# Елена Аксельрод

Белла Победина

"Они были преступно нечестолюбивы, несребролюбивы. Их искусство отличалось не эффектами, а столь редкой нынче глубиной и гармонией".

В еврейской традиции не принято давать обеты и клятвы. Этой теме даже посвящена одна из глав Торы. Но когда-то много лет назад я не знала этого и, с болью откладывая книги, которые я не могу взять с собой, в отчаянии дала себе слово никогда не покупать больше книг! (Какая наивность!)    Но вот я уже в Израиле, занимаюсь устройством новой жизни, учу иврит. Вдруг мой взгляд падает на афишу: Вечер поэзии поэта Елены Аксельрод. Имя мне ни о чём не говорит (так я думала тогда). И вот я уже на вечере, слушаю стихи, задели строки:       Но если от сына кару небес отведу -    Значит, придёт он, значит, придёт в    Галилею       Вдруг в середине вечера в мозгу всплывают слова, услышанные много лет назад: "Лена Аксельрод, она знаешь, какой поэт!". Это было сказано известным грузинским литературоведом Гией Маргвелашвили. После вечера я, нарушаю свой обет, выстраиваюсь в очередь купить книгу. Тут же нарушаю ещё одно своё правило - никогда не просить автографа. (Зато сейчас я точно знаю, что это было 30.11.1993 г.!). Всё ещё не доверяя своей памяти, я спрашиваю Лену, говорит ли ей о чём-то имя Георгия Георгиевича Маргвелашвили. "Да, конечно, - отвечает мне Лена, - он опубликовал мои стихи в своей подборке "Свидетельствует вещий знак..." в журнале "Литературная Грузия"".    Пытаюсь восстановить последовательность событий. Тогда, очевидно, обременённая семейными проблемами, я прочла подаренный мне номер журнала и забыла имя Елены Аксельрод. Но почему Гия, вручая мне этот номер, из всех поэтов подборки выделил именно Лену Аксельрод? Каким пророческим даром он определил, что через много лет я приду на вечер поэзии Елены Аксельрод в маленьком израильском городе Арад?    Так, с Лениной лёгкой руки я начала вновь покупать книги. Покупала и её книги, с удовольствием купила и альбом Меира Аксельрода с прекрасными текстами дочери. А потом стала получать в подарок и каждую новую книгу! Кстати, выяснилось, что я всё же не так уж и нарушила обет: ведь мой обет никто не слышал, я его дала себе молча, следовательно, его как бы и не было.    Недавно я пыталась выяснить, кто оформил постановку пьесы М. Кульбака "Разбойник Бойтре". А тут прочла в интернет-журнале "Заметки по еврейской истории" главы "О моих друзьях-писателях" Елены Аксельрод. Это отрывки из её новой книги "Двор на Баррикадной". Я подумала, вот кто поможет мне докопаться до истины, т.к., с одной стороны Тышлер и Аксельрод дружили домами, а с другой - М. Аксельрод оформлял этот спектакль в киевском Госете. Звоню Лене и оказывается, что она собиралась позвонить мне, уточнить адрес и выслать книгу. Я на радостях даже забыла, что хотела спросить. И уже через два дня книга была у меня!    Во-первых, она превосходно издана. Во-вторых, это и книга, и альбом, (т.к. в ней большое количество качественных репродукций картин Аксельрода и неизвестные фотографии людей, о которых мы много читали и слышали. Мне было интересно читать всё, но, если о родителях Елены я уже кое-что знала, решение Лены опубликовать письма, рассказать о малоизвестных, забытых художниках - это большая Мицва! В предисловии Лена пишет: "Они были преступно нечестолюбивы, несребролюбивы. Их искусство отличалось не эффектами, а столь редкой нынче глубиной и гармонией".    А написанное страницей раньше я восприняла, как прямое обращение к читателям: "Интерес к личностям, биографиям возникает только после знакомства с творчеством. Но возможно и такое чудо: прозвучит имя, кто-то услышит, у кого-то что-то хранится, и это что-то вдруг вернётся к жизни".    Я как-то прочла, что в письмах человек раскрывается даже больше, чем в своём дневнике. А если это письма художников, с зарисовками, да ещё близких друг другу людей?!    Но вот я дошла до страницы, где Лена Аксельрод рассказывает о постановке Михоэлсом спектакля "Стена плача" русского драматурга Х. Мизандронцева. Из хвалебной рецензии в газете "Правда" от 25 июня 1935 года можно понять, в чём суть спектакля. "Пьеса направлена против "звериного национализма" эмигрантов-евреев, завлечённых в "страну отцов пустозвонной декламацией сионистов"".    Далее цитирую Е. Аксельрод дословно и станет понятно, почему, только что размышляя о Михоэлсе и том времени, я почувствовала волнение от прочитанного:    "Загадка, почему мудрейший Михоэлс польстился на такую стряпню. Возможно, пьеса была навязана свыше, а может быть, после убийства Кирова, в годы нарастающего страха, политического и цензурного давления, хотя еврейские погромы сороковых и пятидесятых были ещё впереди, Михоэлс подобной тематикой пробивал театру путь к его прославленным спектаклям...".    Прочла в Заметках главу "Мои первые "взрослые книжки"" и вспомнила, как мои приятельницы на вечерах поэзии Лены покупали для себя её "взрослые книжки" и обязательно что-нибудь детское для внуков, чтобы воспитать у них хороший вкус.       Встреча       Подружку просит пёс цепной:    - Облай кого-нибудь со мной!    А та в ответ хвостом виляет    И даже на котов не лает.    Видать, другое воспитание,    А, может быть, не то питание.       Публикация в журнале заканчивается фразой: "Но во Францию я отправилась уже из Израиля".    И опять случайное совпадение! Мы встретились, добираясь разными путями, в одно и то же время в одном и том же месте... в центре Парижа!    Вторую часть книги я ещё не успела прочесть, кроме тех глав, что опубликованы в журнале, но, конечно заглянула.    Поразил рассказ о Чичибабине: "Чичибабин казался закрытым человеком, но по природе он был подлинным лириком, восприимчивым и страстным".    А искала я во второй части следы пребывания Лены в моей родной Грузии. В главе "Квишхети" нашла только короткое упоминание о Тбилиси и Маргвелашвили: "К тому времени, благодаря литературоведу и редактору Гие Маргвелашвили, одержимому грузинской и русской поэзией и их связью, я уже печатала в "Литературной Грузии" переводы с грузинского и даже свои "взрослые" стихи, которые здесь вызывали меньше опасений, чем в Москве".    Ну что ж придётся мне восполнить пробел.    Я дам маленький отрывок из предисловия Гии Маргвелашвили, в котором он обычно знакомил читателя с новым автором или напоминал о давно известных. А "сквозняком" послужат стихи, которые Гия, человек с безупречным поэтическим вкусом, сам выбрал для своей рубрики "Свидетельствует вещий знак...". "Сквозняками" Лена Аксельрод назвала стихотворные вставки между главами, которые, как она считает "помогут читателю ощутить воздух и нерв тех лет, о которых пишу".


Георгий Маргвелашвили


"Свидетельствует вещий знак..."


"Литературная Грузия"


... И ещё один ростовчанин - Валерий Пискунов - представлен у нас небольшим лирическим грузинским циклом - чистым, ясным, благородным. Таковы же стихи Елены Аксельрод - с примесью легкой горечи и грусти, вызванными и образами, воскрешающими печальное наследие войны, и личными переживаниями, в которых именно грузинский мотив вносит некоторую просветлённость мажорную тональность. Нелишне вспомнить, что недавно в конце апреля, в Тбилиси, в мемориальном Доме-музее Елены Ахвледиани состоялся поэтический вечер Елены Аксельрод, вызвавший сердечный отклик взыскательной аудитории.    Елена Аксельрод       Собираясь к Тбилисским друзьям       И снова вздох чужой покажется своим,    Чужая жизнь твоей оборотится.    Лишь тем и держимся, на том стоим -    И за соломинку так сладко ухватиться.    Защелкнутся силки, едва пристрастный взгляд    Тебя в толпе отыщет ненароком.    И вновь - глаза в глаза, и не свернешь назад -    К тем мудрым, к тем бессмысленным урокам.    Ирония судьбы - лишь ею мы живем.    Так будем же смешны, так будем старомодны!    Кивок, намек, пустяк доверьем назовем,    И в новых путах мы опять свободны.    В легчайшей из бесед судьба мелькнет,    И вновь благословим внезапное соседство...    Лишь слуху доверять и петь, не зная нот,    Забыв, что грамоте учены с малолетства.       Дом на Баррикадной К выставке картин отца в Тбилиси


Мать и отец мой жили и подземелье:    Где дом стоял наш, там теперь метро.    Но зренье сохранить они сумели -    Взлетала кисть, печалилось перо.    Вы возразите: было два окошка,    А значит, дом стоял не под землей,    По воскресеньям жарилась картошка,    Сосед был хоть запойный, да не злой.    И два кола - ну чем не две колонны? -    Просевший подпирали потолок.    Вполне доступен был вихор зеленый    Земли московской, влезшем на порог...    Но в дом подземные врывались гулы -    Отцовской новой жизни голоса...    И воскресают желтые аулы    И розового Крыма небеса.    Когда искусства худенькие жрицы    Спешат к нам на подземных поездах,    Чтоб легкими руками в папках рыться,    Благоговейно путаясь в годах.    И в дом другой, где мама сберегает    Из подземелья извлеченный свет,    Упрямо проникает жизнь другая...    Есть радость, есть беда, а смерти нет.       Пицунда. В доме отдыха       Едва я лампу погасила,    Как холод побежал по коже,    А за окном заголосило,    Заныло... Что творится, боже!    С каким азартом кто-то чавкал,    Жуя перила и карнизы!    Зашлась котом весенним чайка,    Хрипя, ей вторила овчарка -    Стонало, выло сверху, снизу.    Кто с валидолом, кто с уколом.    Не спали девять этажей -    Кто с женами, кто без мужей -    Дрожали перед произволом    В постели временной своей.    Все то, что ряской затянула    Размеренная повседневность.    Бесчинство моря всколыхнуло -    Обиду, зависть, горечь, ревность.    В той куролесице и реве,    Усильем унимая дрожь,    Пыталась я укрыться в слове    И отличить от правды ложь    Воображеньем пробежала    Квадратных комнат темный ряд.    Все лица ночь преображала,    Но море на педали жало,    Меня загнав в глухой квадрат.    Трясло до самого рассвета...    Но зная правила игры.    Все были к завтраку бодры.    Единственная ночи мета -    В подглазьях синие бугры...    Трудясь над утренней котлетой,    Все отдыхали до поры.       Сон о дяде Зелике       Я шла в трясине по колено.    Одна. Окружена толпой.    Паломники в родной вселенной,    Куда брели мы вразнобой?    Какой-то мальчик черноглазый    Меня нечаянно толкнул,    И я заметила не сразу,    Что погибал он, что тонул,    Цепляясь за мою одежду.    Но впереди маячил порт,    И пароход, даря надежду,    Белел, как именинный торт.    Мешок свой бросила я на пол    И села, прислонясь к стене.    Еще не подавали трапа.    Ты, улыбаясь, шел ко мне.    Спокойный и слегка усталый,    Негромко что-то мне сказал.    И с пола грязного я встала,    И мы оставили вокзал,    И чьи-то вслед неслись проклятья,    Старушка тощим кулачком    Грозила мне. Но что понять я    Могла? Сквозь гарь, и дым, и гром    Я за тобою шла послушно.    Не сомневаясь и любя...    Да мне и в море будет душно,    Когда не будет там тебя.    Как в белом креме, в пышной пене.    Отчалил белый теплоход.    Я шла вперед без опасений,    Еще не зная, что нас ждет.    Из окон чей-то зов гортанный,    И нет ни горя, ни потерь.    Ты отступаешь в свет багряный,    Передо мной - спасеньем - дверь.    Я на пороге оглянулась.    Но где же ты? Простыл твой след.    Ты не проснулся. Я проснулась.    Где спишь ты тридцать с лишним лет?       ***    Ветка качалась, качалась, качалась    И от соседок своих отличалась    Тем, что качалась вместе с гнездом,    Тем, что заботиться было о ком,    И не к себе её мучила жалость...    Страхом она и отвагой держалась,    Так как страшилась не за себя.    Ветер грозил ей, истошно трубя,    Гнул и ломал он покорных соседок,    Ветка качалась без дружеских веток -    Ни добрых рук, ни страхующих сеток -    Только упрямство, надежда на чудо -    Ни от кого, ни за чем, ниоткуда.