# Бэ-Бэ-Бэ!

Боря Ройтблат

У меня есть сочувствие к романтикам. К этим шибздикам, которые ни в каком возрасте не способны понять, что картошка - это не совсем апельсин.

БЭ-БЭ-БЭ!    1.       В мореходке были сногсшибательные парни.    Не всегда.    Но - регулярно.    Был такой парень - Егор. Из другой роты. Рослый, русый, с прибамбасиками. Из региона Большого Сочи.    Почему с берега Черного моря он поехал поступать в Таллин, а не по соседству, никто не мог понять. Его тянуло туда, где дальше. Как и меня. Принцип идиота: хорошо там, где нас нет. Чем дальше, тем лучше. Как назло, этот принцип работает наоборот: ты приехал - и ты уже тут. И уже нельзя сказать, что тебя в светлом ТАМ нет. Потому что светлое ТАМ - это уже банальное ТУТ.    Я подозревал: у него что-то не то с головой. Нет сомнений: о моей персоне он подозревал то же самое. Нас обоих успокаивал факт: люди без прибамбасиков - не поступают в мореходку. Люди без прибамбасиков знали, куда идти. В институт советской торговли. В мясо-молочный техникум. Там прибамбасики не требовались. Там надо было иметь голову - и зарабатывать, как сразу десять моряков.    Но Егор - о, это был Егор!    Ему было семнадцать лет. Мой ровесник. После десяти классов его средний балл был 4,9. Мог сразу поступить на второй курс - но поступил на первый, чтобы скучать с пятнадцатилетними мальчиками. Зачем? Почему не в МВТУ имени Баумана? А почему я поступил в мореходку? Ради романтики? Ради дальних стран? Но накануне, в августе, в приемной комиссии мне разъяснили суть государственного антисемитизма:    - Молодой человек, вы хорошо сдали экзамены. Вы приняты в мореходку. Но зачем вам инпорты? С нашим дипломом вы и на берегу сможете работать - или на траулере, но без инпортов.    Это был эстонский либеральный вариант. В Одессе меня могли совсем не принять - без комментариев.    Мы познакомились на первом курсе. На третий день учебного года.       2.       О ситуации - отдельно для романтиков.    У меня есть сочувствие к романтикам. К этим шибздикам, которые ни в каком возрасте не способны понять, что картошка - это не совсем апельсин. Остальные - нормальные люди - могут эту главу не читать.    В мореходке салабонов гоняли - как надо.    С первого дня.    С первой секунды.    Только так можно приучить замурзанного героя родительской квартиры к дисциплине. Так, чтобы он потом сам на себя не обижался.    Что такое салага? Это стриженный наголо придурок с безумными глазами всегда виноватого человека.    Ты виноват? Ты не виноват? На оба вопроса - один ответ: это твое личное горе. Салага не имеет права быть правильным. Даже тогда, когда он прав. Салага всегда безукоризненно виноват.    Недочистил прягу с якорем - виноват. Начистил прягу до умопомрачительного блеска - опять виноват. В том, что солидолом не затер прягу так, чтобы от пряги ничего не осталось. Но если бы от пряги ничего не осталось - где пряга, салабон? Где государственное имущество? Где якорь, который был на пряге? За позорное для моряка уничтожение якоря - бэ-бэ-бэ, салабон, драй гальюн пять ночей подряд! И сделай вид, будто ты счастлив, что так хорошо отделался - иначе еще пять нарядов получишь в награду!    Понял?    Не понял?    Это не имеет значения. Старайся, не старайся, но салабонское счастье тебе гарантировано.    Туалет нельзя называть туалетом. Это гальюн, бэ-бэ-бэ, а не туалет. Пять ночей счастья!    В мореходке нет общежития - в мореходке есть экипаж. Коридор - это палуба, а не коридор. Салабон, ты не понял? Так становись после отбоя на карачки - и драй линолеум лезвием: пока не уразумеешь, что это не коридор, а палуба. Потому что к утру она под тобой уже качается, не правда ли, бэ-бэ-бэ?    Шкафчик - это рундук. А еще раз назовешь рундук шкафчиком - сгниешь под нарядами вне очереди. Голубой воротничок с тремя накидками - это гюйс. Салабон, ты понял эту высшую математику? Да? Нет? Не имеет значения: пять ночей счастья - твои. Швы гюйса надо отгладить так, чтобы пальцу было остро по ним прогуляться. Понял? Сделал? Но пять ночей счастья ты все равно будешь иметь: не за это, так за то. И так всегда. И десять тысяч матюгов - чтоб не соскучился. Чтобы навсегда понял: мореходка - это не санаторий для обидчивых девочек.    Быть салабоном - это бандитская свадьба.    С маузерами и пулеметами.    Салабон на этой свадьбе - невеста, остальные - это орава женихов, которые беспощадно сношают салабона, как единственного врага человечества.    Доскрипи зубами до конца первого курса и не сдохни по дороге - и ты уже Герой Советского Союза.    Мне было проще. В моей роте старыми курсачами были эстонцы. Эти горячие парни тихо жили в себе. Тихо пили пиво. Тихо кушали. Тихо развратничали. Нас - редко замечали. В роте Егора - не было такой простоты. Он был курсантом русскоязычной роты. Где русскоязычные курсачи, там салабону скучно - не бывает. Поэтому я был недисплинированным курсантом: эстонцы разбаловали меня, не приложив к этому никаких усилий.    Но Егор - имел веселую жизнь.       3.       В третий день учебного года я увидел на переменке странного салабона.    Это был Егор.    Он смотрел в окно на худощавое эстонское солнце. Не щурился. Его глаза были распахнуты. Он млел от счастья. Я догадался: он тоже - идиот.    - Ну? - сказал я.    - Цыц! - радостно посоветовал он.    - Бэ-бэ-бэ! - радостно согласился я.    - Этой ночью я пахал до пяти утра,- сказал Егор.- Уже вторую ночь подряд. По мне плачет гроб из молодого дуба. Когда человеку так живется - надо смотреть на солнце. Это энергия Космоса. А Космос - это Бог. Только что у меня трещала голова - и уже не трещит. У тебя трещит голова?    - У меня нет головы, - чистосердечно раскаялся я.    - О! - сказал Егор. - Свой человек в сумасшедшем доме! Партия говорит: свои люди всех стран - объединяйтесь. Кто мог знать, что мореходка - это не пляж! Но свои люди обязаны не только драить гальюны, но и отдыхать. Не хочу вернуться в Сочи трупом. Скоро будет воскресенье. Как ты намерен отдыхать в городе?    - А месяц карантина? - не понял я.    Это было ошибка. Это озадачило Егора. Он готов был разочароваться во мне. Разве СВОИ люди способны думать о карантине?!    Но Егор снизошел до моей тупости.    - Карантин - это для всех, но не для каждого,- сказал он.- Скажи ротному старшине, что к тебе приехал брат.    Я понял: если скажу Егору, что у меня нет брата, Егор откажется даже плюнуть в мою сторону - так он огорчится! Я не хотел сделать ему больно. За моими плечами были безбилетные путешествия по железной дороге в Одессу и на румынскую границу - без копейки денег в кармане. На границе я хотел установить, где именно румынская стража поймала Остапа Бендера. У меня была мысль установить там памятник ограбленному герою. Я не знал, что граница в двадцатые годы шла по Днестру - это в другой стороне. Но и знал бы - меня это не смутило бы. Поэтому я ответил Егору:    - Зачем один брат? Ко мне приедут сразу два брата!    Он посветлел. Его готовность к разочарованию ушла в прошлое.    - В это воскресенье моя сестра будет рожать в городе Тарту,- сказал он.- Не я виноват, что она этим летом уже рожала в Сочи! Тут есть рядом остров. Кажется, курортный. Туда ходит катер. Поедем туда - я слышал, сезон еще не умер. Встретимся на площади, которая за бульваром.    Я не стал спрашивать, зачем ему остров. Я не хотел терять контакт с человеком, который смотрит на солнце - и не щурится.    - Бэ-бэ-бэ! - твердо сказал я.    - Мы свернем горы! - заверил меня Егор.- А если в Эстонии нет гор - мы их придумаем. Чтобы нам было что сворачивать!       4.       По дороге к морю - мы беседовали.    Нам было хорошо. У нас не было документов. Паспорта у нас в училище отобрали, а курсантских удостоверений - пока не выдали. У нас не было парадной формы. На нас были синие хабэшные робы. Мы были счастливы мигом внезапной свободы. Мы говорили в рифму. Мимо шли прохожие. Они тайно завидовали нам.    На бордюрах сидели чайки.    - Чайки, чайки! - сказал Егор.- Я семнадцать лет подряд завидовал чайкам. Они могли слетать в Турцию, а я - нет. А отсюда они летают в Хельсинки - но меня и в Хельсинки никто не пустит! Могу тебе открыть секретную новость: Таллин - это не Сочи. Но и Сочи - это не Таллин. Ты обратил внимание, как много философской глубины в этой простой гениальной мысли?    - Бэ-бэ-бэ! - с восторгом заметил я.    - За последние два года в Сочи я поимел пятьдесят одну курортницу,- сказал Егор.- И что? Я от этого стал счастливым?    - Бэм-с?! - удивился я.    - Мне радостно, что ты так сильно меня понимаешь,- честно признал Егор.- Да-да-да! Курортницы, особенно замужние, это такие бэ, что из чувства отчаянья я стал верить в Бога.    У меня не было сил, чтобы ответить на эту черноморскую простоту. Пятьдесят одна женщина! Кто я в сравнении с автором этого подвига?!    Мне было стыдно за свою биографию: она не имела рекордов!    Я не мог понять одного: при чем тут Бог?    - Да, я стал веровать в Бога, - повторил Егор.- Я спер у бабушки Новый Завет. Прочитал страниц пятдесят - и понял: верую! Я сказал это родителям. Они меня не поняли. Атеисты! Я сказал им: в чем смысл жизни? В том, чтобы набивать дом и оба сарая курортниками - и по ночам пересчитывать бабки? А гори оно все пропадом! Смысл - в Иисусе Христе!    - Цок-цок-цок,- сказал я.    Это было правильно высказанное мнение. Цок-цок-цок, и точка. И никаких проблем с Христом. В школе нас уверяли, что Бог и Христос - это байки для неграмотных, это поповская приманка. Что я мог ответить? Только цок-цок-цок. Мы были на свободе - и это было главное. Я был уверен, что мы не только попадем на остров, но и полетим в космос. Без ракеты. Громко пукнем - и сразу полетим.    - Вера в Христа - это суть жизни,- сказал Егор. - Только через Христа можно попасть на прием к Богу. К министру. Даже к Брежневу: например, чтобы совместно пообедать. Только через Христа - так говорит Новый Завет.    - А Старый Завет - тоже есть?    - Да.    - А что говорит Старый Завет?    - Я до него пока не добрался,- сказал Егор.- Но я понял бессмертную суть: если Христу веришь - Бог тебе ни в чем не откажет! Вот смотри: у нас нет документов, а тут - я слышал - есть пограничники. Но я говорю: "Господь Иисус Христос, помоги нам съездить на остров!" - и мы попадем на остров!    - А в космос? - потрясенно спросил я.    Этот вопрос смутил Егора. В острове он был уверен, а в космосе - нет. Он помолчал и сказал:    - Космос! А зачем так сразу? Зачем так далеко? Начнем с острова - а там видно будет, космос - это не к спеху.    - А зачем нам остров? - спросил я.    - Психическая близость к Финляндии. Я устал от этих трудовых ночей мореходки. Остров оградит нас от чувства салабонства. Кругом вода - и ни одного ротного старшины.    - Ты стихи - пишешь? - спросил я.    - Да.    - Не пиши. В СССР тебя не поймут. Ты слишком иностранный для СССР. А мне стихи писать можно. Я такой бездарный, что меня нигде не напечатают.    - Бэ-бэ-бэ! - с восторгом возразил Егор.       5.       Христос нам помогал.    Нас пропустили на пассажирский катер. Было ветрено. Пасссажиров было не больше двадцати человек. Начало сентября в Таллине - это начало СЕВЕРНОГО сентября, а не ЮЖНОГО бархатного сезона.    Был солнечный день.    Дул не слишком сильный ветер.    Минут через пять Егору стало плохо. На его лице наметились сине-зеленые тона. Мы сидели в салоне. Катер не швыряло, но покачивало.    - Несправедливость,- пробормотал Егор.- Я - уроженец Черного моря. Я знаю пляжи и не пляжи - как себя. Я ныряльщик. Я знаю шлюпки. Я знаю весла. Я знаю прогулочные пароходики. Но если через десять секунд мне не станет легче - я блевану!    - Попроси Христа - он поможет,- искренно сказал я.    - Уже просил,- вздохнул Егор.- Не помогает!    И он побежал на палубу - блевать в море. Я побежал за ним. Егор блевал - массированно, с размахом, с матюгами в коротких паузах. В салоне сидели дети, женщины, мужчины. Никого не затронула морская болезнь - только уроженца Черного моря.    Это был фурор.    Может, это Бог ущипнул его за выпендреж? Может, Христос - это в самом деле Некто, с которым Бог никому не позволяет шутить?    Уроженец Черного моря не успокоился, пока не выблевал в Балтику весь мореходский завтрак и вчерашний ужин. В стороне стоял матрос катера. Он смотрел на Егора - курсанта мореходки. Не насмешливо - равнодушно. Так смотрят на шкафчик, который не дошел до таких высот, чтобы называться рундуком.    В этой ситуации было что-то ирреальное.       6.       Мы сошли на берег острова.    У трапа стояли два пограничника. Они у всех проверяли документы. В очереди нам сказали: на остров пропускают только с таллинской пропиской в паспортах.    Нас - пропустили просто так.    Егор сел на траву. После долгой блевотины на его лбу шелестел усталый пот.    - В чем суть? - сказал он.- Я просил Христа - и мы попали на остров без документов.Но - потом я просил Христа: "Помоги, мне плохо, я в морской робе, на мне гюйс, мне вдвойне позорно блевать!" Но Христос не помог мне. Почему?!    Я не знал ответа.    Я молчал.    - Ты правильно делаешь,- сказал Егор.- Не знаешь - но и не врешь.    Мы походили по острову. Курортные таллинские девушки флиртовали с курортными таллинскими парнями, играли в бадминтон и гордились красивыми попками. Нас они мельком одаривали молчаливым презрением. Наголо стриженный салабон вызывает бабскую жалость в Украине, в России - но не в Эстонии. Салабон - это неудачник момента. Салабон - это какашка, в которую важно на наступить.    - Попроси Христа, чтобы девушки нам улыбались,- сказал я Егору.    - Бэ-бэ-бэ!!! - ответил он.       7.       Мы выпили по бутылке пива.    Мы вернулись в Таллин.    На обратном пути Егор - не блевал. Он стоял у фальшборта и смотрел на море. Он был задумчив.    Мы внезапно познакомились - и внезапно охладели друг к другу.У мальчишек это часто бывает. Я потерял интерес к эстравертному Егору. Это было - взаимно. Мы учились в одной мореходке - но не общались. Егор не мог забыть свой блевательный позор на катере. Я - не мечтал попасть с ним в оригинальный скандал, после которого нас обоих выперли бы из училища.    Мы встретились лет через десять.    Я был репортером. Мне надоели поездки, которых было много. Я ездил, ездил, и доездился до такой тоски, что мне опротивело вообще куда-нибудь ездить. Меня тошнило от поездов. Мне опротивели самолеты. Я скрипел зубами от гостиничных буфетов. Я перестал быть путешественником и оригиналом - и с тех пор это уже не мой профиль.    Егор - ходил в море.    Его траулер пришел в порт из Атлантики - с перевыполнением. Я пришел на траулер, чтобы заработать двадцать рублей за репортаж: по десять коппек за газетную строчку. Я увидел Егора.    - Бэ-бэ-бэ, это ты? - он удивился.- В какое говно тебя занесло - в республиканскую газету?    - Цыц,- сказал я.    Он засмеялся.    Я взял интервью у капитан-директора. Стандартно записал фамилии передовиков социалистического соревнования. Мне было скучно. Я знал моряков. Они понятия не имели о собственных соцсоревнованиях. Они ходили в море, чтобы зарабатывать тяжелые, но большие деньги.    Я вышел на палубу - подождать фоторепортера, он кого-то щелкал. Я смотрел на море. Я не стал моряком. Я стал репортером. Зачем? Чтобы люди стали моими десятью копейками за строчку? Я был пуст. Я был совершенно пуст.    Мимо пробумбосил портовый буксир.    Ко мне подошел Егор. Он был в теплой джинсовой куртке. Он обнял меня за плечо.    - Остров помнишь? - спросил он.    - Да.    - Я был тогда с-с-сукой,- он протянул это слово.- Нельзя так относиться к Христу. Христос - это не маг. Попросить у Христа помощи - это мало. Это ничего. Это совсем ничего. Надо ВЕРИТЬ Христу. Верить, что Христос поможет. А я тогда просил - но я выстебывался тогда. У Христа бессмысленно просить прием у министра - зачем Христу министры? Кто такие министры в сравнении с Христом? Никто. А зачем обедать с Брежневым? Кто такой Брежнев в сравнении с Христом? Никто. Как и я. Как и ты. Как и наш капитан-директор, который намухлевал по сортам рыб - и получит за это орден. Вера - это изначально, это и есть суть. Сначала - верить Христу и Богу, а уже потом - просить, но в таких случаях человек уже не выстебывается, не просит ни о деньгах, ни о славе, ни о всякой другой муре. Веровать - это трудно. По-настоящему веровать хоть одно мгновение - это труднее, чем годами просить у Христа, но не полностью верить Христу.    Я кивнул.    Я смотрел на море.    - Бэ-бэ-бэ? - сказал Егор.- Но запомни мои слова: учиться веровать - это лучшее занятие в жизни. Веровать - а не пердеть в междусобойчиках. На междусобойчики уходит жизнь, а на веру - нет времени? А Старый Завет я прочитал, как и Новый. Сильно. Ничего в мире нет сильнее этих двух книг.    Больше мы не виделись.    А зачем он, сочинец, приехал в таллинскую мореходку, я так и не понял. Он был белой вороной в океане атеизма. Он пробовал веровать. Он говорил глупости. После глупостей - он замыкался в себе, и он опять искал Бога. Он что-то нашел, он к чему-то пришел. Он был - крошечный остров на балтийском берегу СССР.    Остров на берегу.    Странный курсант мореходки.    -------------------------------------