полтора года и Люба, проконсультировавшись с адвокатом, подала документы в суд на лишение Олега родительских прав. Попросила отца представлять ее в суде. Олег не соглашался на добровольный отказ от отцовства. За этим его решением стояли родители. Им было неловко перед знакомыми и даже родственниками, которые, в большинстве своем, не оправдывали их за такое отношение к ребенку.

Судья недоумевала:

- Как так могло случиться, что отец, бабушка и дедушка ни разу не видели ребенка?!

- Они не сообщили мне о рождении дочери? - оправдывался Олег.

- А почему кто-то должен сообщать мужу и будущему отцу, что его жена рожает в больнице? Вы были в разводе? - продолжала судья.

- Нет, я не жил с ней, - тихо отвечал Олег.

- Вы бросили жену, когда она находилась на сохранении в больнице?

- Да, но...

- Вам не кажется, что такой поступок нельзя оправдать ничем? - голос судьи был холоден и тверд.

Олег молчал, а судья продолжала:

- Почему Вы ни разу не посетили ребенка?

- Я не хотел с ними встречаться. Если бы мне принесли ребенка домой, я бы с ним поигрался , - его голос звучал с нотками обиды и уверенности в своей правоте.

- Вы считаете, что Вам должны были приносить ребенка домой. Понятно. А Вы купили ребенку хоть одну игрушку?

- Нет, меня никто об этом не просил.

- Понятно. Вы не хотите, что бы Вас лишили родительских прав?

- Нет.

- Почему?

- Перед людьми неудобно.

- Вы готовы принимать участие в воспитании дочери?

- Да.

- Каким образом? Вы можете помогать материально?

- Нет. Я не работаю. Я учусь.

- А как Вы собираетесь участвовать в воспитании дочери?

- Мне принесут ее домой, я с ней поиграю.

- Понятно.

Вопрос о лишении Олега родительских прав был решен.

Родители Олега возмутились решением судьи и грозили обратиться в суд высшей инстанции. Но так ничего и не сделали. Разыграв очередной спектакль перед знакомыми, они быстро успокоились и вздохнули с облегчением. Сын свободен и чист перед будущими браками. Чего еще можно пожелать в данной ситуации?


15


Саша приходил каждый день. На работу, на прогулку в парке. Он возникал неожиданно, без предупреждения. Приносил Любе цветы, а Яночке шоколадки. Она не хотела принимать подарки. Чего нельзя было сказать о ребенке. Яночка с удовольствием брала сладости и спрашивала, когда Саша еще придет. Он смеялся и обещал ей "постоянную доставку сладких сюрпризов".

Они говорили на различные темы. Люба рассказывала о своем недалеком прошлом, а он внимательно слушал и чаще молчал. О себе Саша практически ничего не говорил. Не хотел вспоминать что-либо, мало-мальски связанное с Викой. Иногда рассказывал о своем детстве, друзьях, родителях.

Говорили об истории Израиля. Спорили об отношении государства к новым репатриантам. Читали одни и те же книги, обмениваясь ими, друг с другом. Особую остроту приобретали их разговоры об арабах. Люба была ярой сионисткой со всеми вытекающими из этого мыслями и суждениями. Саша к политике был совершенно равнодушен. Его мало волновали арабы как израильские, так и живущие на территориях. "Если полезут, надо убивать, не рассуждая о гуманности, - утверждал он. - Больше с ними не о чем говорить". В мирные периоды они ему не мешали, и он не желал о них ничего слышать.

Сашу больше волновали вопросы собственного трудоустройства. По вечерам и ночам он по-прежнему продолжал работать в ночном клубе охранником. Это не устраивало его, ни морально, ни материально. Но он не терял надежду и постоянно проходил интервью в различных фирмах.

Однажды он пришел и радостно сказал:

- Меня приняли. Я буду работать программистом в достаточно солидной фирме. Пока с испытательным сроком на три месяца.

Вот видишь, я же тебе говорила, что в твоей жизни начинается новая страничка, - искренне обрадовалась Люба.

Саша приступил к работе и ушел в нее с головой. Быстро освоился и сразу же стал предлагать возможные улучшения к проекту, над которым работала вся группа. Начальнику отдела инициатива молодого работника очень понравилась, а у руководителя группы вызвала тревогу и опасение за свое место. Саша сразу же успокоил его, что не собирается никого подсиживать. Но перестать заниматься нововведениями не обещал. Впрочем, никто никого не собирался увольнять, так как собравшиеся в группе специалисты были действительно высокого класса.

Каждый вечер после работы Саша забегал к Любе перед вечерней работой и рассказывал о своих успехах. Он радовался как маленький ребенок. Люба радовалась вместе с ним.

Ривка присматривалась к их отношениям и не могла ничего понять. Любовными эти отношения нельзя было назвать, а в дружбу между молодым мужчиной и молодой женщиной она не верила. Оба красивы, оба свободны, оба интересны друг другу. Чего еще можно пожелать?

Ривка знала историю Саши. Она презирала Вику и жалела "молодого человека". Так она к нему всегда обращалась. Саша нравился ей, и она об этом часто говорила Любе. Та соглашалась: "Да, он хороший человек". И не более.

Как-то раз Ривка спросила Любу прямо:

- Тебе нравится Саша?

Люба не пыталась уходить от ответа:

- Не знаю. Он славный, но... Я сыта взаимоотношениями с противоположным полом. Думаю, на всю жизнь хватит. Нам с Яночкой не нужны никакие мужчины. Ей еще рано, а мне уже поздно.

- Ты понимаешь, о чем говоришь, - возмутилась Ривка. - Сколько тебе лет, чтобы себя хоронить?

- Не в возрасте дело, - улыбаясь, ответила Люба. - Хотя мой год равен трем, как на войне.

- Глупая ты девчонка, если так говоришь в 24 года, - продолжала возмущаться Ривка. - Извини меня за такие слова, но так относиться к своей молодой жизни нельзя. Это преступление. Жизнь пробежит, не заметишь. Вот тогда-то и вспомнишь о своей глупости. Да будет поздно. Нет, я тебе не дам себя загубить.

- Не давайте, Ривочка, не давайте! - засмеялась Люба и обняла свою спасительницу.

Яна проявляла более живой интерес к появлению Саши в их доме. Её интересовали

не только приносимые им сладости. Девочка запрыгивала к нему на колени, заглядывала в глаза. Саша подбрасывал ее к потолку, сажал на плечи и бегал по комнате, изображая лошадь. Люба видела, как он скучает по сыну Алешке. Тяжело переносит разлуку с ним. Вика не давала им видеться наедине. Угрожала, если Саша будет настаивать, то пожалуется в полицию на то, что бывший муж ее избил. Она прекрасно изучила законы Израиля в этом вопросе. Саша мог видеться с сыном только раз в неделю в присутствии Вики. Они встречались в городском парке. Вика сидела на скамейке и читала книгу. А Саша с Алешкой играли на детской площадке. Больше часа Вика не выдерживала и уводила сына. Мальчик плакал, а Саша еле сдерживал себя, чтобы не высказать бывшей супруге все, что он о ней думает. Однажды не выдержал:

- Ты зачем так делаешь, дрянь? - сжимая кулаки, произнес Саша.

- Только без истерик, тебе же хуже будет, - холодно ответила Вика. - У меня нет времени на ваши телячьи нежности.

- Какая же ты стерва! - задыхаясь, выдавил из себя Саша. - Смотри, плохо кончишь.

- Ты мне угрожаешь? - засмеялась она. - Оставь, Левин, тебе не идет быть грубым и крутым. Интеллигентный еврейский мальчик не должен себя так вести. Вспомни, что тебе в детстве говорила твоя бабушка.

Она говорила это громко, чтобы слышали и окружающие люди. Люба присутствовала при этой сцене. Она гуляла с Яночкой и случайно встретилась с Викой.

Эта сцена ударила ее по сердцу, словно презрительная пощечина по открытому лицу младенца. Такова была Вика. Она отказалась от прошлого, надсмеялась над ним, истоптала каблуками-шпильками, чтобы было еще больней.

Но от алиментов Вика не отказалась. Напротив, подала документы в суд сразу же после "печального" расставания. Забрала все деньги с общего счета, оставив там небольшую сумму на мелкие расходы Саше.

Вика иногда звонила бывшей подруге и рассказывала о новой жизни. Люба не очень хотела слушать и, ссылаясь на занятость, прерывала разговор. Но Вика вновь звонила и, захлебываясь от впечатлений, сообщала о новом платье, купленном Рами. О поездке в Эйлат и шикарной гостинице. О путешествии в Турцию с любимым человеком. Подобных "радостей" у Вики было много. Иногда она спрашивала о Саше. И очень удивилась, когда узнала о том, что этот "неудачник" устроился работать по специальности и получил солидную зарплату.

Люба не желала обсуждать недостатки и достоинства Саши с его бывшей супругой. Она прямо сказала об этом Вике.

- Подруга, а не запала ли ты на моего Сашку? - хитрым голосом спросила Вика. - Может, и защищать его станешь?

- Может и стану, - задиристо ответила Люба. - А тебе-то, какая разница? Вышвырнула, обманула, обобрала, предала, лишила сына мужика и еще что-то от него хочешь?!

- Вот как заговорила, - холодным голосом произнесла Вика. - Успокойся, ничего мне от него не нужно. Хочу забыть как страшный сон.

- Вот и славно, - тоже холодно ответила Люба. - Ему будет спокойней.

- А ты, я вижу, время не теряла. Только одно не могу понять, зачем тебе "питаться изжеванной и выброшенной едой"?

Люба бросила трубку. Она понимала, что разрыв в их отношениях неизбежен. Удивлялась себе, как могла раньше выслушивать откровения этой подлой женщины, выливавшей на нее помои собственной души и извращенного разума. Было противно и стыдно за свое терпение. "Хватит себя наказывать, - остановила поток самобичевания Люба. - Она не достойна того, чтобы о ней так долго думать. Вычеркнуть из жизни и не общаться в дальнейшем".

Больше Вика не звонила.

Люба презирала себя за подобные разговоры. Задавала себе вопросы, почему она должна занимать чью-либо сторону в чужих семейных разборках? Но отвечала сама себе: "Человеческая подлость должна быть наказуема!" Ей не хотелось быть третейским судьей. Разобраться бы со своими проблемами, которые сливались на ее голову каждый день как из душа горячая вода - тоненькими, но многочисленными струйками. Сашины проблемы почему-то волновали ее не меньше. Она явно ощущала, как его чувства и переживания текли сквозь нее горячими ручейками. Обжигали и ранили, растекаясь по всем закоулочкам души. Она не хотела в этом признаваться даже себе. Гнала эти мысли. Еще в роддоме Люба поклялась, что ни один мужчина больше не найдет в ее сердце места! Ни один не сможет изменить установленные только ею правила жизни! Ни один не повлияет на ее судьбу! Ни одному она больше не скажет: "Я люблю тебя"! Эти "ни" преследовали ее особенно часто в последнее время. Люба не заметила, когда суровые "ни", стали ударяться о ее отношение к Саше. Сперва ударяться, а затем потихоньку разбиваться. Она каждой извилиной своего критически настроенного мозга противилась этому. Но девичье сердце прощало собственную слабость.

"А что особенного, собственно говоря, происходит?" - задавала себе вопрос Люба. - Мы не любовники. Просто друзья. Он даже ни разу не попытался меня поцеловать. Да что там поцеловать?! Не решался даже обнять! Я для него - единственный близкий человек в этой стране. Так получилось. Скоро появится много друзей на работе и все решится само собой".

Эти мысли немного успокаивали и укрепляли в прошлой антимужской убежденности. На самом же деле, в их справедливость верилось с трудом. Проникая через пелену словесных хитросплетений, она интуитивно начинала понимать суть их отношений. Люба лихорадочно металась между прошлым ужасающим опытом и надеждой на иное будущее.

"Остановись, - приказывала себе. - Мы только друзья и не более. Только друзья. Только...".

Действительно, это смущающее душу "только" не давало покоя.


16


После окончания четвертого курса Люба серьезно задумалась о переезде в Израиль. Продолжать сидеть на иждивении родителей, было невыносимо. Работы ни для кого не было. Отец почти не получал зарплату. Мать не работала. Люба никуда устроиться не могла. Спасала отчасти бабушкина пенсия и огород на даче. Хотели продать ее, да она оказалась никому не нужной. А с другой стороны, дача стоила бы столько, сколько два китайских пуховых пальто. Этого добра в доме хватало. Поэтому лишаться какой-никакой "кормилицы" было неразумно.

Узнав о намерении дочери, Рита Марковна схватилась за сердце, а отец заявил, что не отпустит их одних в новую страну. Слово "чужую" Лазарь Семенович не принимал по отношению к Израилю. Если дочь будет настаивать, то он поедет с ней и внучкой. От этих слов мать хваталась не только за сердце, но и за голову. Она пыталась говорить с бабушкой Раей об отъезде семьи на постоянное место жительства, но встречала категорическое "нет". Старая женщина "искренне" говорила: "Оставьте меня здесь одну больную и немощную умирать и уезжайте. Я не хочу быть для вас обузой и тормозом. Езжайте, я не обижусь". Она произносила эти слова с особым пафосом жертвенности, полагая, что они произведут должный эффект. Но кроме мучений никакого эффекта ни у кого эти слова-заклинания не вызывали, так как произносились каждый день на протяжении пяти последних лет. Любе она говорила: "Пойми меня, деточка, в этой земле лежат мои родители, муж. Куда я от них?". Когда с тещей пытался говорить зять, начиная издалека, обосновывая и аргументируя необходимость и важность отъезда, она резко обрывала его: "Отравите меня, чтобы я вам не мешала жить!". Услышав такое, Гольдштейн старший поспешно уходил, оставляя за собой почти истерический крик любимой тещи: "Я мало для вас сделала? Всю жизнь положила, и на кого? Что я теперь имею взамен? Цурес и только. Неблагодарные..."

Но решать было необходимо. Любу раздражало всё в их доме. И не потому, что она не любила этих удивительных людей, а потому, что не могла ничем помочь ни себе, ни близким. Из-за этого все чаще и чаще вспыхивали споры с матерью. Рита Марковна тоже нервничала и часто срывалась то на бабушку Раю, то на мужа, то на Любу. Больше всех, конечно, попадало Лазарю Семеновичу. Но он не очень сердился на супругу. В такие минуты уходил в другую комнату и "зарывался" в книги.

На одном из семейных советов после очередной "драчки" было принято окончательное решение - Люба с ребенком уезжает пробивать дорожку для семьи. Правда, Рита Марковна предлагала Любе оставить ребенка ей и поехать на разведку самой. Устроиться, осмотреться, а затем забрать и Яночку. От этого предложения Люба категорически отказалась. Яна - часть ее самой и оторвать эту часть невозможно. Она поклялась при рождении дочери не покидать ее никогда. Понимала, что может ожидать их на новом месте. Но почему-то верила, что сможет справиться с неминуемыми трудностями.

Начались сборы. Люба перебрала все вещи Яночки. Понимала, что ребенок растет и все, что она сейчас берет через несколько месяцев, можно будет выбросить. Свои вещи отбирала тщательно и придирчиво. Она не знала, что носят в Израиле и не хотела выглядеть белой вороной. Рита Марковна заняла у подруги деньги и купила одежду для Яны на вырост.

Бабушка Рая подозвала Любу к себе и вручила ей два золотых кольца и ожерелье с бриллиантом. "Это семейная реликвия, девочка, помни об этом, - многозначительно улыбаясь, произнесла она. - Оно принесет тебе счастье". Люба с детства знала историю этих украшений, которые бабушка никогда не носила, но всегда утверждала, что настанет время, и они будут принадлежать любимой внучке. Время настало.

Отец где-то достал тысячу американских долларов и заявил Любе, что это ее "неприкосновенный запас на черный день". Он три раза сплюнул через плечо и заметил: "Не дай Бог, чтобы это когда-нибудь случилось!" Лазарю Семеновичу казалось, что он передал дочери целое состояние. Ведь пенсия тещи составляла 15$ США в месяц. Он был горд своим поступком, совершенно не задумываясь над тем, как он сможет отдавать долг. В настоящее время это было совершенно неважно. Главное - немного "упаковать" дочь и внучку для новой жизни.

Они знали, что Люба должна будет сразу же получить какие-то деньги на себя и ребенка. Переведя положенную сумму в гривны, Лазарь Семенович удовлетворенно сказал: "Это же целое богатство. Доченька, с такими деньгами ты не пропадешь! Будешь экономить, и все получится".

Люба ничего ему не говорила. Она понимала, что отец ошибочно сравнивает будущие израильские деньги с украинскими ценами. А как будет на самом деле, никто не знал.

Любу и Яночку провожали родители, соседи, подружки и сокурсники по университету. Мать все время плакала и не выпускала внучкину ручку из своей. Девочка не могла понять, почему бабушка плачет. "Мы полетаем, полетаем и сядем, бабуля!" - говорила она Рите Марковне словами, которыми Люба настраивала дочь на перелет.

Чемодан и сумку нес Лазарь Маркович. Он выглядел очень озабоченным и серьезным. Как будто выполнял самую важную работу в своей жизни. Периодически он задавал вопросы то жене, то дочери: "Ты взяла красное платьице, которое я привез недавно Яночке из командировки?", "Рита, ты положила Любе новый маникюрный набор, который подарили соседи?", "Люба, а ты...". Она прервала его: "Успокойся, папочка! Я все взяла и даже лишних три килограмма".

На автобусной станции собралось много людей. Кто отъезжал, кто провожал. Шумели, смеялись и роняли слезу. Кто-то разливал шампанское и раздавал конфеты. А кто-то сжимал в объятиях родного человека, с которым предстояла долгая разлука. Все обещали писать, звонить и приезжать в гости.

Перед отъезжающими выступил заместитель председателя еврейской общины Борис Шкловский и пожелал мягкой посадки в земле обетованной. Напоследок он сказа: "Ждите нас, господа, мы скоро все там будем!"

Эти слова были восприняты с восторгом.

Вскоре подали автобус международной христианской мисси, которая бесплатно отправляла уезжающих евреев в аэропорт. Автобусы этой организации кружили по всей Украине, собирая будущих репатриантов государства Израиль. Эта международная организация считала своим основным долгом - помощь евреям. Они верили в то, что если Бог соберет свой избранный народ в земле Израиля, тогда он явится народу. А пока это не случилось, молодые ребята из христианской организации искренне и бескорыстно помогали евреям вернуться на историческую родину.

Разместились в автобусе быстро. Яночка поцеловала бабушку и дедушку, крепко их обняла и побежала в автобус. Там раздавали маленьким детям подарки.

Люба попрощалась с друзьями и соседями, а затем долго стояла, обнимая одновременно отца и мать. Родители плакали. Люба не могла сдержаться и тоже заплакала. "Я буду вас ждать, родные", - тихо произнесла она. - Только не обижайте бабушку. Пусть живет до ста двадцати! Она ни в чем не виновата".

Автобус покидал город, в котором заключалась вся ее жизнь. Все значимое и второстепенное произошло именно здесь, среди родных и близких людей, под "разговоры" могучих деревьев и "шепот" тихих вод огромной реки. Среди зим и весен, летней свежести и осеннего "золота". Совсем скоро их самолет разорвет легкие облака, а вместе с ними и старую жизнь, чтобы опуститься на землю, о которой столько было прочитано и рассказано. "Пусть будет так!" - прошептала Люба и закрыла влажные от слез глаза.


17


Заканчивался июль. На улице и в доме была невыносимая жара. Только на работе в магазине можно было найти спасение. Работал мощный кондиционер. А вечером и ночью Люба спасалась под огромным вентилятором, нависавшим над комнатой лопастями вертолета. Яночка засыпала изнеможенная. Её лицо было усеяно мелкими капельками пота. Она выглядела нежным распустившимся цветком ранним утром, когда туман упал на землю, и роса зазвенела хрустальными отблесками первых солнечных лучиков. Жара не портила ее личико.

Люба смотрела на дочь и восхищалась собственным творением. Прошло два года, как они приехали в Израиль. Она почти выстояла. Ребенок стал спокойным и рассудительным. Отчасти самостоятельным. Конечно же, с помощью неугомонной Ривки. Закончила ульпан "гимл" и получила нормальную работу. Появились кое-какие сбережения. Жизнь выравнивалась, приобретала другой смысл. Люба почувствовала уверенность, осторожно пробивающуюся сквозь остатки опасений. Но Тель-Авивский университет не давал ей покоя. Мечта должна обрести реальность. Люба верила в это, но не могла решиться на последний шаг.

Ривка и Саша подталкивали ее к поступку, который нельзя назвать кроме как "авантюра".

- Начни учиться, а будущее разыграет свой спектакль. И никому не ведомо, какая в нем у тебя будет роль, - горячо убеждал Саша.

- Саша прав, - подхватывала Ривка. - Не упускай свой шанс, пока я еще имею какие-то силы.

Эти разговоры продолжались изо дня в день, и Люба не выдержала - отдала документы в Тель-Авивский университет на гуманитарный факультет, отделение "География и градостроение". Эта специальность была ближе всего к той, которую она изучала в своем университете четыре года. Пришлось начинать все с самого начала.

В магазине Люба договорилась, что сможет работать с четырех часов дня и до закрытия. С этим оказалось меньше всего проблем. Ривка доблестно брала на себя уход за Яночкой и очень огорчалась, когда Люба высказывала сомнения по этому поводу. Но тут вступал в разговор Саша и утверждал, что поможет Ривке вечерами после работы, когда не будет занят в ночном клубе.

- Тебе отдыхать надо, - возражала Люба. - И почему ты должен из-за меня страдать?

- Кто тебе сказал, что игра с твоей дочерью-разумницей называется "страданием"? - смеялся Саша.

Он по-прежнему каждый день приходил к Любе, но их отношения никак не развивались.

Это её радовало, а в глубине души огорчало. Она понимала состояние Саши, у которого отняли "отцовскую и мужскую" заботу. Он не мог без этого и поэтому находил выход в общении с Любой и ее дочерью. Только этим она объясняла его поведение и старалась не мешать ему.

- А что же делать с пособием? - не успокаивалась Люба. - Узнают - с позором отнимут.

- Успокойся. Если отнимут, то только через год. А там, как говорится, то ли ишак умрет, то ли шах. Первый год попользуешься. Постараемся за этот год что-нибудь собрать, чтобы отдать в следующем году.

Люба сделала вид, что не обратила внимания на его слова "постараемся... собрать". Она быстро перешла на другую тему, поинтересовавшись у Саши о его работе:

- Все складывается как нельзя лучше, - ответил он. - Если и дальше так пойдет, то смогу бросить ночной клуб. Испытательный срок закончился, и мне повышают зарплату.

- Я тебя от души поздравляю. Сашка, ты действительно молодец. Я тобой горжусь, - искреннее восхищение вырвалось у Любы вместе с порывом обнять друга.

Но она себя сдержала на полпути и залилась краской нахлынувшего смущения.

- Почему ты сдержала себя? - после неловкой паузы, запутавшейся в тишине, серьезно спросил Саша. - Ты меня боишься?

- Я себя боюсь, - опустив глаза, твердо произнесла Люба.

- Напрасно. Сашка неплохой мальчик, - улыбаясь, произнес он. - Ладно, проехали. Теперь я буду получать на две тысячи больше и это не предел. Так что с твоим пособием мы быстро разберемся.

Саша не замечал, как все больше и больше вторгался в ее личное пространство, так ревностно охраняемое Любой. Но ее это не раздражало, как прежде. Напротив, появилась потребность в его ежедневном участии. Когда Саша был занят на работе и не приходил, у Любы появлялась в ощущениях пустота. Она понимала, что космический корабль ее чувств врезался в млечный путь, состоящий из осколков чужих взаимоотношений. Пробиться сквозь эту чувствительную массу и не пораниться будет очень сложно. Если это вообще возможно. Поэтому она не имеет права потакать своим слабостям.

"Держи дистанцию, - повторяла она себе на каждом шагу. - Так будет лучше для всех. Ты сильная. Выдержишь, если не хочешь получить еще один удар на ринге любви".

Она пыталась укрыть себя одеялом отрешенности от собственных чувств и уложить в обжитое ею ложе матери-одиночки. Но это ложе все чаще напоминало склеп под семью замками. Люба чувствовала на себе тяжесть этих многотонных дверей, замков и цепей, придуманных и возведенных ею же для самозащиты от подлости и коварства других. А "другими" мог оказаться каждый, кто попытается еще раз "потоптаться" в закоулках ее души и сердца.

Она усердно стала готовиться к учебе в университете. Читала научную литературу по будущей специальности, изучала термины.

Чем больше Люба погружалась в книги, тем сильнее ослабевала ниточка надежды на пир мечты. Ей казалось, что она никогда не сможет понять до конца смысл написанного. Это угнетало и огорчало, уродуя надежды поползновениями панического страха и собственной несостоятельности. И все же она продвигалась вперед, даже не замечая этого.

В начале октября Люба вошла в аудиторию Тель-авивского университета. Она верила и не верила своему счастью, закружившему ее среди молодежи, присвоившей себе гордое звание - студент. "Свершилось!", - пульсировало вместе с биением крови в голове одно и то же слово. Она вновь студентка. Студентка Тель-авивского университета. Прошло шесть лет с той замечательной поры ожиданий и надежд. С того времени, когда мечта только примеряла костюм реальности, но неожиданно сменила его на свадебное платье горьких разочарований пылкой и неопытной юности. Шесть лет - огромный срок, увешанный мнимыми ценностями и настоящими радостями. Люба пробежала по узенькой и очень короткой тропинке семейной жизни, оставившей в ее судьбе колдобины и ухабы, разорвавшие жизнь на "до" и "после". "До" - было счастье родительской любви. Были книги, подруги и ясность в путях-дорожках к будущему. "После" - была неприличная страсть, принятая за первую любовь, ссоры, обиды, разочарование и подлость. "Нет, не только это, - перебивала себя Люба. - Было рождение солнечного зайчика по имени Яночка".

Были первые материнские страдания и радости. Ночи, умытые слезами несомкнутых глаз. Первое слово "мама", разлившееся по сознанию и материализовавшееся в Любе настоящей мамой. Первые хмельные шажки, протоптавшие в ее душе дорогу к желанию жить и бороться за свое потерянное счастье. Есть Тель-авивский университет, в котором стремилась учиться долгие годы. Есть жизнь в стране, где хотела жить. Где многое произошло и еще произойдет. И это "многое" пропустят сквозь себя они - Люба, Яночка и другие.


18


Ривка смотрела на нее со стороны и радовалась: "Наконец-то девочка занята настоящим делом". Она ловила себя на мысли, что думает о Любе и Яночке больше, чем о своих детях и внуках.

"Глупости, - обрывала Ривка предательский поток мыслей. - Представилась возможность дать новую жизнь еще одной семье, и я ею воспользовалась. И не более того. Дай, Бог, увидеть плод усилий".

Дети по-прежнему приезжали к ней раз в месяц и были довольны тем, что мать живет не одна. За ней есть, кому присмотреть. Им даже не приходило в голову, что матери нужна не только опека, но и собственная забота о близких ей людях. И неизвестно, в чем больше нуждалась пожилая женщина, оставшись наедине с собственной старостью.

Внуки снисходительно смотрели на отношения бабушки и маленькой "русской" девочки, которая посмела называть их Ривку "бабушкой". Дети не могли понять, откуда возникла эта необъяснимая и неожиданная привязанность матери к чужим людям. Но вмешиваться не хотели. Ривка стала спокойней, уверенней в себе и реже болела. Она меньше напоминала детям о своем одиноком существовании. Это устраивало всех. Люба казалась им серьезной и целеустремленной женщиной. К их приезду всегда в доме было тщательно убрано. Серое убежище пожилого человека превратилось в живой организм, наполненный детским смехом и житейскими проблемами. В доме появились новые цвета, запахи, настроения. Дети уезжали со спокойной душой и уверенностью в том, что "квартиранты" изменили жизнь матери к лучшему.

Вечером позвонил Саша и извинился, что не сможет зайти вечером. Его срочно вызвали на работу в ночной клуб. Там ожидалось нечто невероятное - выступление популярной молодежной рок-группы. Билеты были раскуплены за месяц до представления. Хозяин клуба вызвал на работу всех охранников, и отказаться невозможно.

Люба немного расстроилась, так как они собирались пойти в кино. Саша пригласил ее неожиданно и сам договорился с Ривкой о том, чтобы она проконтролировала спящую Яночку. Уложить девочку и усыпить чтением книги он брал на себя. Люба не была в кино несколько лет и готовилась к этому мероприятию два дня. Но произошло то, что произошло. Еще один неприятный мазок неутомимой кисти судьбы на холсте ее души. "Когда же картина обретет понятный смысл? - задавала себе вопрос Люба. - Ведь на палитре так много светлых красок. Почему же мне выпадают только темные и серые тона?"

На следующий день Саша не позвонил.

На работе Люба думала о своем отношении к этому человеку: "Кто я ему, чтобы он на меня тратил время и деньги? Подруга, утешительница и не более... Дурёха. Как можно так думать о Саше? Он добрый и внимательный, ласковый и надежный. И красивый. Да, да - красивый. Во всяком случае, для меня. И Яночка его любит. Почему "и Яночка"? А кто еще? Все. Пора заканчивать этот психоанализ. Ни к чему хорошему он не приведет".

На душе было неспокойно, словно кто-то толкал ее в грудь тоненькими палочками, постепенно превращающимися в корявые паленья. Их этот "кто-то" поджег, и они медленно разгорались в области груди, обжигая чувства своим жаром. "Надо позвонить Саше", - решила Люба, но ее отвлекли посетители, и она не смогла это сделать.

Когда Люба вернулась с работы, Ривка встречала ее у двери.

- Что-то случилось с Яной? - перепугано спросила Люба.

- Нет, с девочкой все в порядке, - дрожащим голосом произнесла женщина.

- Саша? - прошептала Люба.

Ривка подала ей газету. Люба не могла прочитать ни строчки. Буквы словно толкали друг дружку, стремясь как можно быстрее рассказать ей о случившемся.

- Не могу, - тихо произнесла Люба и отдала газету Ривке.

- Я не буду тебе читать, только скажу, что вчера в этом клубе произошла драка между молодежными группировками. Охранники пытались им помешать. Кто-то из молодежи выхватил нож и ударил охранника в живот. Охранник успел его задержать. Молодежь разбежалась. Передав бандита полиции, охранник потерял сознание, и его отвезли в больницу. Все.

- Это Саша?

- Там не написано.

- В какую больницу отправили охранника?

- В больницу "Вольфсон". Поезжай. Возьми деньги на такси.

- У меня есть. Вы только...

- Не волнуйся.

В палате было два человека. На койке у окна она сразу узнала Сашу. Его недавно перевели из реанимации. Он спал.

- Операция прошла успешно, - сказала врач на чистом русском языке. - Ваш, извините, кто он Вам?

- Друг, - опустив голову, сказала Люба.

- А как Вас зовут?

- Люба.

- Люба. Прекрасное имя. Именно Вас он все время звал и за что-то извинялся.

Люба не поднимала голову, чтобы окружающие не видели ее слез. То ли горечи, то ли радости. Она сама не могла понять.

- Ваш друг родился в рубашке, - улыбаясь, продолжала врач. - Крепкий парень. И нож прошел, не задев ни одного внутреннего важного органа. А вот крови он потерял много, пока держал бандита.

- Он в сознании?

- Да. Только спит. Ему сейчас сон лучше любых лекарств.

- Можно я побуду с ним?

- Конечно. Только постарайтесь его не будить.

Люба смотрела на бледное лицо Саши, и слезы текли по ее щекам. Кислородная маска и куча проводов вокруг его тела делали картину почти невыносимой. Капельница маленькими порциями отправляла в его крепкий организм лекарство, словно по крохам отдавала ему обратно жизнь, растягивая удовольствие излечения. Люба, не отрываясь, смотрела на прозрачные шарики. Они падали с завидным постоянством и регулярностью, словно стрелки часов, отмеряющие время, отобранное у жизни.

- Спасите его, спасите, - шептала она, обращаясь к ним. - Я не могу без него.

Люба прижала руку к губам. Сейчас она сказала то, в чем боялась себе признаться последнее время. Сказала и на душе стало легче. Словно тяжелые замки открылись невидимым ключом. Дверь распахнулась, и все ее тело наполнилось свежим ласкающим ветерком.

- Саша, любимый, почему это должно было случиться именно с тобой? - почти простонала Люба.

Она гладила его руку, в которую вонзилась игла, а в указательный палец вцепился датчик кровеносного давления.

- Сашенька, выздоравливай скорее. Мне плохо без тебя.

- И мне без тебя, любимая, - не открывая глаз, произнес Саша. - Извини, что мы не попали в кино. Но я все исправлю и мы...

Люба положила палец ему на губы.

- Молчи, тебе нельзя много говорить, - испуганно произнесла Люба.

Саша смотрел на нее и улыбался.

- Я и так долго молчал и не сказал тебе самого главного. Все откладывал. А мог и не успеть. Я люблю тебя, милая, выходи за меня замуж.

Они, молча, смотрели друг на друга. И этот взгляд слился в единый пучок нежных чувств, разорванных мыслей, доброты, искренности и заботы. Словам не было места, и они застыли на кончиках взглядов. Как много им нужно было сказать друг другу, но не здесь и не сейчас...

Прошло две недели. Саша выздоравливал быстро и уже мог ходить по палате. К нему приходили друзья с работы и с охранной фирмы. О его поступке писали газеты, рассказывали по радио и телевидению. Полиция вручила ему прямо в палате благодарность за задержание преступника. Охранная фирма выделила денежное вознаграждение. Друзья из компьютерной фирмы подарили ему переносной компьютер, чтобы он и в больнице мог продолжать работать. Хозяин ночного клуба принес в палату Саше конверт, в котором лежало 10000 шекелей, и сказал: "Ты настоящий мужик, Саша!"

Люба приезжала в больницу каждый день, иногда с Яночкой. Саша радовался их приезду как ребенок. Смеялся и придумывал всякие небылицы Яночке. Она его внимательно слушала. А однажды очень серьезно спросила: "Ты герой?" Саша смутился, а затем рассмеялся и сказал: "Героиня - это ты и твоя мама. Такой далекий путь проделали, чтобы приехать ко мне". Яна подумала и ответила: "Нет, ты - герой, а мы твои геройши".

Саша взволновано посмотрел на Любу. Она улыбалась и гладила Яночку по голове. Девочка обняла за шею маму и Сашу, поцеловала их и, рассмеявшись, гордо заявила: "Героевая" семейка"!


Анатолий Петровецкий


2009 год