# 521 Девиз: Господа, Опустите Головы Вниз, Меня Штурмует Комикс, Во Мне Начинается Гидролиз... Я Пытаюсь Придумать Свой Девиз, не Исходя Потом, Чтобы Навеки Потом Остаться Наивным Анонимом... Зная, Что Затем Ему Поставят Обелиск И В Проране Утра, Его Дублёру, В Контексте Облака, Вместо Лоска, Висеть 

Поэтический Турнир Пятый

Генрих Грохольский       521 Девиз: За краткость, которая стала катастрофой для читателя. (Наталия Борисова)    ГОСПОДА, ОПУСТИТЕ ГОЛОВЫ ВНИЗ,    МЕНЯ ШТУРМУЕТ КОМИКС,    ВО МНЕ НАЧИНАЕТСЯ ГИДРОЛИЗ...    Я ПЫТАЮСЬ ПРИДУМАТЬ СВОЙ ДЕВИЗ,    НЕ ИСХОДЯ ПОТОМ,    ЧТОБЫ НАВЕКИ ПОТОМ    ОСТАТЬСЯ НАИВНЫМ АНОНИМОМ...    ЗНАЯ, ЧТО ЗАТЕМ ЕМУ ПОСТАВЯТ ОБЕЛИСК    И В ПРОРАНЕ УТРА, ЕГО ДУБЛЁРУ,    В КОНТЕКСТЕ ОБЛАКА,    ВМЕСТО ЛОСКА, ВИСЕТЬ БУДЕТ    МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА...       По строке Гёльдерлина       Святы вы, златые детства грёзы!... А ты, покорность тля лелея,   не умолкая, спрашиваешь меня - с чего, мол, всё началось, чья идея?...   Не знаю я, мне не сродни повадки юродства бденья,   в нарочно придуманной, безмятежности дня...   Однако, неугомонность, ты - изрядная каналья...   А я, господа, и впрямь - дурак,    фигурант, имплантированный в кураж    во всё том же допотопном стиле,    Взял и подставил темя,    освободившейся от стыдливости, стене.    Но белизна её, видимая извне,    осталась безразличной ко всему,    Зависшему во мне,    и больше ничего не бунтовало в ней,    Во всём её бесстыжем теле.    Хотя, издали, мы рядом с нею,    Смотрелись, словно, в картинной галерее,    где кто-то, сидя на ковре,    Медитируя, внушал себе,    что он пробирается в хаосе,    Сквозь слипшиеся каменные ступени,    надеясь, что в этот раз,    Наконец, воплотит себя в мгновение,    покрыв его, словно доху догмы, птицы перьями,    И оно упорхнёт, в надежде,    вновь стать потешным,    Нужным плебеям и шуту или вклиниться    в толпу насмешников тем,    Что не сумело ни к кому привыкнуть,    во время пула очередного бума,    Даже приравненное к чуду,    сдирая с безмолвия шагреневую шкуру,    изорвав когтями мою ненасытную утробу,    Чью безразмерную химеру    я, ведь, тоже не раз уже    Пытался приладить,    ко всему безразличному, лафету,    Его пушечному, лидирующему страху,    К хохочущему праху, снарядом пробуравленной       Легированной стали,    тиля его, словно к аномалии пасквиля,    Чувствуя, на самом деле,    цепляясь за чужие спины,    Глядя, как флаги реют, что вновь натыкаюсь    На безнравственную стену.    Хотя, издали, мы с нею рядом,    Опять смотрелись будто в картинной галерее,    где кто-то бродил по чужому телу,    Разыскивая пса, сидящего на сене,       среди всего застрявшего    В шипящей пене, её голодной бездне,    Оставаясь в плену,    всех обольстившего неверия,    Где птичьи перья, и те, сумели затоптать    Так же незаметно,    как иссякшее терпение в заезженной колее,    Когда всем кажется,    что всё в порядке во дворе,    И во всём целом Царстве нет,    даже в мелочах, придуманных заранее,    Может, ради вздора, более перманентного,    однако, всё равно, блаженного состояния...       Но разве, разом, вся эта чехарда, кончилось на этом?...    Что повесили носы...Ведь, потом, помня на сколько святы вы, златые детства грёзы,    Я снова попал в сток выпущенных газов,    соплами угнанных, украденных машин,    Что затем от бликов солнца,    на ананасовом Арбате,    Наивно, словно в склоку,    превратились в толчею,cпрессовались    В металлическую пробку,    Обезличивая женщин и мужчин,    и в самом деле, существующим    Оральным столпотворением, доведенным    до размера очеловеченного гена,    Раздутым объёмом автомобильных шин.    Хотя, истошно,    какофонически стеная и в этой,    Мной не отформатированной бездне,    я мнил себя безвинным,    Спасённым, никем не увиденным киллером,    что разучился целится в мгновение,    От тяжб, надорвавшуюся ранимость тления,    в нечто, сплотившееся вместе с ленью,    Чтобы не стать просто пылью, баталией,    Витком дымящейся спирали,    выхлопом между двумя бамперами,    Промежутком, многоточием дистанции,    без всяких излишеств,    Зафиксированных ГАИшником,    которому я уже не раз снился    По беспризорным ночам,    ремнём пристёгнутым к сидению,    Не пьющим, некурящим индивидуумом,    Ненужным кооперированным врачам,    оштрафованным по минимуму,    Ограниченным с двух сторон    каменным бордюром,    Замученными тенями, с ними сродными    вертикальными стенами,    Стыдливо молчащими    от собственного балласта,    Что даже не пытались разобраться,    Барахтаясь в окаменевшей плесени,    c застрявшими окнами дома,    Теми, что вместе со стёклами,    угнали, украли из проёма,    Из глубины нефа,    у явно, фигурально выраженной    Сини голубого неба...    Но ничего не переиначить,    это ведь, я попал в сток    Выпущенных газов соплами,    несоразмерных с числом,    Всех нами выпитого солона, пинт пива,    ковшами вычерпанного страха,    Вместе с хаосом, доведенным до величины    Очеловеченного гена,    Потерявшего размерность вопиющих длин,    раздутым невидимым феном,    Шипением пены автомобильных шин...       Так что, как видишь, сколько не возись с поиском стези для    положительных фикций - их не густо, но вопреки упрёкам элиты, можно и в этой буффонаде, без принципов и лимита, что-то найти. А впрочем, не спроста, всё в итоге, клонит к одному из ста, а затем, снова, словно молитву повторяя, украденные у поэта строки, изумляясь, как святы вы, златые детства грёзы,    Паштет из мангуста    жрёт, замазав уста,    Пикассо придуманная,    вместо всего вокруг    Находящегося в отсутствии,    на мой взгляд, белокурая,    как-то нечаянно обожествлённая,    святая простота.    В то время как, сама по себе, рыбка,    минуя прозрачность,    Застывшую в оконной раме,    плыла в аквариуме    От точки до точки, губами не пачкая    миньонного стекла,    Но никак не могла сосредоточиться    Из-за отсутствующей    периферии пастбища,    Так и не найдя партнёра,    чтобы лбом проломиться    Туда, где всё занимала,    наполненная реваншем хохота,    Всего лишь чья-то комната.    Впрочем, даже в одном    Случае из ста, паштет из мангуста    слишком уж быстро    В банке, зачав жадность, кончается,    несмотря на мощь индустрии,    Растущего запроса рта, в начале века...    И гляди, опять куда-то делась    Пикассо придуманная,    одной сплошной линией,    Почти наугад, выведенная    из себя, суть человека...    А рыбка в аквариуме,    вульгарно до безобразия, всё петляла,    Меняя чувства и было невозможно её    в одну ширь вытянуть    Без сумбурной опеки,    как всегда нужной помощи,    Чувствуя ,что снова ватман    останется чистым,    Словно нарочно выловив того,    кто сам по себе,    Ищет в пустоте нерестилище,    так и не сумев абстрагироваться    От водой наполненного изящества,    Околевшего на холсте    квадрата Малевича,    Окаймлённого тонкой кожей,    ещё не разбитого случайностью,    Подошвами растёртого дотла,    Просто для роскоши, застывшей в раме,    минимизации стекла....       Тогда как, несмотря ни на что,    Желали и сегодня мы,    зная, как святы вы,    Златые детства грёзы,    приземлиться в Орли...    Однако, во все стороны    разлетелись крылья,    А основа фюзеляжа, словно сны,    не захотела стать привычно Вечной...    И до урбанизма,    разрозненными на куски,    Наземь падали наши мощи,    А мы от скукоты скукожившись,    рожи корчили, неистово кричали...    Но едва кому-то слышны были,    так что снова дважды два четыре...    Несмотря на то, что мне так нужно    было быть в Париже,    А не с толпою вместе привыкать    к оральной, чистой сени Рая...    Тем не менее, я был рад,    что все остальные,    Те, что не улетели,    Остались живы, и теперь,    стебли травы башмаками пиная,    Были устремлены к лону славы    Или став пятипалыми,    при тонкой игре,    Считали деньги, не то,    работая в артели, тачали сапоги,    И вновь открывали    со скрипом двери,    Не зная,что значат    по курсу немоты,    Декларированные Златые    Библейские врата...    А ты, вот, руки мои рисуешь,    тогда как всё было же не так...    Они, ведь, не падали, они парили,    пусть даже голова моя была    Не совсем цела...