# Зайчик солнечный.

Анатолий Анатольевич Шляхов

Зайчик солнечный.       "...противны стали дела,    которые делаются под солнцем. "    Библия.    Екклесиаст кажись.       Енисей. Был я на нем    На Енисеюшке    Бывал.    До сих пор изгладимые впечатления памяти выстреливают картинки-былины. Сибирские горы покоя.    Тишина серой водицы, цепляет борт теплого хода речного парохода "Краснояр".    Молчаливо-угрюмые,    величественно-мрачные берега с соснами и елями.       Кедры в глубинах темноты чащ слегка высовываются из общей зеленой массы покоя,    коричневея своими шишками.       Звук далеко разливается над водным полотном    геко-кубо-кило-тонно-метров.       Но его нет, звука-то.    Полчаса нет.    Час. Полтора.       Наконец, через два часа,    уже несколько утомив меня красотой Севера,    раздается первый гудок.       Появляется слева по борту мраморная пристань Светлогорска.       Удивительно.    Маленький городишко, который и городишком можно назвать    с преувеличением.       Так.    Что-то при Светлогорской ГРЭС,       а все подходы к водным стихиям речищи    в мраморе.       Не шучу.    Лестницы широченные,    площади и фасады, обрамляющие пространства первого впечатления,    балюстрады,    лестничные ограничители какие-то с перилами    все это из белого мрамора с тонкими охристыми прожилками.       Шутки серьезного архитектора.    Хорошо хоть ступаешь черными, частично от естества, частично от грязи ботинками    по отшлифованной    и только шлифованной поверхности.    Чудно.       Над головой - бесконечная голубизна.    До ближайшей звезды не очертить, сколько световых километров.    Да и не надо.    День ведь.       А вот солнца не помню.    Где-то делось.    Сокрыто наверно.       И теней,    ползущих параллельно в углублениях, за солнечными зайцами-бликами, нет.       А под ногами мрамор.    Много мрамора и сразу.       Местами он все-таки и шлифован и отполирован.    Снова шутки серьезнейшего архитектора архитектуры.       Видимо, недалеко от этого затерянного таежного места космоса мраморный карьер открытой разработки.       Раз открытая добыча.    Значит дешево.    И недалеко.       А в пятидесяти-шестидесяти простых километрах.    Несколько вглубь от холодной воды Енисея    отстоит хутор Заречный.       Из которого и начиналась    эта нехорошая история.       Родилась в семидесятые годы советской власти в этом хуторе    девочка.    Ни больницы там, ни школы.    Ни мужа у матери-родительницы.    Рожала сама,    в своей избе.    Старушка-соседка, ветеран Отечественной. Не 812, а 945 года войны.    (Сколько их, войн-то. Запутаться можно).       Помогла эта старушка.    И плод принять.    И пуповину обрезать.    И обмыть в водице озерной, на печи пригретой. Запеленать в то, что было.       Нарекли же, девчушку некричащую, Зоинька.    Зоя Алексеевна    Алексеева.    Фамилия мамы была Алексеева. Ну и Алексеевна, в честь любимого, желанного, да не суженного Алеши.    Который ушел однажды в тайгу за дичью, да и не пришел обратно,    по неизвестной никому причине.       Может погиб.    Может, замерз.    Может просто ушел.       Даже слухов никаких не осталось.       Девочка Зоя была любима всеми женщинами, которые жили в заброшенном цивилизацией месте.    Конечно, ни бриллиантов,    ни золота там не добывала демократия ли,    власть советов    для якобы народа.    Мраморные разработки и то в сотне таежных, непуганых, нехоженых, "необлагороженных, неухоженных"    почти непроходимых километров.       Хлеб пекли сами.    Когда из муки, приносимой редкими охотниками, рыбаками.    Когда из сборов высеваемых небольших участков земли.    Освобожденной от бурелома таежного, в давние времена становления хутора.       А зачем он был там, на том месте обустроен.    Знания эти затерялись в двадцати двухлетиях    да шести девятилетиях прошлых непятилеток.       У Зои рано появились веснушки,    солнечные меточки на тельце.       "Богоизбранница"- ласково говорила, крестясь, старушка-соседушка,    в редкие теплые летние пустые дни,    сидя на обглоданном временем бревне возле полянки, где в белом платьице бегала за большими для нее    белыми бабочками       Зоя-зайчик солнечный.       Росла она быстро.    Как многие дети.       Окромя тех, что загибаются, так и не встав с четверенек.    Или только встав,    и сразу в небытие.       Небыль    Нашу.       А может как раз именно там и есть    Быль.       Худенький ребенок с по-детски осознанных лет отвечал на любовь лаской    и своей посильной помощью окружающим женщинам.       Да и всему    миру.       Как-то у нее не получилось никого обидеть.    Не получалось.       Воду стала пытаться из колодца носить.    Ее вначале журили за это.    Но потом выменяли у кого-то ведерце, для ее тельца соответственное.       С этого и началось ее хозяйское,    уже не совсем беззаботное,    а совсем ответственное    за всех детство.       Помогала мамочке. Помога...       А Вы знаете выражение : "Ставить на комара".    Уверен.    Пол истории отдаю    На откуп.    Не знаете.    Но об этом как-нибудь в иной нехорошей истории...       Помогала старушке-соседке.    Помогала прочим женщинам.    Когда последить за кастрюлями-чугунками, чтоб не сбежало варимое,    пока те ходили за дровами и хворостом,    да по делам прибрежным неотложным.       В студеные холодные вечера.    Одета в телогреечку по росту.       Справили ей хозяюшки сибирские все по росту:    душегрейку, ватник, сапожки.       Не кирзуха, хром чистый.    Черный, правда, но хром.    Колготок,    в которых французские модницы век назад начинали модничать,    она вестимо не знала.    Да и иных, не французов, колготок, она тож не видела долго.       Зато платьица льняные летом,    исподнее хлопчатое да портяночки к хромочам, не переводились.       Какая из женщин, в пустые вечера...    Кто сказку расскажет, про колобка, по сусекам скребенного, например,    про курочку-рябу.    Кто про волка серого северного матерого и красную шапочку,    а то приключения какие, всамделешние.       В пример, как соболя из силков вытаскивала на морозном, скрипучем, колючем с корочкой заснежении.       Учили ее с добром, основательно,    по-сибирски.    Всему, что сами знали и делать умели.    Школы не было.    Мужчин, она почти тоже не видела.    Так; изредка зайдет кто-то, обменять, что на меха,    или еще по какой надобности.       По орехи ходили поздней осенью, к кедрачам, с преогромным молотком.    Колун-громыхач зовется.    Деревянный весь.    С одной стороны резиной оббит, чтоб не так больно кедру было.    Стукнешь по стволу,    посыпались шишки наземь,    сплошь многолетними слоями иголок хвойных укрытую.       Соберут шишки в корзину, да в сторону.    А там, подложивши под себя ватник, сидит Зоя маленькая.    Лущит шишки из корзины.       Пустые раскрошенные шишки - вон, орехи - в подол.    Затем горсть за горстью в мешок полотняный опускает.    А когда - белкам вон кинет.       В лесу сумрачно, сыро.    Женщины грохают колуном.    Корзины подносят.    Белки врассыпную.    Не любят громкого стука. Пугливы пушистохвостые (сб.).       Вот когда по грибы ходят.    То дружно, с песней.    Тихой, грустной.    "Ой, мороз, мороз. Не морозь меня. Не морозь меня-а-а-а. Моего коня....".       А Зоя, глазки молодые,    глазки острые,    зайчик солнечный, веснушчатый    тихо средь них идет.    Слушает.    Коня-то она никогда не видела.       Медведя видела.    Рассомаху - злючку вредную - видела.    Волков, собак сколько хочешь.    А коня - нет.       Так и пролетели три ее детства.