# Горько

Александр Юрьевич Ступников

- Ты меня не узнаешь? Совсем не узнаешь?

Отец жениха  наклонился  всем телом,  почти нависнув над молодыми, к отцу невесты. Он говорил почему-то на украинском, но не это, а что-то иное, опасное, пузырилось за стеклом потного бокала в его руке.

И напряженная тишина  поползла   вдоль  длинного  заставленного гостями стола, а у  его изголовья ,  с подсвечниками  шампанского, застыли жених, весь в черном, и невеста -  в белом кружевном.


Свадьбу справляли в столовой шахты, где работал  молодожен и его отец. Оба проходчики. Это те, кто  в глубине рубят породу и закрепляет подходы к пластам мерзлого  угля.

Здесь, в заполярной Воркуте, они были старожилами.  Я  знал их  как коренных, но не расспрашивал. В этом городе, построенном   из бараков сталинских лагерей, было не  принято интересоваться   родословной. Собственно, жених и пригласил меня на свою свадьбу. А его невеста, приехавшая  сюда после института, работала  с ним же, но не под землей, а в управлении. И ее родные, откуда-то с 'материка',  а именно так называли в Воркуте всю остальную территорию страны, прилетели буквально к свадьбе, день в день.


И все было как обычно. И роспись, и поздравления,  и живые цветы, купленные  у азербайджанцев на рынке.  И когда гости   настроились было выпить и  поесть по поводу молодоженов, традиционное для  разминки  слово дали  родителям жениха и невесты.


- Ты меня не узнаешь? Совсем не узнаешь? Тесть в упор, словно в прицел, разглядывал   растерявшегося  свекра. - А ведь это ты, сержант НКВД,  брал меня  в схроне, в пятьдесят  втором под Драгобычем, на Украине. Ты  вязал мне руки, бил автоматом и  шипел ' бандеровская сволочь, не дойдешь до села...'.  Но я дошел, и получил свои лагеря, и остался здесь в ссылке, потому как не к кому  и незачем было возвращаться  домой. И я так долго мечтал, что где-нибудь тебя встречу...


Он выдохнул и  вдруг обмяк. И  родители невесты, оба нарядные, сидели молча, словно замороженные и глядели прямо перед собой на гостей, как в полярную ночь, и  ничего  не видели.

И все молчали вместе с ними. И только какая-то активистка, из приезжих, нетронутая умом, хотя и потертая личной жизнью, моргала плешивыми своими глазами и крутила головой - мол что это такое происходит?


- Тату, - как на молитве, шепотом  сказал его сын - Я  знаю... И  положил руку под столом  на колено своей молодой жены, и она там накрыла ее - своей.


-  Ну ладно, -  сказал тесть - Главное, что наши дети нашли друг друга, и они счастливы, и выросли другими, и  не пережили  войну, ненависть и взаимную злобу. И  эта горечь умрет с нами...


-Горько, - облегченно закричали гости.  Время  зашевелилось  и зачокалось,  согреваясь.


И только полярная ночь за окнами дышала, выплевывая бездонную тишину, и подвывая  о своем,  безымянном, с запахом вечной мерзлоты и окоченелых  солярных костров, еще более коротких, чем жизнь, тлеющая на одном честном слове.

Немом, как лунные искры на вселенском снегу.