# Грустная история

Геннадий Александрович Разумов

Это был районный Дом престарелых - одноэтажное здание, в вестибюле которого, молча уставившись в пол, сидели сильно пожилые мужчины и женщины. Кто в простом кресле, а кто в инвалидном. Некоторые, подобравшись поближе к двери, с тревогой и надеждой смотрели на вход. Но Женя смотрел только в себя, и крутил зачем-то в руках свой мобильник, хотя звонить ему было некому. Да, и он, одинокий больной старик, ни от кого звонка не ждал.


А ведь, наверно, все могло сложиться иначе, если бы...


***


Если бы не тот день, начавшийся, как всегда, а потом оказавшийся таким поворотным и важным для всей его жизни.


Тогда, по обыкновению с трудом проснувшись, Женя потянулся, встал, и вошел в утренний ритм московской спешки лишь после того, как затянул на шее галстук. Тот исправно служил ему, как шнурок для заводки лодочного мотора - его движения становились быстрыми и торопливыми.


Несмотря на надоедливые упреки мамы, он на ходу побросал в рот куски бутерброда с докторской колбасой и в спринторском темпе побежал к метро. Но все равно попал под язвительный луч так называемого "комсомольского прожектора", а потом еще получил втык от шефа за незаконченный вчера чертеж. В результате настроение должно было стать безысходно паршивым.


Но оно почему-то было совсем другим. В голову лез и срывался с губ некий веселый мотивчик, пальцы лихо отстукивали по столу его ритм. "Чегой-то я раздухарился?" - подумал Женя. И вдруг вспомнил - только что у выхода из метро ему приветливо улыбнулась незнакомая, но очень симпатичная девушка с милыми ямочками на розовых щечках. Кто это? Он думал о ней весь день и даже подождал ее на том же месте у метро. Но, увы, она не пришла.


На следующий вечер он постоял у метро подольше и, ура (!), дождался. Она сама подошла и мило улыбнулась. Он тоже в ответ растянул губы:


- А я уже два дня мучаюсь вопросом, откуда мне так знакомо ваше лицо. Может, вы тоже окончили 425-ую школу на Щербаковке?


- Нет, - ответила она, - я вообще-то из Пензы, там родилась и провела все детство.


- Тогда, наверно, вы учились в МИСИ на гидротехническом, - предположил Женя.


- И тут ошиблись, - сказала она. - Я еще учусь. На 4-м курсе экономического в Автодорожном.


- Тогда не знаю, - растерянно проговорил Женя. - Сдаюсь. Но у меня такое чувство, что мы сто лет знакомы.


- Эх, какой вы не наблюдательный, - улыбнулась она, и ямочки на ее щеках еще больше углубились. - Мы же с вами почти каждый день встречаемся здесь в метро. Я вхожу в него, а вы выходите.


- Ого, как интересно! - воскликнул он, - вечно затегиваюсь на все пуговицы. Глаза вниз, да вниз, норовят золотишко из асфальта выковырить. А вокруг ничего не видят... - помолчал и добавил с улыбкой: - Кроме вас, конечно.


В таком легком трепе они с Таней, как звали девушку, незаметно дошли до сквера у Преображенской заставы, где Женя совсем распустил хвост, блеснув познаниями в местном краеведении:


- Здешние деревья выросли на старой свалке, засыпанной комсомольцами Электрозавода еще в 30-х годах. Загнали они в трубу и протекавшую рядом речку Копиловку.


На следующий день он снова ее дождался у метро, а потом они стали встречаться почти ежевечерне. Таня очень-очень ему нравилась. Она не походила ни на одну девушку, какую он знал раньше - была по детски открытой, легкой, искренней. Улыбалась его шуткам, и он таял под взглядом ее смешливых теплых глаз. Там же, на скамейке Преображенского сквера они впервые поцеловались, и ему пришлось стыдливо прикрыть полами плаща вздымившийся между ног большеватый бугор брюк.


Через месяц Женя сделал Тане предложение. Она посерьезнела и после некоторого раздумья спросила:


- А как же твоя мама?


В ближайшее воскресенье он привел возлюбленную к себе домой. Анна Казимировна молча ее оглядела, остановив проблеск своих очков на незатейливой таниной вязанной шапочке и спортивной куртке с подвернутыми до локтей рукавами.


- Здрасте, здрасте, - ответила она поздоровавшейся с ней Тане, - заходите, садитесь. А я пойду на кухню, из духовки шарлотку выну.


Вечер прошел в благопристойной беседе, Анна Казимировна выяснила, что отец у Тани водитель-дальнобойщик, а мама сидит дома, ухаживает еще за двумя детьми и подрабатывает шитьем женских блузок на зингере.


На завтра, придя с работы, Женя еще из коридора услышал обрывки маминого разговоа с какой-то приятельницей:


- ...Настоящая колхозница, крестьянская простушка. Ужас! Примитив. Ни хороших манер, ни культуры. Наверняка, настрополилась прописку московскую получить и нашу трехкомнатку зацапать.


Увидев вошедшего в комнату Женю, она замолчала, оторвала телефон от уха и, подождав пока он переоденет обувь, сразу же решительно заявила:


- Я ни в коем случае не позволю тебе жениться на этой деревенщине... Она тебе совершенно не подходит. Ты, профессорский сын, заслуживаешь лучшей партии. Возьми, хотя бы, нашу соседку Стелу, дочь известного художника-монументалиста. Образованная, интеллигентная, Строгановку окончила. Кроме того, - лукаво взглянув на сына, заметила мать: - Кроме того, она, кажется, полукровка, так что есть перспектива израильской визы, а значит, и шенгена. Можно в Европу съездить...


Начались многомесячные, тягомотные, мучительно-нервные споры, крики, истерики, всхлипывания, слезы. В конце концов более слабый духом Женя, не сумев проявить нужного упорства, прекратил сопротивление и сдался.


...Последняя их встреча состоялась перед самым отъездом Тани в Новособирск, куда она направлялась по распределению из института. Она была бледной, ее щеки потеряли не только свою обычную розовость, но и милые ямочки. А у Жени набухли веки и замокрились глаза.


- Ничего, - успокоительно сказала Таня. - Все равно у нас ничего не получилось бы. Мне не захотелось бы терять престижное место в Академгородке. А ты бы со мной туда не поехал.


Стела отличалась от Тани серьезностью характера, короткой стрижкой и строго покроя брючными костюмами. Она была умной, начитанной, продвинутой - читала наизусть Жака Превера и Поля Элюара, знала, что французских художников по имени Моне было два, что Тулуз-Латрек умер алкоголиком, а Ван Гог отрезал себе ухо.


Они встречались более полугода, когда, наконец, приустав от напора стелиной образованности, Женя решил все же обратить внимание и на ее сексуальную составляющую. Подходящим для такой оценки ему представлялся все тот же Преображенский сквер. Стела работала от него далеко, поэтому добираться пришлось на автобусе. Народу ехало много, и они оказались (очень кстати) плотно прижатыми друг к другу. Развивая наступление, Женя положил ладонь ей на спину и стал осторожно нащупывать пуговки лифчика. Однако желаемого отклика не последовало - Стела сердито дернула лопатками, давая понять, что его пальцам на них делать нечего.


К телу он был допущен только после короткой малолюдной свадьбы, которая состоялась в скромной обстановке за накрытым скатертью столом, где цветов было больше, чем блюд с яствами.


Впрочем, и их семейная жизнь, увы, оказалась довольно недолгой. Стеле не было еще 50, когда проклятый членистоногий зверюга мертвой хваткой вцепился в ее печень и достал своими ненасытными щупальцами-метостазами до желудка и легких. Не помогли ни операции, ни облучения, ни капельницы.


Так Женя остался один. Конечно, он грустил по ушедшему домашнему быту, уюту, по утренним омлетам с колбасой, по вечерним прогулкам с рассказами о проекте новой жилой застройки. Однако откуда-то из дальних архивных полок памяти на губы неоднократно набегал вкус сладкого поцелуя таниных губ, и вид ее ямочек на щеках слезил ему глаза.


...Тихие безсобытийные десятилетия одинокой жизни пролетели стремительно и как-то незаметно. Было такое ощущение, что пружина времени, когда-то сжатая молодостью и зрелостью, вдруг разжалась, распрямилась и неудержимо понеслась к неподвижности, тоске, печали. К глубокой старости и позорной немощи.


Наконец, настал момент, когда посетившая Женю в очередной раз докторша, померив ему давление и посмотрев анализы крови, с твердой настойчиво сказала:


- Вы знаете, я не хочу пугать, но с такой анемией, стенозом сосудов и другими нехорошими болячками лучше бы вам быть под медицинским контролем. Хотите, я могу помочь перебраться в довольно приличное заведение. Там вам будет лучше - постоянный уход, врач, медсестры.


Что ему было делать? Он согласился.


***


Наступало время обеда, пора было идти в палату, скоро должны были принести традиционный борщ со сметаной, жаренную в кляре курицу и яблочный мусс. Но вдруг его сотовый телефон проявил признаки жизни - сначала тихонько затрясся, завибрировал, потом неуверенно затарахтел сиплым хриплым голосом. Кто мог ему звонить, зачем, почему, что это, просто обычная ошибка?


Взял телефон в руки, поднес к уху.


- Женя, это ты? - услышал он такой знакомый, такой любимый голос. - Я с трудом тебя нашла. Через городское адресное бюро. Я сейчас в Москве, можем увидиться. Неужели ты меня не узнаешь? Женя, ответь мне.


- Таня! Таня! - Он так громко вскрикнул, что его рядом сидевшие соседи подняли головы, и разлетевшиеcя во все стороны яркие искры из жениных глаз зажгли давно забытые улыбки на их бледных морщинистых лицах.


Неожиданно телефон выпал из его рук, он нагнулся, чтобы его поднять, но пальцы до пола уже не достали...