# Love Story

Яровинская Татьяна

Так как события разворачивались на весьма ограниченном пространстве, где жизненный уклад каждой семьи был на виду у соседей, за происходящим наблюдала не одна пара глаз. Ведь все обитатели двора знали о проживающих больше, нежели они сами. Имели друг о друге исчерпывающую информацию.

То, с чего я хочу начать, на первый взгляд вовсе не имеет отношения к истории, о которой пойдет речь ниже. И, все же... Все же, взяв точкой отсчета события многолетней давности, мне кажется, удастся более полно воспроизвести обстановку основного действия, воссоздать атмосферу, которая в определенной степени влияла на происходящее.      Итак, представьте себе среднеазиатский город середины прошлого века. Арыки, журчащие водой, развесистые карагачи, впивающиеся корнями в растрескавшуюся от палящего зноя глину... Именно в этот незнакомый чуждый край с российской армией и занесло кантонистом, то есть еврейским мальчиком, взятым на тридцатилетний срок службы, прадеда моей мамы. Отслужив положенное, он обрел свободу, женился, родил двух сыновей и построил себе дом.      Каменные дома в дореволюционные времена в тех местах были редкостью. Для перечисления зданий из красного кирпича расположенных в центре города хватило бы пальцев на руках. Ими были: реальное училище, казенная палата, госбанк да весьма интересная постройка, очертания которой сверху напоминали двуглавого орла, - резиденция великого князя Николая Константиновича, сосланного в своего рода ссылку за поведение, порочащее царскую фамилию.      Неудивительно, что дом моего прапрадеда, как и все прочие, был построен из самана. Для его приготовления замешивали глину с водой и мелко рубленой соломой или камышом. Затем лепили кирпичи, обсушивали и укладывали в стены. Дом имел два входа. С одной стороны - так называемый "парадный", с крылечком и тамбуром, с другой - "черный" - через террасу во двор. Четыре комнаты, по две смежные, разделенные коридором. Вот то наследство, что досталось после его смерти сыновьям, а потом и внукам, где те и жили со своими семьями, словно в коммуналке.      Сегодня только диву даешься тому, как можно было строить дом с "удобствами" и летней кухней во дворе, без канализации и водопровода. Ведь даже много лет спустя, уже в мою бытность, воду таскали из колонки, находящуюся в конце улицы. Во дворе кроме служб, имелись дополнительные постройки, которые лишь при наличии весьма живого воображения можно было назвать жильем. Тем не менее, они сдавались внаем. А потому во дворе обитало ещё несколько семей. И история каждой из них вполне могла бы лечь в основу отдельного очерка. Вполне возможно, что когда-нибудь так и случиться. А пока... Пока не будем торопить событий.      Окрасив Туркестан в красный цвет, революция внесла свои коррективы и в жизнь обитателей двора, сделав всю недвижимость государственной собственностью, уравняла в правах домовладельцев и квартиросъемщиков. Теперь как те, так и другие, платили квартплату   посредством квитанций, называемых почему-то жировками. В остальном же все осталось по-прежнему.      Я прекрасно помню этот душный, полностью заасфальтированный двор с двумя чахлыми акациями и небольшим палисадником, в котором рос хмель, обвивавший террасу одной из квартир. Там жили Гришпуны, о которых мне и хочется рассказать.      Так как события разворачивались на весьма ограниченном пространстве, где жизненный уклад каждой семьи был на виду у соседей, за происходящим наблюдала не одна пара глаз. Ведь все обитатели двора знали о проживающих больше, нежели они сами. Имели друг о друге исчерпывающую информацию. Естественно, и о Гриншпунах. О том, что глава семьи Соломон Захарович, пройдя войну во вспомогательных войсках, дошел до Берлина и привез оттуда не один чемодан, и о том, что в доме появились антикварные статуэтки, посуда хорошего фарфора и ненашенская одежда, в которой щеголяли его жена Сара Абрамовна и дочь Симочка.      Пестрый шелковый трофейный халат и голубые домашние туфли с меховой опушкой, так непохожие на элементарные тапочки, называемые чувяками, что носили у нас дома, - неизменный наряд, в котором, прошу прощенья за низменную прозу, мадам Гришпун каждое утро на вытянутой руке несла в сортир, находившийся в конце двора, ночную вазу, производили на меня, девчонку, колоссальное впечатление.      А однажды в семье Гришпунов произошло событие - Симочка вышла замуж и привела в дом своего избранника - еврейского паренька Сему Моткина. Сема прошел войну, был несколько раз ранен, имел боевые награды. В остальном же ничем особенным не отличался: ни статью, ни лицом, ни твердостью характера. Особенно напряженно у него было именно с последним. И это обстоятельство не давало ему возможность поставить на место тещу, невзлюбившую зятя с той минуты, когда он переступил порог григшпуновской квартиры.      Сара Абрамовна не давала молодым жить, лезла во все дела. А он... Он молчал, считая, что таким образом сумеет ослабить силу очередного скандала. Ему было здесь тяжело. Не то, что на передовой, где командир роты чувствовал себя человеком, отвечал не только за себя,   но и вверенных ему солдат, легко ориентировался в любой обстановке. Мог, если было надо, и послать кого-нибудь куда подальше. Гражданская же жизнь диктовала свои законы. И он пасовал перед тещей, которой было не по нутру все, что ни делал зять.      Её не подкупали ни его золотые руки, приспособленные к любой работе, ни уважительное отношение соседей, для которых Сема лудил прохудившиеся кастрюли и тазики. Ведь даже по воскресеньям он не отдыхал, а, вынеся во двор маленький столик с табуретом, ставил его под дерево, на узорчатую тень акции, куда вместе с увядшими цветами падала в изобилии тля, работал. Кроме посуды он чинил обувь, обслуживая всю семью, причем, делая это ничуть не хуже дяди Яши, сапожника, сидевшего на углу в будке. Это ещё больше раззадоривало тещу, которая ела Сему поедом не только дома, но и на улице, считая, что подобное занятие недостойно уважающего себя инженера.      Почему сие происходило? Откуда была такая злоба, такая ненависть? Может, от неустроенности, от тесноты, оттого, что четверо взрослых людей вынуждены были ютиться в двух небольших смежных полутемных комнатках, из которых молодым, естественно, была выделена проходная? Но ведь как-то размешались, подобно всем остальным, и теснота вовсе не стала помехой тому, что через определенное время в семье появилось чернокудрое существо по имени Вовочка.      Когда мальчик немного подрос, двор ежедневно мог наблюдать картину утреннего кормления его манной кашей, в которую вбивалось яйцо со сливками. Помню, что мне всегда было жаль этого ребенка, а никелированная кастрюлька, с которой бабушка бегала за внуком вокруг акаций, и сейчас стоит перед моими глазами.      Появление Вовочки дало в руки тещи новые акции. Видя, как Семен любит сына, она всячески старалась настроить ребенка против отца. Даваемые во дворе концерты, увеличивались и по продолжительности и активности. Она шумела, кричала, не обращаясь ни к кому и одновременно ко всем, что зять ничего не приносит в дом, а если и зарабатывает, то лишь себе на мыло. Не то, что другие.      А что он? Он безропотно сносил все оскорбления. Только иногда, садился на крылечко и надолго замирал, опустив голову и запустив обе пятерни в густую, черную как смоль, но уже начавшую седеть шевелюру. Иногда, нагладив коломенковые брюки и шелковую украинскую рубашку с расшитым воротом, начистив зубным порошком парусиновые выходные туфли, он отправлялся навестить своих родителей, откуда приносил для сына неизменный пакет с гостинцами.      Время шло. Вовочка рос, а отношения с женой, привыкшей во всем слушаться свою мать, ухудшались. В конце концов, они достигли той кризисной фазы, которая кончается неизменным разрывом. Вот и Сема, не выдержав, ушел из дома. Пожив какое-то время у родителей, женился, обзавелся с детьми.      Казалось, новая жизнь должна была помочь забыть старое. Ан нет. Уйти-то он ушел, а душа осталась в плену у бывшей жены. Тем более, что она так и не вышла замуж. Наверно поэтому, Сема, не теряя свою первую семью из вида, всегда появлялся именно тогда, когда был необходим: в момент переезда на новую квартиру, во время материальных затруднений, болезни. Ведь это он, а ни кто иной, дежурил в больнице около Симочки после того, как её проопериров, удалили камень из почки.      Когда в 1990 началась повальный выезд из Союза, Сима с Вовочкой, ставшим уже Владимиром Семеновичем, и его семьей выехала в Израиль. Поселились они в Бер-Шеве, так как вовочкиной жене, страдающей костным туберкулезом, необходим был сухой климат. А где найдешь в Израиле более сухое место? Разве в Негеве.      Время шло вот уже и Даник, симин внук, обзавелся семьей. А когда молодые перебрались в Йокнам, где младшему Моткину предложили неплохую работу на строительстве торгового центра, бабушка отправилась вместе с ним для того, чтобы помочь нянчить правнука.      А недавно в Израиль перебрался со своей семьей и Сема. Естественно, разыскал Симу. Посидели, поговорили, посетовали на то, как время безжалостно изменило их. Изменить изменило, а вот чувства сохранило прежними. И когда Симочка упала, повредив себе колено настолько сильно, что пришлось делать операцию, верный рыцарь, как всегда, оказался рядом. И в этот раз уже не ушел, а остался навсегда.      Они расстались с молодыми, сняв квартиру неподалеку (надо же помогать Данику!), и, наконец, зажили своей жизнью. Так по прошествии почти пятидесяти лет люди соединились вновь. Счастливы ли они? Очень. И свидетельством тому одна единственная фраза, как-то произнесенная Семеном: "Милая, как много мы потеряли!"      1998