# Правый

Анатолий Григорьевич Петровецкий

Правый


(Политическая зарисовка)


Март обласкивал прохожих вернувшимся теплом вперемешку с прохладными вздохами северных ветров. Небо то напускало на себя суровый вид, то струилось синевой. А то надувалось белыми облаками, сквозь которые подглядывали за землянами любопытные взгляды-лучики весеннего солнца. Кратковременный дождик изредка облизывал землю, прохожих, быстро высыхая на курточках и зонтиках.

Моше не любил дождь, но эту пору года принимал, понимая, что все и всё должны отдохнуть от жары, плавящей мозги на протяжении почти десяти месяцев в году. Вместе с солнцем "плавила мозги" и супруга, каждый раз упрекая за то, что это он, Моше, привез ее в израильскую "преисподнюю" умирать. Он привык к этим упрекам, прекрасно понимая, что ничего серьезного за ними не стоит. Жена стремилась быстрее приехать в страну, так как младшая дочь, обучавшаяся в Израиле по программе, оканчивала школу и должна была уходить на службу в армию.

Когда Миша слушал "голоса" в "доисторической", даже представить себе не мог, что в желанной стороне жизнь совсем не однозначна. Позади очереди в ОВИРе, пересуды соседей и упреки начальства на работе, первые страхи, надежды и разочарования на новой "планете". Обживали её, как и тысячи других пришельцев, вгрызаясь в понятия, язык, среду, жару и глупость. Находили и теряли работу. И вновь находили, чтобы со временем потерять. Перестали удивляться и смотрели вперед без особого энтузиазма. Любили и ненавидели одновременно. Обижались на себя, но чаще на других. Пеняли на судьбу и радовались ей. Успели родить и похоронить. Миша стал Моше. Казалось, прижились. Психологию поняли, с экономикой начали справляться. А вот политику взять в толк никак не могли.

Раньше, в стране водки и пива, Моше старался быть вдалеке от столбовой дороги партии и правительства. Но в день выборов исправно бросал свой тихий голос в урну, не очень задумываясь, кто из нее протянет руки к власти. За него думали и решали. Политика расцвечивала идеологию, идеология наряжала политику. Какое он ко всему этому имел отношение?

Здесь же, в стране скисшего молока и испорченного дегтем меда, политика, как говорится, брала за живое и уносила это живое взрывами и выстрелами. Оставаться безучастным он не мог.

Моше любил поговорить на эту тему. Когда в парке он мог сколотить азартную команду и закрутить политические схватки, Моше был счастлив. Но, когда удавалось прорваться на радио РЕКА и дать "прикурить" правительству, арабам и всем, кто попадал под слово, он восседал на пике блаженства.

Его партнер по шахматам Лева Бродский был конченым "коммунякой" и доставал Моше неистребимым интернационализмом. На его лбу так и высвечивалось красными буквами: "Свободу Анжеле Девис! Руки прочь от Кубы!". Лева был человеком добрым, но недалеким. Моше любил его, не смотря на "левацкие" настроения. Себя же он считал "правым" и гордо нес свою "правоту" в массы. И не важно, что "массы" были в одном экземпляре и ограничивались Левой Бродским. Они садились за шахматную доску с намерением выиграть не только в шахматы. Политические дискуссии незаметно переходили в маленький конфликт, заканчивающийся невообразимым скандалом. Впрочем, это не мешало им на следующий день вновь садиться за шахматы и с громадным внутренним удовольствием начинать новую партию и новый спор с участием старых героев. "Левые", "правые", "правые" "левые", - разжевывались на "острых зубах" спорщиков. Да так, что превращались в политическое месиво, которое невозможно было "проглотить".

- Твои "левые" в израильском разливе дурманят голову нетрадиционной любовью к арабам, - кричал Моше. - Прикрепив к себе когда-то этикетку с громким названием "рабочая партия", выставляются на витрине истории, продавая народу протухший продукт "социалистических ценностей". На самом же деле, признают их только в теории. Практика имеет неприглядную мелкобуржуазную физиономию.

- А твои "правые" - чистой воды бандиты, - возражал Лева. - Сокращают пособия старикам. Жить не дают. Получаешь крохи, и те норовят украсть. Бандиты.

С этими обвинениями Моше трудно было не согласиться. Он, так же как и Лева, получал унизительное пособие по старости и не очень понимал, до каких смехотворных размеров его можно еще сокращать. Конечно же, им с женой не хватало, и он вынужден был искать подработки. Хорошо, если удавалось найти уборку подъездов и получать денежную дотацию "по-черному". А если нет... На эти доводы Левы Моше предпочитал не отвечать, что еще больше раззадоривало оппонента.

- Для них человеческие жизни ничего не значат, - продолжал Лева. - Я не говорю уже об отношении к арабам. Они такие же люди, как и мы с тобой. Когда ты это поймешь? Палестинцы, в большинстве своем, простые труженики. Вот почему их проблемы близки нашей рабочей партии.

- Это ты рабочий? Не смеши, - захихикал Моше. - Насколько мне известно, ты был парикмахером. Но это не столь важно. Меня всегда интересовало, сколько рабочих находится в этой партии. Вся верхушка состоит из интеллигенции, богатых, сытых и довольных жизнью людей. В кнессете расплываются по государственным стульям представители немногочисленных кланов, передающих власть по наследству от именитых дедушек к заносчивым сыновьям. А от них прямиком к глупым внукам. Они засели в прессе, на телевидении и морочат голову народу. А о рабочих знают только по книгам. Интересанты и лицемеры.

Моше представил хозяина, у которого они снимали квартиру и с удовлетворением про себя отметил: "Какой точный портрет!".

- Можно подумать, что твои "правые" сделаны из другого материала. Такое же дерьмо, - не сдавался Лева. - Ты посмотри на этих горлопанов. Как они ведут себя на сходках. Восточный базар. И мыслишки у них базарные. Отстаивают не государственные интересы, а свои "шкурные интересики". Почему поселенцы так крепко держатся за чужие территории? Да потому, что там удобная и безналоговая жизнь.

- Под пулями удобно жить?! - возмущался Моше. - Ты в своем уме? Они борются за исконные земли Израиля.

- Дудки, - возражал Лева. - Они отобрали и отбирают чужие земли. Арабы на них живут тысячелетия, а мы хотим вернуть то, что якобы принадлежало евреям в незапамятные времена. Если бы у тебя отобрали квартиру, что бы ты делал? Рвал бы наглецов зубами. Вот и арабы защищают свою землю, как могут. Надо отдать им все, что не принадлежит нам и жить с ними в мире.

- О каком мире ты говоришь? - разжигал себя Моше. - Наши правители вышвырнули своих граждан из родных домов в Газе и что получили взамен? Смертоносные болванки на еврейские головы? Оскверненные синагоги и развалины на месте процветающих некогда поселений?

Моше сочувствовал поселенцам и считал их вправе отстаивать еврейские земли. Не понимал, почему государство предало этих людей? Когда варварское размежевание показывали по телевизору, Моше плакал. Это было не отделение от арабов, а скальпирование собственного народа.

Ему ненавистна была даже мысль об отдаче песчинки с родной земли, не то, что "голубиные поцелуи" с убийцами.

- О каком мире в обмен на территории может идти речь, когда враг поставил перед собой одну единственную цель: "Уничтожить, сбросить в море, стереть с карты Ближнего Востока...!", - продолжал Моше. - Когда я слышу о палестинских террористах, у меня кулаки непроизвольно сжимаются.

- Успокойся, "а идише буденовец", - пытался язвить Лева. - А где справедливость? Ты же не тупой, Миша, чтобы не видеть, как нарушаются права человека.

- Ой, держите меня. Сейчас истеку слезами. О какой справедливости идет речь? О каких нарушениях прав человека? - задыхаясь от возмущения, прокричал Моше. - Эти варвары убивают, взрывают, калечат народ только за то, что он еврейский. Но это не волнует тебя и твое "голубиное племя". Вы разбрасываете "словесный помет", визжа и топая ногами. И ненавидите! Ненавидите собственный народ. Почему вы ненавидите Израиль и живете в нем?! Езжай в свою Винницу и там целуй в зад кого хочешь, сердобольный ты наш. Там не взорвут тебя и не отправят на небеса по кусочкам. Прости. Но как можно понять уродство и дистрофию ваших мыслей? Как можно считать вас соплеменниками?! Сволочи стреляют и откровенно издеваются над нами. А вы не слышите, не видите. Не хотите реагировать. Добравшись до власти, твои "левые" пытаются перекраивать учебные программы в школах, выдумывая несуществующую историю несуществующего палестинского народа.

Подлые предатели!

Моше вставал и садился, разбрасывал руки и сжимал кулаки. Он говорил убедительно, как ему казалось, и не понимал твердолобую позицию Левы. Ему явно не хватало аудитории. Он чувствовал в себе силы просветить весь мир. Но в парке этот мир ограничивался двумя-тремя скамейками. Такую возможность давала РЕКА. Можно было позвонить и высказаться по наболевшим вопросам. Поспорить с ведущим и доказать жене, что он еще что-то может в этой жизни.

Вот и сейчас он сидел у радиоприемника и пытался дозвониться на студию, чтобы высказать свое мнение по обсуждаемой теме в программе Александра Дова. Ему все время мешала внучка Полина. Она хватала трубку и кому-то звонила вместо того, чтобы идти в магазин.

Бабушка составила внушительный список, вычерченный печатными буквами русского алфавита. Полина приехала в страну в трехлетнем возрасте и к языку дедушек и бабушек относилась с прохладцей. Совсем недавно стала проявлять интерес к чтению, но понимала только печатные буквы. Стыдилась этого, так как девочки в классе, приехавшие в ее возрасте в Израиль, умели читать и писать на русском языке. Полина наверстывала упущенное, но результаты заставляли себя ждать. Она не очень хотела идти в магазин и придумывала отговорки. Жена каждые пять минут напоминала внучке о своей просьбе. Полина бегала от зеркала к зеркалу и предлагала бабушке подождать еще немного. Моше долго выслушивал диалог двух поколений, а затем выпалил несколько фраз, которые не оставили внучке никакого выбора. Она еще повертелась возле зеркала, укладывая волосы то в одну, то в другую сторону и произнесла свою любимую фразу:

- Дедушка, ты не должен со мной разговаривать таким тоном.

Сказала, словно вынесла судебный приговор и вышла на лестничную клетку.

Моше еще минут двадцать пытался дозвониться и добился своего. Ему сказали, что позвонят и предоставят эфир в течение получаса. Он включил телевизор. Поиграл каналами. Ничего интересного не нашел и вновь вернулся к телефону. Вдруг за окнами раздался гулкий раскат, похожий на далекий выстрел пушки.

"Что-то упало на стройке", - подумал Моше, но внезапная тревога схватила за горло спокойствие.

Он держал трубку и почувствовал, что она пляшет в дрожащих руках. Встал, походил по комнате. Выглянул в окно и увидел, как люди спешат в одном направлении.

"Куда? Зачем?", - мелькали в голове вопросы, натыкаясь на полное неведение.

Он чувствовал, что дрожат не только руки, но и каждый орган его тела. Подошел к телевизору. Бразильская многосерийная патока выливалась на экран, наполняя комнату любовной фальшью. Переключил на израильский канал. Он не очень слышал, что говорят, но бегущая строка сообщала о том, что террорист-смертник взорвался возле входа в супермаркет в...

Перед глазами прыгали разрозненные буквы из названия его города. Внезапно появилась картинка супермаркета, забрызгав глаза слезами. Ударив в голове звоном тысяч колоколов. Это был их супермаркет, в который пошла Полина...

Моше потерял равновесие и неловко упал на диван. Из спальни вышла жена, услышав шум в салоне.

- Тебе плохо? - спросила мужа и быстро подошла к дивану.

Перехватив взгляд Моше, она посмотрела на экран телевизора и застыла, бледнея и теряя сознание. Он подхватил ее и усадил на диван. Бегущая строка сообщала о количестве жертв. Глаза смотрели на жуткую пляску букв и цифр, за которыми кровь, разорванные тела, смерть...

- Сволочи!.. Сволочи!.. - слова обжигали мозги. - Убийцы. Нелюди... Суки, поганые...

Моше держал жену за плечи. Она тихо рыдала и что-то пыталась произнести, но не могла. Дрожь пробивала ее тело, словно молнии клубы тяжелых серых облаков.

Звонок телефона вернул Моше в комнату.

- У вас все в порядке? - спросила дочь.

Она звонила с работы, услышав сообщения по радио.

Моше не знал что ответить. Голос ушел вглубь, превратясь в придыхания и вздохи.

- Что случилось? - кричала в трубку дочь.

- Послушай... - выдавил Моше. - Послушай...

В трубке замолчали. Телефонные гудки размеренно долбили ушные перепонки, не совпадая, с бешено пульсирующей кровью в висках. Он держал трубку в руках и машинально повторял: "Алло... алло... алло..."

Слова тонули в вязком болоте сознания, цепляясь за коряги мыслей. Вспышки надежды гасли с такой же скоростью, как и появлялись. "Надо бежать", - загоралось в голове. - "Надо искать". Экран телевизора казался кровавой раной. Хотелось закрыть ее своим телом. Обработать, перевязать...

Дверь открылась и в комнату вбежала Полина. Она растерянно смотрела на дедушку и бабушку.

- Что случилось? - спросила внучка и подбежала к Моше. - Деда, что случилось? Мне мама позвонила и сказала, что вам плохо.

- Ты была в магазине? - тихо спросил Моше.

- Еще нет. Я встретила Даниэлу, и мы разговаривали. Вы из-за этого расстроились? Я сейчас пойду.

Жена сорвалась с дивана, словно ею выстрелила батарея пушек.

- Нет, я сама пойду,- выдохнула она и начала целовать внучку.

Моше отошел к окну, сердце лизала тупая боль, дышать было трудно. На грудь словно упала тонна металла.

"Больше никогда не буду повышать на нее голос", - промелькнуло в голове. Он подошел к растерявшейся Полине и нежно поцеловал в голову.

Зазвонил телефон. Моше машинально взял трубку.

- Вам звонят из студии радио РЕКА. Через минуту Вы будете в прямом эфире.

Моше медленно положил трубку. В голове промелькнуло: "Какая глупость... Болтуны".

А в мозг пулеметной очередью впивались слова: "Наказать! Отомстить! Ответить!.. Но как?!".


Анатолий Петровецкий