# Сны О Мадрасе

Евгений Владимирович Ржевский

Продолжение серии рассказов-ощущений о разных странах

СНЫ О МАДРАСЕ


К вечеру мучительная жара спала и людей на узкой улице, запруженной возами, рикшами и огромными туристическими автобусами, стало много больше. За повозками, заваленными незнакомыми тропическими фруктами, высится красная стена вокзала, увенчанная вычурными мавританскими башенками.

На темном стекле двери бара написано "Разрешенное место".

- Поменять деньги? - тихо спросил вдруг оказавшийся рядом маленький толстый индус.

- Нет, нет, спасибо. - Он недоуменно пожал плечами и отошел к обочине.

За дверью - небольшой прямоугольный зал: в полутьме - простые столы. Тянутся лентой вдоль стен серые зеркала. Пахнет пивом и карри. За одним из столов немолодой европеец пьет пиво и курит трубку. За другими - индусы. Они оживленно, но негромко разговаривают и смеются. Их много, но столы рядом с рыжебородым не заняты. В баре нет женщин, нет и женского туалета, - моя жена, вероятно, единственная из нарушивших местный обычай.

Пиво принесли очень быстро - легкий, холодный "Кингфишер".

- Мы закрываемся в 11, - чуть позже сообщил официант. Он улыбался утонченно и вежливо.

- Еще 20 минут? Вы видите, - много пива осталось.

- Десять.

- Хорошо, мы постараемся допить побыстрее.

В отеле - на лестнице и в холлах - прямо на полу сидят женщины и мужчины в национальных костюмах. Их очень много. У каждого через плечо - широкая лента: дни Шри Ланки в Индии.

А в номере - дьявольское изобилие выключателей: пять у двери, четыре над кроватью, два у входа в туалет и душ. Мы беспорядочно щелкаем кнопками и неяркая лампочка наконец-то зажигается. Я снова вижу постель - простыни испещрены серыми пятнами, но знакомый запах стирального порошка успокаивает: их стирали. Мы выключаем свет - так проще лечь на эту постель, и закрываем глаза.

За окном, на почти неосвещенной улице, урчит автобус, пробирающийся между прохожими, торговцами и менялами. Слышен смех и отдаленный говор, кто-то хлопает ладонью по гулкому боку автобуса. С большой вокзальной улицы доносятся хриплые сигналы рикш, а прямо под окном - чистым звуком звенят велосипеды. Пофыркивает старый унитаз, кто-то кашляет на соседнем балконе. Я засыпаю под их звонки. Мне снится Мадрас.


Мы ищем Хай-корт, второй по величине после лондонского комплекс зданий судебного ведомства. Мы ищем Хай-корт, темно красные здания которого увенчаны белыми сияющими куполами. В его открытых галереях летают ласточки, а за кособокими столиками рядами сидят клерки. Они шумно стучат по клавишам допотопных печатных машинок, каретки свистят, и быстрые коричневые руки уже отделяют листы синей потертой копирки от листов жалоб, прошений и исков. В его бесчисленных коридорах шумят под потолками старые белые вентиляторы - они и сейчас еще сохранились у нас в деревенских магазинах. Повсюду ходят одетые в черные мантии люди, - подолы вьются, раскачиваются как колокол, по темным лицам бежит пот, на улице +42. Они вытирают его белыми носовыми платками. Одни из них громко смеются, другие - преисполнены почти похоронного величия.

Мы идем прямо. Минуем зловонный канал, переходим железнодорожное полотно, и слева неожиданно вырастает громада вокзала "Мадрас-II". Напротив, за старым сетчатым забором - пустырь, в его дальнем конце темнеет купа пыльных деревьев. В двух метрах от забора группа по пояс голых индийцев поливает друг друга водой из ведра. Блестит коричневая кожа, сверкают зубы.

- Форт Сент-Джорж там?

- Да, да! - они улыбаются.

Мы идем прямо, по той улице, что пошире. В угасающем свете дня - печальные и нездешние - стоят дома, построенные еще Ост-Индской компанией. Они пусты. У оснований облупленных колонн растут деревья. Ниже, на ступенях давно забитого входа спит нищий.

Мы идем быстро, но ночь - еще быстрее. И в полутьме мы смотрим на карту. Бумага не в силах вместить восточный город, и все попытки идти прямо оборачиваются бесконечными поворотами. Широкая улица кончается вдруг, пересеченная таким же широким проспектом. За ним, сквозь темную рощу деревьев уходит тропа.

- Форт Сент-Джорж?

- Там, - прохожий машет рукой во тьму.

Вдали на темно-синем небе белеют прихотливые купола. Это Хай-корт. Но мы об этом узнаем только завтра. Мы покорно входим под темные своды деревьев.


Тропинка вдруг упирается в ступени. Мост. Пути. Станция "Форт Сент-Джорж". Никаких стен, ржавых пушек, древних камней. Стайка мальчишек бежит по перрону. На площадке лестницы спит старик, деревянный посох отгораживает его от идущих. Пахнет пылью, мочой и карри. Мы поворачиваем с одной темной улицы на другую.


Мы ищем море. Освещенная витринами длинная улица узкой щелью уходит влево. Людей так много, что я не вижу лиц, а только одежду - рубашки красные, коричневые, зеленые. Как птицы женщины - их фиолетовые сари расшиты золотом, а белые цветы, вплетенные в косу, пахнут сладко и сильно, и запах их плывет в пыльном воздухе, как будто душа, оставленная телом. Хрипят сигналы моторикш, шумит толпа, меж спин, в двух сантиметрах от ноги пробираются мотоциклисты, и рыжая корова стоит в дверях магазина задом на улицу. В витринах сверкает и звенит никель и медь, - тазы, ведра, кастрюли, и что-то еще, чего не успеваешь рассмотреть. Остановиться нельзя. Сзади гремит высокая повозка, запряженная волами - их длинные рога покрашены синим, поблескивают медные колпачки на концах - возничий кричит им что-то, и в голосе его медь победы.

- Иди вперед, - говорю я жене, - так проще.

Она не слышит. Я прикрываю тыл и вижу как все мужчины смотрят на нее. Идут обнявшись молодые индусы, держась за руки, касаясь друг друга. Они смотрят на нее темными, теплыми, мягкими глазами, и, застенчиво улыбаясь, тихо говорят: "Хай!", - так тихо, будто боятся, что их услышат. Мы отвечаем и улыбаемся в ответ. Мы отвечаем всем - их много. Нас - только двое, европейцев, потерянных средь улиц без названий. Бегущие дети останавливаются и смотрят изумленно и радостно: "Хай!". Мы улыбаемся, а они наперебой говорят все, что знают по-английски - откуда вы? Как вас зовут? Какое прелестное имя! - и убегают дальше.

За стеклами витрин разложенные ткани - как книги сверкают переплетами. Там ходят женщины - медленно и плавно, как рыбы, - склонив голову, они выбирают, любуются оттенками, перебирают шелк тонкими, темными пальцами: пурпурно-красный, темный, угрожающий и нежный бежевый, тропический зеленый, травянистый, синий.

За перекрестком меня хватает за руку велорикша: "Куда вам ехать?" Он худ и черен, измученные глаза царапают мне кожу. Я не могу ездить на людях и быстро сую десятку в его жилистую руку. Он недоверчиво смотрит нам вслед.

Квартал сменяется кварталом - теперь в витринах золото и серебро, потом ковры, обменная контора: в пустой комнате - обшарпанный стол, за ним сидит индус, болтает с кем-то из зашедших, а на полу играют дети.

Дома справа вдруг расступаются, и в полутьме мы видим башню храма, в сгустившемся мраке его ворот мелькают тени. У входа - на картонке - надпись красным: "Во время месячных женщинам вход запрещен".

Мы входим. За первыми воротами - вторые, за ними квадратный массив святилища. По пояс голый толстый индус ведет нас вглубь. Босые ноги ощущают тысячелетний камень пола, чуть влажный и маслянистый, и меркнет свет редких ламп, не отражаемый гранитными массивами колонн. Здесь тихо. Пахнет дымом зажженных повсюду палочек. Старик, обмакнув кисть в чашу с маслом, наносит нам на лбы какой-то знак. В глубокой нише, среди горящих плошек - гранитный бог - видна лишь часть округлой правильной ступни и пальцы рук в изысканном и странном жесте. Нам хочется туда, но провожатый преграждает путь. Он скрещивает руки и говорит - мне кажется, я пониманию каждое слово: "Нет. Там бог. Там - свет".


Там - океан. Там - сад.

Утром у отеля выстраивается вереница моторикш.

- Нам нужен рикша на три часа. Хотим посмотреть город, - говорим мы первому из подошедших.

- Три - мало. Вам понадобится шесть часов. - Мы верим его солидности и хорошему английскому.

Он подводит нас к первому в ряду рикше, подробно объясняет ему путь, и мы, наконец, садимся в желтый, крытый черным брезентом, кузов. Сияет солнце, уже жарко, но встречный ветер остужает только начавшее потеть тело. Чередою узких улиц, мостов, развязок мы вырываемся к океану. Марина-бич - гигантский пляж, конца которому в длину не видно, сто метров раскаленного песка до линии прибоя. Рыбачьи лодки с одним противовесом, выдолбленные из цельного ствола, лежат в песках, как однокрылые доисторические птицы. Мы все - ангелы, - рассказывал мне кто-то давным-давно, - но с одним крылом. Чтобы взлететь - нам нужно обняться.

Сейчас пляж пуст. А на закате по пескам пойдут вдоль океана жители Мадраса, подставляя смуглые лица вечернему ветру с океана - куда? Зачем? Я так и не смог этого узнать, - и уходящее солнце сделает их красные, лиловые и желтые сари еще ярче, а лица - темнее.


Мы снова углубились в путаницу узких улиц, пересекли заваленный мусором канал, заброшенные колониальные дома чередовались с безликими современными строениями. Потом из-за деревьев вырос ослепительно белый шпиль готической церкви.

- Сент-Томас черч, - объявил водитель, загоняя мотороллер в тень.

Он проводил нас к входу в обычный дом, стоявший неподалеку от собора. Мы сняли обувь и, радуясь прохладе, спустились вниз. В конце большого зала, заставленного рядами церковных стульев, стоит стеклянный саркофаг, а в нем - раскрашенная статуя из папье-маше. Молоденькая индианка в красном сари, опустившись на колени, растроганно и пытливо вглядывается в лицо святого. Не может быть, - подумал я, вдруг догадавшись, что Сент-Томас - это апостол Фома. - Так далеко от Иудеи! От пыльной дороги, где две тысячи лет назад, в такой же знойный день, явился ученикам воскресший Христос! Рядом с экватором, в тысячах километров от Рима, в ста метрах от расцвеченного всеми красками храма Вишну искренне молились люди, ничем не похожие на лежавшее перед ними изображение Фомы.


Блаватская-авеню - о чудо! Есть табличка! - это аллея, начинающаяся сразу за железными воротами сада.

- С 12 до 14 сад закрыт, - объявил нам усатый охранник в сторожке.

Дожидаясь назначенного часа, мы пили кофе в индийском кафе неподалеку, - хозяин обслуживал нас сам, исполненный достоинства и уважения.

В два пополудни в сторожке охранника мы записали свои паспортные данные в коричневую амбарную книгу - как давно я не видел таких! - и вошли в сад Всемирного теософского общества. Там было тихо и безлюдно. В тени деревьев самых разных видов стоят небольшие дома, чем-то похожие на русские дворянские дачи. Не слышно ни звука. "Соблюдайте тишину! Медитация!" написано на табличках, расставленных вдоль аллей. Мы не шумим. Мы тихо идем к цели - она известна, но не обозначена на карте.

- Дерево баньян? - спросили мы у охранника.

- Идите, вы все равно к нему придете, - он неопределенно машет рукой куда-то вдаль.

И мы уходим. Мы не уверены в правильности пути. Сворачиваем в аллеи - на зданиях мемориальные доски: "Здесь жила Елена Блаватская, работая над книгой...", "Здесь останавливался Махатма Ганди, изъявивший желание посетить Теософское общество..." - и возвращаемся обратно. Мы ищем самый большой в мире баньян, дерево-взрыв, дерево-захватчик. С ветвей центрального ствола свисают тонкие побеги. Едва коснувшись земли, они пускают корни, растут и превращаются в новые деревья, кольцом окружающие главное дерево. Побеги с их ветвей создают еще одно кольцо, потом еще и еще...

И вот за небольшим фонтаном мы видим его, так мало похожего на дерево. Он - круглая роща, он огромен, а ветви тянутся по-прежнему за внешний круг, пускают новые побеги, и если никто не догадается остановить его - Мадрас окажется внутри кольца, он вырастет размером в Индию.

В зеленой тени, у границы баньяна стоит дряхлый старик в белой чалме. Мы киваем ему, но он сердито замахивается древней, как и сам он клюкой, и мы понимаем: пора. Пора уходить.


Пора. Мы просыпаемся по звонку будильника. Над головой крутятся вентиляторы, кое-как спасающие от жары. На улице мусульманин торгуется с индусом у повозки с фруктами, идут в христианскую школу Святой Терезы одетые в синюю униформу индийские дети, а нас ждет автобус, - не понимаю, как он сможет проехать здесь. На выходе нас перехватывает водитель-моторикша: "Куда ехать?"

- В Россию! - улыбаемся мы.

- Россия! Друг!


ШЕСТЬ ВЕЩЕЙ, КОТОРЫХ НЕ ОЖИДАЕШЬ УВИДЕТЬ НА ЮГЕ ИНДИИ


1. ИНДИЙСКАЯ БЮРОКРАТИЯ. При поселении в гостиницу вписывают не только данные паспорта, но и визы, через какой аэропорт въехали в Индию, и из какого собираетесь вылететь и когда. Из какого индийского города прибыли, и в какой поедете. Московский адрес. В некоторых городах на въезде требуют указать адреса российских родственников и ценные вещи, имеющиеся в наличии.

Не имея билета, вы не можете попасть в здание аэровокзала. Если вы вылетаете, то в зал прилета вас тоже могут не пропустить. Ожидая вылета, вы можете выходить из здания, но при входе билет будет проверен вновь. За стойкой регистрации будет проставлено время регистрации, на входе в зал вылета - время входа.


2. ЗАБОРЫ. Эти внушительные каменные сооружения, утыканные сверху изрядными кусками битого стекла удивительно широко распространены в Индии. Причем за забором может быть вовсе небогатый дом.


3. ВОДОЕМЫ И КАНАЛЫ, в отличие от нашей традиции, обычно использующиеся в качестве помойки. Обилие мусора приводит в изумление, а запах просто потрясает.


4. АВТОВОКЗАЛЫ в провинциальных городах, с трех сторон обычно огороженные высоким каменным забором. Автовокзалы оглушают шумом и количеством людей - вся Индия куда-то едет. Забор используется в качестве писсуара. Во всякое время вы можете обнаружить множество мужчин, стоящих к нему лицом.


5. ВРЕМЯ, существование которого в Индии сомнительно. На двусторонних вокзальных часах время может различаться, например, на 25 минут. Оказавшись в аэропорту без часов, и не сумев отыскать общественные, я присматривался к наручным часам проходивших мимо индусов. Все часы показывали разное время, а разница между наименьшим и наибольшим составляла 45 минут. При этом никто кроме меня не нервничал и не торопился.


6. ВИННЫЕ МАГАЗИНЫ. Они есть и они популярны. В отличие от обменных пунктов, в которых зачастую нет даже сейфа, а охрана отсутствует в принципе, это наиболее укрепленные торговые сооружения в Индии.