# "Художник, если он не проститутка, свободен изначально"

Александр Юрьевич Ступников

Эрнст Неизвестный, пожалуй, самый известный русский скульптор, живущий на Западе. Этот удивительный сильный человек в 17 лет пошел на фронт еще той, Второй мировой войны.

Уже перед Победой он был тяжело ранен и почти похоронен - санитары везли его в морг, но уронили. Он пришел в себя и застонал от боли...


Имя Неизвестного особенно прогремело после печально знаменитого разгромного выступления Никиты Хрущева, которого возмутила выставка работ художников- нонкорформитов, а вслед за ней - и поэзия. В то время поэты и космонавты были " звездами" в стране. Как Андрей Вознесенский, которого Начальник публично, с высокой, как пропасть, трибуны призвал покинуть Родину, раз мол что-то не нравится.


Эрнст Неизвестный тогда, по сути, тоже оказался среди таких же " кандидатов". Он и уехал, позже, в семидесятых годах прошлого века. Сделав, между прочим, потом знаменитый памятник на могиле, раскаявшегося в своей тогдашней глупости, Хрущева.

Это было время, когда властители еще умели каяться.


А Неизвестному, который известный и который Эрнст, в Нью-Йорке,в его мастерской раскаиваться, по большому счету, оказалось не в чем.

Он с тех самых пор, как мальчишкой пошел добровольцем на фронт жил и творил то, что считал для себя важным и необходимым. Независимо от географии и,тем более, от власти.


Э. Неизв. - Свобода творчества не связана с заказами. Я и в Советском Союзе, как скульптор, делал заказы, но чувствовал себя свободным. Главное, это добиться права делать, что хочешь. Другое дело, когда это право достигается большой кровью и ненужными нервными потерями.

В России вся жизнь такая. Мы тратили колоссальные силы, преодолевая непонятно что. Это словно идешь по равнине, но постоянно борешься с камнями. Так что я всегда был свободен. Любой художник, если он не проститутка, свободен изначально.

Отъезд из страны в свое время стал серьезным шагом в моей жизни. Но не в творчестве. Здесь, на Западе, просто намного больше технических возможностей.


А. Ст. - И здесь, в США, вы получили, что хотели?

- Я лично получил. Но это очень индивидуально. Для кого-то Запад может быть более губителен, чем даже жесткий режим. Меня устраивает, что здесь никто ничего не требует. Никто не дает, но и не просит. Один таксист мне сказал, что он, если хочет, спит до двух часов дня, но зато потом работает ночью. Хочу быть бедным - буду бедным. Хочу стать богатым - может и не буду, но попытаюсь. Хочу выставляться - буду. А не хочу - оставлю все дома. Здесь мир личного выбора. Но кому-то это тяжело, потому что есть люди, которые не способны жить без опеки и до гробовой доски ищут опекающих их пап.


- Вы считаете себя таким сильным?

- Я просто не люблю, чтобы меня кормили. Но и не люблю, чтобы у меня что-то требовали. Главное, чтобы оставили в покое. В этом, однако, есть свои неудобства, Иногда хочется, чтобы тебя ненавидели и любили.

Когда я работаю, то не думаю ни о чем постороннем. Если работа сделана искреннее, то она найдет своего зрителя. И, в отличие от конъюнктуры, надолго.

Художник не должен чувствовать себя неповторимым и уникальным. Но, если он делает что-то соответствующим его понятиям по правде, найдутся и близнецы.

Проблемы любого человека интернациональны. А национальное - это исторически сложившийся способ самовыражения, не больше. Но это исключает провинциальность, которая меня всегда особенно раздражала.


- Это внешний раздражитель. А что вас раздражает в себе?

- Снисходительность. Мне не нравится, что я отношусь к миру, словно мне в нем жить тысячу лет. И я смотрю на все из какого-то далекого прошлого или будущего.

Я завидую тем, кто может злиться. И еще тому, кому необходим успех, как стимул для работы.


- Только не говорите, что сами равнодушны к успеху.

- К успеху я отношусь цинично. Как к средству сделать то, что я хочу. То есть успех порождает возможность делать, но сам по себе он не доставляет наслаждения. Но я в себе это не люблю.


- А что вы, наоборот, любите?

- Когда я разбираю всякие человеческие качества, скажем, ум, честность, смелость, я пришел к выводу: больше всего мне нравится воля. Иногда даже воля к злому действию, если она сконцентрирована и может вызвать у меня некое этическое восхождение. Именно это качество я в себе культивирую.

Скажем, встаю, если мне нездоровится, обливаюсь холодной водой, продолжаю работать. Даже не важен результат труда, Важно - что-то преодолеть. Это греет.


Очень странно, но я частенько думаю, что мне не нравится в людях. Это оказалось очень трудно. Глупость может быть разной, смешной. Жестокость омерзительна, но иногда она бывает красочной, как жестокость Цезаря Борджии или Леонардо.


Но, пожалуй, больше всего мне не нравится в людях необоснованная претензия. По- моему, это самое страшное качество. И зачастую оно становится причиной не только личной или семейной трагедии, но и социальной. Очень многие трагедии мира покоятся на необоснованных претензиях.


- Похоже, художнику все равно где работать. Но США все-таки страна специфическая, даже для Запада. Как у вас сложились отношения с Америкой?

- Географическое местоположение тела не имеет для меня значения. В первый же день эмиграции я оказался в Австрии, взял воск и начал работать. И мой обычный день в США отличается от российского только тем, что здесь мне никто не мешает работать. Человек похож на телефонную книгу, особенно когда ему много лет. Накапливается какое-то количество раздражителей, разных имен.


Обратите внимание, как легко можно отличить нового иммигранта от старого. К новому очень трудно дозвониться, а к давнему - легко. Потому что у него уже все " утрясено". И телефон всегда работает, и не занят. Он телефоном пользуется по делу или, реже, " по дружбе". А новый иммигрант телефоном пытается восполнить оставленную где-то там, в прошлом доме, свою телефонную книжку. Таким образом он заполняет свой психологический вакуум.

В этом смысле творческий человек, во всяком случае я, оказывается более счастливым, потому что этот вакуум заполняется творчеством.

Я переполнен видениями, которые нужно выразить. Если хотите, это самая настоящая психотерапия.


У меня на Западе с самого начала с творчеством было все в порядке. Трудным оказалось иное - новая система взаимоотношений и привычек.

По мере узнавания здешней жизни и языка миф об американской глупости и некоммуникабельности для меня разрушился. Просто у меня свой круг. Я член многих организаций, университетов, ассоциаций и прочее...


- Но разве " членство" когда-нибудь избавляло от одиночества. Тем более, что это социальные, а не человеческие проявления жизни?

- Я обязан быть одиноким. Не люблю приемы, визиты. Мне приходится участвовать в этом по необходимости. Я думаю, что русские иммигранты несправедливы к Америке. Если бы они поселились в китайском квартале, то вскоре бы утверждали, что все американцы - косоглазые.

Все зависит от среза и среды, в которую попадает иммигрант. К сожалению, очень часто наши приезжие попадают не в местную среду. Конечно, когда интеллигент из Санкт- Петербурга вдруг оказывается в украинской Жмеринке, то там ему будет плохо. Если же он попадет в Гарвард или университетскую среду, но здесь ему будет не хуже и не лучше. Просто по- другому. Но, если он оказался в незнакомой для себя среде, то еще не значит, что достойной ему среды нет, а мнимый или действительный уровень отсутствует.


В свое время, когда я жил в нынешнем Екатеринбурге, у нас дома был своеобразный клуб, где были действительно интересные и замечательные люди. И, когда я затем переехал в Москву, то поначалу был шокирован глупостью и невежеством москвичей. Так было сначала. Затем я понял, что Москва более напряжена в интеллектуальном плане, появились знакомые, друзья, свой круг. Все встало на свои места.


Посмотрите на Америку как бы сверху. Восемьдесят процентов нобелевских лауреатов живут в США, а населения меньше, чем в Европе. Посчитайте количество библиотек, издательств - ни с одной страной не сравните.

Только в Нью-Йорке полмиллиона художников и все так или иначе занимаются своим делом. Так что с Америкой у меня серьезных проблем нет.

Вот мы с настоящими друзьями теряемся, это другое. Мои близкие духовно люди, еще по Москве, сегодня кто где. Но я радуюсь, слыша об их успехах.


- Они тоже, в разных сферах, могут позволить себе быть свободными художниками, как и вы?

- Конечно. Я же не работаю по заказам. Все свое творчество я рассматриваю как отдельные фрагменты своего цикла " Дерево жизни". Мои работы - не более, чем часть этого цикла, которые попадают в коллекции, продаются. Отдельные работы выливаются в самостоятельные циклы. Скажем, я дважды во времени иллюстрировал " Ад" Данте. Получилось около ста графических полотен. Но все это часть " Дерева жизни", что и является самой моей жизнью.


- По- моему, вас не назовешь художником, отражающим просто жизнь.

- Я никогда и не был иллюстратором. Меня интересует метафоричность, многослойность, пространство времени и чувств. Социальные темы меня не интересовали. Наверное поэтому мне так близки Беккет, Достоевский, Данте.

Когда моя мать приехала ко мне в США, то привезла мои старые рисунки, сделанные когда мне было десять лет. Но и тогда у меня оказалось то же восприятие мира, что и позже: те же маски, гиганты, кентавры, руки, те же метафоры.


- Выходит, вы, по сути, мало изменились со времен детства?

- Единственное, чем я занят всегда - это работой. И еще, всю свою жизнь я отбиваюсь от тех, кто мне мешает.

В России я отбивался от глупости. Здесь, на Западе, я отбиваюсь от финансовых проблем и любопытства публики.

Давно, будучи еще в России, я как-то разложил свои работы в хронологическом порядке и обнаружил странную вещь: даже в самые напряженные периоды моей жизни, а таких, поверьте, достаточно, мои работы принципиально не менялись. То есть жизнь и творчество не совпадают.

То, что я делаю исходит из закрытых глаз - а не открытых. У меня нет признаков цвета или даже времени, ни серпов и молотов, ни пяти , ни даже шестиконечных звезд. Даже крест у меня не символ христианства, а просто человек с раскинутыми руками. И знак страдания. Крест, как и яйцо, любимые мои символы.

Раз уж об этом заговорили, что в Ватикане, в личной коллекции Папы Римского есть и мой крест.


- Ну вот, значит вы все-таки радуетесь не только за других, но и за себя тоже?

- Когда-то в рабочей столовой, где была довольно противная пища, один спросил другого:" Когда же ты наедаешься?"

- Когда начинает тошнить, - ответил рабочий.

Так и у меня. Когда я устал, значит все в порядке. Но у меня почти постоянное чувство неудовлетворенности, хотя оно и не принимает характер клинической депрессии Ван Гога.

Думаю, это нормальное состояние здорового творческого человека.

Александр Ступников