# Из олимовской жизни

Яровинская Татьяна

Иногда мне кажется, что это было давным-давно, иногда - будто вчера. Хронометр же, четко уложив всё во временные рамки, отсчитал уже семь лет с момента начала Большой Алии.

Из олимовской жизни


Нет сказок лучше тех, которые создает сама жизнь.


М. Горький


Иногда мне кажется, что это было давным-давно, иногда - будто вчера. Хронометр же, четко уложив всё во временные рамки, отсчитал уже семь лет с момента начала Большой Алии.


За это время, как и предсказывали астрологи, основная масса определилась, обустроилась. Кто-то работает по специальности, кого-то обстоятельства заставили, изменив профессию, выбрать для себя нечто новое... Утряслось все и у нас. Только нет - нет, да вспоминаешь порой те унижения, через которые пришлось пройти почти каждому, работая нянькой, уборщицей, судомойкой или разнорабочим.


В свое время я посвятила этой теме несколько автобиографических очерков. Вот два из них.


КАК Я НАНИМАЛАСЬ В НЯНЬКИ


После целого ряда обстоятельств и оплаты хозяину квартирных вперед за полгода, в нашем семейном бюджете образовалась такая брешь, что стало понятно: наступил момент, когда не имеешь права выбора и должен устраиваться на любую работу. Удачный случай не заставил себя долго ждать. Он, явившись в лице дальней родственницы, принес весть о том, что одной семье срочно требуется няня по уходу за ребенком с оплатой 550 шекелей в месяц. Естественно, такие деньги на дороге не валяются, и тут же, позвонив по записанному на клочке бумаги телефону, я договорилась о встрече.


"Одевайся получше, - давала ценные указания мама. - Ты же понимаешь, что должна выглядеть прилично и произвести хорошее впечатление". И я, перебрав свои туалеты и решив, что итальянские лодочки, штатовская джинсовая юбка и кожаный пиджак вполне подходят для этого случая, отправилась по данному мне адресу.


За дверью, которую открыла молодая женщина с волевым лицом, находилась небольшая, но уютная, прекрасно обставленная квартирка, где на диване сидела молодая пара, а по комнате, переваливаясь на косолапеньких ножках, топал малыш.


После знакомства и вынесения со стороны хозяйки резюме по поводу сложности произношения имени Татьяна, она предложила поиграть с ребенком до тех пор, по не закончит свои дела на кухне, где пекла блинчики.


Мой потенциальный подопечный оказался на редкость улыбчивым и контактным. С такими нетрудно найти общий язык, и, мысленно поздравив себя с удачей, я приступила к делу. Где-то около получаса бродила за малышом по комнате, подавая разбрасываемые игрушки, и изо всех сил стараясь понравиться. А три пары глаз исподволь следили за моими действиями.


Но вот выпечка окончена. Усадив своих гостей за стол и детально объяснив, где какие приправы (оказывается, это кушанье можно есть и в горьким, и в сладком варианте), хозяйка, наконец, сумела уделить внимание и мне. Начав с того, что работающая сейчас няня её не устраивает, так как уделяет ребенку недостаточно внимания, ибо может (о, ужас!) просматривать газету, в то время как мальчик спит или играет в манеже.


"Ты должна быть с Дани постоянно, - говорила она, - не оставлять его ни на минуту. А манежем можно пользоваться только в крайнем случае, если, например, вдруг понадобится в туалет. В остальное время с ним надо заниматься: играть, смотреть мультики, читать книжки или рассказывать что-нибудь интересное. Кстати, можно и по-русски. Он немного понимает, так как няня, сидевшая с ним до нынешней, тоже была из России. А ещё запомни: ты не имеешь права пропускать работу, болеть или отпрашиваться, потому что я работаю в детском саду, а ты понимаешь, что это значит?".


Выражение "Ты понимаешь..." звучало в нашем разговоре, вернее монологе нанимательницы такое количество раз, что даже человек, не имеющий об иврите ни малейшего понятия, сумел бы его понять и запомнить. Естественно, я всё понимала. В общем-то, это было не так уж сложно, ибо за плечами был не только ульпан "алеф", но и "бет", пройденный даже дважды.


Далее шло ознакомление с распорядком дня, который с 7.30 до 2 включал четыре кормления, сон, купание, прогулку и программу по эстетическому воспитанию, после чего был "выдан" дополнительный перечень обязанностей. Пока ребенок спит, надо убрать его комнату (только комнату, а не всю квартиру!), сложить вещи, снять с веревки и разложить по местам высохшее бельё, а напоследок перемыть испачканную за утро посуду.


Наконец, зашла речь и о заработной плате. "Я буду платить тебе 450 шекелей в месяц", - заявила молодая мама, а когда я робко возразила, что, вроде бы, речь шла о другой сумме, то услышала в ответ, что в будущем такой вариант не исключается, если, конечно, мы подойдем друг другу.


Глубоко вздохнув, разумеется, про себя, я спросила, когда должна приступать к работе, на что получила следующий ответ: "Приходи завтра, и мы окончательно договоримся. Ведь я должна ещё рассчитать нынешнюю няню".


Наступило завтра. После неоднократного прокручивания в голове вчерашнего разговора, прежнего энтузиазма уже не было. Однако, выбирать не приходилось, и в условленное время пришлось отправиться на повторную встречу.


В этот раз в состав отборочного жюри входила лишь подруга, без своего спутника. Осведомившись, есть ли у меня время. Получив, естественно, утвердительный ответ, хозяйка сказала, что можно начать привыкать к малышу, а так же знакомиться с его любимыми играми и песнями.


В течение довольно длительного времени мне довелось наблюдать за тем, как мать любовно возилась с сыном на ковре, играла в "паровозик", дудела в дудку и пела песни о птичках и бабочках. Когда весь репертуар был, наконец, исчерпан, и утомившееся семейство развалилось на диване, я, с горечью подумав о том, что с последним заданием мне никогда не справиться, ибо с детства не отличалась даже средними музыкальными


способностями, спросила, что делать дальше. Ответом на вопрос были удивленно поднятые брови: "Как, что? Смотреть и привыкать. Если у тебя нет времени, приходи в другой раз".


Покрутившись ещё немного, я сказала, что лучше приду потом, предварительно позвонив. Куда делась моя уверенная походка, которой я шла ещё вчера по этому адресу? Слезы обиды и горечи застилали глаза, вымывая изнутри всё, скопившееся за последнее время: неустроенность, безденежье, неопределенность. Но самым обидным было испытанное мной, пожалуй, впервые в жизни, чувство унижения, а отсюда в какой-то мере неполноценности. Всё, что было достигнуто прежде, зачеркивалось напрочь. Никого не интересовало, кем я была, что из себя представляла. На меня смотрели исключительно как на дешевую рабочую силу в силу того, что ещё, не найдя себя, не сумела утвердиться и встать на ноги на Земле, с которой связывались такие большие надежды.


1992 г.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...


Прошло две недели, и снова мне предложили работу няней. Естественно, что теперь на "интервью" я шла уже с опаской. Но здесь всё оказалось проще. Семья, если так можно выразиться, была рангом пониже: и квартира похуже, и хозяйка не воспитательница в саду, а всего лишь помощница. Неплохо было и то, что она знала русский, так попала в страну подростком. Что касается оплаты, то этот вопрос был оговорен с самого начала: 550 шекелей в месяц. Лишь потом выяснилось, насколько призрачна эта сумма из-за вычетов по 20 шекелей за каждый праздничный или выходной (разумеется, для хозяйки) день. Но и этому варианту я была бесконечно рада, хотя друзья из Иерусалима и Тель-Авива в один голос заявляли, что таких смехотворных цен не существует и в помине.


В общем, назавтра я приступила к работе, получив вместо одного ребенка двух. Старшего, пятилетнего Моше, говорящего лишь на иврите, я должна была утром отводить в сад, а в полдень забирать домой. Остальное время на моем попечении находилась полуторагодовалая Рахель, существо симпатичное и привязчивое в отличие от своего брата, успевавшего за два часа нашего общения (до сада и после возвращения) довести меня до белого каления.


Как только я не пыталась найти с ним общий язык! Рассказывала сказки, с трудом переводя на иврит "Красную шапочку", "Дюймовочку", "Кота в сапогах", рисовала занимательные картинки и даже приносила с собой всё необходимое для аппликаций, которые обычно занимают детей. Все было тщетно. Он не хотел признавать меня и постоянно старался сделать какую-нибудь гадость: то, хватая девочку, тащил её к окну, словно желал выбросить на улицу, то специально разбрасывал игрушки, то что-то портил. Самым же противным было его фискальство. Моше докладывал родителям буквально о каждом моем шаге. И назавтра, как провинившаяся школьница, я выслушивала нарекания за совершенные "проступки": То, якобы, пришла за ним в сад слишком поздно, то слишком рано, то во время кормежки капнула кашей на ковер, то не повесила в шкаф вещи, а заставила сделать это его самого... Короче, его поведение не раз заставляло меня, с трудом переступая через самолюбие, снова и снова идти на добровольную каторгу.


С малышкой общаться было проще. Несмотря на периодические капризы и упорное желание порой настоять на своем, её всегда можно было уговорить, приласкав или заняв чем-нибудь интересным. Зато здесь имели место другие сложности. Неимоверно тяжелым делом было кормление - процесс, имеющий сложную технологическую схему. Во время принятия пищи Рахель, не приученная сидеть за столом, бродила по комнате, я же должна была, подкравшись сзади с полной ложкой, ловким движением ввести содержимое в рот, одновременно отвлекая девочку. Если почему-то мой маневр не удавался, все моментально оказывалось на полу, столе или подоконнике (в зависимости от того, где развертывались события). Поэтому, сжимая в одной руке ложку, я непременно держала в другой тряпку для "сокрытия следов преступления".


Поначалу я не понимала, отчего у ребенка такое отвращение к пище. Лишь через некоторое время до меня "дошло", что ей, бедняге, просто невмоготу есть изо дня в день одно и то же: неизменное яйцо, безвкусную кашу и "перот" - некую мешанину из фруктов с галетным печеньем. Когда мне с трудом удалось убедить мать несколько разнообразить меню чипсами, картофельным пюре и рисовой кашей, положение несколько улучшилось. Но лишь в этом аспекте. Всё прочее оставалось без изменений.


На всю жизнь, вероятно, останутся неприятные воспоминания о том, как ежедневно, к концу моего рабочего дня, дверь рывком открывалась и на пороге появлялась хозяйка с неизменно сердито-настороженным выражением лица. Создавалось впечатление, будто она старалась застать меня врасплох за каким-то неблаговидным занятием.


Так шли дни, умножаясь в недели. А в конце каждого месяца приходилось смущенно напоминать о том, что неплохо было бы получить чек. И тут начиналась ещё более унизительная процедура высчитывания нерабочих дней и часов, после которой я, наконец, получала вожделенный клочок бумаги с синей полосой банка "Леуми".


Через четыре с половиной месяца срок моего найма подходил к концу, так как хозяйка уходила в двухмесячный отпуск. Оставалось получить последнюю, если так можно выразиться, зарплату. Хорошо, что знающие люди предупредили о весьма распространенном здесь варианте "зажимания" денег в последний момент, а так же о том, что за семьей, с которой я имела дело, подобные грешки уже водились.


В последний месяц, как назло, по личным обстоятельствам мне впервые за все время понадобилось два свободных дня, о чем я заранее предупредила хозяев, вызвав крайнее недовольство. Но, в конце концов, мы договорились о том, что в один из дней, приходившийся на пятницу, с детьми останется отец, так он обычно бывает свободен, а в другой - неработающая бабушка.


И вот наступили последние минуты моей поденщины. Уже прощаясь, я напомнила о том, что, вероятно, мы больше не увидимся, и попросила рассчитаться. Да вот незадача. У хозяйки, оказывается, кончилась чековая книжка. Впрочем, я могу обратиться к её супругу. Лучше всего в конце недели. "Нет, уж, голубушка, дудки",- подумала я, сказав, что зайду сегодня же вечером. А помня всё рассказанное мне, пригласила на эту встречу свою знакомую, работницу хайфского Сохнута.


Хозяина, как и следовало ожидать, дома не оказалось. Пришлось прийти во второй раз. И наше общение затянулось на час. Боже, как он не хотел расставаться с деньгами! Бесконечно повторяя, что я их подвела, а посему ему пришлось пропустить два рабочих дня, потеряв 160 шекелей, он в итоге сделал вывод о том, что, вообще не знает, заслуживаю ли я зарплаты, ибо сидеть с детьми не труд, а истинное наслаждение. Лишь узнав, что моя спутница является официальным лицом, которое в курсе всех дел, в частности того, что платили мне ниже самой допустимой нормы - менее трех шекелей в час, да еще без страховки, он наконец, выписал мне чек. Вернее, оторвал от себя с мясом.


Мы ушли, выиграв битву. Но в душе торжества не было. Был горький осадок и отвратительное настроение, не проходившее ещё долго.


1992 г.