# Архив Каменского

Юрий Владимирович Устименко

Юрий Устименко


АРХИВ КАМЕНСКОГО


Оглавление:


## Глава 1. Загадочное письмо.


## Глава 2. Поводок стал длиннее.


## Глава 3. Он сказал: "Поехали".


## Глава 4. Разбитое зеркальце.


## Глава 5. Вначале стреляют, потом целятся.


## Глава 6. В моде саперные лопатки.


## Глава 7. "Говорите, вас слушают".


## Глава 8. Разговор у камина.


## Глава 9. С КГБ не соскучишься.


## Глава 10. "Танки наши быстры".


## Глава 11. А наши люди... Что уж говорить?


## Глава 12. Послание с того света.


## Глава 13. Заблудившийся аспирант.


## Глава 14. Чудесные свойства зажигалки.


## Глава 15. Прекрасная маркиза.


## Глава 16. "Кому она нужна, ваша правда?"


## Глава 17. Кто не ворует, тот не ест.


## Глава 18. "Пилите, Шура. Они золотые".


## Глава 19. По ту сторону холма.


## Глава 20. В поисках сенсации.


## Глава 21. Пора и честь знать.


## Глава 22. Молодое дарование.


## Глава 23. Частный детектив и душистое мыло.


## Глава 24. Американский дядюшка.


Глава первая. ЗАГАДОЧНОЕ ПИСЬМО.

В столичном городе М тосковали в одиночестве гранитные и бронзовые памятники конным, пешим и бородатым вождям и предводителям. Чаще других встречался каменный указатель движения с поднятой рукой, в каждом районе направлявший в другую сторону, что вносило разнообразие в казарменную жизнь. Всех обучали ходить строем, сомкнутыми рядами, и шаг влево или вправо карался расстрелом. По команде придумывали лозунги, рисовали плакаты и выгуливали портреты партийных чиновников, мечтавших быть похороненными в кремлевской стене. Измученные муштрой люди угрюмо молчали на собраниях, громко кричали на митингах и тихо шептались на кухнях. С каждым днем жить становилось труднее, потому что нет таких трудностей, которые не могли бы создать большевики.

Время от времени подкрашивали фасады домов, обходя вниманием тыльную и боковые стороны зданий, которые могут увидеть только привычные к грязи жильцы и бесхозные пешеходы, а до них никому нет дела. Краску накладывали экономно, тончайшим слоем, чтобы себе кое-что перепало, а работы вели продуманно, строго по ранжиру, вдоль правительственных трасс. Городские власти хотели понравиться именитым гостям и высшим партийным чиновникам, когда им случится пролететь мимо в приземистых черных лимузинах, получивших в народе неблагозвучное прозвище "членовозы".

"Потемкинские деревни, - подумал Николай Чумак, наблюдая в окно за ленивой возней маляров. - Что бы ни строили в России, а получаются потемкинские деревни, реалистические по форме и социалистические по содержанию. Вид благопристойный, а внутри пустота и гниль. Снаружи кое-как подмазали, а люди живут по-прежнему в домах, где протекают трубы, потрескались стены, мокрые пятна на потолке и вокруг полное запустение. Единственное, что у нас хорошо получается, так это создать видимость благополучия".

Из-за границы, со стороны, Советский Союз представлялся могучим, монолитным и непоколебимым, но трухлявое нутро постепенно разрушалось. Если кому-то приходило в голову задуматься над тем, что творится в стране, получалась некая "перестройка", загадочная, как русская душа. Не зря западная печать никогда не переводила это слово на свои языки и писала латинскими буквами, а в России причуды номенклатуры окрестили точно и без прикрас "развалюцией".

Николай вздохнул, оторвался от окна и снова уткнулся в рукопись политического детектива, замешанного на фоне Африки. Автор за границей не бывал, знакомства с иностранными языками не водил и его представление о жизни на Черном континенте сложилось явно на основе сообщений ТАСС. Там расписывалось тяжелое наследие колониального прошлого, успехи национально-освободительной борьбы, происки империализма да бескорыстная помощь СССР, преданного друга угнетенных народов и оплота мира на земле. О жизни африканцев - ни слова, так что многое в рукописи приходилось переписывать заново, приводя казенный вымысел в соответствие с реалиями.

Автор детектива упорно называл африканцев "неграми", хотя даже многим школьникам, казалось бы, удалось втолковать, что так презрительно кличут только чернокожих американцев, которые в подобных случаях очень обижаются, и можно нарваться на крупные неприятности вплоть до рукоприкладства.

Николай покорно выправлял явные несуразности, но когда дошел до красочного описания встречи главного героя с тигром на морском побережье, глухо застонал и решил оставить все, как есть. Если автор считает, что полосатые хищники водятся не только в Азии, но и в Африке, ему ничем нельзя помочь. Разве только для полноты картины вписать сцену о трелях соловья под шелест листвы берез.

Издательство специализировалось на зарубежной литературе, хотя приходилось иногда обслуживать и отечественных графоманов, не причисленных к лику членов Союза писателей, зато обладавших влиянием или связями в московских верхах. Чумаку ничего не оставалось, как переводить чужой бред с русского на русский, злясь и чертыхаясь. Для того и взяли его в издательство, чтобы из навоза лепить нечто похожее на конфеты.

Неожиданно зычно рявкнул красный телефон прямой связи с директором. Николай поспешно сорвал трубку, чтобы не травмировать легко ранимый тонкий женский слух редакции, и коротко представился.

В ответ проскрипело:

-Зайди.

-Уже иду, - заверил Николай, положил трубку на рычаг и уставился на зловредный аппарат, обладавший рыком, который напоминал нечто среднее между колоколом пожарной тревоги и сиреной машины "скорой медицинской помощи".

Такой звук мог родиться только в дремучих недрах советского научно-исследовательского института, где чутко улавливают командные запросы.

Идти наверх не хотелось. Встреча с начальством предвещала пустую трату времени, очередное занудство, не больше. Директор издательства книг не читал и брал их в руки исключительно по долгу службы, когда счастливые авторы вручали ему свои труды с трепетной благодарственной надписью. После торжественной церемонии, обильно политой армянским коньяком, пахнущие свежей типографской краской тома отправлялись в вечную ссылку. Они пылились на застекленных полках, раскинувшихся вдоль двух стен обширного директорского кабинета, который украшал портрет очередного вождя и учителя народов мира.

Чумак вынул из ящика письменного стола заранее повязанный галстук, натянул на шею, поднялся, попросил редакцию считать его коммунистом, тихо закрыл за собой дверь и поплелся наверх, пересчитывая каждую ступеньку. Встречавшиеся в пути группы сослуживцев, окутанных табачным дымом, замолкали и сочувственно провожали глазами высокую фигуру Николая, щурясь от едкого смрада. Человек, бредущий по лестнице без сигареты в зубах, мог быть только жертвой.

* * *

Небольшую комнату перед кабинетом директора неуважительно прозвали предбанником. Видимо, сам кабинет считался парилкой. Посетители покидали его раскрасневшиеся, на ходу вытирая пот со лба. Виталий Никитич Гнатенко гонял подчиненных в хвост и гриву, твердо усвоив опыт советского руководства и науку сурового отца, который порол сына за реальные провинности и впрок, чтобы слова не смел пикнуть в присутствии старших. Гнатенко ценил только собачью преданность и беспрекословное послушание. Возражения воспринимал, как личное оскорбление, и не уставал внушать: "Если тебя не обругали, считай, что похвалили".

Злые языки утверждали, что в далекой юности обделенный вниманием сверстников хилый Виталик любил размалевывать стены общественных туалетов неприличными надписями и непристойными рисунками, чтобы другим напакостить и себя проявить. Но когда вознесся на номенклатурные высоты и заполучил личное отхожее место, Виталий Никитич принялся портить жизнь подчиненным. Это было его главное и, по сути, единственное увлечение.

Однако мог быть обаятельным и очень милым, если имел дело с начальством или родственниками сановников или знал, что его подчиненный непрост и пользуется благосклонностью власть имущих. В то же время слыл большим демократом среди работников издательства, с которыми не вступал в прямой контакт. Гнатенко понимал, что в смутные времена перестройки дело может дойти до гласности и тогда пригодится поддержка общественности.

Поэтому на собраниях всегда играл на публику, называл всех ласково "коллегами", щедро раздавал обещания, которые не собирался выполнять, и никого никогда публично не распекал. Приказы о выговорах и увольнениях неизменно подписывал заместитель - Герман Сидорович Туманов. Для того и переманил его из "Литературной газеты" хитроумный Гнатенко, за что сотрудники этого пухлого издания для посвященных в таинства жизни Союза писателей испытывали к директору издательства бесконечную благодарность.

ТумановазР не умел жить и не давал жить другим. Возможно, срабатывал синдром малого роста, вынуждавший карабкаться вверх по служебной лестнице, чтобы свысока смотреть на окружающих. Так бы и добрался Герман Сидорович, нареченный в честь главного оперного героя матери, до номенклатурных высот, но панически боялся ответственности и довольствовался вторыми ролями.

С недобрым чувством Николай открыл дверь и сразу окунулся в ароматное облако. В предбаннике пахло дорогими французскими духами. "Витька недавно из Парижа вернулся, - догадался Чумак, - и наверняка опять куда-нибудь поедет. Знает, кому и что надо дарить, чтобы увидеть Париж".

Секретарь директора Валерия Семеновна постоянно намекала, что шеф ценит в ней не только деловые качества и что кадровые вопросы решаются при ее прямом и активном участии. Она строго следила за собой, не жалела денег на модные наряды, фирменную дорогую косметику и парикмахера, обслуживавшего узкий круг избранных светских дам, не знавших счет деньгам своих мужей.

В редакции всем было наказано величать особу, входившую в директорский кабинет без стука, просто Валерией, без отчества, на западный манер. А за глаза ее прозвали Ва после того, как по-грузински экспансивный гость из Тбилиси в разгар банкета по случаю выхода его книги, увидел в дверях Валерию, неизменно опаздывавшую на подобные мероприятия, чтобы не затеряться в толпе, и выплеснул свои буйные эмоции в кратком восклицании "Вах! Какая фемина!"

Она считалась самой эффектной женщиной в редакции, чего ей не могли простить все остальные представительницы сильного своей слабостью пола. Однажды Чумака поймала в курилке дама, пробившаяся в профсоюзные вожаки, когда поняла, что осилить русскую грамоту ей не по зубам. "Вы знаете, - доверительно зашептала она, - что на самом деле Валерия не Семеновна, а Самуиловна?" "С чего вы это взяли?" - Искренне удивился Чумак, избегавший пересудов на тему национальной принадлежности.

"Да вы посмотрите на нее внимательно, - настаивала дама, - и сразу увидите, какая она хитрая, пронырливая, умная, деловая и энергичная. Типичная еврейка". "А разве русские такими не бывают?" - Спросил Николай с невинным видом, за что был сурово наказан. С тех пор ему был наглухо закрыт доступ к льготным путевкам с профсоюзной скидкой. Надо понимать, в санатории и дома отдыха ездили только особо отличившиеся на фронте борьбы с мировым сионистским заговором и прочие малограмотные.

Валерия Семеновна не могла пожаловаться на нехватку мужского внимания, скорее наоборот. Возможно, поэтому личная жизнь у нее не сложилась. Все ее мужья оказывались приходящими и преходящими, своей персоной долго не обременяли и потомства не оставляли. После четвертой безуспешной попытки создать первичную ячейку социалистического общества Ва проплакала две ночи, утром решительно вытерла слезы и целиком посвятила себя работе, что не могло прийти в кошмарном сне даже самому добросовестному сотруднику редакции

Она сидела в предбаннике бессменно. Кого бы ни назначили новым директором, он вскоре начинал понимать, что ему не обойтись без услуг вечной брюнетки с голубыми глазами, возраст которой не поддавался определению. К тому же Ва действительно знала стенографию и умела печатать без ошибок. Но воистину бесценным качеством Валерии Семеновны была способность быстро найти общий язык с женами сменявших друг друга директоров. Ей как-то удавалось убедить каждую, что на ее место секретарша не смеет даже претендовать, после чего в их отношениях воцарялись мир и взаимопонимание.

Чумак духов не дарил, намеков не понимал, даже на простое кокетство оказался неспособен, и в блистательный Париж дорога ему была заказана. В общем, социальная зрелость не наступила, что непростительно для советского человека, родившегося в обычной семье и начавшего отсчет шестого десятка.

Валерия безошибочно определяла цену и место каждого сотрудника. На невысказанный вопрос Николая молча мотнула головой в сторону двери, обитой траурной черной кожей. В табели о рангах, хранившейся в памяти секретариата, Чумак улыбки не заслуживал.

* * *

Широкий письменный стол, за которым восседал Виталий Никитич, был усеян бумагами, картинно разбросанными от края до края. По данным из хорошо осведомленных источников, бумажное изобилие предназначалось для посетителей. С порога они должны были понять, что видят перед собой крайне занятого человека, с большим трудом улучившего пару минут для решения чужих вопросов. Не поднимая глаз, директор скупо кивнул на приветствие Чумака, сухо кинул "Садись" и продолжал что-то увлеченно черкать красным фломастером, нахмурив узкий, как лесная тропинка, лоб. Такая у него была манера привечать подчиненных.

Вначале получаешь срочный вызов и летишь к начальству, сломя голову, а потом тебя должны несколько томительных минут выдержать на жестком стуле, чтобы остыл, осознал неповторимость минуты и проникся должным почтением к человеку в кресле, по уши загруженному делами государственной важности. Подобно многим советским чиновникам, Гнатенко обладал умением бездельничать, создавая вокруг атмосферу кипучей деятельности. Так и только так удавалось продержаться на высоком посту в системе номенклатуры.

Чумак смиренно дожидался своего часа, любуясь несмываемым загаром Виталия Никитича. Уроженец Сочи, он своим поведением опровергал присказку заядлых преферансистов "знал бы прикуп, жил бы в Сочи". Гнатенко предпочел Москву, а прикуп узнавал, регулярно навещая родной город, куда неодолимо тянуло людей власти, и многие каверзные вопросы решались легко и просто за бутылкой хорошего вина под мягкий шелест прибоя в обществе милых и отзывчивых девиц.

Навыки общения и приручения нужных людей Виталик приобрел в раннем детстве. Его семья чуть ли не круглый год прозябала в сараях и пристройках, а в доме селились дачники, за чей счет Гнатенки жили припеваючи. Приезжие, откуда бы их ни занесло на знойный юг, одиннадцать месяцев копили деньги ради купания в море, и когда дорывались до солнца и теплой соленой воды, будто теряли рассудок и расшвыривали свои сбережения, куда ни попадя.

Шустрый мальчик быстро постиг тонкую науку обслуживания залетных гостей, на лету ловил пожелания и предугадывал капризы, при этом скрывая свои чувства и мысли. Повзрослев, он значительно расширил сферу оказываемых им услуг и особенно преуспел в роли сводника. Одна сторона с удовольствием грешила, другая недурно зарабатывала, а Виталик вначале имел законный процент посредника и позже - двойную выгоду, когда свел знакомство с обитателями закрытых дач и санаториев. От близости моря они шалели, как обычные отдыхающие, забывали о возрасте и высоких постах и готовы были душу продать в погоне за яркой юбкой.

Маленькие шалости большого начальства Виталик заносил в специально заведенную общую тетрадь. Все честь по чести: фамилии, имена, отчества участников, дата и место пикника, некоторые живые подробности. Когда решил поступить в Московский университет, эти записи очень пригодились. Стоило напомнить чиновному сановнику о темной ночи в Сочи, как он тут же снимал трубку телефона и звонил куда надо. Общая тетрадь, извлеченная из портфеля, приводила хозяина кабинета в смятение и трепет. Он сразу понимал, что имеет дело с человеком, который слов на ветер не бросает, и проявлял желание во всем помочь бойкому абитуриенту из провинции.

Гнатенко зачислили в студенты без экзаменов и предоставили общежитие. Однако он не смог осилить толстые скучные учебники и ходить на лекции счел ниже своего достоинства. Оценив обстановку, целиком посвятил себя общественной работе, так что конспектировать, думать и вникать не приходилось. Достаточно было есть глазами вышестоящих и открывать рот только по их указанию. Знакомство с науками не состоялось, но знаний жизни и умения жить заметно прибавилось. Среди студентов и преподавателей уроженец Сочи слыл ушлым парнем, который мог достать что угодно когда угодно, и его прозвали Добытчиком.

Такие кадры ценились выше всяких отличников и талантов, а самое главное - Виталик стал своим человеком в суровых буднях и шумных праздниках райкома комсомола, где следовало строго соблюдать одно правило - не отрываться от коллектива. Все поют, и ты пой. Все пьют, и ты пей. Все морально разлагаются, и ты разлагайся. Маршируй в общем строю и помни, что шаг влево или вправо расценивается как предательство и грозит отлучением от вида на карьеру. После чего не поможет даже заветная общая тетрадь. Круговая порука гарантировала сплоченность рядов, и коллеги в совершенстве владели искусством писать доносы и наушничать.

Виталик радостно пел, жадно пил и с удовольствием разлагался. Такая жизнь была ему по душе, и грела надежда, что из райкома комсомола он плавно перетечет в райком партии или КГБ, а они давали путевку в большую жизнь избранным из числа великого множества претендентов на место у государственной кормушки. Именно среди райкомовских Гнатенко чувствовал себя, как рыба в воде, потому что его окружали родственные души, рабы по призванию. Они формировали становой хребет Системы, отвергающей свободно мыслящих, энергичных и инициативных чудаков, которые портили картину общей серости и усредненности, задаваясь трудными вопросами и предпринимая самостоятельные действия.

Виталик получил университетский диплом, хотя по-прежнему читал с видимым трудом, а писать так толком и не научился. Но это было и неважно, так как за него читали референты, писали под диктовку секретарши, а за ними подчищали и выверяли другие знающие люди. Единственной головной болью Гнатенко оставалась необходимость вовремя угадать, какому начальнику уготовано светлое будущее и кто погряз в настоящем, потом переметнуться в нужный лагерь и ждать дивидендов. Все остальное его нисколько не волновало, а уж текущая работа тем более.

* * *

Наконец, директор перестал марать бумагу, отложил ее в сторону и вперил в Николая взгляд, напоминавший щуку с блесной в пасти. Можно, конечно, допустить, что у пятнистой разбойницы теплые и нежные глаза, когда она сторожит добычу у коряги, но Чумаку не доводилось видеть щук под водой, только на дне лодки и обязательно с блесной в пасти.

Щучий взгляд давал понять, что начальство снизошло до посетителя, видимо, решив, что он проникся важностью момента, и его можно удостоить беседы.

-Тебе в Лондоне, это самое, приходилось бывать?

Всем заведующим редакциями Гнатенко говорил "ты" то ли по старой партийной привычке, то ли чтобы подчеркнуть, что на службе имеет значение не возраст, а должность, хотя "выкал" редакторам, переводчикам и техническому персоналу.

-Доводилось.

-Долго там пробыл?

-Три с лишним года. Работал в отделении ТАСС.

-Да, правильно, - вспомнил директор, - ты у нас, значит, новенький.

-Который год новенький и на той же зарплате, - не преминул вставить Николай.

-Да разве четыре года - это срок? - Возразило начальство, продемонстрировав недюжинные знания личного дела Чумака. - У меня есть, это самое, сотрудники, которые здесь по четверть века трубят и на судьбу, значит, не жалуются.

Чумак не стал спорить, хотя и очень хотелось. Можно было, к примеру, напомнить, что ни один из старых заслуженных работников с момента прихода в издательство Гнатенко не получил ни повышения по должности, ни рубля прибавки в зарплате, и такая же судьба ждала тех, кто не умел сдувать пылинки с пиджака директора.

-Это самое...- прервал невеселые раздумья Чумака скрипучий голос директора, - передали нам, значит, интереснейшее письмо из Лондона...

"Передали", а не пришло по почте, - мысленно отметил Чумак. - Видать, не простое письмо”.

-Пишет этот... как его? Ага, Каменский Иван Васильевич. - Запинался Гнатенко, с трудом осиливая печатный текст. - Предлагает рукопись своего отца и личный архив. Теперь это, понимаешь, модно: бывшие русские как бы вносят свой вклад в закрома отчизны. Он хочет, чтобы творение его отца обязательно опубликовали в России. Западным издательствам, значит, не доверяет, хотя жизнь прожил на Западе, а может, именно поэтому. Его отец уехал в Китай в первые годы после революции и там, значит, скончался, а сын перебрался в Лондон.

-Валюты у нас, сам знаешь, кот наплакал, - пожаловался по привычке Виталий Никитич, не испытывавший нехватки валюты для собственных поездок за границу, но экономивший каждый доллар на командировках сотрудников.

-Но есть мнение, - добавил многозначительно. Под этим разумелось, что поездка в Лондон планировалась где-то в заоблачных высотах, скорее всего, на Старой площади, в лабиринте кабинетов ЦК КПСС с именами их обитателей, но не занимаемых ими постов, на подчеркнуто скромных дверях, за которыми скрывалась казенная мебель без признаков излишеств. Предполагалось, что имени работника самого высокого в стране учреждения достаточно для того, чтобы вселить трепет в робкие сердца желающих попасть на прием. Посетителей с неробкими сердцами в ЦК не допускали, чтобы не мешали вершить судьбы страны.

-Ну, а наше посольство в Лондоне? - Не утерпел Николай. - Разве они сами не могут договориться с Каменским?

Гнатенко взглянул на Чумака чуть ли не с состраданием. Человеку предлагают поехать в Лондон, а он ищет себе замену. "Таких надо бы экспонировать в краеведческих музеях в глухих провинциальных городах", - пришла в директорскую голову веселая идея, но посвящать в свои мысли подчиненного он не стал и сказал:

-А что посольство? Они, значит, и рекомендовали, чтобы мы направили своего представителя. У них, это самое, своих забот полно. Так что, считай, тебе повезло, значит.

"Мне вообще повезло родиться в стране, где всем постоянно везет, - напомнил себе Николай. - Поступил в институт - повезло, приобрел новые штаны - очень повезло, принес домой колбасы - крупно повезло. У нас не жизнь, а сплошное везенье, бесконечный праздник. Все советские люди с энтузиазмом поют и танцуют". Делиться с Гнатенко радостями бытия не хотелось, и Чумак спросил:

-Так что же посольские труженики на месте ничего решить не могут?

-Выходит, значит, так. Этот Каменский чего-то недоговаривает, и поставил, это самое, непременным условием, что будет вести переговоры только с полномочным представителем нашего издательства. Не нравятся ему, значит, дипломаты. Рылом не вышли.

-Я бы и сам поехал, - обронил как бы невзначай Виталий Никитич, - но никак не получается: дела, понимаешь.

"Ты бы и в Буркина-Фасо поехал, если бы не повис вопрос о твоем новом повышении. А сейчас надо вертеться на глазах у начальства, создавать видимость напряженного умственного труда, чтобы не забыли и не обошли", - подумал Николай, но тактично промолчал.

Любил директор ездить за границу. Дипломатам и журналистам, всем без разбора обещал опубликовать их книги, если напишут, и встречали его по высшему разряду. Писать за рубли, пока зарплата идет в валюте, никто, естественно, не собирался. Не до творческих порывов, когда нужно решать главную задачу - не видеть родной земли как можно дольше. Но всем было приятно, что в них видят талантливых потенциальных авторов, и на подарки директору не скупились.

Издательством он руководил в основном из милого его сердцу зарубежья, по примеру многих других новых начальников, вынесенных наверх горбачевским "новым мышлением". Для них высокий пост означал возможность использовать его для прокорма семьи, завязывания новых и упрочения старых связей.

* * *

-Значит так,- продолжал Виталий Никитич, - мы здесь, это самое, посовещались ("С Валерией", - мысленно подсказал Николай.) и решили...

В этом месте директор сделал приличествующую случаю торжественную паузу и уставился, не мигая, на Николая. Сходство со щукой, неожиданно для себя оказавшейся в лодке, усилилось. Нет, явно не по своей воле Виталий Никитич снаряжал Чумака на Британские острова.

-Решили послать меня в Лондон, - догадливо закончил невысказанную мысль Николай.

-Правильно. Ты, это самое, спросишь, а почему, собственно говоря, тебя?

-Нет, не спрошу, - поспешил заверить начальство Николай. - Я готов и так поехать, не задавая глупых вопросов, в полном неведении.

-Шутишь? - Поинтересовался директор, лишенный чувства юмора. Смеяться, слушая анекдоты, во времена его детства и отрочества было не безопасно: сажали и тех, кто рассказывал (если, конечно, рассказывал не по заданию компетентных органов), и тех, кто смеялся. Потом была Высшая комсомольская школа, Академия общественных наук при ЦК КПСС, выпускавшая пополнение для номенклатуры, в общем, было не до смеха, особенно с похмелья. Пить приходилось по-черному, и в руководящие кресла пересаживались лишь те, кто сумел остаться за столом. На шутки Виталий Никитич реагировал с подозрением, ожидая подвоха или провокации.

-Нет, нет, я не шучу, - спохватился Чумак. - Какие могут быть шутки, когда речь идет об ответственном задании партии и правительства.

-Насчет правительства ты, это самое, хватил, но в целом мыслишь верно, - одобрил директор. - Шутки, как говорится, в сторону. Я тебе вот что скажу... И не перебивай, вопрос архиважный (учеба в университетах марксизма-ленинизма не прошла для Виталия Никитича даром, и в его речи часто проскальзывали странные словечки, полюбившиеся проповедникам единственно верного учения).

-В этом деле, - продолжал, понизив голос, - если хочешь знать, есть какая-то тайна.

-Ну, ладно, - поспешил добавить, уловив усмешку в глазах Чумака. - Ну, не тайна, а закавыка, так сказать. Сам знаешь, как легко, получить разрешение на загранкомандировку в наши дни. То денег, понимаешь, нет, то причины им недостаточно веские. А сейчас все, как сговорились. Я еще только, значит, начал согласовывать вопрос, а мне сразу говорят: пожалуйста, оформляй своего человека.

О том, что при этом назвали фамилию Николая, директор не сообщил. Пускай думает, что окончательное решение было принято здесь. Тогда за ним останется должок. Со временем, глядишь, и завалящий Чумак пригодится.

Не поделился Виталий Никитич и своими сомнениями после разговора по "кремлевке", когда долго сидел, думал, пытался понять, откуда ветер дует и кто прочит Чумака за границу. Даже позвонил в отдел кадров, спросил, не женился ли Чумак вторично, а то ведь его нынешняя жена, по меркам отдела кадров, - "сирота": родители - врачи, и даже не ведомственной поликлиники. Ну, о самом Чумаке и говорить нечего. Ни одного влиятельного приятеля, ни единого высокопоставленного знакомого. Впрочем, сам виноват: по слухам, не пьет, когда надо, и всю жизнь вкалывает, как одержимый. Впрочем, рассуждал директор, хорошие работники тоже требуются. Иногда их нужно поощрять.

Николай верно прочитал мысли начальства и, приободренный его благосклонностью, позволил себе некоторую вольность.

-Да, - протянул задумчиво, - не прошло и пяти лет...

-Знаешь, тебе грех жаловаться, - вскипел Виталий Никитич. - С твоей африканской историей вообще никуда не выезжают. Так что, значит, благодари небо или добрых людей...

-Я до сих пор не устаю благодарить товарища Сталина за мое счастливое детство, - ехидно вставил неисправимый Чумак.

-Ты при Сталине едва вылупился из яйца, - сурово напомнил Гнатенко, давая понять, что не в меру резвый подчиненный мог бы родиться раньше и тогда бы уж точно знал свое место, не перебивал бы начальство, в любой момент рисковавшее потерять нить беседы.

-Вы предлагаете благодарить Хрущева за мое счастливое и безоблачное детство?- Искренне удивился Чумак.

-Благодари партию, - нашелся выпускник партийных училищ.

-Партия - наш рулевой, ум, честь и совесть нашей эпохи, - отчеканил Николай.

-Правильно мыслишь, - одобрил директор, облегченно вздохнув. Наконец-то Чумак заговорил на понятном языке. - Командировка выписана на неделю. Не успеешь там без нас соскучиться.

-Будет сделано. Но почему все же именно меня?

-Ну, не надо забывать, что ты, значит, там работал и у тебя должны сохраниться, это самое, какие-то связи.

-С иностранцами? - съехидничал Чумак, намекая на лекции о бдительности и заунывные призывы строго соблюдать правила поведения советских граждан за границей.

Виталий Никитич, как и следовало ожидать, игнорировал неуместный вопрос, на который подчиненный сам обязан держать ответ, и шел дальше, по-сталински нумеруя свои мысли:

-Во-вторых, ты знаешь, это самое, город и тамошние законы, не потеряешься и не запросишь поводыря? В-третьих, у тебя, значит, найдутся знакомые в посольстве и в колонии (так и только так называли советскую общину в столице любого иностранного государства - видимо, по примеру "социалистического лагеря").

-Знакомые помогут, если надо, - убеждал директор. - Тебе, это самое, окажут содействие и по официальной линии, но знакомые, сам понимаешь, никогда не помешают.

-Уговорили, - сдался Николай. - Готов ехать.

-Все. Теперь беги, значит, в кадры, оформляйся. Скажи, чтоб заказывали, это самое, билет, а перед отъездом еще заскочи ко мне. Может, это самое, будут новые указания, - бросил на прощанье Гнатенко.


Глава вторая. ПОВОДОК СТАЛ ДЛИННЕЕ.

Чумак слетел по лестнице птицей и вошел в редакцию, мурлыкая "Правь, Британия, морями".

-На повышение от нас забирают? - Чутко уловила настроение Николая его заместитель Любовь Дмитриевна.

Она давно метила на пост заведующего, и когда место пустовало, так как заведующие редко засиживались, не только числилась исполняющей обязанности, но и вполне с ними справлялась. Однако никто не спешил назначать женщину руководителем. Не женское это дело, считали кадровики.

-От вас действительно забирают, - бросил на ходу Николай, протискиваясь к своему столу. - Но вот насчет повышения еще думают, окончательно не решили. Пока еду в Лондон.

-Как это в Лондон? Почему в Лондон? - Посыпалось со всех сторон.

-В Лондон еду обычным путем, до боли родной компанией Аэрофлот. Что могут предложить иностранные авиалинии? Комфорт и ненавязчивый сервис. А это строго противопоказано гражданам первого в мире социалистического государства, поскольку возможны нежелательные ассоциации и даже эксцессы. Мы обязаны довольствоваться малым, памятуя, что от малого до великого всего один шаг. В любом случае, утром сел на самолет в Шереметьево и спустя три часа с гаком (последнее слово Чумак произнес смачно, гэкнув по-украински) доставляют на место. С учетом разницы во времени - практически в тот же час, как и вылетел.

-А вот почему - вопрос особый, на который могут дать ответ только компетентные органы, - беспечно болтал Николай, не подозревая, что недалек от истины и что его поездка планировалась и решалась не в кабинете Гнатенко. Без ведома Чумака его снаряжали в путь в Ясенево, где в экологически чистом уголке Подмосковья колдовали на индивидуальных дачах лучшие умы советской разведки. Там проявляли большой интерес к личному архиву Каменского. Настолько большой, что уже и деньги немалые предлагали, не скупились на обещания и пробовали угрозы, но Иван Васильевич упорно отказывался ответить КГБ взаимностью. По-видимому, были у него свои счеты с этой организацией, не щадившей чужих и своих. Чужих не жалко, а своих бабы еще нарожают.

Всего этого Чумаку, по понятным причинам, не дано было знать. На том и держался КГБ, что никогда и никому не доверял своих планов и секретов, а подозревал всех всегда и во всем. Да и не зарекомендовал себя Чумак тесным сотрудничеством с органами, хотя его пытались завербовать еще в студенческие годы. Позже не раз намекали, что в полном отрыве от славных ребят из бывшей ЧК надеяться на приличную жизнь и карьеру в советской системе глупо и смешно.

Сходного мнения придерживалось, по-видимому, большинство сограждан Чумака, судя по реакции на его зарубежные командировки соседей по дому и случайных знакомых. Они были твердо убеждены, что Николай служит в КГБ в той или иной ипостаси. "Раз ездит за границу, значит, гэбэшник. Других-то не пускают", - гласила народная мудрость. И то же запечатлелось в умах всех иностранцев, с которыми довелось встретиться. Иначе, как "красного шпиона", его за границей не воспринимали. Правда, были на то у них основания, если учесть, сколько агентов КГБ бездельничало "под крышей" МИД, ТАСС, Аэрофлота, АПН и прочих заведений, уполномоченных вступать в контакт с иностранными гражданами и учреждениями.

Только в издательстве Николая ни в чем не подозревали. Он был единственным мужчиной в своей редакции, и этого было достаточно. За минувшие годы испытал на себе чары каждой своей подчиненной, но всем сумел отказать в деликатной форме. Нет, Николай никогда не мечтал уйти в мужской монастырь, и не боялся сплетен. Просто был твердо убежден, что служебные романы придуманы не для него, да и немало было горьких примеров среди близких приятелей, для которых любовные похождения на работе заканчивались весьма плачевно.

За моральным обликом и личной жизнью советского человека зорко следили все, кому не лень, - коллеги и соседи, комсомольская, партийная и профсоюзные организации, не говоря уже о начальстве и отделе кадров. Они не очень строго судили и наказывали тех, кто гулял на стороне, по принципу "с кем не бывает?" Но если женатый мужчина намеревался жениться во второй раз, на защиту неписаного брачного кодекса вздыбливалась общественность. Покусившегося на святость семейных уз начинали поносить и прорабатывать на собраниях, беззастенчиво копаясь в интимных подробностях его жизни, смакуя каждую деталь. В таких условиях только самые мужественные и упрямые могли выстоять и настоять на своей правоте.

Чумак не был обделен любовью в семье, никогда не задумывался, почему любит свою жену. Ведь любят не за что и не почему, а просто любят. В женском обществе чувствовал себя легко и свободно, ко всем относился ровно, не придирался и не делал поблажек. У него не было любимиц, и за это его все любили. А когда на первый день рождения, отмеченный при нем в редакции, новый заведующий пришел с женой, ничем не подчеркивавшей статус первой дамы, он совсем покорил сердца своих сотрудниц, и после того никаких трудностей на работе не испытывал.

* * *

В тот момент, когда Николай вернулся в редакцию, в Москве, видимо, нигде не выбросили дефицит, и вся женская команда была в сборе. Пили чай, наводили красоту, а самые сознательные занимались делом, за которое дважды в месяц их просили расписываться в платежной ведомости. Деньги, конечно, небольшие, но на жизнь как-то хватало и даже кое-что удавалось отложить на сберкнижку, летом - съездить на курорт и не задумываться о старости. Пенсия, понятно, скудная, но с грехом пополам покрывала все расходы на квартиру, и оставалось достаточно, чтобы поесть и одеться. Главная проблема - не деньги, а возможность рационально их истратить, купить, что хочется при всеобщей нехватке продовольственных и промышленных товаров.

Молодежь, особенно девчонки с университетскими дипломами, в издательстве не задерживались. Незамужние, быстро раскусив, что "хороший семьянин" проставлено в служебных характеристиках коллег не для красного слова, искали счастья вдали от рабочей суеты. А замужние пропадали в магазинах. С утра уйдет одна, позже позвонит подруге, что уже заняла очередь, и вся редакция срывается с места. Конечно, можно не отпускать, но кому охота портить отношения? Да и для своей семьи всегда что-то нужно.

Видимо, за эту вольницу и любили женщины издательство. А если здраво рассудить, чего здесь торчать? Ставки низкие, перспективы призрачные. Зато никто не лезет в душу, не следит за соблюдением трудовой дисциплины. Когда ты пришел на работу, когда и куда исчез - сугубо твое личное дело. Лишь бы вовремя выполнил задание.

Старослуживые в издательстве тоже водились - из тех, кого приняли на службу четверть века назад, остатки поколения, сохранившего верность труду и дисциплине. Стойко противостояли новым веяниям, заграничных сувениров нужным людям не дарили, пили в кругу старых друзей, а потому за рубеж их пускали лишь в краткие и максимально загруженные командировки, когда никак не обойтись модной вертлявостью, а требуются знания и опыт.

Им было заказано участие в бестолковых симпозиумах, тоскливых семинарах и шумных конференциях, которые организовывали и оплачивали любознательные иностранцы, донельзя озадаченные перестройкой и пытавшиеся понять, чем им это грозит. Их не допускали к теплым встречам с общественностью за границей, которые проводили общества дружбы, и прочим лакомым мероприятиям, где можно было отдохнуть душой и телом, не чувствуя никакой ответственности.

В равной мере не светило поехать переводчиком или руководителем делегации туристов, что предполагало бесплатный проезд и кормежку плюс командировочные в валюте. Все это - из кармана советских граждан, которым за их же счет родная партия оказала высокое доверие, отпустив поглазеть на враждебное и заманчивое зарубежье. Капиталистические страны разрешалось посетить раз в пять лет и прочие - раз в три года, чтобы не выработалось привыкания к хорошему и поэтому чуждому настоящему советскому человеку образу жизни.

Работники издательства могли, естественно, никуда не выезжать за государственный счет, но прожить на мизерную зарплату без иновалютной подпитки - затруднительно. Либо собирай оброк с авторов и переводчиков, либо подлаживайся к начальству и отправляйся в командировку. Третьего не дано. Да и нельзя готовить к печати переводы иностранных книг, не имея ни малейшего представления о жизни за пределами своей страны. Впрочем, о рабочих аспектах поездок за границу мало кто думал и меньше всех, судя по всему, в отделе кадров и вышестоящих инстанциях.

В цене были не знание и умение, в том числе способность изъясняться на чужих языках, а степень приближенности к сильным мира сего. Их родственники ездили в первую очередь, во вторую - приятели директора и его заместителей, вне очереди - КГБшники, без которых не мыслился трудовой процесс ни в одном советском учреждении, а потом уже все остальные, но предпочтение отдавалось тем, кто умел отблагодарить за оказанное ему внимание ценными подарками. Такой порядок существовал, насколько знал Николай, во всех присутственных местах, так или иначе связанных с зарубежьем.

Новость о грядущей поездке в Лондон была воспринята в редакции с ликованием, и Николай получил массу ценных советов.

-Завтракать будешь в гостинице, если стоимость завтрака включена в стоимость номера, а обедом и ужином тебя накормят знакомые, - втолковывали бывалые путешественницы, позабыв от радостного возбуждения, что их заведующий едет в Лондон не первый раз. - Обязательно возьми кипятильник, сахар, чай, колбасу и мясные консервы.

-Экономика должна быть экономной, как учил нас лично товарищ Леонид Ильич Брежнев, когда иссякли нефтедоллары, затраченные на построение коммунизма для одной отдельно взятой семьи генерального секретаря ЦК КПСС,- подытожил Николай. Раздал для читки рукописи и прочие бумаги, не терпевшие отлагательства, и побежал по делам.

* * *

Оставшиеся до отъезда дни крутился быстрее белки в колесе, и все успел, даже закупиться водкой, селедкой и черным хлебом для знакомых в Лондоне, а напоследок забежать к начальству. Там ничего нового не услышал, и поспешил домой, в уютную квартиру в девятиэтажном доме на набережной, о котором соседи любовно говорили: "Его строили пленные немцы", что, по их убеждению, гарантировало высокое качество.

Квартира досталась ценой огромных усилий и всех денежных накоплений за годы загранкомандировок. В ней проживала семья какого-то замминистра, с годами разросшаяся за все мыслимые пределы после того, как сыновья переженились и поселились с родителями. А когда появились внуки, стало ясно, что нужно разъезжаться. Но даже при согласии обеих сторон потребовалось доставать десятки справок и переварить кучу бумаги, чтобы удовлетворить аппетит чиновников, следивших за тем, где и как живут советские люди. Немало денег ушло на взятки и подарки, но Чумаки об этом нисколько не сожалели.

Не в пример своим сверстникам, после свадьбы они не записались в длинную очередь желающих получить бесплатно жилплощадь от государства и не стали обреченно ждать у моря погоды, а заняли денег, где смогли, и купили крохотную кооперативную квартиру. Там можно было только сидеть и лежать, а передвигаться - очень осторожно, дабы не нанести урона себе и окружающим предметам. Эту клетушку и обменяли на нынешние трехкомнатные хоромы с высокими потолками и видом на реку, за что, естественно, пришлось доплатить, и заодно расстаться с комнатой в коммуналке, доставшейся Николаю в наследство от родителей, погибших в автомобильной катастрофе.

Николай тихо прикрыл за собой дверь и прислушался. В доме царила тишина. Видимо, Сергей трудился над конспектами, а Лена творила чудеса на кухне.

Накануне отъезда решили провести тихий семейный ужин и пригласить родителей Лены, чтобы дать им возможность отвести душу по поводу нового поворота в судьбе Чумаков. Естественно, многое уже обсудили по телефону, но проводной связи по укоренившейся издавна привычке не доверяли. "Это не телефонный разговор", - бросали вместе с трубкой, как только выходили за рамки шаблонных фраз. Самым сокровенным предпочитали делиться с глазу на глаз, лучше всего на кухне и вдали от телефонного аппарата, который считался источником прослушивания.

Нет, Чумаки и их соотечественники не страдали манией преследования, и с психикой особых проблем не наблюдалось. Но в памяти довоенного поколения зарубцевалось необъяснимое исчезновение милых соседей после ночного визита мрачных парней в темных кожанках. Не забылись и жесткие публикации в центральных газетах, которым тогда слепо доверяли, о "врагах народа", не далее, как вчера слывших любимыми вождями.

Дети выживших и выстоявших после военного лихолетья мыслили и жили по-иному, многие воспрянули духом при недолгой хрущевской оттепели, но с появлением советских танков на улицах Будапешта и Праги вновь наступили заморозки, и опять пришлось таиться и помалкивать. Случайно или закономерно, мысли советских граждан не совпадали со словами, которые они произносили публично. Они говорили не то, что хотели, что накипело в душе, а то, что от них ожидали, что было принято говорить.

Доносы и анонимки - единственная область письменного и устного народного творчества, усиленно поощряемая властями, - в годы правления Брежнева были не в чести, как при Сталине, но все еще пользовались повышенным спросом. Расслабиться можно было только в кругу семьи или близких и давних друзей-единомышленников. При желании можно, конечно, поспорить с кем угодно, но при этом точно знать, что не имеешь дела с добровольным помощником компетентных органов, которые, если не упекут в психушку за непотребные высказывания ("антисоветский образ мыслей"), то уж наверняка напрочь сломают карьеру, а то и хребет.

Советские люди жили в двух измерениях. В одном учились и работали, растили детей и ходили в гости, копали картошку на шести сотках, отведенных властями каждому, кто дружил с землей и мог себя обеспечить ее продуктами, томились в очередях и глушили водку, чтобы затуманить сознание (не зря в народе говорят: "залить зенки"). В другом - ездили на комсомольские стройки, участвовали в социалистическом соревновании, заучивали кодекс строителя коммунизма, ковали нового человека, томились на митингах и собраниях, следили друг за другом и славили вождей. Им внушали, будто "советский человек - звучит гордо", "а смотрится жалко", добавляли они. Двуличность общества вела к раздвоению личности. На людях говорили одно, дома - прямо противоположное и ни во что не верили.

Николай обвел глазами близких и подумал: "Семья. Если использовать партийную терминологию, - надежный тыл, от прочности которого во многом зависят успехи на фронте".

Фронтом, конечно, считалась работа. При советской системе иного слова не подберешь, потому что "вся-то наша жизнь есть борьба", как пели по радио и показывали по телевидению изо дня в день. Песнями не ограничивались и создавали условия, когда с боя приходилось брать одежду и продукты. Просто купить все необходимое могли только избранные, номенклатура, в особо отведенных торговых точках и отделах крупных магазинов. Если Америку величают "страной равных возможностей", то Советский Союз можно было по праву назвать "страной упущенных возможностей", жизнь в которой походила на бесконечную полосу препятствий.

* * *

После ужина устроились в гостиной.

-Жаль с вами расставаться, - сказал Чумак, - но ведь это не надолго. Зато через неделю мне будет о чем рассказать.

-Лондон, говорят, красивый город? - Несмело предположила теща.

-Мне нравится, - уклончиво ответил Николай, не желая травить душу родственникам. По работе им заграница была заказана, а за свой счет, по туристической путевке, никак не светила. Родители Лены были призваны играть роль заложников, пока их дочь с мужем выполняют свой служебный долг за неприступными рубежами советской родины.

-Я бы с удовольствием поехала в Рим, - вдруг мечтательно произнесла теща.

-Рим очень красивый, - согласился Чумак, - может, даже слишком хорош собой. Бродишь по городу, как по музею. Вокруг не здания, а монументы. Неуютно как-то. Зато в Лондоне чувствуешь себя человеком, а не случайным гостем.

-Верю на слово, - вздохнула теща. - Но поговорим о деле.

Под этим разумелось, что овощи и фрукты нужно обязательно тщательно мыть, не пить сырой воды из-под крана и одеваться по погоде, но теплее. Не удержался от рекомендаций и беспартийный тесть. По привычке, выработанной годами промывания мозгов, он твердо следовал генеральной линии партии, призывал не ронять высокое звание советского человека и проявлять бдительность.

Тесть был не глупым человеком, высоко образованным и превосходным врачом, но нес абсолютную чушь. Николай поймал себя на мысли, что невольно испытывает острую жалость к старикам. Их поколение было искалечено и изуродовано до неузнаваемости постоянными "чистками", тяжким трудом без выходных с перерывом на демонстрации нерушимого единства партии и народа, посулами светлого будущего без какой-либо надежды на просветление настоящего и полной гарантией пересмотра прошлого. Люди, родившиеся до революции, прожили серую жизнь в постоянном страхе за себя и своих детей, за друзей, близких и соседей, и этот страх диктовал речи и поступки.

Только сын, спасибо ему, советов не давал и ни о чем не просил. Николай сразу решил, что при всех обстоятельствах за ценой не постоит и купит Сергею самые модные джинсы.

Настроение в семье царило приподнятое, и даже ленивый кот Лаврентий казался возбужденным, не спал, а посильно принимал участие в общей беседе, посидев на коленях у всех по очереди. Только Лена казалась задумчивой и чем-то озабоченной.

-Странная все же история, - неожиданно вымолвила она.

-Какая история? - Вскинулся Николай, делая вид, будто не понимает, о чем идет речь.

-Ты ведь невыездной, и вдруг тебе выпадает Лондон. Значит, тебя в лучшем случае используют, а в худшем - подставляют.

-Зачем им это?

-Не знаю. Просто не верится в байку о Каменском, который хочет приткнуть свою рукопись именно в ваше издательство.

-Может быть, мы ему очень понравились, - попытался свести разговор к шутке Николай.

-Чем же это?

-Ну, к примеру, директор у нас знатный.

-Гнусный тип ваш директор. Если верить Достоевскому, в смутные времена наверх поднимается всякая сволочь.

-Спорить с классиками отечественной литературы грешно, но Гнатенко ничем не хуже других. Человек системы, как начальники любого ранга. Партию, государство и все учреждения возглавляют люди среднего ума и схожего образования: из духовных семинарий и церковно-приходских школ, недоумки и недоучки, выходцы из глухих деревень и безвестных поселков. Еще одно непременное условие для советского лидера - рост ниже среднего.

-Рост здесь не при чем, - возразила Лена. - Но в принципе ты прав. Порядок назначения верховного правителя соответствует старой доброй традиции, освященной веками. Первая русская императрица Екатерина родилась в захолустье в самой что ни есть простой трудовой семье, легко переходила от мужика к мужику, работала прачкой, грамоты не знала, впервые вышла замуж за барабанщика или горниста, не припомню.

-Вот именно, - подхватил Николай. - Коренных москвичей и питерцев на самый верх не допускают, потому что провинциалы смирные и надежные. Наши вожди - сыновья крестьян и шахтеров, сапожников и мелких ремесленников. Вспомни Сталина, Хрущева, Брежнева. Да и нынешний, богом меченный, от сохи...

-Передергиваешь, - сурово одернула жена. - Это у вас в издательстве привыкли жонглировать фактами, а дома будь любезен не грешить против истины...

-Истина в нашей державе принадлежит государству, - перебил Николай. - Если помнишь, в 1930-х годах у нас провели две переписи населения. Итоги первой не понравились Сталину. Недосчитались восьми миллионов человек. Как же так? Страной правит самый мудрый и гениальный вождь, в песнях поют, что жить становится все лучше и лучше с каждым днем, а народ вымирает. Сталин, конечно, знал, как и почему исчезли эти люди. Только на Украине умерли от голода, по грубым подсчетам, шесть миллионов человек. Массовая коллективизация 1929 года, высылка и расстрелы, неурожай и засуха. Вот и недобор населения. Может, имеет смысл изменить политику? У нас так не бывает, потому что народа все равно много, а вождь один, и он никогда не ошибается. Значит, виноваты организаторы первой переписи. Их наказали, результаты их работы аннулировали и назначили новую перепись. Естественно, численность населения сразу возросла до требуемой цифры в 170 миллионов душ. Как видишь, советская власть умеет добиваться истины.

-Не надо истории, - взмолилась Лена. - Вернемся к Горбачеву. Он не от сохи. Бери выше - комбайнер.

-Все равно не лучше своих предшественников.

Лучше, - парировала Лена, питавшая слабость к Горбачеву. - Он МГУ закончил. У него диплом юриста.

-Да его диплому красная цена копейка в базарный день, - не унимался Николай, очень довольный, что сменили тему и не нужно обсуждать предстоящую поездку, при одной мысли о которой у него сосало под ложечкой. - Горбачев пришел в университет с орденом за работу комбайнером и партийным билетом, не учился, а горел на общественном поприще. Какие могут быть знания, если у него не было времени ходить на лекции? Он же постоянно готовился к собраниям да выступал с речами, хотя до сих пор не умеет грамотно говорить по-русски.

-Преувеличиваешь, - возразила упрямая жена. - Народ его прекрасно понимает.

-Какой народ? - Возмутился Николай. - Народ привык смотреть снизу вверх на своих вождей, внимает, а не слушает, твердо заучил, что инициатива наказуема, и смиренно выполняет приказы. Мне вообще кажется, что покорность в наших людях генетически заложена. В свое время народ поголовно принял христианство. Не потому, что уверовал, а по велению свыше. Князь Владимир распорядился, и погнали стар и млад в реку креститься. Позднее, после революции, всех, у кого были свои мысли и идеи, всех разумных и талантливых истребили либо выгнали за границу, чтобы под ногами не путались и не умничали. Под маркой коллективизации уничтожили крепких крестьян, коренников сельского хозяйства и основу благополучия страны. Поставили во главе колхозов болтунов и лентяев, а перед войной вырубили под корень цвет армии и добили последних образованных партийных руководителей.

-Подожди, - вмешался тесть. - Но войну-то мы выиграли.

-Или мы выиграли, или немцы проиграли, - мрачно изрек Чумак. - Сталин, по-моему, сделал все для того, чтобы накануне войны довести боеспособность армии до нуля. Замучил на Лубянке или расстрелял самых толковых командиров. Остались недотепы и мясники, не знавшие разницы между тактикой и стратегией. Бросали кавалерию против танков и батальоны пехоты - на пулеметы. Сотни тысяч, если не миллионы солдат оказались в плену или погибли только потому, что высшее командование, особенно на первом этапе, воевало числом, а не уменьем. Тупо твердили: "Пуля дура, штык молодец" и пропагандировали Александра Матросова, закрывшего грудью амбразуру вражеского дота из-за нехватки гранат. Но времена Суворова давно прошли. Сейчас нужна современная военная техника, а не героизм от безысходности. Однако дешевле угробить батальон, чем обеспечить его новым оружием. Победу одержали не благодаря, а вопреки воле Сталина.

-Сидел я как-то на скамейке на Тверском бульваре, воздухом дышал, - продолжал Николай. - Рядом пристроилась компания юнцов старшего школьного возраста, болтают о разных разностях. Вдруг слышу, один другому говорит: "Вот если бы немцы дошли до Урала, мы бы сейчас пили немецкое пиво". Наверное, шутил, не знаю, и шутка неудачная, но неприятная и очень показательная.

После небольшой паузы добавил: Надеюсь, вы согласитесь, что побежденные живут сегодня лучше, чем мы? И не за счет американских долларов. У них руководителей избирают, а у нас назначают. Яркий и доступный пример - Гнатенко. Безграмотный и тупой, не знающий своего дела, на Западе он не смог бы претендовать на место посыльного, а здесь - директор. За какие, спрашивается, заслуги? А все просто: угождает вышестоящим и помыкает подчиненными, собственного мнения не имеет. Это номенклатура, и всегда будет занимать руководящие посты.

-Ведь что обидно, - продолжал Николай более спокойным тоном. - Номенклатура - не руководители, это кормушка. А пробиться туда могут только люди, не обремененные знаниями, умением мыслить самостоятельно и желанием сделать добро для своей страны. Каждый думает о себе, заботится о собственных интересах и всю жизнь помышляет об одном - как потрафить начальству, удержаться на достигнутом и при возможности шагнуть выше.

-Так заведено на Руси со времен Ивана Грозного, жаловавшего верным людишкам земли и государевы службы "на кормление", - заключил Чумак. - С тех пор любой чиновник тянет одеяло на себя и на остальных ему плевать.

-С таким настроением ехать в Англию... - протянула Лена. - Ты уж, пожалуйста, там лучше в разговоры не вступай.

-Не буду, не буду, - рассмеялся Николай и обнял жену. - Я им буду рассказывать только о преимуществах развитого социализма. Или какой у нас сегодня с утра социализм? Ярлыков нынче много, всего не упомнишь. В общем, обещаю быть паинькой.

-Может, курить бросишь? - С надеждой спросила Лена.

Это была давняя затаенная мечта всей семьи. Не первый год Чумака уговаривали, убеждали, запугивали, а он не поддавался. Возможно, сказывался украинский характер. Ведь не зря герой известной народной песни Сагайдачный "променял жену на табак и трубку", рассудив, что с женой ему "не возиться, а табак и трубка казаку в дороге пригодятся".

-Если следовать твоей логике, - сказал Николай, - вначале нужно бросить курить, потом - выпивать, не успеешь оглянуться, как в жизни не останется ни одного удовольствия.

Из перечисленных им пороков Чумак не страдал пристрастием к спиртному, что заметно подрывало его авторитет в глазах общественности, чуть ли не ежедневно устраивавшей попойки в разных редакциях по поводу и просто так за здорово живешь. Недопитая рюмка или пропущенный тост на очередных посиделках провозглашались оскорблением и выпадом против коллектива. Николай пытался отшучиваться или ссылался на якобы строгую жену, потом придумал язву желудка, но оказалось, что именно для лечения этой болезни все усиленно рекомендуют регулярно пить русскую водку.

-Вот если бы ты хоть раз мог выпить с Гнатенко на равных, у вас сложились бы совсем другие отношения, - посетовала Лена.

-Так противно же, - упорствовал Николай.

-А жить на нищенскую зарплату не противно? - Язвительно парировала практичная жена.

Такой вопрос не нуждался в ответе. Чумаки жили не бедно, но скудно. Деньги, вроде, водились, но купить-то нечего. Перспектив при нынешнем раскладе никаких. И вдруг долгий мрачный туннель, кажется, закончился и вдали забрезжил пока слабый свет.

На Старой площади по неизвестной причине Николаю решили простить грехи, которых он не совершал. Поводок, на котором Чумаков держали все последние годы, стал чуть-чуть длиннее. А на душе оставался неприятный осадок.


Глава третья. ОН СКАЗАЛ: "ПОЕХАЛИ".

В Шереметьево-2 было не протолкнуться. Международный аэропорт напоминал зал ожидания захудалого железнодорожного вокзала времен минувшей войны либо красно-белого передела. Николай вначале подумал, что идут киносъемки, но тут же отказался от этой мысли. Отсутствовал важнейший в подобной ситуации ингредиент - наряды милиции, обожающей охранять покой околоэкранной публики. Не слепили глаза мощные "юпитеры" и не выскакивали вперед бойкие девушки в брюках с "хлопушками", возвещая очередной дубль. В общем, не было атрибутов, присущих кипучей деятельности киностудии имени самого пролетарского "инженера человеческих душ", который на склоне лет предпочел комфорт и почести правде в своих писаниях, за что его полюбили вожди и почитал народ.

Кино у "воздушных ворот столицы" исключалось еще и потому, что не гремел прикладом человек с ружьем в пропахшей нафталином рваной шинели с георгиевским крестом на груди. Не видно было и его неизменного спутника - человека в потертой кожаной куртке с чужого плеча, приобретенной из последнего гонорара в комиссионном магазине по большому блату. Да и не разыгрывалась, судя по всему, главная сцена, без которой, казалось, теряла всякий смысл картина о событиях непредсказуемого прошлого Российской империи: никто не лузгал семечки, небрежно сплевывая шелуху на загаженный пол.

Участники массовки не походили на загнанных статистов или смиренных загранработников, шарахающихся от собственной тени. В одежде преобладали выношенные до белизны джинсы, толстые свитеры и темные рубашки без галстука, а дамская обувь - сплошь на практичных низких каблуках.

Гости или новые хозяева аэропорта вели себя так, что было ясно - они не проходили через отстойник на Старой площади и не томились в детстве в бесконечной очереди на поклон к мавзолею основателя первого в мире однопартийного государства. Они были слишком раскованными, нормальными, чтобы представить их покорно ставящими свои подписи под правилами поведения советского гражданина за границей.

Обосновались в аэропорту, видимо, всерьез и надолго. На грязный, давно немытый пол у входа и вдоль стен были брошены матрацы, одеяла и походные спальные мешки. Спали также на раскладушках и казенных стульях, расставленных рядами, чтобы расположиться удобнее. Отдыхали в невесть откуда взявшихся старых домашних креслах с плюшевой обивкой и на грудах набитых до отказа чемоданов и картонных коробок, туго перевязанных бельевыми веревками.

Гладко выбритые старики жарко обсуждали международную обстановку, упоенно разглядывали веселые книжки с цветными картинками для детей дошкольного возраста, лениво перелистывали газеты и журналы. Возможно, не по первому разу. Деловитые бабушки бережно раскладывали на серой оберточной бумаге нехитрую снедь явно буфетного производства, зорко присматривая за тем, чтобы хватило каждому едоку.

Женщины кормили грудью младенцев, не обращая ни малейшего внимания на окружающих. Видимо, привыкли. Отцы семейств сидели в глубокой задумчивости над шахматными досками или азартно перекидывались игральными картами, мирно беседовали о делах житейских или горячо спорили о политике. Не слышно только было стука костяшек домино и торжествующего клика "рыба". Зато в углу резались в нарды, а за игроками внимательно наблюдал одинокий милиционер, который никак не мог для себя решить - не запрещенная ли это игра и не следует ли ее пресечь.

В толпе не хватало лишь молодых людей. Вероятно, ушли на промысел за съестным либо толкаются в привычных очередях перед дверями кабинетов с жестким предупреждением "Прием от... и до...". Указывался единственный день недели, когда посетителей пускают за дверь, чтобы в очередной раз отклонить их просьбу. Все это походило на цыганский табор без цыган.

* * *

Чумак огляделся, слегка загрустил и горько пожалел, что отговорил семью от проводов. Найти носильщика или раздобыть тележку для перевозки багажа казалось бесполезным, и предстояло в одиночку тащить через огромный зал тяжелый чемодан и неподъемную сумку. Вроде, нечего брать с собой в Лондон, но перед отъездом, по заведенному обычаю, Николай оповестил по телефону о предстоящей оказии родственников самых близких знакомых по прошлой командировке. Они не постеснялись и натащили груду посылок, писем и передач.

Ведь знают, что работающие в Англии ни в чем нехватки не испытывают. Там торгуют, а не "выбрасывают" или "дают" товар, и в дефиците только деньги. Однако советским дипломатам и журналистам, в отличие от прочих иностранцев, платят по заниженным до голодного предела отечественным меркам. По сравнению с согражданами, не допущенными к работе за границей, они выглядят богачами, а рядом с западниками - бедняками.

Вот и приходится ужимать неизбежные расходы, так как на зарплату в ограниченный Старой площадью срок хочется обзавестись всем необходимым, в том числе бытовой техникой и машиной, на годы до следующей командировки. Хотя, как говорил знающий человек, на содержание одного советского служащего за границей трудится целый колхоз, валюты катастрофически недостает на удовлетворение неуклонно растущих потребностей зарубежных кадров.

Поэтому экономят буквально на всем, в том числе на нижнем белье, мыле и зубной пасте, а им стараются подбросить из Москвы родственники и друзья. В таких ситуациях Николай обычно вспоминал случайно подслушанный разговор на лондонской улице. Мимо кафе-мороженого шла семья знакомого дипломата. "Папа, купи мороженого", - канючил сын младшего школьного возраста, когда деньги требуются только на сласти и кино. "Молчи! - Зло одернула его мать. - С твоими аппетитами мы без машины останемся".

Чумак углядел среди посылок поношенные комнатные туфли и прочую дребедень, которую не то, чтоб за границу везти, дома держать стыдно, но промолчал и сунул в сумку.

Чемодан следовало ставить на контрольные весы при оформлении билета до посадки на самолет, а Аэрофлот разрешал не более 20 килограммов на пассажира. За лишний вес нужно было платить, а платить не хотелось, да и было не из чего. Оставалась надежда незаметно пронести в салон самолета как ручную кладь, раздутую за все мыслимые пределы сумку мимо строгой девушки за стойкой. Чумак был еще в том возрасте, когда можно рассчитывать на взаимность при случайной встрече.

Из нерешительности его вывел веселый окрик:

-Николай, куда это ты намылился на ночь глядя?

С первого взгляда Чумак не узнал в аккуратном и подтянутом мужчине, неожиданно вынырнувшем из непролазной толпы, вечно чумазого, вдоль и поперек перепачканного машинным маслом соседа по автомобильной стоянке. Альфред обычно приветствовал его из-под битого перебитого кузова своего видавшего лучшие времена "москвича" и для рукопожатия протягивал не черную от грязи ладонь, а подставлял сравнительно чистый локоть.

-Куда, куда... - засмущался Николай. - В Лондон, вот куда.

-Ну, ты даешь! Надолго?

-На неделю, по делам.

-В гости за границу советским людям ездить не положено, - назидательно заметил Альфред. - Исключительно по делам и с семьей, но чтоб дома все же кто-то оставался в роли заложника. Хотя партия и правительство направляют на работу за рубеж только лучших из лучших, самых проверенных и доверенных, всем в душу не залезешь, и кто-то может перемахнуть за бугор, как говорят в народе, или избрать свободу, как пишут на Западе. В обоих случаях перебежчика или свободолюбца можно прижать за хвост через родственников, оставшихся на родине.

-Да ладно тебе трепаться, - не выдержал Николай. - Лучше бы помог, что ли?

-Это мы можем, - с готовностью откликнулся Альфред, нисколько не обиженный тем, что его пылкий монолог был грубо прерван, возможно, на самом интересном месте.

Он легко подхватил объемистый чемодан, гордость Чумаков, подаренный женой ко дню рождения в Лондоне, и зашагал прочь, рассекая говорливую толпу синим мундиром Аэрофлота. Подвел Николая к стойке, где были разложены кипы таможенных деклараций, и велел заняться делом, а сам куда-то исчез.

Чумак сосредоточился над серым листком бумаги, отвечая категорическим "нет" на все каверзные вопросы. Кривить душой не приходилось. У него и в самом деле не имелось оружия, наркотиков и прочих редко встречающихся в быту предметов, запрещенных к вывозу, а об упомянутых в декларации "передачах для третьих лиц" он решил благоразумно умолчать.

Все так поступали, а успех или провал контрабандного почина зависел от настроения таможенника: он мог все отобрать, и дальнейшая судьба писем и посылок была неизвестна, или пропустить, не говоря ни слова. Это на Западе, не знакомом с социалистической законностью, руководствовались законами и правилами, а у нас - инструкциями и подзаконными актами или, что гораздо чаще, - интуицией либо настроем души.

Вопрос решался предельно просто: с какой ноги встал утром таможенник, так и решался. Многое зависело и от того, попадешь на досмотр к мужчине или женщине. Первые в той или иной мере просто несли службу, а последним, надо понимать, доставляло удовольствие беспрепятственно ковыряться в чужих вещах или раздирало любопытство: "А чего везут эти загранработнички?"

Всего этого можно было избежать, если оформить отъезд через депутатский зал, помещение повышенной комфортности с мягкой импортной мебелью и баром-буфетом с широким выбором еды и напитков, забытых москвичами и невиданных в провинции. Зал предназначался для официальных делегаций, высших чиновников и народных избранников, профессиональных болтунов, с началом перестройки особо зачастивших за границу. По их словам, "для обмена опытом", хотя трудно представить себе иностранца, которого мог бы всерьез заинтересовать опыт политиков "нового мышления", выплывших на поверхность именно из-за отсутствия жизненного багажа.

Но даже при широком наплыве номенклатуры высокого ранга всегда находили возможность пройти через депутатский зал, т.е. избавиться от докучливых таможенных и прочих формальностей, номенклатурные родственники и друзья, да и просто деловые люди с большими деньгами. Новые времена значительно упростили процесс доступа к депутатскому залу. Если раньше безотказно действовал звонок по "вертушке" либо красный мандат, теперь можно было просто заплатить, "дать на лапу".

* * *

Чумак не принадлежал к числу избранных или богатых и честно трудился над заполнением таможенной декларации. Не успел он проставить сумму суточных в валюте, которые кряхтя и стеная отслюнявил ему в бухгалтерии издательства старорежимный счетовод, как вернулся Альфред.

-Погоди секунду, - сказал он, переводя дыхание. - Надо коллег предупредить, что я встретил приятеля и буду провожать, а то еще ненароком запрягут в работу.

Альфред переговорил с кем-то по переносной рации и снова взялся за ручку чемодана. Конечно, мог бы доложиться и раньше, пока Чумак возился с таможенной декларацией, но видно, очень хотелось пустить пыль в глаза приятелю, продемонстрировать, что рация болтается на шее не для красоты.

В компании с Альфредом таможенный контроль оказался не в тягость. Скучающий чиновник даже не взглянул на экран, высветивший содержимое чемодана и сумки. Не прерывая болтовни с Альфредом, выписал квитанцию на валюту и пожелал счастливого пути. Вполне искренне, как доброму знакомому. После чего приободрившийся Чумак дисциплинированно встал в длинную очередь к стойке, за которой привычно строгая девица в синей форме оформляла билеты и багаж.

-Чудак ты, чтоб не сказать хуже, - осудил его смиренность Альфред, забрал у Николая билет и паспорт, подхватил чемодан и прошел вне очереди. Девушка за стойкой среагировала моментально. Документы промелькнули через ее руки, чемодан плюхнулся на ленту грузового конвейера, минуя контрольные весы, и Николай полетел проходить паспортный контроль.

-Встретимся по ту сторону государственной границы, - напутствовал его Альфред, власть и обаяние которого, видимо, не распространялись на стражей в зеленой форме.

Пограничник в стеклянной будке чем-то неуловимо напоминал манекенщицу на подиуме, такой же надменный и неприступный. Он нехотя принял документы, брезгливо перелистал и, остановившись на фотографии, стал придирчиво сверять ее с оригиналом. В Николая уперся немигающий неподкупный взгляд. Стало неуютно и не по себе. Захотелось в чем-нибудь покаяться или сознаться и оставалось только решить в чем именно. Из будки доносились непонятные шорохи и легкое постукиванье, и на пятой минуте томительного ожидания Чумак, наконец, понял, что должен пережить иностранный агент-нелегал, возвращающийся на родину после смертельно опасного задания.

Да что там шпионы! Николай знал ветерана ТАСС, которого вот так же продержали перед пограничником минут двадцать, а потом предложили: "Пройдемте!" Отвели в серую комнатушку, смахивавшую на тюремную камеру, для порядка обыскали и выпустили. На прощанье посоветовали тихо вернуться домой и никуда больше не рыпаться. Он ерепенится: "Объясните, пожалуйста, в чем дело?" А они успокаивают: "Поезжайте. Если надо, вам все объяснят. В свое время". Он несколько лет бегал по инстанциям, а в промежутках лежал в больнице с подозрением на инфаркт. Но так и не смог докопаться до причин, по которым ему закрыли командировку и завернули в аэропорту, хотя все документы были в полном порядке. Позже его выпустили за границу, но зачем однажды потрепали нервы, так и осталось тайной.

С такими мыслями маяться в тесном закутке Чумаку было тошно. Но когда стало совсем невмоготу, пограничник без видимой на то причины подобрел лицом, вернул бумаги и по-прежнему молча открыл железный турникет на выход. Чумак буквально вывалился на волю.

-Нет, ты мне скажи, - допытывался у Альфреда по пути на посадку, - почему они всегда молчат и никогда не улыбаются? Ведь нормальные ребята. Они теперь служат в охране наших посольств за границей, и я с ними не раз ходил на рыбалку и таскался по магазинам. Что им мешает вести себя по-людски?

-А ты знаешь, сколько получает пограничник? - Возразил Альфред. - Конечно же, не знаешь. А сколько ему приходится преть в стеклянной будке за одну смену?

-Согласен, им, скорее всего, нелегко. Но ведь иммиграционные чиновники во всех странах - образец предупредительности и вежливости. Кого первым встречает иностранец на нашей земле? Пограничника. Какое у него складывается о нас, в том числе о нас с тобой, первое впечатление? Подумать страшно!

-Куда хватил! У вас там за границей вообще принято расшаркиваться да раскланиваться, сыпать вокруг почем зря "спасибо" да "пожалуйста". Он мне там мой паспорт возвращает, говорит: "Спасибо", и улыбается гад. За что спасибо-то?

-Так не за деньги же они становятся вежливыми. Они так воспитаны.

-Ну, конечно. Частные школы, частные колледжи. За все надо платить. А у нас всё бесплатно. Пограничника кто воспитывал? Комсомол и армия. Да не просто старшина из хохлов, а сам КГБ. У него же над койкой вместо фото кинозвезды висит портрет Павлика Морозова, и он самого себя денно и нощно подозревает во всех смертных грехах и к замполиту ходит исповедоваться. А ты хочешь, чтобы он, находясь при исполнении, тебе, видите ли, улыбался. Ты кто такой? Давай лучше выпьем по маленькой.

Сказать было проще, чем сделать. Все подходы к лестнице, ведущей на второй этаж к заветному буфету, были забиты отъезжающими с баулами, корзинами, беременными пластиковыми пакетами и пухлыми портфелями, куда можно было втиснуть, по данным из надежных источников, не меньше шести бутылок. В салоне самолета предстояла нешуточная борьба за жизненное пространство. Видимо, ожидалась посадка не только на Лондон, и народа была тьма тьмущая. По логике, свойственной советскому общепиту, буфет был закрыт.

-Сейчас организуем, - успокоил погрустневшего Николая его вездесущий спутник и юркнул куда-то за угол. Через пару минут появился в обнимку с немолодой блондинкой, нежно нашептывая ей на ухо. Она лениво кривила ярко красный рот в улыбке и, казалось, была целиком поглощена беседой с Альфредом, но дело свое знала. На стойке бара возникли две рюмки и бутылка армянского трехзведочного коньяка, о котором у Николая сохранились самые теплые воспоминания со студенческих лет, но в перестроечной продаже его почему-то не было. За выпивкой последовали две чашечки дымящегося кофе, распространявшие дивный аромат, и куски рафинада на блюдце, несколько портившие картину невиданного сервиса.

"Вы уж тут без меня управляйтесь", - приласкала взглядом на прощанье буфетчица и покинула стойку. "Куда же вы? А мы как же?"- Застонали вокруг. "Товар принимаю. Между прочим, для вас", - отмела приставания страждущих хозяйка торговой точки, понаторевшая в дебатах о достоинствах и недостатках советского сервиса. "Так самолет же уйдет!" - Возмущались снедаемые жаждой пассажиры. "Никуда он не денется. Нам план надо выполнять. Вот выполним, он и полетит". С этими словами провалилась, как сквозь землю. Ее предсказание сбылось - вылет задержали почти на час, хотя объяснить это плохими погодными условиями было бы затруднительно.

-Ну, ладно, за нашу встречу. Хороший человек, сам знаешь, - не профессия, а явление, крайне редко встречающееся в нашей жизни. Так что за тебя, за мягкую посадку и чтоб мы здесь пили не в последний раз, - пожелал Альфред и бросил содержимое рюмки в рот отработанным долгой практикой жестом.

Сказывались многодневные тренировки на автостоянке, по вечерам превращавшейся в мужской клуб не хуже английского, но без пошлой роскоши. После работы никто, как правило, не спешил к домашнему очагу. Каждый слегка задерживался в надежде встретить знакомых, переброситься парой слов. Машины у всех были не первой молодости, и обычно кто-то ковырялся в двигателе, разбирал, чистил, скоблил, собирал. К нему подтягивались помощники и советчики, а затем появлялась первая бутылка. Мужики расслаблялись, используя отсутствие жен и подруг, и пили все подряд, пока оставались деньги. Наутро соглашались, что "хорошо посидели, потолковали по душам", хотя никто не мог вспомнить, о чем толковали.

После второй рюмки Николай решил все же прояснить ситуацию с цыганским табором в Шереметьево:

-Что у вас за бардак внизу?

-Обижаешь, - получил в ответ. - Сразу видно, что не знаешь истории, обычаев и традиций древнейшей профессии. Ведь под бардаком ты имеешь в виду беспорядок, а в борделе, даже самом заурядном, чтоб ты знал, всегда царил образцовый порядок, чистота и высокая штабная культура. Так что у нас не бардак, а чисто советское явление, временные трудности, переходящие в постоянные. Диалектика.

Альфред закурил и продолжал:

-Если помнишь, первый советский космонавт обронил ненароком историческую фразу. Он сказал: "Поехали" и махнул рукой, как поется в песне. Отдельные неразумные соотечественники поняли его буквально и со временем снялись с насиженных мест. Одни стремятся на историческую родину, неожиданно услышав зов предков. Другие наоборот хотели бы оставить родные могилы далеко позади и забыться в неведомой стране за океаном. Едут из Сибири и Дальнего Востока, Средней Азии и Закавказья, а самолетов Аэрофлота на всех желающих путешествовать не напасешься.

-Скажем, решил человек уехать, - продолжал специалист по авиаперевозкам. - Оформил документы, продал все, что мог, и прибыл в Москву. Думал, куплю билет и только меня и видели, а билетов нет, остановиться здесь не у кого, мест в гостиницах, сам понимаешь, всегда нет. Вот и живут в аэропорту. Гнать с милицией нельзя, потому что чревато международным скандалом. Не зря здесь западные телевизионщики днюют и ночуют. Значит, терпим. Авось, образуется. Согласись, что у нас большая часть жизни уходит на то, что мы чего-то ждем и на кого-то надеемся. Советским людям к этому не привыкать.

* * *

Слушая Альфреда, Николай решил, что мужской клуб на автостоянке придется перестраивать. Может, ввести "сухой закон", чтобы люди, наконец, услышали друг друга, но сразу же признал, что без спиртного мужики собираться не станут. Сидеть "на сухую" никто не согласится. По-иному не умеют, не приучены. Водка - единственный способ забыть о повседневной мерзости на работе и в быту.

-Кстати, - вспомнил Чумак, - а как будем расплачиваться за угощение?

-Не твоя забота, - отрезал Альфред. - У нас здесь свои отношения и свои счеты. Если хочешь быть принципиальным, можешь привезти девушке сувенир из Лондона.

Дальнейшие дебаты о форме оплаты пресек металлический женский голос, возвестивший посадку на самолет Аэрофлота, следующий по маршруту Москва-Лондон. Альфред, зная недостатки Чумака, молча сунул недопитую бутылку за пазуху, не стал настаивать, чтобы закончили. На прощанье расцеловались, и Николай двинулся к отсеку, где уже бурлила и волновалась толпа желающих попасть на Британские острова.

Среди них всегда можно было безошибочно определить иностранцев. Нет, не по одежде. Давно прошли времена, когда советские граждане выделялись расклешенными брюками, если мода диктовала узкие, и наоборот. Достаточно вспомнить первое турне на Запад Хрущева и Булганина. Они ступили на английскую землю в длинных одинаковых светло-серых макинтошах, из-под которых выглядывали брюки, способные сочетаться только с косовороткой, распахнутой трехрядкой и сапогами в гармошку.

Точно такой макинтош выдали Чумаку перед первой поездкой за рубеж. Это произошло на складе особого назначения на окраине Москвы, когда свежевыпеченного выпускника института международных отношений, специалиста, как говорилось в дипломе, по странам Запада, снаряжали переводчиком для работы с советскими военными экспертами в Ираке. Арабского языка Николай не знал, но работодателей из Генштаба это не смущало. Они вообще были не в ладах с иностранными языками.

В огромном помещении размером с футбольное поле орудовал толстощекий мужичок с манерами дореволюционного приказчика. Он внимательно выслушивал пожелания клиента, соглашался, хвалил за тонкий вкус, но выдавал только то, что считал нужным. В результате Николая снабдили костюмом из сверхпрочной ткани немаркого цвета, белой рубашкой, которая мялась от легчайшего прикосновения, темными носками на резинке, терявшей упругость после первой стирки, негнущимся галстуком, вышедшим из моды еще до войны, и черными твердыми, как камень, туфлями. Все отечественного производства, рассчитано на века, чтоб внукам досталось, и все под расписку.

Вспоминать об этом сейчас было смешно и немного грустно, если не забывать, как тогда выглядели сограждане Чумака, не имевшие доступа к номенклатурным распределителям. Ну, а теперь и свои, и чужие одевались более или менее однообразно.

Но если родители постоянно одергивают своего ребенка, можно твердо сказать "Это наши", потому как иностранцы никогда не мешают детям резвиться в общественных местах. Да и вид у советских загранработников всегда важный, напыщенный, самодовольный. То ли боятся уронить и не суметь вовремя поднять достоинство советского человека, то ли очень уж гордятся своей избранностью: не всякому дано пересечь рубежи своей страны за казенный счет. А определяющий фактор - количество ручной клади. Чем больше пакетов и сумок, которые нужно протащить в салон самолета, тем больше уверенности, что человек говорит и мыслит по-русски.

Нельзя сказать, что Чумак презирал своих коллег по работе за границей, просто знал им истинную цену. За рубежом ломались даже самые, казалось, достойные и порядочные люди. Если в Лондоне и Вашингтоне еще помнили о работе, то, к примеру, в Африке думали исключительно о том, что и где купить по дешевке. Нет, в западных странах тоже об этом не забывали ни на секунду, но приходилось оправдывать свое пребывание делом, поскольку за дело спрашивали в Москве. Ну, и, возможно, влияла общая атмосфера: в Англии и Америке местные жители трудились на совесть и невольно заражали своим примером.

Впрочем, Николай не торопился осуждать лодырей. Любовь к работе и профессиональные навыки всегда играли подчиненную роль в сравнении со связями и кристально чистой, с точки зрения отдела кадров, анкетой. В редакцию стран Европы ТАСС, где одно время работал Чумак, часто приходили знающие и работящие выпускники языковых вузов. На первых порах очень старались, выкладывались, а затем начинали понимать, что это никому не нужно и никем никогда не будет оценено по достоинству. Они видели, кто и почему идет на повышение, и это не имело никакого отношения к труду. Со временем активности убавлялось, инициатива пропадала, а ребята приспосабливались и жили по законам общества, бесконечно строящего коммунизм.

Николай встретил такого строителя в Эфиопии. Вице-консул, немолодой, четверо детей, дальний родственник МИДовского кадровика, законченный бездельник. "Меня сюда прислали как многодетного, чтобы выправить материальное положение", - терпеливо разъяснял он всем, кто ожидал от него работы, и продолжал заниматься личными делами.

Он выделялся на общем фоне советских граждан, которые с пионерского костра так тщательно скрывали свои мысли, что мыслительный процесс давался им с трудом. А родственник кадровика был либо слишком глуп, либо настолько уверовал во всемогущество блата, что не считал нужным делать вид, будто занят чем-то полезным, по примеру всех других. Над ним подшучивали, но никто не осуждал. Более того, многие завидовали. Это был человек Системы, который, казалось, не нуждался в зонте во время дождя, потому что мог пройти сухим меж струйками.

Чумак был лишен этой способности. Не стал искать глазами среди попутчиков знакомых, дабы восстановить, если потребуется, нужные связи, и прошел в салон самолета.

Глава четвертая. РАЗБИТОЕ ЗЕРКАЛЬЦЕ.

Толпа неприкаянных в здании аэропорта подготовила Чумака к неизбежности сутолоки и неразберихи в чреве самолета, но на поверку оказалось, что все прямо наоборот.

Хотя для простых людей авиабилет был пределом мечтаний, и Аэрофлоту полагалось трудиться с полной нагрузкой, в салоне просматривались свободные места, забронированные и не востребованные важными министерствами и ведомствами, что несказанно удивило бы иностранца, воспитанного в чужеродных условиях уважения к дебиту и кредиту.

Правда, мудрые иностранцы не спешили воспользоваться услугами Аэрофлота, так как были наслышаны о причудах его сервиса. У них был выбор, в отличие от граждан СССР, лишенных валюты и возможности обращаться в иноземные авиакомпании. А если бы они приобрели из-под полы, скажем, доллары, то им грозил бы арест и тюрьма в полном соответствии с действующим законом.

Чумак устал поражаться безумному расточительству плановой системы. Под разговоры о "бескрайних просторах нашей великой родины и ее безмерных богатствах" кто станет мелочиться и тем более считать? Чиновники строго блюдут только личные расходы, а за пустующие кресла в самолете расплачивается казна. В заповеднике социализма деньги общенародные, т.е. ничейные, и никому нет дела, что они пропадают.

С согласия стюардессы Николай поменял место, устроился у окна, забросив объемистую сумку наверх, и, наконец, обрел покой, наблюдая за предстартовой возней. Спать не хотелось, да и не дадут, пока не пройдет обряд приема пищи.

Из опыта первых командировок Чумак помнил еще те времена, когда на самолетах Аэрофлота старались понравиться пассажирам, баловали их красной рыбой, салатом из крабов и малой толикой черной икры. Тогда в кресле можно было расслабиться, а сейчас ноги некуда приткнуть и чуть ли не упираешься коленями в подбородок. А проголодавшимся клиентам предлагают кусок еле теплой птицы под именем курица, сменившей в печи синеву колхозного концлагеря на желтые пупырышки, при виде которых аппетит улетучивается.

Николай нехотя поковырялся в углублениях пластикового подноса, хранивших зачатки еды, отказался от кофе без вкуса и запаха, дождался, пока уберут подносы, облегченно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Впереди Лондон. Признаться, никак не ожидал, что когда-то удастся вырваться за границу, хотя провел там в общей сложности больше десяти лет и неизменно возвращался с формулировкой "замечаний по командировке не имел". Однако, последняя, казалось, поставила крест на новых поездках.

* * *

Случилось ему оказаться в Эфиопии. Перед отъездом знатоки внушали: "Золотая страна, дружит с Америкой и даже с Израилем. Порядок во всем идеальный, потому что до сих пор сидит император. Вокруг черные, но православные, некоторые попы учились в нашей духовной академии и по-русски говорят не хуже наших дипломатов. Опять же Пушкин у них чуть ли не национальный поэт. Мало тебе? Социализм не строят".

Последний аргумент сыграл решающую роль, когда вопрос о поездке в Эфиопию обсуждался на семейном совете. Чумак как-то рассказывал жене о своем коллеге в заштатной стране Черного континента, приславшим в валютно-финансовое управление ТАСС письмо с просьбой повысить ему зарплату в связи с тем, что "здесь начали строить социализм". Тертые финансисты могли бы, конечно, отказать, но уж слишком бесхитростной показалась им мотивировка. Посмеялись, поскребли по сусекам и изыскали необходимые средства.

Ни для кого не было секретом, что радикальные эксперименты с экономикой по чужим рецептам приводят в Африке к плачевным результатам. Все помнили историю с Занзибаром. Как только там восторжествовал самобытный социализм, чему поспособствовали специально присланные советники из СССР, ГДР и КНР, на рынке и в магазинах вдруг исчезла картошка. Советские граждане были вынуждены гонять за любимым продуктом в Дар-эс-Салам, на континент, легкий самолет, подаренный (неизвестно кем и зачем) островному президенту из Москвы. Благо, экипаж состоял из соотечественников, а их жены не представляли жизни без жареной и вареной картошки.

Так что перспектива поехать корреспондентом ТАСС в Африку прельщала только любителей экзотики и молодых редакторов. Для опытных журналистов в те годы еще был кое-какой выбор. Можно было принять первое же предложение на поездку или подождать в надежде на лучшее. Но в этом случае возникал риск остаться у разбитого корыта. Если в отделе кадров сочтут, что кто-то слишком переборчив и непослушен, перекроют шлагбаум и больше ничего не станут предлагать. Реальным выбором и правом ездить в стабильные и богатые страны обладали дети высокопоставленных родителей и собутыльники большого начальства.

Все прочие делились на выездных и невыездных. Первые должны были иметь партийный билет, жену и московскую прописку. При отсутствии хотя бы одного из трех компонентов переходили во вторую категорию. Силком за границу не отправляли, а дома, хоть и не так сладко, как за рубежом, но жить можно. Если не бояться, что телевизор со знаком качества ненароком взорвется на самом интересном месте в любимой программе, и башмаки отечественного производства, не имеющие аналогов в мире, натрут вечные мозоли. О загранкомандировке можно не мечтать, если всегда иметь под рукой огнетушитель и свято верить в магию мозольного пластыря.

В магазинах шаром покати, и даже с хлебом случались перебои, но страх перед голодом отступал, когда устанавливались дружеские и взаимовыгодные связи с незаметными тружениками торговли. Мяснику следовало платить не через кассу, а прямо из рук в руки, и так же поступать в зеленной и прочих лавках. Крупной удачей считалось знакомство, позволявшее проникнуть с черного хода в подвал большого гастронома, заставленный ящиками, бочками и коробками с продуктами, которые на прилавок не поступали. Какой смысл выставлять на продажу товар по казенной цене, если его можно сбыть иным путем с выгодой для себя? Да и деньги не особо ценились. Продавцы предпочитали сувениры или требовали дружить домами. При соблюдении этих условий за границу тянуло разве что по работе.

Пока черепашьим шагом шло оформление документов на командировку в Эфиопию, пока Чумаков в очередной раз проверяли и просвечивали со всех сторон, Хайле Селассие Первого сбросили с престола и к власти пришли военные, называвшие себя марксистами. Учились, как было заведено при императоре, в Америке, а симпатизировали Советскому Союзу. Наверное, в силу той же извращенной логики, когда все африканцы, вернувшиеся на родину после учебы в СССР, становились отпетыми антисоветчиками и обожали Соединенные Штаты.

Короче говоря, капитаны и майоры, которым не светило выбиться в генералы при прежнем режиме, решили, что спасут себя и свой народ на пути построения нового общества. Как они представляли себе социализм, понять было трудно, так как труды классиков на амхарский, государственный язык Эфиопии, тогда не переводили, а английский язык офицеры знали слабо.

От этой слабости все и пошло. Позднее, правда, им подкинули "Целину" и иные творения современных классиков, переведенные на амхарский в спешном порядке на средства Агентства печати "Новости", за что инициаторов публикаций обвешали дома орденами и медалями. Но тощие брошюрки, отражавшие скудость мыслей лауреата советской литературы и кавалера всех возможных наград, за исключением ордена "Мать-героиня", не пополнили умственный багаж лидеров военной хунты. Да и в Эфиопии могли использовать опыт только "Малой земли" и только в части, касающейся военных действий.

* * *

К тому моменту, когда Николай и Лена, просвеченные КГБ и ЦК, добрались-таки до Аддис-Абебы, по всей стране полыхала гражданская война. Как принято в таких случаях, воевали все против всех и каждого. Знакомый офицер из управления по идеологии Временного военного административного совета Эфиопии жаловался: "Вот вы нам не подбрасываете марксистскую литературу, и приходится отбивать ее в боях с эритрейскими сепаратистами". По обе стороны фронта читали одни и те же скучные труды АПН и воевали оружием советского производства.

Позже борьбу с сепаратистами и приверженцами старых порядков дополнила война с Сомали, где эксперты со Старой площади в свое время создали партию по знакомому образу и подобию, а специалисты из девятого управления генерального штаба помогли наладить армию. На ее вооружение пошла устаревшая боевая техника, которую не успели добить в войне с Гитлером.

Присутствие в Эфиопии советских военных считалось большим секретом. Наверное, поэтому комендантский взвод, охранявший генералов, разместили в бывшем императорском дворце, который находился рядом с гостиницей, где привыкли останавливаться иностранные журналисты. Изучавшие русский язык могли обогатить словарный запас за счет казарменной лексики, когда во дворе дворца проводились занятия по строевой подготовке.

Чумак военных не жаловал, наслушавшись рассказов о "дедовщине", но отношение к генералам резко улучшилось, когда однажды ему позвонил военный атташе, испросил встречу, заехал на машине и отвез во дворец, где Николая ждал сухощавый, не в пример отъевшимся дипломатам, мужчина в джинсах-самостроках. Он оказался одним из стратегов африканских войн СССР.

Не давил авторитетом, как другие заезжие сановники, а вел себя по-простецки и с подкупающей откровенностью попросил: "Введите меня, пожалуйста, в местную обстановку. В посольстве мне всякого наговорили, - пояснил генерал, - но вы, журналисты, - народ бойкий, бываете не только на дипломатических приемах и, конечно, знаете больше того, о чем пишете в Москву".

После такого вступления Чумака понесло, и он обрисовал ситуацию без прикрас и экивоков в сторону "социалистического выбора" и "революционных преобразований в интересах трудового народа под руководством прогрессивно мыслящих военных".

-Случилось мне как-то присутствовать на митинге недалеко от Аддис-Абебы по случаю передачи помещичьей земли крестьянам, - рассказывал Николай. - Столичные партийные функционеры с речами выступали, очень горячились, а народ молча слушал. У меня был переводчик с амхарского, и я его попросил поинтересоваться у стоявшего особняком старика, что тот думает о происходящем. Старик пожевал губами и изрек: "Вот землю нам дают. Спасибо батюшке-императору".

-Выходит, на расстоянии меньше ста километров от столицы люди не знают, что императора давно задушили и похоронили, а землю им дает новая власть, проповедующая социализм, - горько заключил Чумак. - Так что тогда говорить о провинции! Страна-то большая, а читать никто не умеет. Значит, листовками и газетами народ не проймешь. Можно, конечно, попробовать радио, но денег на радиоприемники ни у кого нет, да и на каком языке вещать? Здесь больше сотни племен.

Генерал слушал внимательно, не перебивая, и вопросы задавал короткие и четкие. Своими впечатлениями делиться не стал, поблагодарил, и тепло расстались. Настоящий боевой генерал оказался, в отличие от военного атташе, который в ходе беседы стоял, затаив дыхание, в сторонке и все время тужился принять стойку "смирно", что ему никак не давалось: не мог бедолага втянуть под ремень тугой живот, несмотря на все старания.

В Москве, говорят, вначале долго не могли решить, кого поддержать: Сомали, твердо, по мнению посла СССР в Могадишо, следующую по пути социалистического выбора, или Эфиопию, за которую не менее горячо ратовал другой посол - в Аддис-Абебе.

Встречаясь на совещаниях в Москве, послы друг с другом не разговаривали, хотя жалованье получали из одного источника и, по идее, должны были представлять интересы СССР. Но защищали, видимо, каждый свой интерес: кто перетянет, тому почет и слава. Одно дело - быть послом в стране, которую далеко не каждый член ЦК отыщет на карте мира, и совсем другое - когда эту страну причисляют к разряду не просто дружественных, а идущих по единственно верному пути.

Затем следует обмен визитами на самом высоком уровне, а значит, можно попасть на глаза руководителям такого ранга, что и во сне не приснится, а те благосклонно улыбнутся и чем-то пожалуют. Тем временем "Правда" с "Известиями" захлебываются от восторга, если речь заходит о "коренных преобразованиях на благо трудового народа еще в одном регионе Африки, сбросившей колониальные оковы". Глядишь, посла упомянут и ему орден перепадет, введут в состав ЦК, а позднее перекинут в страну с лучшим климатом и твердой валютой.

Николаю, естественно, не дано было знать, что сыграло решающую роль, когда СССР переметнулся от Сомали к Эфиопии. Идеологические соображения, поддержка "социалистического выбора", связь с православием и Пушкиным, скорее всего, служили прикрытием для достижения практической цели - откусить от Африканского Рога более крупный кусок. Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, насколько Эфиопия больше Сомали. Ее масштабы и стратегическое положение наверняка прельщали военных, которым не терпится дать разгуляться танкам и авиации. Ведь сколько бы ни толковали дипломаты о мире, генералы втайне мечтают попробовать себя в деле, ради которого носят брюки с широкими лампасами.

Ну, и конечно, хотелось насолить американцам, влияние которых сильно ощущалось при императоре. Не терпелось кремлевским старцам сказать бодрячкам в Вашингтоне: "Накося выкуси. Была Эфиопия ваша, а стала наша". Вот и предали прежнего союзника - Сомали и обрели новую головную боль. Так считали американцы. Когда эфиопские власти велели США резко сократить численность посольства, американские дипломаты предвещали советским коллегам, которые всегда толкались в аэропорту: "Вы еще горько пожалеете, что взвалили на свои плечи эту кучу дерьма".

У советских, как известно, собственная гордость, и на мрачные пророчества империалистических супостатов посмотрели свысока. Боевой техники и оружия в Эфиопии заметно прибавилось вкупе с регулярными частями кубинской армии на сомалийском фронте, где шли ожесточенные бои.

* * *

Не дремала и внутренняя оппозиция. В Аддис-Абебе стреляли часто, подолгу и как придется, днем и ночью, в центре и на окраинах. В ход шли винтовки образца начала столетия и современные крупнокалиберные пулеметы. У обочин тротуара, когда Чумак ездил в местное информационное агентство за новостями, валялись трупы с деревянными дощечками, прибитыми ко лбу, и надписью "Враг народа". После очередной расправы с недовольными властью тощие уличные собаки неизменно рыжего окраса жадно лакали человеческую кровь из луж возле шоссе.

Писать об этом Николай даже не помышлял. Москве хемингуэи не требовались. От корреспондента ТАСС ожидали только победных реляций на пути "социалистических преобразований". Такой был порядок - о дружественной африканской стране или хорошо, или ничего, как о покойнике.

И все же работать было очень интересно, хотя с каждым днем жизнь становилась тяжелее и страшнее. Хлебом торговали от случая к случаю, и Чумак выстаивал часами под палящим солнцем в очереди за румяными белыми батонами. Позднее в посольстве стали выдавать белые булки, запаянные в целлофан, как говорили, из стратегических запасов. Твердокаменный, как настоящий марксист-ленинец, хлеб нужно было разогревать в духовке перед употреблением, но вкус оставался каменным.

По телевизору передавали сводки новостей и старые советские фильмы о событиях гражданской войны, что живо перекликалось с местными событиями. Единственным, по сути, развлечением было "домашнее сафари": вечерами, после посещения городского кинотеатра, где случались голливудские фильмы, или кинопросмотра в посольстве Чумаки по возвращении домой раздевались догола и устраивали азартную охоту на блох, которые водились в изобилии во всех общественных местах. На первых порах получалось плохо, но со временем приноровились и поняли, что юрких прыгунов следует крепко зажать пальцами и топить в умывальнике, заполненном водой, а давить мокрыми.

"Для полноты картины всеобщей разрухи не хватает только тифа", - мрачно пошутил как-то Николай, и вскоре был наказан - слег с высокой температурой. Пришлось обратиться за помощью в Русский госпиталь, основанный в Аддис-Абебе еще при царизме, а после революции перешедший в ведение Красного Креста, что предполагало советские порядки. За право работать за границей шла жестокая борьба, в которой побеждал отнюдь не сильнейший, а родственные связи, знакомства или крупная взятка. Желание и умение лечить, знания и опыт не играли никакой роли.

Медицинский персонал набирали, как в четвертом главном управлении министерства здравоохранения СССР, созданном для обслуживания номенклатуры, - по блату и анкетным данным, вне зависимости от квалификации. Их обеспечивали самым современным оборудованием и самыми дефицитными импортными лекарствами, но как ни старались, "полы паркетные, а врачи анкетные", и лечиться там можно было только с угрозой для здоровья.

Помимо своего желания Чумак оказался временно в положении партийного сановника, прошел полное обследование, и ему выдали диагноз грипп. Так и стали лечить, но когда градусник начало зашкаливать и больной уже плохо соображал, принесли таблетки от малярии. Благо, лекарства в Русский госпиталь поступали по линии Красного Креста со всего мира бесплатно, в том числе экспериментальные. Лена знала об этом и решила познакомиться с сопроводительной справкой к пилюлям. Выяснилось, что ее муж от малярии избавится, но в качестве побочного эффекта ему грозит разложение костного мозга. Упрекать врачей было бесполезно, поскольку с их знанием английского языка мелкий шрифт на справке им не поддавался.

Тогда Чумак отважился прибегнуть к услугам американского доктора, более двадцати лет проработавшего в Африке. Он сделал анализы, по своей дороговизне недоступные для его советских коллег, и поставил свой диагноз - тиф, прописал антибиотики. Через неделю Николай пошел на поправку и размечтался о поездке на озеро Лангано в паре сотен километров от столицы, где можно было искупаться, погреться на солнце и прийти в себя с удочкой в руках среди нетронутой африканской природы.

* * *

Такая возможность представилась, когда воюющие стороны то ли начали тайные переговоры о прекращении огня, то ли подошли к концу боеприпасы и ждали пополнения. В общем, стреляли не так часто, как прежде. Передышка совпала с Днем советской армии, а государственные праздники в посольстве отмечали торжественно и пышно, с приемами и собраниями. О работе никто не думал: день готовились, день гуляли и пару дней восстанавливались.

Грех не воспользоваться моментом, рассудил Чумак, получивший к тому времени возможность переложить часть своего бремени на чужие плечи. В ЦК КПСС, видимо, пришли к выводу, что дружественная Эфиопия заслуживает повышения статуса корпункта до отделения. ТАСС получил приказ направить в Аддис-Абебу второго корреспондента, хотя нужды в том не было никакой.

Николай с двумя приятелями решили махнуть на озеро в субботу и вернуться утром в понедельник. Накануне Чумак заехал в посольство и попросил дежурного записать в журнал три семьи, собравшиеся порыбачить на Лангано. Такой порядок ввел помощник посла по безопасности, которому не терпелось знать, где находится каждый из его подопечных.

С утра пораньше выехали двумя машинами. В первой Чумаки, а во второй корреспонденты "Известий" и АПН с женами. Отъехали километров пятьдесят от города, и тут Николай заметил, что машина сзади подает сигнал светом фар, просит остановиться. Оказалось, забыли взять баллоны для газовой плиты. Хотя на озере сохранилось нечто вроде гостиницы, в пору революционных потрясений кормить постояльцев было нечем, и каждому надлежало самому о себе позаботиться.

Чумаки попытались убедить приятелей, что и одной плиты на всех хватит, но строгая супруга Толи Никонова из "Известий" заупрямилась. Надо полагать, посчитала, что ее муж обязан все предусмотреть, а если что-то забыл, его следует наказать за разгильдяйство. После недолгого спора выработали компромисс: жены пересели в машину к Николаю, чтобы дважды не проделать один и тот же путь, и разъехались. Чумак - на озеро, коллеги - назад в город.

До места добрались без особых приключений, если не считать встречи с вооруженным патрулем стражей революции у большого села. На шоссе внезапно выскочила группа голодранцев с винтовками и преградила дорогу. Николай остановил машину и поинтересовался по-русски: "Чего надо?" Английского языка бдительные граждане не знали, а из всего богатства амхарского языка Чумак мог наскрести лишь несколько фраз, которые в данной ситуации все равно бы не пригодились. Да и не было никакой гарантии, что жители этой местности понимают по-амхарски. В Эфиопии изъяснялись на доброй сотне языков и диалектов. Но когда тебе дулом винтовки показывают на выход из машины, знания языка излишни.

-Сейчас обыскивать будут, - догадалась Светлана, жена корреспондента АПН.

-Ну, уж дудки! - Прорычал Николай и показал человеку с ружьем времен гибели "Варяга" мандат, выданный эфиопской госбезопасностью, которую тренировали специалисты из ГДР. Бумага освобождала от необходимости проходить проверку и обыск, которым подвергались с начала гражданской войны посетители всех государственных учреждений, включая почту и телеграф. В городе она действовала безотказно, а в сотне километров от столицы была диковинкой. Засунув ружье под мышку, крестьянин вертел мандат так и эдак, понюхал и поднес к глазам, но читать стал вверх тормашками. Чумак понял, что, как и подавляющее большинство борцов за социализм, строитель нового общества грамоте не обучен. Ее заменяло революционное чутье.

Ситуация казалась безвыходной, и дамы уже намеревались покинуть машину. Припомнили случаи, когда пальба начиналась и по меньшему поводу. Но подоспел старик, из которого революция еще не вышибла привитого императором уважения к белым людям. Накричал на своих соплеменников, постучал о землю суковатой палкой, и вооруженные селяне расступились, дали дорогу.

Дальше все шло, как по маслу. Встречных и попутных машин почти не было. Лишь временами перебегали шоссе бабуины. Когда Николай впервые увидел у обочины обезьяну, в голову пришло "Что делает так далеко от ближайшего селения этот мальчик?" Приземистый бабуин издали действительно похож на крепкого мальчишку, но вблизи сходство теряется: уж больно волосат.

В посольстве рассказывали, что некогда поселился на их территории молодой бабуин. Одно время вел себя прилично, и его охотно подкармливали, а потом стал приставать к машинисткам. Тогда двое дипломатических сотрудников, неуютно чувствовавшие себя в цивильном наряде, затолкали косматого хулигана в багажник машины, отвезли на окраину и выпустили на волю.

По дороге на Лангано было еще одно происшествие, которое позднее вспоминала жена Николая, как дурное предзнаменование. На шоссе чуть ли не под колеса машины неожиданно выскочила полуодетая женщина. Чумак с трудом успел увильнуть в сторону, а женщина, продолжая какой-то дикий танец, метнула вдогонку камень и разбила выносное зеркало заднего вида. "Не к добру, - сказала Лена. - Разбитое зеркало не к добру". Хотя к подобным странным выходкам в Эфиопии пора было привыкнуть.

Говорили, что у эфиопов существует поверье, будто за каждым человеком со дня его рождения следует злой демон. Но если изловчиться и проскочить через шоссе под самым носом автомобиля, демон испугается и отстанет или замешкается и попадет под колеса. В эту байку верили все советские люди, сидевшие за рулем, потому что местные жители переходили улицы и шоссе, как им вздумается, и не реагировали на гудки и сигналы.

У Николая был богатый опыт вождения автомобиля, и до озера, в конечном итоге, добрались благополучно. Сняли комнаты в гостинице и разгрузили вещи. Женщины разложили пледы на песчаном пляже и принялись обсуждать меню предстоящего ужина, а Чумак стал налаживать рыболовные снасти в предвкушении тихой вечерней зорьки.

Место было сказочное. В огромном кратере потухшего вулкана плескалась желтоватая вода, сдобренная щелочью, и на ощупь будто мыльная, прохладная летом и теплая зимой, хотя о разнице между временами года можно было судить только по календарю. По краю остроконечных скал, стороживших дальние подступы к озеру, росли колючие зонтичные акации, а меж деревьев часто бродили группы насупленных бабуинов.

На Лангано водились сомы и неизвестные в России белые рыбы барбусы. Удочку обычно втыкали в песок или укрепляли в камнях и ловили без поплавка. Как только удилище сгибалось от натуги, нужно было подсечь и тянуть. Оставлять удочку без присмотра не рекомендовалось: случалось, отойдешь на минуту, а по возвращении видишь только след в песке - утянула рыба удилище в воду.

На утренней зорьке, если не было клева, развлекали синие птицы, хлопотали на земле, почти не остерегаясь человека, или грузно плюхались в воду, вздымая тучу брызг, белые пеликаны, братья-рыболовы. Вот за эту первозданную красоту, нетронутую и не изгаженную, любил Чумак Африку, с которой началась его самостоятельная работа, что для журналиста-международника возможно только в свободном полете, за границей.

Николай часто спорил с теми, кто утверждал, будто командировка на Черный континент - вроде второго сорта, а настоящим делом занимаются в США и прочих серьезных странах. Поэтому и согласился на Эфиопию, хотя до того работал в цивилизованном Лондоне, где о смуте гражданских междоусобиц знали только по учебникам истории.

Приятной возне с удочками помешал запыхавшийся хозяин гостиницы. Чумака требовали к телефону. Звонил коллега Николая, недавно прибывший из Москвы.

-Ты понимаешь, какая вышла история, - осторожно доверял он телефону плохие вести. - Толя Никонов сбил женщину и, видимо, насмерть. Наверное, тебе лучше вернуться.

Собрались быстро, без разговоров и через пару часов Лена Чумак уже хлопотала в доме Никоновых, давала успокоительное, делала уколы, пригодилось медицинское образование. Тем временем соседи рассказали, как дело было. На обратном пути Толя, естественно, гнал машину, чтобы быстрее обернуться, а на подъезде к городу шоссе переходила женщина с корзиной помидоров на голове. Ей, конечно, сигналили, но она ноль внимания. Потом тормозили, но было уже поздно. Приехала полиция, "скорая помощь", составили акт. В таких случаях первую скрипку играет консульство. Что бы ни решила полиция, виновника происшествия первым же самолетом отправляют на родину от греха подальше, и уж там чинят суд и расправу.

Все это знали, и Никоновы начали упаковывать свои вещи, не ожидая особых указаний. Лена осталась помочь, а Николай ушел домой спать. Наутро его вызвали в посольство.

-Как же это ты уехал, не испросив разрешения и никому ничего не сказав? - Обрушились на него за железной дверью. Чумак несколько опешил от такого приема, но быстро сообразил, что произошла очередная накладка. "Стоп! - ответил. - Давайте пройдемте".

Подвел к дежурному по посольству и попросил показать журнал, в который, сам видел, тот вносил запись об отъезде на Лангано. Журнал оказался девственно чист, но расследование показало, что дежурный перепутал и запись сделал, но в журнале для почты. Инцидент, казалось, был исчерпан. Не был Чумак ни в чем виноват, и все тут. Однако на следующий день на референтском совещании в своем кабинете посол вдруг зачитал отправленную им в Москву депешу, в которой перечислялись недавние случаи "грубого нарушения отдельными лицами правил поведения советских граждан за границей".

Там была и стрельба из пистолета, которую учинил в местном баре подвыпивший военный переводчик, угодивший на отдых в столицу из окопов на сомалийском фронте. Посол не забыл и геологов, которые привезли из глубинки сифилис в тяжелой форме, и пьяного водителя, врезавшегося на полном ходу в митинг торжествующих революционеров по случаю распределения земли. Но наибольшее впечатление на Николая произвела концовка телеграммы, где говорилось о том, что "и журналисты позволяют себе нарушать инструкции", а посему посол просил объявить выговор корреспондентам ТАСС и АПН, а корреспондента "Известий" выслать на родину в 24 часа.

Возможно, посол не знал, что человека, которому вынесли выговор, за границей не держат, или просто лукавил. Но после совещания Чумак подошел к нему и изложил все обстоятельства, включая неразбериху с записями в журналах. Сказал, что есть свидетели, готовые подтвердить его правоту, в том числе заведующий консульским отделом. Посол его выслушал, но не проронил ни слова. Следовал золотому правилу, усвоенному на партийной и комсомольской работе, - не открывать рот, пока не просчитаешь, чем это тебе грозит. Распрощались сухо.

* * *

На следующее утро за Николаем заехал шофер из посольства, который обычно выполнял мелкие поручения резидента КГБ: возил его жену по магазинам или "стоял на шухере", пока его боевые товарищи в чинах и званиях кадрили агентов ЦРУ в баре гостиницы "Хилтон". Там был самый богатый в Аддис-Абебе выбор спиртного и настолько высокие цены, что гулять можно было только за казенный счет. Дипломатам не приходилось рассчитывать, что им щедро выделят на представительские расходы, и в "Хилтоне" охмуряли друг друга агенты соперничающих разведок, зная, что им не помешает никто из сограждан.

-Там для тебя телеграмма из Москвы, - доверительно сообщила "шестерка" спецслужбы, предварительно вызвав Николая во двор, чтобы враг не подслушал. - Верхом пришла, шифрованная. Вот меня за тобой и послали.

Из ряда вон выходящий случай, насколько мог припомнить Чумак. Прежде ему просто звонили по телефону из посольства и приглашали заехать. Правда, никогда не уточняли зачем, хранили государственную и прочие тайны, даже если речь шла о своевременной уплате партийных взносов. Но раньше Николай добирался самостоятельно на своей машине, а сейчас вдруг такой сервис.

Ситуация прояснилась, когда его впустили за двойные стальные двери в святая святых - референтуру, где жили шифровальщики с землистым цветом лица, которым в одиночку не разрешалось покидать территорию посольства, и вручили телеграмму. Кратко и доходчиво корреспонденту ТАСС Чумаку Н.В. предписывалось прибыть в Москву первым же рейсом. Объяснений никаких, а подпись заместителя министра иностранных дел. "Так вот почему меня сюда доставили, а не позволили добираться своим ходом. Испугались, что сбегу к американцам, - мелькнуло в голове. - Если отзывают, конец самостоятельной работе за границей. Теперь Ленку сюда привезут под конвоем. А наши вещи кто будет собирать?"


Глава пятая. СТРЕЛЯЮТ, ПОТОМ ЦЕЛЯТСЯ.

Дальнейшие события развивались по необычному сценарию.

После визита в референтуру и знакомства с шифротелеграммой Чумак понял: остается ждать. А пока решил подкрепиться и отправился в столовую при посольстве, где кормили вкусно, сытно и дешево. Повар раньше работал в одном из лучших московских ресторанов, а продукты закупали оптом с дипломатической скидкой и без пошлины.

"На полный желудок легче думается и новые неприятности нипочем", - рассуждал Николай, поднимаясь из подвала в необъятный приемный холл, из которого широкая лестница вела на второй этаж. Сытый и слегка осоловевший, нарушитель неведомых правил погрузился в кресло недалеко от мощного барьера из темного дерева, за которым скрывался дежурный комендант. Поглядывая в высокий потолок, уходивший на высоту в два этажа, Чумак предался невеселым размышлениям.

Сновавшие вокруг дипломаты, еще вчера встречавшие широкой улыбкой и набивавшиеся в друзья, сейчас здоровались сухо и норовили прошмыгнуть мимо, не задерживаясь, воровато отводя глаза. Хотя телеграмма за подписью замминистра иностранных дел считалась документом совершенно секретным и предназначалась только для адресата, ее содержание, видимо, ни для кого уже не было тайной. Чумак стал парией, и его старательно избегали.

Временами он посматривал на часы, ожидая, что с минуты на минуту в посольство привезут Лену. Но вместо жены перед ним возник дежурный с неожиданным приглашением в кабинет посла на совещание "партактива". Под этим разумелся сбор ближайших помощников посла, одновременно занимавших посты в руководстве партийной организации, куда избирали по должности, а не за личные достоинства и высокий авторитет.

В просторном кабинете посла вдоль двух стен выстроились от пола до потолка застекленные книжные шкафы, навевавшие тоску. Они не отражали литературных пристрастий и вкусов хозяина кабинета, а демонстрировали его положение в обществе. Не библиотека, а подбор изданий, обязательных для служебных помещений высокого ранга. Среди них полные собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма, бесконечные ряды неподъемных томов Большой и Малой Советских энциклопедий, пухлые справочники и толстые словари. На задворках ютились труды маститых советских африканистов. Все - в солидных переплетах, все - для глаз, и ничего лишнего, для души.

Однажды Чумак полюбопытствовал, открыл чисто вымытую стеклянную дверцу и вытащил на свет книгу, покрытую пылью. Из чего заключил, что послы чтением не балуются.

Над головой хозяина кабинета красовался портрет товарища Леонида Ильича Брежнева со всеми присущими ему многочисленными орденами, медалями и знаками отличия. Партийный художник не мог всего предусмотреть, а заказывать новый портрет после очередного орденоприношения было накладно, и время от времени местный самоучка пририсовывал вождю еще одну золотую "Звезду героя". Напротив Брежнева хитро щурился Ленин, так что посол имел возможность вдохновляться на трудовые подвиги, внимательно вглядываясь в любимое лицо со своего кресла во главе огромного стола.

На жестком стуле у входа в кабинет по-сиротски ссутулился Алик Алиев, корреспондент АПН, с серым лицом и потухшими глазами. Чумак понял, что сейчас их будут судить и рядить, обрабатывать и прорабатывать.

Первым взял слово, как полагалось, Анатолий Петрович Катанов, Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Эфиопии, кадровый комсомольский и партийный работник, но без ярко выраженного номенклатурного брюшка. Сухощавый и подтянутый, он чем-то отдаленно напоминал идеолога КПСС позднего разлива Михаила Суслова или тощую котлетку сомнительного происхождения из студенческой столовой, рассчитанной на молодые здоровые желудки, способные переваривать камни.

Вступительная речь Катанова полностью оправдала ожидания Чумака и его худшие предположения. Посол начал с того, что журналисты, конечно, совершили грубый проступок и вину свою, естественно, осознали. Поэтому он попросил Москву не отзывать провинившихся из страны пребывания.

-Я думаю, - вещал посол, - инстанция пойдет мне навстречу, особенно в свете победы эфиопских ("Кубинских", - уточнил мысленно Чумак) войск над сомалийскими агрессорами под городом Дыредава. В этом, товарищи, есть, надеюсь, и наша заслуга.

"Бред какой-то, - думал, глядя на посла, Николай. - Причем здесь Дыредава?" В памяти всплыла картина недавно увиденного поля боя, утыканного черными остовами сгоревших танков Т-34. Сомалийское наступление остановили, но победа досталась дорогой ценой, и было до слез обидно за нашу военную технику, покрывшую себя славой в Великой Отечественной войне. Теперь она нашла свой конец в безбрежных песках африканской пустыни от наших снарядов, выпущенных эфиопами или, скорее всего, кубинцами из наших же противотанковых орудий.

"Нечего мне осознавать и не в чем признаваться. Ничего мы не нарушили, и вины нашей нет", - упорствовал Чумак. Так и сказал, когда ему предоставили слово. Тогда за него взялись дипломатические начальники среднего ранга, разъяснили, какой большой демократ у них посол и какую громадную заботу он проявляет о заблудших овцах из числа журналистов. Все требовали публичного покаяния.

Только консул, с которым довелось встречаться еще в Лондоне, человек честный и бесхитростный, неизвестно как попавший в заграничный гадюшник, безуспешно пытался призвать собравшихся разобраться в фактах. По его мнению, факты говорили о полной невиновности журналистов. В ответ ему дружно накостыляли со всех сторон и заодно припомнили массу личных недостатков в консульской службе. После чего совещание, не сумевшее прийти к нужному для посла решению, объявили закрытым.

* * *

Для Чумаков началась какая-то двойственная жизнь. То ли упаковывать вещи, то ли продолжать работать, как будто ничего не произошло. Проводили в Москву безутешных Никоновых и стали ждать новой каверзы.

Позднее, когда Чумаки вернулись домой, давний приятель, перешедший из МИДа в КГБ, потому что там сразу дали долгожданную квартиру, не преминул просветить своих друзей:

-Вашего помощника посла по безопасности следовало бы разжаловать без выходного пособия. По всем законам и правилам, нельзя держать в стране две недели человека, которого досрочно отозвали из командировки. У кого нервы выдержат? А вдруг сбежишь? Между прочим, - добавлял ехидно, - то, что ты не сбежал, говорит не в твою пользу. У тебя явные отклонения от нормы. Нормальные советские люди бегут еще до того, как запахнет жареным.

Нельзя сказать, что Чумаку не приходила на ум мысль о возможности попросить политического убежища на Западе. Среди американских дипломатов наверняка нашелся бы тип, которому за подобные деяния полагается по службе благодарность. Но что-то удерживало Николая. Нет, не боязнь оказаться лишним и никому ненужным в чужой стране среди чужих людей. Претила сама идея стать перебежчиком, предателем. По-иному такой поступок нельзя назвать, и на Западе, как писали там временами газеты, к невозвращенцам именно так и относились, хотя официально виду не подавали.

А нервы действительно на пределе, и за две недели Чумак потерял десять килограммов живого веса.

Ждали ответа из Москвы, судили, рядили, жили слухами, издергались донельзя. А здесь еще стали донимать доброхоты из посольства, без приглашения "заскакивали на огонек" по вечерам и засиживались до полуночи. Убеждали, что хотят только добра, и хором усиленно советовали не больно ударить себя в грудь и прилюдно признать грехи. "Покаянную голову меч не сечет, - делились народной мудростью. - Авось, пронесет". Солисты хора мягко внушали: "Виноват, не виноват, кого это интересует? Даже если не виноват, а начальник недоволен, начинай каяться. Может, в обиду не даст и помилует".

Лена пожаловалась мужу, что теряет рассудок и способность отличить добро от зла, плохое от хорошего. "Неужели все врут, а правда на нашей стороне? - С тревогой спрашивала она. - У меня голова идет кругом". Как мог Николай старался ее успокоить, но чувствовал, что силы на исходе.

О ситуации в доме Чумаков послу регулярно докладывали, и он выбрал подходящий момент для нового совещания, на которое пригласили Лену и Светлану. На этот раз сходка партактива была подготовлена блестяще. Журналисты были доведены до такого состояния, что соображали с трудом, а их бывший защитник консул-диссидент прошел обработку в разных инстанциях. Так что сложился хор, не выдавший ни единой фальшивой ноты. Обвиняемые во всем сознались и покаялись устно и письменно, а их товарищи по партии проявили свойственную им принципиальность и били лежачих ногами долго и сладострастно.

Через день после того, как невиновные признали свою вину, из Москвы пришла телеграмма, подтверждавшая необходимость незамедлительного выезда на родину.

Значительно позже сведущий человек раскрыл Чумаку загадку поведения посла.

-Понимаешь, какая вышла история, - объяснял приятель, работавший в аппарате ЦК на должности младшего референта. - Послу донесли, что на шоссе сбили насмерть человека, а за рулем корреспондент "Известий". Трезвый, между прочим, что усугубляет его вину. Где-то поблизости еще корреспонденты ТАСС и АПН. В общем, сплошь журналисты, которых в посольстве недолюбливают, потому что живут отдельно от дипломатов, неизвестно чем занимаются, ибо не всегда докладывают о своей деятельности, отличаются нередко свободомыслием и могут сказать на партсобрании совсем не то, что от них хотели бы услышать. Непонятные и, прямо скажем, ненадежные личности. Случись подобное с дипломатом, там, по крайней мере, защищали бы честь мундира и как-нибудь отмыли. С журналистами проще.

-Не стал посол разбираться, опрашивать участников и свидетелей. Накатал под горячую руку телеграмму и бабахнул в Москву, а потом выясняется, что он не прав, маху дал, поспешил. Но разве может ошибаться посол, которого назначает Политбюро ЦК КПСС? - Младший референт вопросительно обвел глазами притихших слушателей. - Правильно, не может. Значит, надо представить дело так, что виноват не он, а ты и ты должен признать свою вину при свидетелях. Все понимают, что ты не виноват, и факты это подтверждают, но не посла же винить?

* * *

В этих рассуждениях просматривалась железная советская логика: виноват всегда стрелочник, а начальство в стороне, потому что начальство. Посол Катанов, как и директор издательства Гнатенко, принадлежал к числу тех советских граждан, которые никогда и ни за что не несут ответственности, поскольку в свое время их причислили к номенклатуре и допустили к кормушке. Они вошли в разряд избранных, непотопляемых руководящих кадров и готовы были руководить чем угодно - газетой, филармонией или министерством тяжелого машиностроения, в зависимости от желаний и прихотей Старой площади, а также личных связей и дружеских контактов с высшими руководителями.

Главным достоинством Катанова, отправной точкой, основой и гарантией его успеха, была идеально чистая анкета: социальное происхождение - из семьи крестьянина, а место рождения - глухое село в глубокой провинции. По определению кадровиков, "пролетарская косточка", т.е. не из рабочих, как того бы хотелось борцам за чистоту партийных рядов, но вполне подходящий материал для производства в чины и звания.

Высшие сановники государства, которым правили выходцы из неблагополучных семей, терпеть не могли образованных и умных. Видимо, осознавали собственную ограниченность и неполноценность, свою дурость, которая стала бы видна на фоне людей, обладавших возможностью мыслить самостоятельно и способных поставить под сомнение правильность заданного партийным руководством курса. Те, кто не умел плавно колебаться вместе с генеральной линией, в круг избранных не допускались.

В анкете Катанова значились и прочие отменные качества, приводившие в тихий восторг работников управлений кадров. Крестьянский сын ушел на завод с первыми пятилетками, а его родители отличились в борьбе с кулачеством. Да и как было не отличиться, если они жили в ветхой халупе, перебивались с хлеба на квас и смертельно завидовали работящим зажиточным соседям? Когда пришло их время, коллективизация, звездный час лентяев и разгильдяев, Катановы не пожалели ни стариков, ни детей сытых своим трудом односельчан. Всех загнали в Сибирь, и сами переехали в крепкую избу.

Как и родители, Анатолий был крупным активистом и графа его анкеты, отведенная общественным нагрузкам, пестрела выборными должностями от секретаря комитета комсомола до ответственного сотрудника ЦК КПСС. В личном деле опускались многие интересные детали, а в них была вся соль.

В родном селе Анатолий не прижился, потому что измерять жизнь на трудодни посчитал ниже своего достоинства. Подался в город и поступил на завод, где платили хоть и немного, но зато регулярно и наличными. Однако работа оказалась тяжелой и грязной, и неудавшийся пахарь сравнительно быстро нашел выход. Когда собирали группу в помощь подшефному колхозу, первой в списке стояла фамилия Катанова. Вскоре он снискал славу безотказного и самоотверженного общественника.

Откуда прямая дорога в комсомол и партию, вечно испытывавших нехватку пополнения из трудового народа. Долгие годы Катанов секретарствовал, научился дремать с открытыми глазами и не храпеть на районных конференциях, откуда приносил домой мелкие дары: апельсины, лимоны и конфеты, которых в то время нигде не было и в помине. Его высоко ценило начальство за то, что не высовывался, выступал только по написанному и никогда не перечил вышестоящим, а когда стал заучивать свою речь наизусть и смог ораторствовать без бумажки, его заметили, и карьера была обеспечена.

Катанов не задумывался над тем, почему когда кого-то куда-то надо выдвинуть или избрать, выбор падал на него. Объяснялось просто: общественной работой занимались бездельники и неумехи. Кто же из мастеров на заводе, будучи в здравом уме и твердой памяти, расстанется с хорошим работником ради того, чтобы он стал комсомольским вожаком? Да и какой уважающий себя человек, знающий свое дело, пойдет в болтуны? Но сложившаяся система жестко диктовала: работяги вкалывают, а профессионально непригодные дают им ценные указания.

Такое Катанову и в голову не могло прийти. Если на первых порах он еще понимал, что хитрит и выгадывает, то со временем свято уверовал в свою исключительность: он призван руководить, потому что коллектив ему доверил. Позднее стали обходиться без коллектива: на собрании зачитывали список нового партбюро, составленный прежним, и замученные долгими пустыми речами люди покорно и дружно поднимали руки в знак полного согласия, чтобы в награду их отпустили домой.

Так и шел Анатолий, а позднее Анатолий Петрович, от одной выборной должности к другой, постепенно привыкая к тому, что на его долю выпало верховодить, пока другие трудятся. Его прогнали сквозь строй учебных заведений, где учебой не досаждали, а считали главным привить послушание старшим по должности и умение скрывать свои мысли даже от семьи. Заодно наводили на связи, которые помогали впоследствии ощущать локоть товарища по марксизму-ленинизму при любых передрягах.

Катанов был допущен в номенклатуру, причислен к спецбуфету и спецполиклинике, спецобслуживанию и прочим привилегиям. Не считал зазорным гонять шофера служебной машины по делам своей семьи, закупать дефицитную литературу по спецсписку и отправлять домой продовольственные посылки при пустых магазинах на улице. Зарплату положили небольшую, но ежемесячно выдавали книжечку с талонами на спецпитание, которых вполне хватало, чтобы прокормить свою семью и семью дочери. Одевались и обувались тоже в спецмагазинах и все необходимое приобретали по ценам, которые вышли из обихода в обычной торговле еще при Сталине. Возможно, поэтому к имени и делам вождя всех времен и народов неизменно относились с должным почтением.

Чем выше забирался, тем выше нос драл, пока не зарвался на министерском посту, после чего скатился до посла в африканской стране, хотя по всем статьям мог претендовать на страну получше. Такой путь диктовали неписаные номенклатурные законы: проворовавшийся или неугодный министр ехал послом, чтобы сохранить привычный образ жизни: своего повара, обслугу и руководящий пост без ответственности за порученное дело.

Посол в Эфиопии, как и директор издательства, был продуктом системы, напоминавшей водоем, на поверхности которого собирается всякая муть. Ткни ее палкой, и она разойдется, обнажив чистую воду, а потом снова сгустится. Ее ничем не проймешь, потому что она всегда плавает сверху. Одна частичка цепко держится за соседа, сама сохраняет плавучесть и других поддерживает. Так и номенклатура. Ей где бы ни работать, лишь бы не работать, а руководить, и пересаживаются виталии никитичи и анатолии петровичи из кресла в кресло и руководят невесть чем и зачем.

* * *

В общем, с послом в Эфиопии все было ясно, но самое обидное, что люди, с которыми Чумак проработал вместе не один год в одной упряжке, не захотели разбираться в том, кто прав и кто виноват. Они прекрасно знали Николая и не могли допустить, что он чего-то там нарушил, но они был продуктом все той же системы и смотрели на мир сквозь плавающую над ними муть.

Вскоре после возвращения из Аддис-Абебы Чумака вызвали на заседание парткома ТАСС. Еще до начала секретарь парткома, который в свое время принимал Николая на работу и знал его досконально, шепотом признался: "Нам позвонили из райкома, велели обсудить и наказать, но не сильно. Так что не боись". Почему и за что наказывать, не уточнил.

Дебаты были предельно сдержанными, и прозвучал только один вопрос "Скажите, а пришлось бы нам обсуждать ваше поведение, если бы Никонов не сбил женщину? Ведь вы, насколько я понимаю, находились в разных машинах и на значительном расстоянии друг от друга?" "Нет, не пришлось", - отрезал Николай, но его ответ не менял положения. Все прекрасно понимали: судить Чумака не за что, а действовать приходилось в указанных сверху рамках. В райкоме обязательно спросят, какие приняты меры. Вот и приняли - вынесли Чумаку строгое порицание и разошлись по домам с чувством исполненного долга в полной готовности к наступающим первомайским праздникам.

Венцом эфиопской истории стал орден "Знак почета". Он полагался "за многолетний самоотверженный труд в сложных условиях Эфиопии", и по разнарядке ЦК одну штуку выделили ТАСС, что вынудило тассовское руководство искать кандидата. Кроме Чумака, никто не вписывался в цэковскую формулировку о награждении, но он числился среди прокаженных. Да, все знают, что ни в чем не виноват, но отозвали же его досрочно из командировки. И орден получил второй корреспондент, пробывший к тому моменту в Аддис-Абебе пару месяцев, "за многолетний..." и так далее. После чего Николай навсегда утратил уважение к чиновникам с рядами орденских колодок на груди.

-А ты чего хотел? - Вопрошал тассовский бонза. - Ты разве не знаешь, как у нас раздают награды? Чтоб ты знал, дают по должности. Скажем, завершили стройку века. Всем - ордена, в том числе секретарю парткома, даже если его избрали вчера, а накануне собрания он прибыл из Москвы и о стройке знает только по газетам. Порядок есть порядок.

Тассовская номенклатура оказалась в гостях у Чумаков потому, что первое время после приезда они не могли успокоиться и без конца советовались, как быть дальше. Стучаться ли в разные инстанции и доказывать свою правоту либо смиренно ждать перемен к лучшему.

С инстанциями вопрос решился сам собой, когда ведавший кадрами в Эфиопии инструктор ЦК с золотой звездой "Героя Советского Союза" на полувоенном френче завершил беседу с Николаем фразой "У вас там вначале стреляют, а потом уже целятся". Короче говоря, в свойственной его категории работников иезуитской манере дал понять, что смысл происшедшего ему понятен, но помочь ничем не может или не хочет.

До того довели Чумаков, что иногда они задавались вопросом "Возможно, и в самом деле что-то было? Не может быть, чтобы все были не правы и только мы правы". В минуты сомнений Николай напоминал жене разговор, который у них состоялся в Аддис-Абебе незадолго до отъезда.

-Ты знаешь, - сказал тогда Николай, - я очень рад, что ты сейчас со мной в эти дни.

Лена его обняла и нежно промурлыкала:

-Наконец-то оценил жену.

-Нет, ты не поняла, - продолжал Чумак. - Я имею в виду, что ты бы ни за что не поверила мне, если бы узнала эту историю в Москве. Через такое нужно пройти самому, чтобы поверить, что такое возможно.

* * *

За первый месяц после приезда из Аддис-Абебы в доме Чумаков перебывало столько народа, что общения хватило на несколько лет вперед и долго потом никого к себе не звали. Гости охотно пили водку, сочувствовали и туманно высказывались в том плане, что "плевать против ветра бесполезно" и "начальство всегда знает лучше". Да и чего было ждать от выпускников однотипных языковых вузов, обслуживавших систему жизнеобеспечения партийной номенклатуры? Что бы ни говорило начальство, как бы оно ни поступало, вокруг все утирались со словами "все божья роса".

Советских людей приучили инициативы не проявлять, потому что "инициатива наказуема", и ждать, всегда чего-то ждать: квартиру, повышение по службе, прибавку к зарплате, путевку в дом отдыха. По сути, все были иждивенцами, прихлебателями при жесткой системе распределения жизненных благ, которую строго контролировали со Старой площади.

Лучше всех обрисовал сложившуюся ситуацию однокашник Николая, работавший в МИДе. Он рассказал то ли анекдот, то ли быль, очень точно характеризовавшую порядки, царившие во всех учреждениях, которые имели дело с работой за рубежом.

-У жены работника нашего посольства в Вашингтоне украли шубу в театре. Сдала в гардероб, получила номерок, а пришла забирать - нет. Муж, естественно, побежал не в полицию, а оповестил в посольстве кого положено. Пропажу, понятно, не обнаружили до их отъезда. Когда они вернулась на родину, бумага с этой историей уже лежала в отделе кадров. Через пару лет пришло время ехать в другую страну, но начальство рассудило так: "Все ходят в театр, но шубы крадут не у всех. Почему именно у его жены украли шубу? Видно, неспроста". И никуда он не поехал. Прошло еще несколько лет, и снова встал вопрос о его командировке. Но люди, облеченные властью, сказали: "Все-таки очень странная история. То ли у нее украли шубу, то ли она украла шубу. Пускай еще поработает в Москве". Еще через несколько лет, когда опять заговорили о его командировке, в отделе кадров уже "сложилось мнение": "Столько лет человек никуда не выезжал. Значит, на то были веские причины. Его жена продолжает утверждать, что у нее украли шубу, но теперь и дураку ясно, что все было наоборот и не у нее, а она сама украла чью-то шубу"...

-Я не к тому, чтобы ты Ленке шубу не покупал, - резюмировал приятель из МИДа. - Такой женщине, если хочешь знать, одной шубы мало. Но в нашей с тобой работе, как саперы, ошибаются один раз или достаточно однажды споткнуться. Ну, а в твоем случае оказалось достаточно того, что споткнулся твой товарищ, а ты случился рядом.

Легче от подобных рассуждений не становилось. В отделе кадров вначале отнеслись к эфиопскому казусу с пониманием, в зарплате не обидели и позволили работать, как если бы никакой трагедии не произошло. Однако чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что кислород Чумаку перекрыли, и дальше нынешнего места пути не будет. Нет, никто не отрицал, что работник он хороший и по всем статьям достоин повышения, но на нем как бы проставили клеймо о неблагонадежности.

Потом главный редактор вроде невзначай заметил:

-Нам невыездные, сам понимаешь, не нужны. У нас здесь все же режимное учреждение. На входе милиция стоит, пропуска проверяет. В первый отдел приходят секретные документы, и для знакомства с ними требуется допуск, а на тебя в кадрах бумага лежит. Говорят, твоей вины нет, но и не надо было самому подставляться.

Чем и как он "подставился", Чумак не понимал, но спорить надоело и бесполезно. Все равно ничего никому нельзя доказать. Люди, с которыми тянул одну лямку много лет, уже проявили себя на заседании парткома, проштамповав решение райкома, спущенное из ЦК. Коллеги жили от командировки до командировки и пуще всего опасались прогневить начальство, диктовавшее кому быть и кому не быть, кого бить и кого не трогать. Система жесткого вертикального подчинения и раздачи благ сверху исключала брожение умов и бунтарские настроения.

Чумаку вынесли приговор, не подлежащий обжалованию, а это означало редактировать до седых волос чужие корреспонденции и не помышлять о самостоятельной работе за рубежом. Что, как ни странно, имело положительный результат. За годы, прошедшие после эфиопской истории, Николай многое переосмыслил и начал смотреть вокруг совсем другими глазами. Если раньше жизнь текла более или менее гладко и по восходящей, теперь надо было ее кардинально менять.

Оставаться дальше в ТАСС с кличкой "невыездной" казалось бессмысленно, и пришлось уйти в издательство, где судьба не решалась в прямой зависимости от того, пустят или не пустят Чумака снова за границу. И только немного обжился на новом месте, как, надо же, выпала поездка в Лондон.


Глава шестая. В МОДЕ САПЕРНЫЕ ЛОПАТКИ.

Лондонский аэропорт Хитроу встретил безупречной чистотой и образцовым порядком, как выпадало и Москве в пору Олимпийских игр и Всемирных фестивалей молодежи. "При желании мы можем наладить жизнь не хуже других, - размышлял Чумак, оглядываясь по сторонам. - К сожалению, желание появляется, когда требуется пустить пыль в глаза посторонним, а постараться для себя нам никогда не приходит в голову. Они живут нормально изо дня в день, а мы от случая к случаю или от праздника к празднику".

Николай вспомнил, каким был Шереметьево сравнительно недавно, и невольно сравнил с Хитроу. В Лондоне пассажиров не подстерегали лестницы со стертыми ступеньками, крутые подъемы и головокружительные спуски, и не предстояло пройти путем Суворова через Альпы по длинным пешеходным переходам. Оставалось предположить, что лондонский аэропорт не объявляли комсомольской стройкой, где трудятся искристые энтузиасты, а не серые профессионалы, и результаты их усилий могут удивить самых невозмутимых людей.

Перед стойками иммиграционного контроля, где просматривали паспорта и проверяли визы, выстроились две очереди. Поменьше - под надписью "Для граждан с британскими паспортами" и привычно длинная - для всех остальных. Англичане заботились о своих соотечественниках, что свойственно нациям, не лишенным чувства собственного достоинства, но не мешает терпимо относиться к другим народам и оказывать им знаки внимания.

Четкая и быстрая работа английских чиновников ничем не походила на мучительную процедуру прохождения паспортного контроля в Шереметьево, хотя им приходилось иметь дело с людьми, далеко не всегда способными связно изложить свои мысли по-английски. Николай невольно проникался сочувствием к иммиграционнику, когда тот с неизменной вежливой улыбкой силился понять смысл ответов на его вопросы по-русски.

Не успели войти в багажный зал, как из темного люка на широкую ленту транспортера посыпались чемоданы и туго перевязанные веревками картонные коробки с рейса Аэрофлота. У стены гостеприимно сверкали хромом тележки для бесплатной перевозки ручной клади и багажа, но при желании можно было воспользоваться услугами носильщика. За процессом разборки вещей внимательно наблюдала, давала пояснения и указания приветливая девушка в голубой форме британской авиакомпании. К тому моменту экипаж советского самолета укатил свои баулы на колесиках к поджидавшему их микроавтобусу, рассудив, что свое дело они сделали, а дальше хоть трава не расти.

Представителя Аэрофлота было не видно и не слышно, как и полагается быть офицеру КГБ либо военной разведки, ГРУ, работавшими за границей под прикрытием государственной авиакомпании по давней традиции, освященной уложениями ЦК КПСС. Аэрофлотчики встречали и провожали только высокопоставленных пассажиров и их родственников, а всех остальных просто не видели.

Чумак часто вспоминал бурную сцену, которую он однажды наблюдал в аэропорту Каира, где совершил посадку рейс из Луанды, высадивший несколько десятков молодых горячих парней из Анголы. Видимо, ехали в СССР на учебу, а о том, какие предметы им будут преподавать, можно было легко догадаться по сопровождавшей их группе суровых советских граждан с военной выправкой в однотипных штатских костюмах.

Среди них выделялся низкорослый крепыш с властным лицом и манерами человека, привыкшего отдавать приказы. Его спутники следовали за ним, выдерживая дистанцию, продиктованную уставом внутренней службы. Генерал - поскольку такие властные лица и манеры бывают только у генералов и швейцаров - метался по залу аэропорта, как разъяренный бык на корриде, потому что за несколько часов, прошедших после посадки самолета, у него не побывало во рту и маковой росинки.

Донельзя раздражали попадавшиеся на пути бары, где можно было перекусить, пропустить стаканчик-другой светлого местного пива "Стелла" немецкого происхождения или на худой конец утолить жажду бутылкой кока-колы. Но валюты в дорогу не выдали. Да и кто в здравом уме станет тратить свою драгоценную валюту на бутерброды и прохладительные напитки, если о транзитных пассажирах обязан позаботиться Аэрофлот?

Представителя родной авиакомпании, естественно, не могли разыскать, несмотря на кипучую активность подчиненных разных чинов и званий. И лишь когда толпа африканцев, оказавшихся в положении хуже генеральского, уже была на грани бунта и пообещала разнести аэропорт на части, появился человек в синем мундире. Судя по помятому лицу и мокрым пятнам на груди, где-то отсыпался и жадно пил рассол из банки, роняя капли.

Что сказал генерал аэрофлотчику, Чумак не слышал, но через пять минут вся боевая команда выстроилась у стойки бара, а спустя некоторое время туда спешно доставляли ящики пива, хотя пиво транзитникам Аэрофлота не положено. Последовавший рейс Каир-Москва Николай запомнил на всю жизнь. Ангольцы пели песни и веселились, как дети, а генерал глушил коньяк в салоне первого класса и грозился утопить аэрофлотчика в сортире.

Николай взвалил багаж на тележку и направился к таможенникам, встречавшим в Хитроу двумя надписями: зеленой, для пассажиров с чистой совестью, и красной, для тех, кого грызли сомнения по поводу ввоза в Англию тех или иных предметов. Спутники Чумака, вволю настрадавшиеся в Шереметьево, избрали свободный проход, а Николай, наученный горьким опытом прошлых визитов в Лондон, двинулся к столу для досмотра.

Он знал, что английские таможенники обладают сверхъестественным чутьем, и все равно не пропустят бутылки водки и блока сигарет сверх положенного, обязательно остановят и проверят у обманчивой зеленой надписи. Если обнаружат нечто недозволенное или облагаемое пошлиной, задержки не миновать, потому что таможню попытались обмануть. Придется расстаться с излишками и уплатить штраф.

Англичане строго блюдут свои законы и никому не разрешают их нарушать, вне зависимости от происхождения и занимаемой должности. Чумак помнил историю с принцессой Анной, которой любящие родители подарили в день 18-летия машину. Обрадованная девица выскочила на шоссе и отжала педаль акселератора до упора. Ее остановили за превышение скорости и оштрафовали, как простую смертную. На родине Чумака даже отпрыска районного начальства отпустили бы с миром и долго бы радовались, что обошлось, что не влетело от начальства за покушение на право высокородного дитяти резвиться, как ему хочется.

Вспоминался и случай с премьер-министром Эдвардом Хитом. Застрял он как-то в многокилометровой уличной "пробке" на пути к своей резиденции. С кем не бывает? Пора бы привыкнуть. А Хит в тот раз очень спешил. Как-никак государственные дела. Потерял душевное равновесие и послал шофера звонить мэру Большого Лондона. Премьер, дескать, гневается, пора навести порядок. Пожалуйста, будьте любезны и так далее.

Да у нас за такое ЧП сняли бы и мэра, и начальника городской ГАИ, и еще бы головы полетели. Впрочем, представить подобное в Москве невозможно. Для наших правителей, когда они мчатся по улицам, не существует правил. Они вне закона, потому что они и есть закон. Правила придуманы для тех, кто вынужден прижаться к обочине и ждать неизвестно как долго, пока не пролетят мимо черные, как души грешников, правительственные лимузины.

Очень уважал англичан Чумак и старался следовать в Англии примеру ее законопослушных обитателей. По правде говоря, так и жить было легче: не приходилось по советскому обычаю искать обходные пути. Когда знаешь, что закона не преступил, никто тебе не указ, а вину во всех случаях еще нужно доказать и обязательно в суде в ходе состязания обвинителя с адвокатом.

В Англии обходятся без помощи парторганизаций, которые могут просто сказать: "Оторвался от коллектива", проставить клеймо, уволить с работы, показать Кузькину мать и вообще сделать все, что взбредет в голову секретарю парткома. А ты попробуй доказать, что не отрывался от коллектива. Коллектив - вот он - сидит, сцепив руки пальцами на столе, и сверлит тебя взглядом. Они и есть коллектив, потому что их избрали на собрании, и они решают, как тебе жить и с кем.

Не любил Чумак парткомы и собрания старался манкировать. Если уж быть предельно честным, мутило его от советской действительности, особенно после того, как поездил, посмотрел, как другие народы живут, но в партию в свое время вступил. Во многом потому, что тогда действительно верил. К тому же не хотел остаться в стороне от товарищей: все вступали рано или поздно. Главное - войти в квоту, которую ежеквартально выделял для ТАСС райком, испытывавший недобор пролетариата и избыток интеллигенции. Пролетариату партийный билет не давал ничего, кроме дополнительной головной боли, а служащим помогал в карьере. Николай твердо знал, что без заветной красной книжечки на серьезную работу рассчитывать не приходится, не говоря уже о работе за границей, что играло решающую роль для выпускника института международных отношений.

В общем, мало чем отличался Николай Чумак от миллионов других членов КПСС, и уж никак не вписывался в категорию общественников-профессионалов, для которых партия была работой и карьерой, а партбилет - продовольственной карточкой. Хотя и ему можно было при желании бросить в лицо обвинение "Продался за загранкомандировки".

* * *

"Черт знает, какая ерунда в голову лезет, едва только расстанешься с родными берегами", - оборвал Чумак свои раздумья на подходе к чиновнику у пустого стола под красной надписью. Вежливо поинтересовался, как быть с тремя бутылками водки, если разрешается пронести только две. У него, естественно, было шесть бутылок (ведь советский человек!), но таможеннику об этом совсем не обязательно докладывать. Николай даже достал из кармана ключ от замка чемодана, продемонстрировав полную готовность пустить его в ход по первому требованию.

Смиренность пассажира покорила таможенника, и он милостиво махнул рукой "Проезжай, мол. Подумаешь, на бутылку больше". Чумак вежливо раскланялся, поблагодарил, обменялся пожеланиями доброго дня, и они расстались довольные друг другом.

В густой толпе встречавших, одетых более или менее однообразно, светился ярким пламенем розовый мохеровый берет домашней вязки. Из-под него выглядывало широкоскулое лицо потомственного пролетария Юры Семенова, закадычного друга со студенческих лет. Низкорослый, крепко сбитый и розовощекий, он напоминал футбольный мяч, сходство с которым усиливалось при взгляде на выпуклый животик. По жизни Юра тоже продвигался, как мяч: толкнут его начальственной ногой, он и летит в заданном направлении, по инерции какое-то время катится самостоятельно, потом останавливается и стоит на месте до очередного пинка в зад.

Его супруга не подвергала мужа искусам лондонской торговли и одевала на родине во время отпуска. Стойко придерживалась убеждения, что прочнее и надежнее советских мужских костюмов никто еще ничего не придумал. К тому же вечно чего-то вязала и строчила, так что Юрка всегда выделялся среди иностранцев своим нарядом. Его суровая супруга отличалась также тем, что наотрез отказывалась учить английский язык и с продавцами в магазинах изъяснялась по-русски. "Пускай наш учат", - говорила назидательно, если подруги попрекали ее незнанием английского.

Чумак обнялся с другом, расцеловались.

-Ну, я рад, очень рад, - твердил Юра. - Очень хорошо, что позвонил и предупредил о приезде. Наташка со вчерашнего вечера печет, жарит и варит. Не виделись-то пропасть времени. Давай сюда чемодан. Опять водки привез?

-А как же. Что еще можно здесь дарить? Представительских расходов простым труженикам издательства не положено.

На улице моросил привычный для Британских островов мелкий дождь. Точнее, не дождь, а так, висела в воздухе мокрая пыль. Надевать плащ, вроде, лишнее, но пиджак промокает до рубашки. Чумак вспомнил, что зонт оставил дома, хотя знал, куда едет и какую погоду можно ожидать, пожал плечами и смирился со своей участью.

Как случалось и в прошлом на памяти Николая, Юра забыл, на каком этаже многоярусного гаража возле аэропорта он поставил свою машину. Чумак активно подключился к поискам, и минут через десять Семенов радостно воскликнул:

-Вот она, родимая!

В ряду автомобилей практичного темного цвета бросалась в глаза машина необычных серых тонов.

-"Серебряный дождь", - горделиво пояснил Юра. - Цвет жена выбирала.

-Оно и видно, - саркастически заметил Николай.

Положили вещи в багажник, Семенов сел за руль, взревел мощный двигатель, и двинулись на выход.

-Если бы не я, ты бы всю жизнь проходил с расстегнутой ширинкой, - назидательно сказал Николай, намекая на легендарную рассеянность приятеля, над которым все потешались в институтские годы.

Юра промолчал, но в пути не преминул похвастаться:

-Рулевое управление оборудовано гидравликой и "баранку" вертишь без натуги. А вот в первую командировку дали мне "москвич". Мы тогда на запчасти, обслуживание и ремонт тратили больше, чем на покупку новой машины. Да и когда я начинал тормозить, об этом знали на другом конце Лондона - такой визг и скрежет. Но нашим финансистам ничего нельзя было объяснить. Они на аренду помещения тратят больше, чем купить квартиру, но их ничем не проймешь. Только недавно стали понимать, что иномарка здесь себя полностью оправдывает. Перестройка.

Вскоре лихо выскочили на шоссе, ведущее к Лондону. Ехать было не так уж и далеко, но при великой загруженности английских дорог транспортом поездка заняла больше часа.

-Что нового в стольном граде? - Поинтересовался Семенов.

-Перестройка, гласность и ускорение, - без запинки отрапортовал Чумак. - Власти ставят очередной эксперимент над народом. Люди говорят так: "Лаять разрешили вволю, до хрипоты, но кормушку отодвинули еще дальше".

-Нас тут англичане вконец уделали, - пожаловался Юра. - Не могут они, видите ли, понять, что такое перестройка, и желают получить доходчивые разъяснения. Им в голову не приходит, что мы сами ни хрена не понимаем.

-Вот здесь, извини, ты не прав, - весело возразил Николай. - Чем меньше понимаешь, тем легче объяснять другим. Чему тебя, собственно говоря, учили в партийной академии?

-Там не учили, а воспитывали. Так сказать, прививали опыт и некоторые полезные навыки. Ну, и, конечно, налаживали контакты и связи.

-В здешней жизни помогает?

-С англичанами - нет, не тот ныне уклад жизни. Вот ежель бы лет эдак двести-триста назад да еще при королевском дворе, - мечтательно закатил глаза кандидат общественно-политических наук, - там бы я разгулялся. Представляешь, придворные интриги, заговоры, следы запекшейся крови на кинжалах? Совсем, как в ЦК КПСС, разве что без кинжалов.

-Теперь в моде саперные лопатки, - напомнил Чумак кровавые события в Тбилиси.

-Обижаешь, - упрекнул друга Семенов. - Старый метод никто не отменял. В Прибалтике и Баку применили танки и десантников. Результат, правда, получили прямо обратный. В Эстонии, Латвии и Литве народ в ходе опросов высказался в пользу суверенитета.

-Еще шахтеры бастуют, - не унимался Николай, - и с деньгами правительство начало шалить, велело всем за один день обменять самые крупные купюры достоинством в пятьдесят и сто рублей на новые ассигнации.

-Ну, и что?

-А то. Мне, конечно, наплевать, потому что денег у меня нет, а каково тем, кто свои сбережения по давней российской традиции держал под подушкой? Или, допустим, продал дачу, но не успел в сберкассу? Богатые и жулики, а у нас это чаще всего одни и те же люди, в бумагах ценности не хранят, так что от обмена пострадали простые хорошие люди.

-Это и есть забота о трудящихся, - откликнулся Семенов.

-Верно, - поддакнул Чумак. - В январе денежная встряска, а весной розничные цены повысили в три-четыре раза.

-Ладно, не будем о плохом. Как там Москва?

-Москва живет талонами. Это нечто вроде карточек военных лет. Талоны на сахар, водку, табак, практически на все, что несколько скрашивает нашу жизнь. И можешь меня, кстати, поздравить.

-С чем?

-У меня появился новый документ. Как все совершеннолетние жители города-героя, по совместительству столицы нашей родины, я стал счастливым обладателем визитной карточки москвича.

-На кой ляд?

-Дает мне право покупать промтовары в магазинах столицы, чего лишены иногородние и что позволяет москвичам продавать свое право иногородним за небольшую мзду.

-Шутишь? - Удивился оторвавшийся от суровой советской действительности Семенов.

-Вполне серьезно. Пригородные электрички забиты до отказа жителями Подмосковья и близлежащих городов, которым не терпится разжиться в столице колбасой. Неподалеку от нашего дома на Плющихе останавливается экскурсионный автобус. Оттуда вываливает толпа и бежит не в сторону Мавзолея, а берет штурмом соседний гастроном. Очереди за водкой - на кварталы. Табачные бунты - киоски разносят. Мало тебе?

-Нет, нет, достаточно.

-Напоследок я тебе вот что расскажу, - решил окончательно добить приятеля зловредный Чумак. - На рынке нынче торгуют перегоревшими электрическими лампочками.

-Да кто же их купит? - От удивления Семенов бросил руль и всем корпусом повернулся к Николаю.

-Ты на дорогу смотри, а не на меня, - вернул его к жизни Чумак. - Объясняю специально для зажравшихся загранработников: электрических лампочек в продаже нет, а в учреждениях никак нельзя без света. Понятно излагаю?

-Пока да.

-Скажем, тебе нужна лампочка, а купить негде.

-Погоди. Что значит, негде?

-Значит, лампочек нет в продаже. Нигде. Доходчиво объясняю?

-Извини, просто в голове не укладывается.

-Ладно, проехали. В общем, теперь так. Приходишь на работу, выкручиваешь казенную в коридоре или сортире и взамен ставишь перегоревшую, приобретенную на рынке. Усек?

-Усек.

-Ни в одном туалете в учреждениях нет туалетной бумаги, потому что ее постоянно крадут.

-Значит, и пипифакса нет в продаже?

-Пипифакс сегодня используется, говорят, в производстве молочных сосисок.

Юра загрустил и надолго замолчал. Но тут они вклинились в нескончаемый поток машин при подъезде к Лондону, водитель сосредоточился за рулем, а Николай предался воспоминаниям.

* * *

В добропорядочные застойные годы его с семьей так же везли из аэропорта на машине. Сын стрелял с заднего сиденья вопросами, на которые никто не мог сразу ответить, а Лена расспрашивала о житье-бытье, ценах и зарплате, о ближайших к дому продовольственных магазинах. Поражалась, что закупаться, оказывается, дешевле в больших супермаркетах, а не в маленьких так называемых семейных лавках поближе к дому. Еще больше удивилась, когда ей пояснили, что мясо, рыбу, овощи и фрукты лучше всего брать на оптовых рынках, а потом распределять между семьями корреспондентов. В общем, экономности и смекалке советских людей за границей можно было только позавидовать.

Пока жена набиралась ума у старожилов, Николай глазел по сторонам, не принимая активного участия в разговоре. На практичную Лену можно было положиться. Она получит в пути все необходимые сведения и по приезде сумеет наладить дом и хозяйство, как будто и не меняли место.

В Лондоне с первых шагов все представлялось необычным. Левостороннее движение совсем сбивало с толку. Встречные машины будто шли прямо тебе в лоб и лишь каким-то чудом, казалось, не сталкивались. Пешеходы, подойдя к кромке тротуара, смотрели направо, а потом налево и не двигались, ждали, пока транспорт застынет перед белыми полосами "зебры". Привыкшему к московскому беспорядку Чумаку понадобилось немало времени, чтобы усвоить уважительное отношение англичан друг к другу на улицах.

В Москве, несмотря на призывы к водителям и пешеходам любить друг друга, одни с хода бросаются под колеса, а другие идут на поток переходящих улицу, не сбавляя скорости. В Лондоне же даже собаки не бегут стремглав через улицу, а останавливаются и ждут, пока с обеих сторон перехода затормозят машины, и лишь тогда неспешно трусят дальше по своим собачьим делам.

Поражали громады двухэтажных автобусов. Посмотришь со стороны, вроде, глупость на колесах, а при ближайшем знакомстве выяснилось, что на редкость все продумано и удобно. Даже в "часы пик" кондуктор не разрешит пассажирам стоять в проходе. Все сидят, и не возникает проблемы уступить место инвалиду или бабушке. На верхнем этаже, и только там, разрешается курить, так что некурящие не ропщут и смирно ждут места на нижнем этаже. Очередь на автобус выстраивается в затылок друг другу, никогда не сбивается, и сильные не топчут слабых при посадке. Удивительно дисциплинированный народ англичане.

На первых порах Чумак долгое время жил в ожидании двух событий: знаменитых лондонских туманов, которые считает своим долгом описать автор любой книги об Англии, и провокаций, которыми запугивали на Старой площади. В обоих случаях его постигло разочарование. После запрета на отопление каминов дровами, которые выбрасывали в атмосферу гарь, оседавшую вместе с капельками дождя удушливым смогом, туманы сами собой рассеялись, и за три года жизни на Британских островах повстречались не больше трех раз, по туману в год.

Не лучше обстояло дело и с провокациями. Предупрежденный, несколько запуганный и слегка взвинченный бесплодным ожиданием Чумак был готов в любую минуту дать достойный отпор попыткам его совратить, подкупить, напоить, сбить с единственно верного пути соблюдения свода правил, под которыми стояла его подпись. Больше других прельщала перспектива быть соблазненным иностранной красавицей. Фильмы о похождениях Джеймса Бонда навевали образы, от которых становилось жарко и неуютно, так как простой советский человек, с детства воспитанный, по сути, в пуританских условиях, одно лишь слово "секс" воспринимал как провокацию западных спецслужб. Чем они широко пользовались. Практически все советские разведчики, согласившиеся работать на Запад, стали двойными агентами после того, как попались на незаконных интимных связях. Да и не только славные комитетчики.

* * *

Приехал как-то в Лондон известный советский писатель Анатолий Кузнецов, облеченный специальным заданием пройти по ленинским местам и написать нечто значимое к очередной годовщине со дня рождения вождя. Знакомство с памятными вехами он начал с посещения стриптизного клуба, как и большинство советских туристов. Пошли на пару с переводчиком-грузином. Видимо, его национальность сыграла не последнюю роль в том, что они не ограничились зрелищем и решили вплотную познакомиться с исполнительницами. Надо полагать, их игривое поведение не прошло мимо внимания английских спецслужб.

На следующий день переводчик обнаружил, что писатель исчез из номера гостиницы, прихватив с собой паспорт. Побежал в посольство, а там забили тревогу и потребовали, чтобы английские власти срочно разыскали писателя-лауреата молодежных премий. Сам он не объявился, но дал о себе знать через газету "Дейли телеграф", где подвизался видный знаток тайн и нравов Кремля, говоривший по-русски. За его подписью и появилось сообщение, что Анатолий Кузнецов "избрал свободу" и совсем не хочет возвращаться домой.

Как будто все ясно и лауреата можно переквалифицировать в перебежчика. Однако умные люди в советском посольстве говорили: "Не спешите с выводами. Какие у нас основания верить "Дейли телеграф"? Пока он не выступил по телевидению или не появился на публике, пока мы его не видим и не слышим, вопрос не закрыт. Может, его насильно удерживают".

В Москве рассудили иначе, и в отделении ТАСС в Лондоне раздался телефонный звонок. Откликнулся Чумак.

-С вами говорит Хмара, - солидно забасило в трубке, - заведующий иностранным отделом "Литературной газеты". С кем имею честь?

Николай представился по всей форме.

-Значит так, Николай Владимирович, - пророкотал Хмара. - Мы хотели бы получить отклики английской печати на позорный акт, совершенный отщепенцем Анатолием Кузнецовым.

-Я так понимаю, что вам требуются материалы, где его клеймят и осуждают? - Попросил уточнить Чумак, хотя заранее знал ответ на свой вопрос.

-Вот именно.

-Подобных публикаций здесь нет.

-В таком случае, может, вы сами что-то напишете?

-Простите, к сожалению, ничем не могу помочь.

Хмара помолчал, медленно усваивая полученную информацию, и сухо попрощался.

На следующий день в "Литературке" тиснули статью, автор которой не оставил камня на камне от некогда безупречной репутации Анатолия Кузнецова. Оказалось, что популярный писатель - запойный алкоголик и сексуальный бандит, нечист на руку и аморален. Над статьей, видимо, потрудились коллеги Кузнецова, которые не могли простить ему таланта и любви читателей. После такого ушата грязи поклонник стриптиза появился на английском телевидении и, пряча глаза, поведал историю о том, как с раннего детства мечтал попасть на Запад и даже купил костюм аквалангиста, чтобы добраться по Черному морю в Турцию. А надоумила и воспитала его в духе неприятия советского строя, разумеется, родная бабушка.

С подсказки опекунов из спецслужб башковитый литератор мог бы придумать что-нибудь более интересное или правдоподобное, а так получилась чушь несусветная, но чем больше фантастики, тем охотнее верят сказкам профессионально подозрительные агенты КГБ, и Кузнецова списали как "предателя родины". В результате он остался в Англии, писал невразумительные мелкие рассказы, которые печатали в воскресном приложении к "Дейли телеграф", а позднее тихо и неприметно скончался. Россия потеряла хорошего писателя, а Запад ничего не приобрел, кроме незначительного эпизода в "холодной войне".

В этих играх для Чумака места не нашлось. Очевидно, он не представлял интереса ни для Интеллидженс сервис, ни Центрального разведывательного управления США. Никто не догадался доверить Николаю государственную и военную тайну, и у иностранных спецслужб не появилось желания тратить на него деньги, за расход которых руководители разведки были вынуждены отчитываться перед своими парламентами. Или, может быть, спецслужбы вели свою работу так тонко, что никто ничего не замечал, кроме больших специалистов, но специалистом по шпионским каверзам Чумак не был.


Глава седьмая. "ГОВОРИТЕ, ВАС СЛУШАЮТ".

За воспоминаниями Николай не заметил, как повернули на Бейсуотер-роуд. Минут двадцать колесили вокруг гостиницы в надежде, что найдется место для стоянки машины. Тем временем Смирнов пояснил, что у него очередное прибавление семейства и останавливаться Чумаку у них не с руки: младенец попался голосистый, да и от гостиницы ближе к посольству, а своей машины у Николая нет. Пришлось его прервать на полуслове и успокоить. Все он, дескать, говорит правильно, а проживание в гостинице входит в счет командировки, и пока особых проблем не предвидится.

Наконец, место нашлось, и Юра с хода лихо втиснулся в пустоту между двумя машинами, чего за ним ранее не наблюдалось. Достали из багажника вещи Чумака и отправились к гостинице, предварительно скормив прожорливому автомату на платной парковке мелочь из расчета на два часа. В таких ситуациях, когда не знаешь точного времени возвращения, лучше перекормить ненасытный механизм, чем нарваться на штраф.

Николай навсегда запомнил случай, когда повез семью по магазинам, поставил машину и оплатил стоянку, а когда вернулся, застал такую картину. У машины стоит Лена с малым сыном и жалобно лепечет, что, мол, ребенок запросился в туалет, и поэтому несколько задержались, а рядом женщина в форме службы охраны платных стоянок выписывает на капоте машины уведомление об уплате штрафа за просроченное на стоянке время. С Леной в пререкания не вступает, даже согласно кивает, как бы сочувствует, но дело свое мерзкое делает. Закончила писать, розовую бумажку подсунула, как положено, под стеклоочиститель и неспешно побрела дальше высматривать новых нарушителей. Порядок есть порядок, и его не дано нарушать, поддавшись эмоциям.

Чумаки долго спорили, права эта женщина или нет, и вообще следует ли поручать слабому полу такую грязную и неблагодарную работу. В конце концов, согласились, что лучше закон соблюдать, чем обходить. Тогда и соблазнов меньше станет.

Портье выдал Чумаку бланк для регистрации, на заполнение которого понадобилось несколько секунд, поскольку интересовались только именем, фамилией и домашним адресом, снял с крючка за спиной и вручил ключ от номера, прикрепленный к деревянной груше, так что в карман не сунешь и не забудешь сдать на выходе. От услуг мальчика в ливрее посыльного отказались и проследовали на лифте на второй этаж.

Комната оказалась крохотной и безликой, как и полагалось по деньгам, отпущенным советскому гражданину на проживание за границей. Временное пристанище на постоялом дворе, перевалочный пункт, бездушный, лишенный индивидуальности. Потому и называют их по-русски "номерами", что отличаются они друг от друга только порядковыми числами, будь то в самом дорогом отеле с громким именем или в дешевом мотеле.

Узкая девичья кровать с продолговатой подушкой, набитой всем чем угодно, кроме пера, обязательная библия Гидеона в строгом черном переплете на шаткой прикроватной тумбочке рядом с вышедшим из употребления стареньким дисковым телефонным аппаратом. Еще настольная лампа под кокетливым розовым абажуром, невразумительная картинка над кроватью, платяной шкаф в стене и скромный рукомойник. Единственный предмет роскоши возле наглухо закрытого окна - разношенное и потертое, как комнатные туфли, кресло, которое сразу же занял Юра.

-Ну, теперь рассказывай, - приказал.

-А как же соседи? - Спросил Николай, многозначительно кивнув в сторону настольной лампы. Если верить шпионским фильмам, именно там таился микрофон для подслушивания.

-А разве тебе есть что скрывать? - Невинно поинтересовался Семенов.

-Нет, конечно, но все же неприятно, когда точно знаешь, что тебя подслушивают.

-Зато удобно, - парировал Юра. - Все советские граждане, прибывающие в Лондон, останавливаются в одних и тех же гостиницах, где все четко налажено и отработано. Местным спецслужбам не нужно буравить стены, тянуть проводку и создавать неудобства для постояльцев, если бы их пришлось разместить в другом отеле.

-У такой системы имеются свои неоспоримые преимущества, - продолжал, нимало не смущаясь тем, что его сентенции действительно записывались. - Нас прослушивает и наверняка записывает, так как ты только что приехал с какими-то новостями, лишь одна служба - местная. А в другой гостинице к нашему разговору может подключиться черт знает кто и черт знает зачем. К тому же, если тебе придется где-то в чем-то оправдываться, ты всегда можешь попросить запись своей беседы и будешь точно знать, куда нужно за этим обращаться.

-А вообще, - посерьезнел давний приятель, - тебе не кажется, что мы можем сойти с ума, если будем постоянно оглядываться через плечо и следить за каждым своим словом? Кого, по большому счету, могут заинтересовать твои семейные новости? Да кому ты нужен, Чумак, кроме твоей семьи?

Возразить было нечего. Юра рассуждал, как старослуживый загранработник, отбывавший не первый срок командировки. На каком-то этапе все, так или иначе, приходили к выводу, что боязнь проронить лишнее слово до добра не доведет и что можно тронуться умом, если жестко соблюдать идиотские правила, над которыми трудились лучшие умы на Старой площади. Просто Николай еще не отошел от атмосферы всеобщей подозрительности, царившей в советских учреждениях.

-Ладно, ты меня здесь не развращай, - попросил Юру. - Мне ведь скоро возвращаться. Командировка-то на неделю. Ты мне лучше скажи, до каких чинов и званий дошел на дипломатической службе?

-Дошел - верно сказано, - погрустнел Семенов. - Дослужился до первого секретаря, но называюсь атташе. Точнее, временно исполняющий обязанности пресс-атташе в связи с тем, что человек, исполняющий эти обязанности постоянно, временно отбыл в отпуск. Но не это главное. У нас появился еврей.

-Не понял.

-Повторяю. В нашем посольстве работает еврей.

-Ты хочешь сказать, что в посольстве СССР в Лондоне работает советский дипломат с еврейской фамилией и в пятом пункте его внутреннего паспорта, национальность, черным по белому прописано "еврей"?

-Именно так.

-Извини, я тебе не верю. Все евреи, получающие зарплату в МИД СССР, официально числятся русскими или украинцами. На худой конец, белорусами. Откуда он взялся и зачем?

-Откуда - не ведаю, - признался Семенов, - а зачем - легко догадаться. На Западе советские власти постоянно обвиняют в антисемитизме и нарушении прав человека: например, нет свободы выезда, не разрешаем евреям отправиться на историческую родину и все такое прочее. Ну, ты сам в курсе дела.

-В курсе, в курсе, - подтвердил Чумак. - Не тяни.

-Время от времени к зданию посольства пытаются прорваться демонстранты с лозунгами типа "Отпустите наш народ!" Галдят, суетятся, показывают фотографии отказников, которым годами власти отказываются выдать разрешение на выезд. Тогда к ним выходит человек, национальная принадлежность которого написана на его лице крупными буквами, называет свой дипломатический ранг, фамилию и всем своим видом вопрошает: "О чем вы здесь толкуете, господа?" Английские телевизионщики млеют от восторга.

-Ловко придумано, - похвалил Николай мастеров рекламы со Старой площади и задумчиво уставился в окно.

* * *

Рассказ Юры всколыхнул в памяти годы учебы в школе на Украине. Евреи составляли большинство в классе, и все школьные друзья Чумака были евреями. Но в те годы о национальности своих товарищей никто не задумывался, и лишь немногие, самые политически подкованные, знали разницу между сионистами и антисемитами. Потом Сталин начал борьбу против зловредных космополитов и позже изобрел "заговор врачей-вредителей", среди которых русские фамилии почти не встречались.

Тогда Николай стал однажды свидетелем того, как на остановке трамвая не очень трезвый, но по партийному грамотный потомок запорожских казаков прицепился к старому еврею и принялся обвинять его в том, что тот "продался империалистам". Чумак с приятелем не очень вежливо, но весьма доходчиво объяснили пьяному, что старших надо уважать.

До войны и в первые послевоенные голодные годы призыв "Спасать Россию" под лозунгом "Бей жидов!" на Украине не пользовался большой популярностью. Главным образом потому, что для многих украинцев, особенно в западной части, русские были "москалями" и далеко не все радостно отмечали трехсотлетие воссоединения Украины с Россией. Однако всегда находятся люди, которым хочется скрыть свое ничтожество, демонстрируя превосходство над беззащитными.

Если за душой ничего нет, остается надежда выделиться за счет чистоты расы или национальности. Не признавать же, что завидуешь чужому уму или благополучию, не соглашаться же с собственной неполноценностью. Легче обвинить в своих грехах и ошибках других, и проще всего - евреев. Потому что они не похожи на окружающих, потому что рядом и главное - по традиции, освященной церковными иерархами и властями со времен царя.

Когда поднялся шум вокруг "заговора врачей", возглавлявшая все трудные послевоенные годы школьную партийную организацию преподаватель русского языка Сарра Михайловна Гордон, которая привила Чумаку любовь к русской литературе и научила грамотно говорить и писать по-русски, не была переизбрана секретарем, и ее бы уволили, но помешала острая нехватка учителей.

Серебряные и золотые медали по окончании школы стали выдавать не по академическим показателям, а по национальному признаку. Евреям, которые все десять лет переходили из класса в класс с похвальными грамотами и занимали первые места на всевозможных математических и прочих олимпиадах, фактически закрыли доступ в вузы. С тех пор у Николая осталось чувство вины и стыда за свою страну и за советскую власть, хотя в юности трудно осознать, что переживаешь.

По этой или по иной причине Чумак не лил слез, не стоял в почетном карауле у бюста Сталина на площадке парадной лестницы в школе и не рвал на себе рубашку с криком "Что же теперь будет?", когда пришло известие о смерти вождя вождей. А многие его товарищи рванули в Москву на похороны, и Сарра Михайловна ходила заплаканная, как и другие учителя, и рассеянно ставила всем подряд отличные отметки, хотя уроков никто не учил. Не до того было.

Значительно позже Николай узнал, что многие, с кем учился в школе, эмигрировали кто куда. Уезжали без охоты, рвали корни с кровью, но все оправдывались одним: "Мы свою жизнь прожили. Теперь надо о детях подумать. Может, им больше повезет, и станут они просто людьми, а не презренными "жидами".

* * *

-Ну, мне, положим, услуги пресс-атташе не понадобятся, - усмехнулся Чумак, возвращаясь к главной теме разговора. - Я теперь совсем по другой линии. - И принялся выкладывать на тумбочку возле кровати припасы: две буханки черного хлеба, банку селедки и бутылку водки.

-А горчицу не захватил? - Оживился хозяйственный атташе. - У местных сортов масса названий и разное происхождение, но вкуса настоящей, злой горчицы нет, и уже не будет.

-Приличные люди сразу за водку хватаются, а тебе горчицу подавай. Может, еще соленых огурчиков и маринованных грибов пожелаете?

-Не трави душу, - простонал Юра.

-Тогда держи, - и Николай протянул банку с грибами. - Мы с Ленкой на Валдае собирали и сами мариновали.

-Конечно, под такую закуску не грех и бутылочку открыть, - размечтался привыкший к дармовой выпивке дипломат, - но нет, ни в коем разе. У нас нынче строгости, и все по науке. Останавливает тебя полицейский, вежливо... нет, деликатно просит подуть в трубочку. Ты ему про дипломатическую неприкосновенность, а он дает понять, что Женевской конвенции не подписывал. Делать нечего, дуешь, чтобы не обидеть милого человека, а там кристаллики меняют цвет, и тебя раба божьего приглашают в суд. Лишат водительских прав лет на пять да еще штраф размером в месячную зарплату выпишут. Не поверишь, у нас здесь все стали большими трезвенниками. Отдельные граждане из-за этого очень переживают, но ничего, живут. У некоторых даже цвет лица, кажется, стал лучше.

-Враль ты, Юрка, - укоризненно сказал Николай. - Да где же это видано, чтобы советский человек бросил пить из-за каких-то там трубочек с кристалликами! Наши люди не позволят лишить их последней радости в жизни.

-Еще как позволят! - Горячо возразил Семенов. - Ради того, чтобы еще посидеть за границей, советские люди способны на любые жертвы. Ведь уличенного в пьянстве, сам понимаешь, здесь держать не станут, хотя все пьют. Но главное - не попадаться.

-Это точно, - согласился Чумак. - Сейчас приготовлю кофе, покурим, и я расскажу тебе поучительную историю.

* * *

В Москве, если помнишь, хорошо отобедать или поужинать, принять гостей - большая проблема. Дома хлопотно и с продуктами плохо, в столовых и кафе противно и несъедобно, а в ресторанах дорого и вечные очереди. Лучшие места - это Дома: журналиста, литератора, художника, архитектора, Дом кино, где на входе проверяют, есть ли у тебя удостоверение, что ты действительный член Союза журналистов, кинематографистов и так далее. Конечно, проходят и за деньги или по знакомству. Все зависит, как у нас принято, от швейцара. Он может тебя завернуть, если увидит, что ты не заплатил в срок членские взносы. А может и пропустить без удостоверения. Тем и славится Россия, что страной руководят крупные, а правят - мелкие чиновники. Извини, отвлекся.

Главное в каждом из Домов - не выставки, конференции, кружки, лекции, просмотр новых фильмов и прочие массовые мероприятия, а рестораны, хорошая кухня и доступные цены, нормальный кофе и почти неразбавленное пиво. Публика тоже отличается в лучшую сторону от завсегдатаев городского общепита. Можно вкусно поесть и выпить, угостить друзей или нужных людей, намеренно или случайно встретить известного режиссера или обозревателя, поговорить о пустяках либо обсудить деловые вопросы. Желающих попасть туда намного больше, чем столиков, и директор ресторана - фигура, вроде, незаметная, но влиятельная.

Именно этот пост занимал в Доме журналиста Илья Гонгадзе, обладавший благородной внешностью и темной душой. Герой моей истории бессовестно использовал служебное положение в личных целях, и все у него было: квартира, машина, дача. Потом появилась новая жена, моложе его старшего сына от первого брака, и потянуло Илью за границу. Он пригрел заведующего редакцией стран Африки ТАСС, пьющего часто и убежденно, через него познакомился с начальником отдела кадров, ветераном войны и питейного фронта, и вскоре был назначен корреспондентом на Занзибаре. Писать Илья не умел, иностранными языками не владел, даже грузинский подзабыл, но это никого не смущало.

Занзибарские власти выдали визу без лишних слов, а с транзитными визами возникли непредвиденные трудности. В ту пору африканские страны высылали советских дипломатов и журналистов группами и в одиночку. Такой на них стих нашел. Несколько месяцев Илья ждал милости от кенийцев, а потом сел вместе с женой на сухогруз, отправлявшийся из Одессы к берегам Восточной Африки. Представляешь, каким нужно обладать авторитетом, чтобы все инстанции одобрили путь к месту работы чуть ли не вокруг земного шара в обход собственных запретов и вопреки финансовым соображениям?

Отдохнул Илья на гвоздичном острове, как на лучшем курорте, молодую жену приодел с помощью западных фирм, высылавших почтой все, что пожелаешь, чеков Внешторга закупил, чтобы посещать в Москве "Березки". В общем, отоварился, заскучал и не стал возражать, когда в ТАСС, наконец, заметили, что никаких новостей с Занзибара давно не поступает, и решили корпункт закрыть. По возвращении на родину наученный горьким опытом Илья больше не просился в корреспонденты, а устроился в информационный отдел ООН. Там для СССР имеется квота, а кадры подбирают в Москве.

Так бы и прожил Илья в Женеве до пенсии, но подвели швейцарские граждане, питающие уважение к законам и частной собственности. Возвращался он как-то поздно вечером с дипломатического приема не совсем трезвый, мягко говоря, и задел машину, стоявшую у тротуара. В таких случаях нужно остановиться, найти хозяина машины и уладить конфликт, а Илья попытался сбежать. Инцидент зафиксировал бдительный швейцарец, сообщил в полицию, нарушителя настигли, доставили в участок и там установили, что водитель пьян. В посольстве Гонгадзе предложили уехать и не возвращаться.

Не на такого напали. Илья объяснил, что окончательное решение должно быть принято в Москве, куда сам вылетел на следующий день. Супруга, вопреки всем правилам, осталась в Женеве. По прибытии бывший директор ресторана тряхнул всеми связями и знакомствами, но помочь ему никто не посмел. Тогда он тихо вернулся в Женеву, использовав ООНовский паспорт, снял номер в гостинице, вывез из своей квартиры жену и малолетнего сына, мебель и собаку, а потом попросил политическое убежище на Западе. Со временем в английской печати появились статьи за его подписью, и оказалось, что Илья кадровый офицер КГБ. Как его проморгали коллеги, ума не приложу.

-Так что мы с тобой завтра выпьем, - заключил Чумак. - Заодно обсудим, как мне лучше и быстрее свое дело обтяпать. Сегодня у меня, кстати, встреча.

-Лучше - пожалуйста, но скорее - на меня не рассчитывай, - ответил Семенов. - Я кровно заинтересован, чтобы ты здесь пробыл как можно дольше.

* * *

Позднее Николай не раз вспоминал эти слова, а пока пришлось распрощаться, потому что Юрка не смог отменить ранее назначенное деловое свидание. То же предстояло и Чумаку.

В день приезда (чтобы не растягивать срок командировки) была назначена встреча с потенциальным автором. По каким-то ему одному известным причинам Каменский отказывался установить у себя телефон, и договариваться с ним приходилось в письмах, которые проделывали трудный путь из Москвы в Лондон и обратно.

Установить, как долго идет письмо, не представлялось возможным. Все зависело от того, сколько потребуется времени на знакомство с письмом специальному отделу КГБ, занимавшемуся перлюстрацией иностранной корреспонденции. Письмо могло идти неделю или две, и переговоры с Каменским, начавшиеся задолго до командировки Чумака, были серьезно осложнены, а обговоренные сроки следовало строго выдерживать.

Николай должен был посетить Каменского в три часа, когда время обеда прошло, а час ужина еще не приблизился настолько, чтобы хозяину пришлось бы его кормить. По-видимому, хранитель рукописи и архива был до неприличия скуп. Правда, мог бы назначить встречу, по английскому обычаю, в ближайшем пабе за счет издательства, но предпочел позвать к себе домой.

С большим удовольствием Чумак пошел бы в паб, который ценил как чисто британский институт, позволявший сравнительно дешево выпить и поесть, пообщаться и потолковать. В советских книгах об Англии "паб" часто переводили в категорию "пивных", что в корне неправильно. Там действительно предлагают пиво десятка сортов, бутылочное и бочковое, равно как прочее спиртное, включая шерри и виски. Но можно и перекусить бутербродами, которые делают тут же за стойкой, или заказать что-нибудь более существенное, пообедать или поужинать. А главное - обстановка, антураж, своеобразный и неповторимый колорит чисто английского питейного заведения, отличающегося присущей только ему атмосферой и клиентурой.

Пабы служат своего рода клубами, куда приходят жители соседних домов либо учреждений, и каждый славится не только определенным сортом пива и своим оригинальным убранством, но и подбором посетителей. Чумак бывал в пабах, полюбившихся газетчикам или членам парламента, судейским чиновникам или уголовникам, грузчикам или врачам. Однако больше всех любил "локалз", обслуживавшие определенный район, где за кружкой пива можно было перекинуться парой слов со всеми соседями из окрестных домов и узнать новости, которые не попадают на страницы газет. Англичане крайне редко и разборчиво звали в гости, и приглашение поступало лишь после длительного знакомства. Деловые встречи обычно назначали в пабах.

Каменский, надо понимать, сохранил русские привычки, и приходилось тащиться на другой конец громадного города. Денег на такси, естественно, не выделили, не в Голливуде работаем, а оплачивать поездку из скудных командировочных Чумаку и в голову не пришло. Он не выносил грязное, дурно пахнущее и вечно переполненное лондонское метро с его длинными слабо освещенными переходами, оклеенными рекламой с рваными краями, и грохочущими поездами, которые не внушали большого доверия. Оставался автобус.

На остановке скучала длинная очередь. Ждали, видно, не первый десяток минут и успели изрядно надоесть друг другу, но как принято в английских очередях, не слышно было ворчанья, вздохов и жалоб. Люди стояли оловянными солдатиками, блюли чувство собственного достоинства и молча сносили очередное издевательство профсоюзов над пассажирами. "Опять, наверное, краткая забастовка, - взгрустнул Николай. - Скажем, сломался кипятильник в буфете, и в знак протеста трудящиеся загорают в депо, а мы страдаем здесь".

Но вот подкатил долгожданный автобус. Несколько человек вышли на остановке, но кондуктор направлял новых пассажиров только наверх, потому что внизу все места были заняты. Очередь затопталась, а когда машина тронулась, Чумак, презрев местный обычай никогда не обходить стоящих впереди, вскочил на подножку и поднялся на второй этаж. Ему повезло: очередь состояла из некурящих и не терпящих табачного дыма.

Пробрался вглубь салона, устроился на заднем сиденье, а когда подоспел кондуктор, назвал остановку назначения, оплатил билет и подивился, насколько выросла цена со времени поездки на автобусе в прошлой командировке. Потом откинулся на спинку сиденья, с наслаждением закурил и принялся обозревать окрестности. Для того и придумали мудрые англичане второй этаж в автобусах.

Чумак, признаться, любил Лондон и считал, что его создавали с таким расчетом, чтобы в городе жилось удобно и вольготно. При сумасшедших ценах на земельные участки в центре англичане сумели сохранить и умеют содержать в чистоте и порядке огромные парки. Там можно прогуляться пешком или на лошади, раскинуться на траве или посидеть на скамейке, устроить пикник и дать волю детям, запустить кораблик в озере или покормить до неприличия толстых уток и шустрых белок.

С особым наслаждением Николай ходил по газонам, памятуя строгие предупреждения, подстерегающие трудящихся в московских местах отдыха. В лондонских парках нечего нарушать, потому что нет запретительных надписей и предписаний. Видно, рассчитывают на здравый смысл посетителей, и, как правило, не ошибаются.

Лондон построен и спланирован для людей. Многоэтажных зданий-муравейников практически нет, и в жилых кварталах - сплошь двухэтажные дома из расчета на одну семью. Внизу гостиная и кухня, а наверху спальни. Взрослые могут допоздна принимать гостей или смотреть телевизор, а дети отправляются наверх спать и никто никому никогда не мешает. Умеют англичане ценить право человека на душевный покой и одиночество, никогда не вмешиваются в чужие дела.

У Лены Чумак как-то украли из сумочки кошелек. Случилось это на выходе из автобуса, и ей удалось сразу же опознать вора. Уличенный в преступлении, он молча отдал кошелек, а Лена схватила его за рукав и стала звать на помощь. Пока подоспела полиция, вор увернулся и скрылся. Позднее она допытывалась у знакомых англичан, почему не шелохнулся ни один из стоявших рядом, и ей пояснили: "Видите ли, дорогая Елена, откуда прохожим знать, что происходит? Они видят молодую пару, которая, возможно, поссорилась или чего-то не поделили. Вашей жизни ничто не угрожало. Зачем вмешиваться? Как поссорились, так и помирятся. Чужие люди могут только все испортить".

Николай и Лена пытались возразить, спорить, но наталкивались на стену непонимания. Англичане были твердо убеждены, что каждый имеет право на личную жизнь и что обществу следует предпринимать какие-то шаги лишь в исключительных случаях. У них на первом месте стоит человек, а не наоборот, как убеждали Чумаков в школе и позже.

Наверное, поэтому англичане предпочитают жить в домах с отдельным входом, чтобы никому не мешать и чтоб другие не мешали. Такой порядок соблюдается, хотя индивидуальных домов, стоящих особняком, в Лондоне не так много. Чаще всего - некое безликое здание, протянувшееся на целый квартал, но в этом строении как бы подразумеваются дома-квартиры со своим входом и пятачком зелени во внутреннем дворике либо перед парадным. По выходным вся семья поливает и вылизывает несколько кустов, растущих у дома, стрижет траву и ветки, торчащие над забором, а к вечеру соберется на лужайке заднего двора пить чай и любоваться плодами своего труда.

Неистребима любовь человека к земле. Чем черт не шутит, может, и генетически заложена. Вот и идут строители навстречу, но только на Западе. В России свой участок выделят только за городом да еще подальше, чтобы добираться с приключениями и трудом. Зато когда доберешься, чувствуешь себя победителем. Это на Западе пошел в магазин и купил что надо. А у нас приносишь домой пакет молока и смотришься героем - достал, раздобыл, отличился. Жена видит в тебе не простого клерка, а добытчика, кормильца и выглядишь, как пещерный человек, отхвативший кусок мамонта в общей свалке.

Чумак не любил сравнивать свою жизнь дома с жизнью за границей. Пустое это было занятие. Иногда сидел за рулем в Лондоне, смотрел по сторонам и ловил себя на мысли, что отчаянно злится. Начинал прикидывать, с чего бы это, а потом доходило - злился на местных жителей, которым выпало жить нормально, и начинал ненавидеть свое скотское существование, хотя грех был жаловаться: иногда пускали за рубеж и разрешали почувствовать себя временно человеком.

* * *

За этими невеселыми мыслями не заметил, как объявили его остановку. На улице вытащил из портфеля карту Лондона, изданную в виде солидной книги, с указанием всех знаменитых проспектов и неприметных закоулков. В очередной раз подивился мудрости англичан, не пытавшихся сбить с толку чужеземного шпиона и потенциального противника с помощью общих схем города, которыми торговали в Москве. Нашел в алфавитном перечне нужную улицу, уточнил по карте и пошел петлять по хитроумным выкрутасам переулков.

Могли, наверное, англичане снести старые дома и проложить новые прямые улицы, но не спешат ломать, и все вокруг обжитое, крепкое, на века. Не просто въезжаешь в новый дом или квартиру, а окунаешься в атмосферу сложившегося быта и нравов, жить начинаешь по законам, проверенным поколениями. Непроизвольно перенимаешь и усваиваешь чужой опыт, следуешь традициям и обычаям, которые еще не так давно казались странными и необычными. Да и по-английски постепенно начинаешь говорить ровно и понятно, без американских выкрутасов, почерпнутых из голливудских фильмов.

Правда, в некоторых лондонских районах Чумак чувствовал себя так, будто снова попал в Африку. Белые лица встречались крайне редко, а из домов и лавчонок выплескивались наружу запахи и музыка, приправленные экзотикой Востока. Темнокожие иммигранты наводнили Англию с конца 1960-х годов, когда в Восточной Африке родились новые государства. Заполучив власть, африканцы начали вытеснять уроженцев Индии и Пакистана, которые во времена английского правления прибрали к рукам сферу обслуживания, оптовую и розничную торговлю. Они же заняли низшие и средние ступени на государственной службе. В общем, находились в постоянном и тесном контакте с коренным населением, которое явно не испытывало от этого большого восторга.

Однажды Чумаку довелось освещать работу выездной сессии комитета ООН по деколонизации в Дар-эс-Саламе. Выступавший там главный борец за свободу Мозамбика выразил общее отношение народов Восточной Африки к индусам и пакистанцам, заклеймив их как прислужников империализма. После чего резво вскочил на ноги представитель Индии и заявил решительный протест против расистских высказываний заслуженного деятеля национально-освободительного движения.

Не любили индусов африканцы, и все тут. И когда зашла речь о независимости Кении, Танганьики и Уганды, Индия и Пакистан потребовали от Англии гарантий благополучия своим бывшим гражданам. Пришлось выдать им британские паспорта, чем они не преминули воспользоваться, когда африканцы заняли высшие посты в новых государствах и погнали пришельцев с насиженных мест за реальные или мнимые прошлые обиды. Индусы дружно побежали в Англию, где их принимали охотно, потому что англичане не горели желанием подметать улицы и убирать в больницах, становиться водителями и кондукторами автобусов, а приезжие соглашались на любую, самую грязную и низкооплачиваемую, работу.

Бывшие властители Британской империи, над которой, по их словам, никогда не заходило солнце, относились к инородцам терпимо, с легкой иронией, памятуя о собственном происхождении, гарантирующим некое чувство превосходства над всеми, кому не довелось родиться в метрополии. Однако по мере того, как на улицах Лондона и других городов все чаще стали попадаться темнокожие, английский обыватель увидел в них причину всех своих бед. В парламенте зазвучали речи о реках крови, которые потекут, дай только срок, из-за неизбежной расовой розни.

Ну, с политиками все понятно. Ради того, чтобы о тебе писали, говорили и показывали по телевидению, можно брякнуть что угодно. Но Чумака поразили докеры, возглавившие массовые демонстрации против иммигрантов. Никак это не вписывалось в теорию марксизма, которая уготовила пролетариату высокую классовую сознательность и передовую роль в борьбе за интересы трудящихся всего мира. Впрочем, жизнь в Англии принесла немало иных сюрпризов, не укладывавшихся в рамки представлений, привитых советским воспитанием.

Со временем страсти вокруг расовой проблемы улеглись, цвет кожи перестал резать особо чувствительные глаза, и даже политики научились извлекать выгоду из разноцветной палитры избирателей. Случалось Николаю бывать и в еврейском, итальянском, китайском и прочих районах, но каким бы ни был местный колорит, в основе лежали здравый смысл, терпимость и благожелательность жителей Британских островов. Возможно, их роднило неприятие коварного и непредсказуемого климата, общие повседневные заботы и проблемы, недовольство политикой нынешнего правительства и твердая уверенность, что так или иначе со временем будет лучше.


Глава восьмая. РАЗГОВОР У КАМИНА.

Жилище Каменского выделялось среди соседних домов давно нестриженой травой у парадного входа и цепкими ветвями дерева, свисавшими над невысоким, по пояс, забором. Видимо, хозяин за долгие годы жизни в Англии не проникся общей страстью к уходу за землей и всему, что на ней растет. А зря. Ветки не должны торчать на улицу и мешать прохожим. За такое нарушение домовладельца могут оштрафовать районные власти.

Вместо кнопки электрического звонка в двери виднелась дощечка переговорного устройства. "Бдит Каменский, - подумал Николай. - Просто так никому не откроет". Нажал клавишу, и через пару минут услышал "Кто там?" "Сразу чувствуется русский человек. Ни тебе "здравствуйте", ни "пожалуйста", - начал злиться Чумак, но в перепалку не стал ввязываться и вежливо представился: "Николай Чумак, Советский Союз". "И по-русски говорите", - тотчас же встрял дребезжащий тенорок, но на этот раз на родном языке. "Еще как", - заверил Николай, услышал ответное гудение, и дверь от толчка легко открылась.

Гостиная поразила спартанской обстановкой. Видавший лучшие времена ветхий кожаный диван, овальный стол на тонких паучьих ножках и шесть простых деревянных стульев с гнутыми спинками. Типичное жилище старого холостяка, не жаловавшего гостей и не пытавшегося поразить их затейливыми безделушками, картинами, вазами и сувенирами, напоминавшими о похождениях хозяина в иных странах. О его любви к комфорту говорили лишь два мягких разлапистых кресла, расположившиеся возле камина поближе к огню. В одном сидел, выпрямив спину, крепкий мужчина средних лет, а в другое усаживался, кряхтя и стеная, сухонький старичок в домашнем стеганом халате.

-Иван Васильевич Каменский, - представился он, как только устроился удобнее, - а это мой гость, добрый сосед.

Сосед выкарабкался из кресла, обменялся рукопожатием с гостем и вопрошающе посмотрел на хозяина дома.

-Не обессудьте, - извинился Каменский. - Здесь это не принято, но вы из России и вам не привыкать. У вас есть с собой паспорт или удостоверение личности?

Чумак протянул ему паспорт и последнее письмо, полученное в Москве, где уточнялись сроки встречи представителя издательства с будущим автором. Старичок просмотрел бумаги, передал их соседу. Тот молча с ними ознакомился, кивнул в знак одобрения, распрощался и, все так же, не проронив ни слова, вышел, а скорее, промаршировал за дверь.

-Присаживайтесь поближе к огню, - пригласил Каменский. - К сожалению, я передвигаюсь с трудом, возраст сказывается. Так что давайте сюда, рядом со мной, и поговорим.

Не стал объяснять довольно странного поведения своего соседа, а принялся болтать, как если бы с Чумаком виделись далеко не первый раз:

-Не умеют англичане сложить настоящую русскую печь. Вот камины везде красуются, а у них, по-моему, одна видимость и никакого тепла.

Тем временем Николай освоился в кресле и с интересом огляделся по сторонам. На стенах были развешаны черно-белые слегка выцветшие от времени фотографии в старомодных рамках, в которых угадывалась дореволюционная тематика, а в углу теплилась лампада у темных явно старинных икон.

-Да я не так, чтобы и верую, - сказал Каменский, перехватив взгляд Чумака. - Но мне иконы Россию напоминают. Посмотришь на них, и легче на душе.

-Вы давно из Москвы? - Спросил, беззастенчиво изучая гостя.

-Сегодня утром прилетел.

-С корабля на бал, значит?

-Выходит, так.

-А билет на самолет у вас сохранился?

-А как же. У меня ведь туда и обратно, - и Николай показал билет. "Надо было еще метрику захватить, диплом об окончании вуза и свидетельство о браке", - промелькнуло в голове.

-Вы уж простите великодушно, что пытаю вас с документами, - снова извинился хозяин. - Но в нашем деле осторожность не помеха.

-Да, конечно, - согласился Чумак, подумав: "В каком это, хотел бы я знать, "нашем деле" нужна такая сверхосторожность? Хитрит чего-то старик или воду мутит". Но ничего не сказал, достал из портфеля и протянул Каменскому стандартный бланк авторского договора.

-Пожалуйста, посмотрите на досуге. Что касается оплаты, это придется обговорить особо. Да и от тиража многое зависит.

-Насчет оплаты действительно поговорим особо, - охотно согласился будущий автор. - Но вы не бойтесь, я много не запрошу.

-А чего бояться? Расценки государственные. Можно, конечно, поторговаться, но рамки достаточно жесткие. И еще одна немаловажная деталь, - спохватился Чумак. - Валюты у нас нет, и весь гонорар выплачиваем в рублях. Я вас должен сразу предупредить, а то потом некоторые иностранные авторы очень обижаются и скандалят.

-Я за деньгами не гоняюсь, и скандалить не буду. Думаю, договоримся, - успокоил Николая Каменский и поспешил сменить тему: Наверное, вам надо предложить чего-нибудь выпить?

-Спасибо, не пью.

-Вот уж не поверю, - оживленно заерзал в кресле старичок. - Чтоб русский человек и не пил? Так не бывает.

-Почему? - Возразил Николай обиженно, - бывает. Но если вам от этого будет легче, давайте вспомним, что я не русский, а украинец.

-Конечно, - всплеснул руками Каменский. - Чумак. Конечно же, малоросс. Но и запорожские казаки, помнится, рюмку мимо рта не проносили. Ковшами хлебали горилку, как суп. Судя по фамилии, ваши предки в Крым за солью ездили на волах. Правильно?

-Верно.

-Похоже, вы гордитесь своей национальностью, или я ошибаюсь?

-Ошибаетесь. По-моему, гордиться можно хорошим поступком, честной работой, семьей, в общем, делом своих рук, своих усилий, а национальность - не предмет для гордости. Да, я родился украинцем, но в этом нет ни моей заслуги, ни вины. К тому же гипертрофированная национальная гордость может завести слишком далеко, захочется давить и крушить инородцев. Кстати, вы заметили, что когда русские говорят о любви к родине, это называется русский патриотизм, а любовь к родине украинцев - украинский национализм?

-Интересно мыслите, - задумчиво протянул Иван Васильевич. - А может, вы боитесь?

-Чего?

-Ну, как чего? Что донесу на вас в КГБ, если мы рюмку пропустим.

-Ладно, - сдался малоросс, незаслуженно обвиненный в трусости, - раз на то пошло, давайте выпьем.

-Я не настаиваю, - сразу пошел на попятный Каменский. - Не желаете - воля ваша. Могу чаю предложить.

На том и сошлись. Правда, хозяйничать на кухне пришлось Николаю. Старик сослался на недомогание и лишь подсказывал из гостиной, что и где искать. Чумак подивился, в каком идеальном порядке содержит дом его немощный хозяин: каждый предмет имел свое место, и ни единой грязной посудины. Потом пили чай по русскому обычаю с лимоном, а не молоком, как англичане, и мирно беседовали. Каменский попросил рассказать о Москве. Признался, что никогда там не бывал, но много читал и слышал, а сейчас очень бы хотелось получить новости из первых рук.

-Вы уж уважьте старика, - просил. - Расскажите, как там Москва-матушка. Слышал, вы все церкви снесли. Теперь ее и златоглавой не назовешь, поди?

-Почему снесли? - Обиделся за Москву Николай. - К примеру, Новодевичий монастырь стоит, как и стоял. Даже лучше, наверное, стал. Я недалеко живу, и мы там частенько гуляем в скверике. Там же и действующая церковь. И на Комсомольском проспекте, и у Никитских ворот остались церкви, а это в самом центре. Ну, а те, которые не представляли исторической ценности, конечно, снесли. Зато сколько новых домов построили!

-Новые дома, согласен, нужны. А Храм Христа Спасителя зачем взорвали? Ведь это был народный памятник!

* * *

Чумак посуровел. С храмом, на его взгляд, действительно поступили по-варварски, но критиковать советскую власть за границей Николай себе не позволял. Дома, в своем кругу - пожалуйста, а с иностранцами - ни в коем случае. Заходила ли речь о присуждении Нобелевской премии Солженицыну или о танках на улицах Праги и Будапешта, об эмиграции или свободе слова, он из кожи лез вон, чтобы найти оправдание официальной точке зрения. Приходилось не просто кривить душой, а изворачиваться и врать. Если послушать Чумака за рубежом, трудно представить более правоверного коммуниста. А что у него на душе, что он действительно думает, это, в конце концов, никого не касается.

Утешался тем, что лгали и недоговаривали с обеих сторон с той лишь разницей, что западная пресса делала это тонко и профессионально, а советская была грубее и жестче. Если сравнивать, получается, как модные изящные туфли и кирзовые сапоги, но те и другие всего лишь обувь. Западники умели подобрать и выделить факты, которые говорили сами за себя, а пропагандисты социализма писали пространные комментарии. Возможно, потому, что им платили за объем, а не качество. Они не знакомили читателей с последней речью президента США, а толковали на свой лад, извращая содержание. На Западе не оставались в долгу, и понять, что же реально происходит в СССР, читая западные газеты, было нелегко.

Однажды Чумака попросили выступить в частной школе в небольшом английском городке Нанитон и рассказать о Советском Союзе. До города Николай добрался без труда, а дальше пришлось останавливать прохожих, просить указаний. На место прибыл с небольшим опозданием, проехал мимо высокого каменного забора и остановился перед узорчатыми железными воротами. Сигналить не пришлось. Из будки тотчас вышел привратник, распахнул ворота и гостеприимно махнул рукой "Проезжайте, не стесняйтесь, вас ждут".

Чумак поставил машину у крыльца, вышел, и в двери сразу же показалась высокая статная дама с гладко зачесанными седыми волосами, затянутая в подчеркнуто строгое платье. Приветливо улыбаясь, она протянула руку, представилась старшей воспитательницей и провела в зал, явно служивший для уроков танцев, но теперь заполненный шеренгами стульев, а их занимали девушки из семей выше среднего достатка, любовно взлелеянные и ухоженные, как знаменитые английские газоны. В ту пору мода предписывала мини-юбки, и Николаю, глядя на первый ряд, вначале стоило большого труда сосредоточиться на ответах. Выручили вопросы: они были чаще всего такими смешными, что он быстро расслабился.

Спрашивали старшеклассницы, казалось бы, успевшие многое прочитать и узнать, но вопросы задавали такие наивные, будто никогда нигде ничему не учились. "А деньги у вас есть?" - допытывались с милой улыбкой. "И даже телевидение?" - изумлялись, широко открыв глаза. Ведь наверняка смотрят телевизор, ходят в кино, читают газеты и журналы, а Советский Союз для них как бы иная планета. До белых медведей на улицах Москвы, спасибо, дело не дошло, но иногда складывалось впечатление, что вот-вот и о медведях спросят.

Выступать в Англии перед разными аудиториями приходилось довольно часто, потому что посольство постоянно осаждали просьбами рассказать об СССР. Письма и телефонные звонки поступали из школ, университетов и всевозможных общественных организаций. Они признавались, что не склонны слепо доверять своей прессе, и выражали готовность познакомиться с противоположной точкой зрения. К тому же многим просто было любопытно посмотреть на "живого русского". В этом они выгодно отличались от жителей Москвы, которым никогда бы и в голову не пришло пригласить английского дипломата или журналиста, несущего чуждое советскому человеку, как заверяли ЦК КПСС и КГБ, представление об окружающем мире. Да и никто бы не позволил такой вольности - позвать иностранца.

Секретарь парткома посольства, которого избирали на общем собрании, но назначали из ЦК, по правилам демократического централизма, зорко следил за тем, чтобы ни одна заявка не осталась без ответа. Ради этого он создал группу лекторов, и общими усилиями были заготовлены типовые тексты, чтобы не напрягаться и дурака не свалять. Зачитал по бумажке и поскорее распрощался, а то еще вопросы начнут задавать, на которые нет готовых ответов. Николай поступал иначе и по бумажке не читал, начинал и заканчивал вопросами.

Желающих общаться с англичанами набиралось немного, так как с английским языком у советских дипломатов и журналистов не все складывалось благополучно. Да и мало кто горел желанием расстаться с кабинетом и куда-то ехать. А Чумаку просто было интересно и в работе помогало, потому что набирался в поездках новых знаний и впечатлений. Он не мог понять своих коллег, сиднем сидевших за местными газетами и черпавшими оттуда всю информацию. Годами просиживали в Лондоне, но знали адреса только магазинов да основных учреждений.

Даже от дебатов в парламенте старались увильнуть, хотя было тому объяснение. "Ты почему в парламент не ходишь?" - Спросил как-то Чумак своего пожилого собрата по перу, высиживавшего не первую командировку. "Понимаешь, - признался коллега, - я понимаю только письменный язык. А когда они начинают говорить, до меня не доходит ни единого слова". Подстать ему были и многие другие корреспонденты, так что информация ТАСС оригинальностью не блистала. Да и никто ее не требовал. Если в сообщении не было ссылки на местную газету, радио или телевидение, его попросту не выпускали на тассовскую ленту. Своим корреспондентам верить на слово не решались, даже очевидцам событий.

* * *

А вот Каменского, видимо, интересовала не генеральная линия, а личное мнение Чумака и он продолжал допытываться:

-Николай... Простите, как вас по батюшке?

-Владимирович. Но можно просто Николай.

-Нет уж, давайте по православному обычаю, как заведено на Руси. Так вот, Николай Владимирович, поверьте, я не против новых домов. Это хорошо, когда у людей жилье появляется. Но согласитесь, что человеку нужно время от времени из дома выйти и куда-то направиться, а то, глядишь, мхом обрастешь.

-Пожалуйста, пускай идет в концертные залы, на выставки, или в клуб. Я уж не говорю о театрах и кино.

-Клубы, конечно, замечательно. А что вы делаете в ваших клубах? - Гнул свою линию упорный старик.

-Ну, как это что? - Возмутился Николай, который при всем желании не мог припомнить, когда был в последний раз на выставке, и слабо себе представлял, чем занимаются в клубах. - Танцы там, лекции, потом кино, буфет, кружки всякие по интересам, художественная самодеятельность, рукоделие, фотодело, наконец.

-Слышал я, что вы все это для детей устраиваете, для пионеров. А народ постарше? Вот я, к примеру. Танцевать не горазд, в шашки-шахматы не играю, и в кино не тянет. Что со мной будете делать?

-Как это делать?

-Ну, посидеть мне хочется с приятелями, о жизни потолковать в тишине и покое, а вокруг музыка да художественная ваша самодеятельность. Здесь в русском клубе как-то показывали ваши телевизионные передачи, так у меня сложилось впечатление, что вся страна поет и танцует. Куда же мне пристроиться?

-Это вы опять о церкви, что ли? - Догадался Чумак.

-И о ней, милый человек. Без церкви, если угодно знать, люди стержень теряют. Им всенепременно нужен духовный центр, откуда они по воскресеньям расходятся по домам с просветленными лицами. Пастырь им требуется, духовный наставник. Грешат меньше, когда исповедуются в грехах своих.

-То-то у вас в Англии святые живут, - не преминул съязвить Чумак. - В церковь ходят, а грешат почище нашего.

-Правильно говорите, - не стал спорить Каменский. - Лицемеров везде достаточно, но вы же не станете отрицать, что церковь оказывает сдерживающее влияние?

Чумак сразу вспомнил свою первую командировку - на Занзибар. Там не то, что клубов и самодеятельности, светофор один на весь город. Рынок с утра, два небольших кинотеатра по вечерам и круглые сутки теплый океан под боком - вот и все развлечения. Молодежи абсолютно некуда податься, но преступности остров практически не знал. Аборигены объясняли это жесткими рамками и строгими законами мусульманской религии. Может, и преувеличивали что-то, но им не приходилось выводить на улицы сводные патрули армии и полиции для наведения порядка. Это уж точно.

-Я не против церкви, - сказал Чумак. - Точнее, ничего не имею против верующих, истинно верующих. Но, честно говоря, мне не нравится, когда церковь превращается в парторганизацию (вызвал-таки чертов старик на откровенность). Не нравится церковь в роли контрольного органа, опекуна и всезнайки. Не верю людям, у которых готов ответ на любой вопрос. Не люблю, когда меня поучают и наставляют на путь истинный. Для них он, может, и истинный, а у меня свое мнение. Да и вы, уважаемый Иван Васильевич, не станете, надеюсь, отрицать, что русская православная церковь всегда обслуживала правящий режим? Кто у власти, тому и осанну поют. Красные или белые, попам все равно, лишь бы не мешали оброк с прихожан собирать да не покушались на церковные богатства.

-Когда в двадцатых годах по всей стране громили церкви, этим занимались не только большевики, - напомнил Николай. - Весь народ дружно принимал посильное участие, что просто объяснить: церковь, мягко говоря, популярностью не пользовалась, а попы, в лучшем случае, были предметом насмешек. Достаточно почитать народные сказки и послушать частушки, чтобы в этом убедиться. Если мне память не изменяет, Пушкин и Гоголь считали, что русские - не религиозный народ. Да что я вас убеждаю? Вы и сами все знаете не хуже меня.

Каменский слушал с возрастающим интересом, не перебивал и не возражал, а потом внезапно резко сменил тему:

-Скажите, а кабаки у вас сохранились?

-А как же, - обрадовался Николай, что перешли к знакомому предмету. - Полно ресторанов, есть пивные залы, рюмочные и просто забегаловки. Но мест все равно не хватает и повсюду громадные толпы у входа. Если слышали, у нас очередная антиалкогольная кампания и большие строгости по части выпивки. Так очередей за спиртным только прибавилось. Водку берут с боя и теперь уже тащат домой ящиками.

-Да, отвратить русского человека от водки трудно, - задумчиво проронил Каменский, - но надо. Насколько могу судить, спивается страна и вырождается. Какие у пьяниц дети могут быть? Ублюдки, а не дети.

-Так ведь сверху, административными мерами, по-моему, ничего нельзя исправить. Здесь нужно менять отношение людей к пьянству. Если валяется на улице вдребезги пьяный, его же никто не осуждает. Наоборот, пожалеют, скажут: "Бедненький, где же это ты, сердешный, так нализался?" Вроде, родной и близкий человек. У моего начальства есть любимая присказка "Что, значит, не пьет? Все пьют. Если говорит, что не пьет, значит, пить с товарищами боится и закладывает дома, накрывшись одеялом".

-Любопытная у вас терминология, ничего не скажешь. Забегаловки, к примеру. Кстати, а это что за зверь?

-Забегаловки - то же самое, что пивная или ресторан, но размерами поменьше, удобнее и дешевле. Нечто вроде ваших баров, хотя у нас в последние годы и бары появились.

-Прогресс, значит.

-Если хотите, можно и прогрессом назвать, - начал всерьез обижаться за державу Николай, подумав: "Вот привязался старый хрыч. И все-то ему у нас не нравится".

Каменский, видимо, умел читать чужие мысли и несколько сбавил тон:

-Поймите меня правильно, Николай Владимирович, я не имею намерения критиковать. Я не жил в России, но с младых ногтей говорю по-русски и считаю Россию своей родиной, хотя родился в Китае. Мне не безразлично, как живут русские, как страна живет и как живете вы. Я добра вам желаю. Вам не кажется, кстати, что вы все больше на Запад начинаете походить? Бары, коктейли, за парижской модой тянетесь, автомобили иностранные покупаете. Возможно, правы китайцы, когда говорят, что вы перерождаетесь?

-Вот еще китайцы! - Фыркнул Николай. У него при этом слове всплывали в памяти китайские студенты, с которыми довелось познакомиться в студенческом общежитии. По утрам все чинно выстраивались на зарядку, потому что так велел председатель Мао. А когда на родине затеяли "культурную революцию", все стены обклеили рукописными "дадзыбао" с покаянием в личных прегрешениях и нелицеприятной критикой в адрес товарищей. К вечеру комнаты, где жили китайцы, заполнял жуткий запах - на электроплитках варили селедку. Но гранит науки дети Поднебесной грызли самоотверженно, в библиотеках засиживались допоздна и могли дать сто очков вперед любому зубриле. Приезжали в Москву, не зная и слова по-русски, а уезжали специалистами высокого класса. Над их чудачествами можно было похихикать, но китайцы невольно вызывали уважение.

Вслух сказал:

-Китайцам, видимо, завидно, что мы лучше живем, вот и наводят критику. Им бы следовало собой заняться да поменьше шуметь на наших границах.

-Недооцениваете, молодой человек, - укоризненно сказал Каменский. - Великую нацию недооцениваете. Помяните мое слово - наступит день, когда вы будете завидовать китайцам. На редкость трудолюбивый народ, а в наше время только трудом и можно выбиться в люди. Большевики народ российский от труда отлучили и стали вы нацией иждивенцев. Работу вам дай, квартиру - дай. Никто ничего сам по себе не делает, все стоят с протянутой рукой и требуют "Дай!" Работаете по команде, по указке, без охоты и без ума. Пока сверху не накричат, никто и ухом не поведет. Хозяина нет ни на земле, ни на заводе. Все служащие. Не зарабатывают, а жалованье получают. Как же вы рассчитываете жить лучше, если работать не хотите и, что греха таить, не умеете?

* * *

Старик не на шутку разнервничался, рассердился. Видно, и в самом деле болел душой за Россию, много думал и читал. Ни разу в стране не был, а проблемы ее знал, как будто жизнь там прожил. При иных обстоятельствах Чумак поговорил бы с ним откровенно, но сейчас не решался. Русских за границей чурались пуще агентов иностранных спецслужб. Заслышав родную речь на улице, вообще переходили на другую сторону, чтобы ненароком не столкнуться и не быть замеченным в разговоре с бывшими соотечественниками. За это карали быстро и нещадно.

Трудно сказать, от кого исходили подобные инструкции, но всем советским загранработникам внушили, что иностранец, говорящий по-русски, может быть только вражеским агентом. А русский человек, живущий за границей, подозрителен вдвойне, ибо настоящие русские патриоты предпочитают жить на родине. Следовательно, он продажная сволочь, недобитый белогвардеец, бывший гитлеровский прихвостень или их прямой потомок.

Если кто-то из родственников по тем или иным причинам уезжал за границу, на карьере дипломата и журналиста ставили крест. При возможности такие факты старались скрыть от отдела кадров, но не дай бог вступить в переписку или, хуже того, встретиться за границей со своей двоюродной сестрой, которая вышла замуж за иностранца, даже если он видный член братской компартии. Вышлют из страны в 24 часа, вычистят из партии и, скорее всего, уволят с работы.

Чумак такого отношения не понимал и не мог понять. Американец может жизнь прожить в Лондоне и остаться американцем. Его всегда готовы радушно принять в американском посольстве. Китай активно использует китайские общины, разбросанные по всему земному шару, а Советский Союз старался откреститься от россиян за рубежом, как от чумных.

В Заире, где случилось оказаться в краткой командировке, Николай повстречал девушек, которые вышли замуж за африканцев, учившихся в СССР в тех же институтах. Одна из них помогла Чумаку устроиться в гостинице, администрация которой заверяла, что свободных номеров нет. Новая знакомая представила подруг, работавших в больнице и школе. Не у всех сложилась семья, когда переехали из Москвы в Африку, и работа была нелегкой, и жизнь несладкой, но жаловались только на посольство. Хотя все сохранили советское гражданство, их не пускали в библиотеку и даже на кинопросмотры. "Я другой такой страны не знаю", - грустно пели русские девушки за столом, заваленным диковинными африканскими фруктами.

Прекрасно понимал Николай несуразность и глупость своего поведения, но не мог себя переломить и ответить Каменскому откровенностью за откровенность.

-Все, что вы говорите, во многом справедливо, но поверьте, это еще не вся правда.

-Да, да, конечно. Я всего лишь сторонний наблюдатель, - согласно закивал старичок. - Возможно, не имею права судить вас строго. Но мне довелось самому наблюдать, что происходит в стране после социалистической революции, и многое пережить.

-Что вы имеете в виду?

-Извините, запамятовал. Я ведь, кажется, говорил вам, что родился в Китае?

-Да, говорили.

-Мой отец после гражданской войны работал на КВЖД - Китайской восточной железной дороге. Слышали?

-Читал где-то.

-Он был в Красной армии, воевал в Сибири, брал Перекоп, а потом его послали в Китай. В начале тридцатых годов прочитал в газете - а он выписывал газету из Крыма - что за контрреволюционную деятельность арестованы многие его бывшие сослуживцы. До него и раньше доходили слухи об арестах, а тут стало ясно, что скоро придет и его черед. В общем, поселился в Шанхае, работал грузчиком, швейцаром, массу профессий перепробовал. Тогда в Китае была большая русская община, и помогали друг другу чем могли. Во время второй мировой войны мой отец не стоял в стороне, работал на советской радиостанции, а затем к власти пришли китайские коммунисты и всех русских, или почти всех, бросили в тюрьму. Сталин считал каждого русского за границей предателем, а Мао с ним не спорил. Правда, со временем Международный Красный Крест помог многим русским переехать на Запад. Так мы оказались в Лондоне.

Каменский замолчал.

-А вы никогда не думали вернуться в Россию?

Старик посмотрел на Николая, вроде, с сожалением, как на несмышленыша.

-Вы хорошо знаете советские законы?

-Ну, - замялся Чумак, - откуда же мне их хорошо знать?

-Я так и полагал. В моем возрасте думать о возвращении не приходится. Тем более что не знаю, чего там ожидать.

-Но вы же ничего плохого не сделали!

-Не сделал, это верно, но китайскую тюрьму никогда не забуду. Правда, в России, говорят, сейчас большие перемены. Перестройка, гласность и все такое.

-И все такое, - невольно вырвалось у Николая.

Каменский взглянул на него с интересом.

-А я считаю, - сказал, - что Горбачев - великий человек.

Чумак и ухом не повел.

-Не согласны? - Настаивал старик. - Почему?

-Вы знаете, - признался Николай, - мне кажется, что Горбачева больше ценят на Западе, чем в России. На мой взгляд, Горбачев дал Западу больше, чем своему народу.

-Но вы же получили, наконец, свободу слова, - возразил Каменский. - У вас другая жизнь.

-Да, - улыбнулся Чумак, - жизнь, в самом деле, другая. В магазинах пусто, наверху сидят все те же люди и по-прежнему у нас "социалистический выбор", который сделал то ли отец, то ли дед Горбачева. Раньше хоть обещали светлое будущее, а теперь вообще ничего не обещают. Любить Горбачева могут только те, кто живет за границей, в нормальных условиях. У нашего нынешнего лидера нет ни принципов, ни ясной цели. Он не знает, куда идет и не способен просчитать последствия своих непродуманных действий. Если заметили, у него бессвязная речь. Соответственно, бессмысленные поступки. Правда, его приближенные свидетельствуют, что Горбачев виртуозно владеет русским матом. По-видимому, это его единственное достоинство.

-Ну, а что касается гласности, - продолжал Николай, - я вам могу указать точный момент, когда она появилась. Это произошло после катастрофы в Чернобыле. Вначале, если помните, чудовищные последствия аварии на атомной электростанции пытались скрыть. Но масштабы бедствия не позволили. Куда денешься, если Европу накрыло ядовитое облако радиации? Пришлось перестраиваться, оправдываться. Впервые в новейшей истории Советского Союза на газетные страницы просочилась правда. Позже вошло в привычку, и властям ничего не осталось, как смириться.

-Интересно, - оживился Каменский. - Признаться, очень интересно. Никак не ожидал такое услышать... Я ведь газеты российские регулярно читаю, радио слушаю и в русском клубе смотрю информационные программы телевидения. Мне показалось, что у вас многое изменилось и не в худшую сторону.

-Так кто же спорит? Перемены действительно впечатляющие. Но поймите - меняется фасад, а суть остается прежней. Довели страну до ручки и теперь стараются как-то выправить положение, потому что старыми методами не получается. Ищут новые. Однако, с таким расчетом, чтобы фундамент не дал трещину. Все меняется, и все остается на своих местах.

-Вы член компартии? - Неожиданно спросил Каменский.

-Да. Иначе у нас не было бы шансов встретиться в Лондоне.

-Понятно. Ну, вы ответили сразу и на многие другие мои вопросы.

После паузы Каменский поспешил закончить беседу:

-Если не возражаете, мы продолжим наш разговор. Поверьте, для меня это важно, очень важно.

-Я-то думал, - разочарованно протянул Николай, - что мы с вами сегодня решим все оргвопросы. Мне ведь надо посмотреть рукопись вашего отца.

-Почему отца? - Удивился Каменский. - Книгу написал я сам, а в ее основу легли документы, которые сохранил мой отец. Они же приводятся в качестве приложений. Да вы не спешите, молодой человек. Рукопись у меня в надежном месте хранится. Дома мне ее держать никак нельзя. Вот мы познакомились, поговорили. Теперь новую встречу назначим. Тогда и рукопись получите. Или вы очень спешите домой?

-Да у меня командировка всего на неделю.

-Надеюсь, за неделю мы все и успеем. Завтра в это время милости прошу.

На том и расстались.


Глава девятая. С КГБ НЕ СОСКУЧИШЬСЯ.

Выйдя из дома Каменского, Николай остановился в тяжком раздумье. Совсем не хотелось проделывать обратный путь на автобусе. Кто его знает, какую еще гадость приготовили пассажирам британские профсоюзы, вечно недовольные своей участью и своей ролью в управлении государством. "Может, такси взять? - Мелькнула шальная мысль. - Черт с ними, с деньгами. Все равно их кот наплакал".

Как по мановению волшебной палочки, из-за угла вынырнула черная коробка, похожая на большого жука, очень старомодное, но исключительно практичное и удобное лондонское такси, способное, как говорят, развернуться на пятаке. Над лобовым стеклом на крыше приветливо светилась желтым надпись "свободно".

Без дальнейших колебаний Чумак поднял руку. Очень хотелось очутиться на мягких подушках, и чтоб везли до самых дверей гостиницы без ожиданий и треволнений.

-Куда прикажете, сэр? - Спросил таксист, высовываясь в окошко кабины.

Николай назвал адрес и нырнул в кожаную тьму салона. "Все бы хорошо, - подумал, развалясь на сиденье, - кроме того, что он может поехать черт знает каким путем и обойдется мне это мероприятие в последнюю копеечку". Но отступать было поздно. Это не английский магазин, где можно сказать: "Извините, я передумал", и тебе тотчас обменяют купленную неделю назад вещь или просто вернут деньги. В такси, как в шахматах, - взялся за фигуру, ходи, т.е. раз уж сел, надо ехать.

В одном из переулков, где фонари почему-то горели особенно тускло, машина круто затормозила у тротуара. Откуда-то из кустарника, густо разросшегося у стен домов, к дверцам метнулись две фигуры. Не успел Чумак сообразить, что происходит, как по обе стороны от него сидели крутоплечие мужчины, лиц которых невозможно было рассмотреть в полусвете фонарей. Руки свели за спиной и прижали ко рту влажную тряпку.

Очнулся от холода и тупой боли в затылке. Николай лежал у тротуара, скорчившись и поджав ноги, как в утробе матери. "Вот и дождался провокаций, - шевельнулась в голове невеселая мысль. - Нет того, чтобы пригласить в дорогой ресторан, вкусно накормить, досыта напоить и потом уже склонять к предательству. Или к чему еще, но как-то цивилизованно, а тут заставили надышаться мутью, бросили на улице и поминай, как звали".

Чумак встал, отряхнулся от пыли, проверил руки-ноги и карманы. Все, вроде, на месте: паспорт, авиабилет, деньги. Не обнаружил только портфеля. "Портфель им, видите ли, понадобился, - удивился пострадавший. - Я бы и так отдал, если бы попросили по-хорошему. Он же практически пустой. Кому мог понадобиться мой старый добрый портфель? Разве что как сувенир".

Рассуждая над загадкой поведения незнакомцев, Николай потихоньку брел по улице в ту сторону, где фонари светились ярче. Автобус, от которого еще недавно легкомысленно отказался, виделся оазисом для путника, затерявшегося в пустыне.

До гостиницы Чумак добрался без приключений и сразу же позвонил Семенову в расчете на помощь.

-Приезжай поскорее, пожалуйста, - взмолился Николай. - Меня чем-то отравили и портфель забрали. Странные грабители у вас в Лондоне. Денег, видишь ли, не взяли.

Юра не стал задавать лишних вопросов, и минут через двадцать раздался стук в дверь. Наученный осторожности после инцидента в такси, Чумак открыл дверь лишь после того, как убедился, что за ней стоит его приятель.

-Поехали, - с порога приказал Юра, - потом все расскажешь.

И они поехали, но по дороге посуровевший атташе не дал Чумаку говорить и попросил подождать, пока приедут до места. Видимо, опасался, что в машине может оказаться подслушивающее устройство. Повез Николая не к себе домой, а в посольство.

Свернули с Бейсуотер-роуд на тихий "проезд миллионеров", ведущий к посольству, миновали полицейский пост, и Юра остановил машину почти у самой парадной двери, что категорически запрещал помощник посла по безопасности. На него произвели неизгладимое впечатление взрывы машин, начиненных динамитом, в Северной Ирландии, и парковать автомобили разрешалось только на улице, подальше от здания. Хотя именно советским гражданам, казалось, ничего не грозило. Английские газеты не раз намекали, что подпольная Ирландская республиканская армия, стремящаяся с помощью террора добиться воссоединения Ирландии, возможно, получает оружие и взрывчатку через посредников из Москвы, но в это слабо верилось.

Ответственный работник ЦК, щеголявший синими наколками на руках, наследством флотской службы, как-то признавался Чумаку:

-Мы и сами никак не можем решить, хорошо это или плохо, когда в Белфасте бросают камням и в английских солдат или стреляют в них из-за угла. С одной стороны, хочется насолить англичанам, но террор - штука заразительная и непредсказуемая. А если у ирландцев найдутся подражатели в Прибалтике, на Кавказе или в Средней Азии?

Чумак был склонен предполагать, что официально ИРА из Москвы не помогают, но поручиться за все советские организации и политические кланы было трудно. Так что осуждать помощника посла за предусмотрительность не приходилось.

* * *

Однако, у Семенова, нарушившего указания посольского стража порядка, видимо, были свои основания. Возможно, хотел подчеркнуть, что его дело не терпит отлагательства, или чисто по-мальчишески продемонстрировать, что плевать хотел на запреты. Потом буквально протащил Николая мимо дежурного, удивленно взиравшего на происходящее, попросил секунду подождать, скрылся за дубовой дверью, почти тотчас вернулся и пригласил друга в комнату, где горела лишь старинная настольная лампа под зеленым абажуром.

За массивным дубовым столом сидел человек, которого Чумак никогда раньше не встречал, но сталкивался с подобными ему гораздо чаще, чем того бы хотелось.

-Виктор Иванович, - представил его Юра.

Николай сразу решил, что у этого типа и фамилия должна быть исключительно простая, незвучная и обязательно двусложная, как у всех советских вождей, прочно сидевших в своем кресле, от Ленина до Брежнева. Что-нибудь вроде Васин или Петин. Исконно русская, но чтоб иностранцы могли ее запомнить и произнести без особых хлопот. Черты лица не запоминающиеся, размытые, легко теряющиеся в толпе. В общем, профессионально неприметный человек, что очень помогает в работе и способствует продвижению по службе.

Единственная бросающаяся в глаза примета - жидкий зачес, едва прикрывавший розовый череп. Виктор Иванович был плешивым. Не откровенно лысым, когда не стараются скрыть свои природные недостатки и честно бреют голову, а именно плешивым. Однако, чисто по внешним признакам и по осанке, с которой держался при посторонних, быть ему не меньше, чем полковником КГБ, а то бери и чином выше.

Он внимательно оглядел Чумака, точнее, прошелся по нему рентгеновским лучом, не скрывая интереса.

-Наслышан о вас, Николай Владимирович. Работать вместе не приходилось, но люди рассказывали. А теперь поведайте нам, если не затруднит, что с вами приключилось?

Чумак был несколько удивлен, что его не пригласили за железную дверь, дабы враг не подслушал, но задавать вопросы счел неуместным, и Виктор Иванович это оценил. Вначале Николай коротко передал содержание разговора с Каменским, но его остановили и попросили пересказать все в деталях. Причем старый друг Чумака Семенов уверенно вел вторую партию с кадровым разведчиком.

"Захомутали раба божьего, - догадался Николай. - На двух хозяев работает или, как ласковый теленок, двух маток сосет. Поэтому такой гладкий".

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. При всем своем могуществе КГБ не мог содержать за рубежом достаточно широкую сеть вербовщиков и осведомителей и постоянно нуждался в притоке свежей крови. Соотечественников склоняли к сотрудничеству обещаниями помочь в карьере или запугивали, шантажировали, поймав на мелком нарушении, либо просто покупали, давая возможность приработать в валюте.

Приглашали дипломата или журналиста за железную дверь и говорили: "Ты ведь регулярно читаешь местные газеты и знаешь, как они подают материал. Не мог бы ты написать статью на английском языке?" Называли тему и обещали заплатить в горячо любимой валюте. Тематика была несложной: что-нибудь из серии борьбы с гидрой мирового империализма, каждому льстила невысказанная высокая оценка его знаний английского, и редко кто отклонял столь заманчивое предложение. А позднее труженики невидимого фронта озадачивали новообращенного более трудными заданиями: что-то кому-то передать или забрать из тайника. Если срывалось, персоной нон грата английское правительство объявляло не кадрового офицера, а человека случайного, позарившегося на валютный гонорар.

Статьи пристраивало за границей Агентство печати "Новости", организация как бы общественная, для того и созданная, чтобы пропагандировать советский образ жизни и бороться с теми, кто этот образ недооценивает. Корреспонденты АПН, оснащенные обильными расходами на представительские цели, кормили и поили своих иностранных коллег за счет советского государства, а заодно проталкивали нужную информацию: мягкую андроповскую легенду о любви верховного шпиона к западной музыке и литературе или провокационную липу о причастности ЦРУ к эпидемии СПИДа.

Но главным было добиться публикации в газетах Африки, Азии и Европы статей, отражающих точку зрения Старой площади на важнейшие международные проблемы. Когда такая статья появлялась, ее распространял по всему миру ТАСС как мнение иностранного и "независимого" органа печати, поскольку большого доверия к ТАСС и советской печати никто не испытывал. Редакторов местных газет либо осыпали подарками, либо выдавали за каждую публикацию солидную сумму наличными, так что налогов с нее платить не приходилось.

Чумак прошел через все эти стадии еще с институтских лет. После третьего курса, набравшись кое-каких знаний, он изъявил желание поработать летом переводчиком с иностранцами. На это в деканате смотрели спокойно, потому что своих кадров Интуристу в разгар туристического сезона обычно не хватало, а практика в языке и приработок - студенту не помеха. Но перед тем как пойти ему навстречу, Николая пригласили в институте "на собеседование", вкрадчиво объяснили, что иностранные спецслужбы не дремлют и засылают агентов под видом обычных туристов. В связи с этим вежливо, но настойчиво попросили бдеть и докладывать обо всем необычном и подозрительном.

Для связи снабдили номером телефона и познакомили то ли с Иваном Ивановичем, то ли Петром Петровичем, худощавым мужичком среднего роста с бородавкой на щеке. Видно, из-за бросающейся в глаза приметы его освободили от оперативной работы и сделали поводырем недорослей. Знакомство произошло на конспиративной квартире на улице Горького, и Чумак лишний раз подивился могуществу и богатству КГБ, обладавшего столь ценной жилплощадью в самом центре Москвы.

Воспитанный пионервожатыми и комсомолом по образу и подобию Павлика Морозова, не пожалевшего собственного отца ради красивого доноса, Николай не усмотрел в просьбе резидента КГБ в институте ничего предосудительного. К счастью, идти по стопам кумира советской молодежи не довелось. Иностранцы сами были до смерти запуганы своими газетами, от предписанных Интуристом традиционных концертно-музейных маршрутов ни на шаг не отклонялись и вели себя благопристойно. Возводить на них напраслину, дабы как-то отличиться, Чумак не захотел, а потому докладываться не стал.

-Дурак ты, Колька, - осудил его институтский приятель, которому за дружбу с органами деканат легко прощал пропущенные лекции и семинары. - Искать шпионов среди интуристов, конечно, глупо. А ты должен вычислить человека, имеющего доступ к секретной информации или просто готового с нами сотрудничать, потом выявить его слабости и доложить. Если не получается, придумай чего-нибудь. Твое дело - просигналить, а дальше без тебя разберутся.

Чумак не внял советам, и на следующее лето Интурист в работе отказал, так что пришлось перебиваться до новой стипендии письменными переводами. Позднее упрямые выходцы с Лубянки намекали, уговаривали и даже пытались запугать, хотя по столу кулаками не стучали. В целом, беседы проходили мирно, без напора. Видимо, по тем или иным причинам в услугах Николая особо не нуждались или не сочли его подходящим материалом. Иначе бы допекли. Для этого у КГБ были и силы, и средства.

* * *

Недооценивать эту организацию не приходилось, и Чумак следил за каждым своим словом в разговоре с новым знакомым в посольстве.

-Значит, Каменский рукописи вам не дал? - Подытожил Виктор Иванович рассказ Чумака.

-Нет, но обещал, что вручит завтра в то же время.

-Завтра точно отдаст?

-А бог его знает! Старик хитрющий и чего-то темнит. Вот только не могу понять: какой смысл договариваться с издательством, меня в Лондон вызывать, а потом тянуть кота за хвост. Чего он добивается?

Виктор Иванович еще раз смерил Чумака испытующим взглядом. Возможно, решал, заслуживает ли он откровенности. Надо полагать, большого доверия командированный из Москвы не внушал, и осторожный разведчик опять пошел вокруг да около.

-Я полагаю, - сказал, - что все, что ни делается, делается к лучшему. Мы и раньше подозревали, что Каменским интересуются разные люди и организации. Правда, не предполагали, что пойдут на нападение и ограбление. О вашем приезде, конечно, знал не только Каменский, и к нему готовились. Но тянуть пустышку - ваш портфель, в котором, по вашим словам, ничего не было...

Виктор Иванович сделал паузу и снова посмотрел на Чумака.

-Действительно ничего не было, кроме дополнительных копий авторских договоров на случай, если испортим первый, - заверил представитель московского издательства.

-А раз там ничего не было, нельзя исключить новую попытку познакомиться с вами поближе нелегальным способом.

-Выходит, будут меня колотить по голове, пока не получат искомое у Каменского? Нельзя сказать, что меня радует такая перспектива. А почему бы им не обратиться к первоисточнику?

-Он свою голову не подставит, - убежденно сказал Виктор Иванович. - Вы ведь сами рассказывали, что встретили у него в доме соседа, который даже не представился. Он действительно сосед, но еще и инспектор полиции. Вот только не знаю - из Скотланд-Ярда или Спешиал бранч.

-Вы хотите сказать, что к этому делу подключена британская контрразведка? - Удивился Чумак.

-Если бы только британская, - усмехнулся Виктор Иванович. - Думаю, вы уже поняли, что и мы в стороне не стоим? Ну, если судить по тому, как много я знаю о Каменском...

-Если бы вы со мной смогли чем-то поделиться, ей богу, мне было бы легче, - признался Чумак. - Когда меня снова двинут по голове чем-то тяжелым, хоть буду знать, за что страдаю.

Виктор Иванович повернулся к Семенову:

-А ты не соврал. Друг у тебя не робкого десятка, и чувство юмора при нем даже после близкого знакомства со спецслужбами.

-Не могу похвастаться, - продолжал, обращаясь к Николаю, - что обладаю исчерпывающими сведениями о Каменском. Вкратце его история такова. Отец служил в царской охранке, не агентом, а в архиве простым клерком.

-А мне он говорил, что отец служил в Красной армии, - не выдержал и встрял Чумак.

-В то время революционный пыл ценился дороже, чем безупречное прошлое, и дивизиями в Красной армии случалось, командовали бывшие уголовники, - ушел от ответа резидент. - Честно признаться, нам до конца не все ясно в биографии Каменского-старшего. Никто, кстати, не знает, откуда у него средства. Его сын не богат, но и на бедность не жалуется. Да вы сами видели. Теперь неожиданно решил передать в Москву рукопись и архив. Что это за книга не знаю и не уверен, что вы сможете ее опубликовать. Хотя у нас сейчас гласности хоть отбавляй, могут возникнуть определенные трудности.

-Простите, не понял. Какие трудности?

-Имена. В рукописи или архиве могут встретиться фамилии людей, которые сегодня на заслуженной персональной пенсии, и вдруг выяснится, что до революции они не боролись против царского режима, а напротив - укрепляли его. Конечно, в основном эти люди не дожили до наших дней, но остались сыновья и внуки, которые, возможно, занимают достаточно высокое положение, чтобы им не хотелось ворошить прошлое.

-Это я так, к примеру, - поспешно добавил Виктор Иванович. - Допускаю, что в бумагах Каменского ничего такого нет. Но, судя по тому, какая за ними устроена охота, нет дыма без огня.

-В таком случае, простите, за бумагами должны охотиться наши. Я имею в виду КГБ.

-А если, скажем, американцы заполучат компромат на кого-то из советских сановников и смогут его шантажировать? Неужели вы думаете, что ЦРУ пройдет мимо?

-Ничего себе каша, - покрутил головой Николай. - Когда меня в Москве снаряжали в путь, никто и близко не предполагал, что такое может выпасть на мою долю.

-Поэтому, - заключил беседу Виктор Иванович, - Юра вас сейчас отвезет в гостиницу. А вы, будьте добры, никуда не ходите, никого к себе не пускайте. Завтра с утра обговорим детали. Скорее всего, к Каменскому поедем вместе. Мы вас у дома подождем в машине и впредь одного никогда не отпустим.

-Надеюсь, вы поняли, какую службу я представляю? - Спросил внезапно.

* * *

Чумак несколько опешил. За годы работы за границей привык к тому, что КГБшники всегда несколько кокетничают с непосвященными, тщательно скрывая свое истинное лицо, а их начальство внушало всем и каждому, что принадлежность дипломата или журналиста к разведке - тайна из тайн. Однажды Чумаку сделали выволочку за железной дверью только за то, что он позвонил в посольство в поисках своего коллеги, с которым должен был вместе идти на пресс-конференцию. "Зачем вы сюда звоните по телефону? Разве не понимаете, что вы тем самым можете раскрыть нашего человека?" - Требовательно вопрошали Чумака. "Откуда мне знать, чей он человек? - Взорвался Николай. - Я-то был уверен, что он тассовский работник!" Его собеседник осознал свою оплошность и перевел разговор на другую тему.

Хотя чего было темнить? Ни для кого не было секретом, что определенные должности в посольстве и часть мест в журналистском корпусе отведена для "ближних" (КГБшники пасли своих и чужих) и "дальних" (ГРУшники интересовались исключительно иностранцами). Первых Чумак сторонился, а со вторыми иногда поддерживал приятельские отношения, потому что военные разведчики занимались своим делом, в затылок не дышали, в душу не лезли и, как правило, вербовать не пытались. Хотя в семье не без урода.

Более того, все знали, какие именно должности и сколько мест занимают люди, не имевшие прямого отношения к дипломатической и журналистской работе. К примеру, культурой и прессой ведал КГБ, а ГРУ подвизалось в консульской службе и аппарате экономического советника. Не приходится говорить, что культурные и экономические связи от этого не выигрывали. Да и как было не знать, кто есть кто, если все агенты "под крышей" ТАСС были обязаны с утра пораньше явиться в посольство, где проводили большую часть рабочего времени. Их коллеги ездили в посольство только на партсобрания да в кооперативный магазин, где цены были намного ниже, чем в городе, за счет того, что товары закупали с дипломатической скидкой у оптовых торговцев.

В общем, деление на "чистых" и "нечистых" было, как заведено при советской системе, строго упорядочено и освящено кадровиками. Однако всевозможные агенты из кожи лезли вон, чтобы не выделяться, выглядеть и вести себя, как все. Видимо, в Москве от них требовали тщательно скрывать свою принадлежность к спецслужбам. Но это на первых порах по приезде, а впоследствии они начинали кичиться своим особым положением и всячески его подчеркивать. Возможно, чтобы сесть на голову или чтобы иметь веские основания для отлынивания на работе по должности. Своему начальству доложился, что поехал-де в ТАСС, а тассовскому намекнул, что "есть, мол, дела по службе", и гуляй себе на здоровье.

Время от времени, когда того требовала политическая целесообразность, англичане проводили принудительное сокращение штатов советской колонии в Лондоне, периодически разбухавшей за все разумные пределы. Однажды выслали из страны более сотни "шпионов", но к ним почему-то причислили завхоза торгпредства, который не знал ни слова по-английски, шифровальщика, которому было строжайше запрещено общаться с иностранцами, и ряд других граждан, знавших о разведке ровно столько, сколько удалось почерпнуть из "Семнадцати мгновений весны".

Видимо, Лондон хотел поразить воображение мировой и своей общественности крупным числом высланных. Но была в этом деле и другая задумка. В список "шпионов" включили самых знающих и трудоспособных работников, и Николай совершил непоправимую ошибку, когда в присутствии оставшихся дипломатов, назвавших ему имена отъезжающих, вслух задался вопросом: "А кто же теперь будет работать?"

Чумак не раз спрашивал себя: "Зачем советской власти столько зарубежных агентов? Может, надеются, что количество, по законам марксизма-ленинизма, со временем перерастет в какое ни на есть качество и Кремль начнет получать ценные сведения?" Если даже это случится, информация все равно останется лежать мертвым грузом, потому что использовать чужие секреты к своей выгоде надо уметь, соображать надо. А у нас мозгами не шевелят и вверх смотрят: что скажет начальство? Вот и досмотрелись, когда Гитлер полез через границу. Ведь разведчики своевременно доложили Сталину: война на носу, а он не поверил, потому что верил только себе. Сколько людей зря погубили и ничему так и не научились. Если бы умели в Кремле думать, страна жила бы по-иному.

Среди "ближних" и "дальних" попадались люди высоко образованные, интересующиеся и сомневающиеся. Были трудяги, которые вкалывали на двух фронтах и вкалывали добросовестно. Как и везде, разные были люди, но основная работа так или иначе накладывала свой отпечаток, и агенты были на виду. Как ни старались и таились, когда того хотели, от посла до уборщицы все знали, кто чем дышит, но с таким откровенным признанием, какое услышал от Виктора Ивановича, Чумак столкнулся впервые и наконец-то уверовал в горбачевскую гласность.

* * *

Виктор Иванович, по-видимому, был сродни Каменскому и обладал способностью читать чужие мысли.

-Не ожидали признания? - Улыбнулся Чумаку. - Я и сам никогда не думал, что смогу такое сказать за границей человеку, которого вижу впервые. Но я в Лондоне уже третий раз, и моя специализация - назовем это так - не секрет для местных спецслужб. Чего же мне перед вами таиться?

-Таиться действительно незачем, - согласился Чумак. - Для меня это внове.

-Ничего, привыкайте. То ли еще будет, если дела в Союзе и дальше так пойдут.

-Конечно, я мог бы у вас спросить, что вы имеете в виду, - осмелел Николай, - но не решаюсь.

-И правильно делаете. Всему свое время. Отдыхайте, набирайтесь сил. Завтра у нас много дел.

Стали прощаться, и в этот момент Виктор Иванович как бы невзначай спросил:

-В телефонном разговоре с Семеновым вы обронили фразу "странные грабители у вас в Лондоне". Это как понимать? Что под этим подразумевается?

"Да, - подумал Николай, - связь у него с Юркой крепкая. И плешивый явно неглуп, все схватывает на лету".

-Ничего особенного, - раздумчиво сказал Чумак. - Просто мне показалась странной охота за пустым портфелем. Наверное, я был лучшего мнения об осведомленности спецслужб. До сих пор мне казалось, что они действуют наверняка.

-Все допускают ошибки, в том числе джеймсы бонды, - заметил лондонский штирлиц. - А вы уверены, что только это показалось вам странным?

-Честно говоря, меня еще удивило, что от них разило потом. Что ни говори, но англичане и американцы, где бы они ни служили, строго соблюдают правила личной гигиены и поголовно пользуются дезодорантами. В общественном транспорте, если и есть какой-то запах, пассажиры здесь не при чем.

Виктор Иванович обменялся многозначительным взглядом с Семеновым.

-В этом, возможно, что-то есть, - пробормотал про себя. - Определенно что-то есть. От Джеймса Бонда, если верить кино, пахнет хорошим мылом и дорогой жидкостью после бритья, а американцы моются по два раза в день, если не чаще.

-Знаете, Николай Владимирович, - сказал на прощанье тертый чекист, - вы много потеряли от того, что не стали в свое время с нами сотрудничать. Или мы многое потеряли.

-Это комплимент, а не угроза, - добавил, пожимая руку.

Перед расставаньем расщедрился и подарил шикарную газовую зажигалку, о которой можно было только мечтать. Несколько тяжелая, но все при ней и работает, и выглядит прекрасно. Чумак хотел было отказаться: очень дорогая, но Виктор Иванович мягко настоял:

-Пустяки. Будем считать это залогом нашего плодотворного сотрудничества.

От этих слов Чумаку стало совсем неуютно, но отвергать подарок показалось неприличным.

По дороге в гостиницу друзья хмуро молчали. Каждый по-своему переваривал загадочные события. Семенов проводил до двери комнаты.

-Ты знаешь, почему люди лысеют? - Неожиданно спросил Николай.

-Нет, - опешил атташе. - Скажи.

-У них от напряженной умственной работы потеет зад.

-Это ты о Викторе Ивановиче?

Чумак ничего не ответил и попрощался. Семенов пообещал заехать с утра. Однако наутро все планы пришлось спешно пересматривать.


Глава десятая. "ТАНКИ НАШИ БЫСТРЫ".

Экономная и прижимистая, как любой рачительный хозяин, администрация гостиницы, куда поселили Чумака, не обременяла постояльцев чрезмерной заботой и предметами обстановки, которые могли бы помешать полноценному отдыху. Рассуждали примерно так: люди приезжают в Лондон по делам, за покупками или город посмотреть, так что гостиничный номер служит местом передышки, не более того. Короче говоря, ничего лишнего в комнате не было, включая телевизор, и пришлось его арендовать. Благо, плата оказалась практически символической.

Правда, к телевидению, отечественному и зарубежному, Николай относился без особого уважения. Новости там подавали, как неряшливая хозяйка - горячее блюдо, обжигаясь, поливая гостей соусом и проклиная все на свете. Хорошие фильмы встречались редко, сериалы - еще реже, и развлекательные программы нагоняли тоску. Как ни старался, не мог Чумак долго высидеть перед малым экраном. Видимо, к этому нужно привыкать с детства, а в школьные годы лучшим отдыхом были любимые книги и музыка, домашний телефон - большой редкостью, и магнитофон казался верхом технических достижений.

Сейчас иные времена и люди. Приятель Николая рассказывал, что он пережил, когда однажды сломался телевизор. Жена и дочь ходили по дому темнее тучи, все валилось из рук, раздражались по пустякам, ссорились по малейшему поводу. Ну, точно, как наркоманы в период ломки, когда их лишают привычной дозы. Как только телевизор починили, жена и дочь приятеля вновь обрели человеческий облик.

В Лондоне у Чумака выбора не было, потому что ежедневно покупать газеты слишком накладно, а остаться в стороне от текущих событий он не мог. Дома подписывался на все газеты и журналы, которым более или менее доверял либо их редакционная позиция совпадала с его точкой зрения, смотрел подряд все информационные выпуски по телевидению и в промежутках слушал радио. Скорее всего, тяга к информации выработалась под влиянием работы в ТАСС, потому что до того, в школе и институте, газету в руки не брал.

Нет, читать любил и ночами глотал книги, а к советским газетам душа не лежала. Серые, безликие и бездушные, как бумага, на которой их печатали, они будто списывали друг у друга. Узнать что-то интересное или полезное, да и просто получить связные сведения о происходящем в стране и в мире было фактически невозможно. Только чтение между строк, искусство, которым владел каждый уважающий себя гражданин СССР, позволяло иногда разобраться в событиях при условии, что эти события упоминались в печати.

Советскую печать любили поклонники ребусов и кроссвордов, потому что прессу тоже приходилось разгадывать. Чумак не относился к этой категории чудаков, но пристрастился к печатному слову, когда пришел в ТАСС и начал регулярно просматривать длиннющие ленты мировых информационных агентств, сбегавшие с телетайпов и повествовавшие о событиях на всей планете. На самостоятельной работе за границей ежедневное знакомство с прессой вошло в привычку, и сейчас Николай был ей верен.

Как только проснулся, включил телевизор. Утренние детские программы Би-би-си не привлекали, и выбрал Си-эн-эн, американскую компанию, передававшую новости круглосуточно. Под негромкое бормотанье диктора стал плескаться у рукомойника. Сквозь шум воды донеслась странная фраза "Судьба Горбачева неизвестна. Возможно, он арестован". "Глупые, однако, шутки у вас, господа", - подумал Николай. Обернулся, посмотрел на экран, да так и застыл с мокрым лицом. По Кутузовскому проспекту, совсем недалеко от родного дома, скрежетали гусеницами танки. Крайне озадаченный и заинтригованный Чумак наскоро вытерся и упал в кресло перед телевизором.

На экране сменилась картинка. Вместо танков появились не менее грозные указы Государственного комитета по чрезвычайному положению. Граждан призывали соблюдать спокойствие, и обещали навести в стране надлежащий порядок. Потом снова зеленая броня, тупые орудийные стволы, пулеметы, солдаты с автоматами, сосредоточенно уставившиеся прямо перед собой.

Государственный переворот? Зачем? Кто у кого власть отобрал? Куда подевался сладкоречивый и мечущийся из стороны в сторону Горбачев? По опыту работы за границей Николай знал, что, когда власти разглагольствуют о наведении порядка, имеется в виду, что вскоре начнут ставить к стенке.

Чумак наладил кипятильник и начал бриться, не спуская глаз с телевизора. Он боялся пропустить что-нибудь важное и решил не спускаться в ресторан на завтрак. Неожиданно зазвонил телефон.

-Новости из Москвы слышал? - С ходу выпалил Семенов.

-Слышал. Ты понимаешь, что происходит?

-Потом поговорим. Я немного задержусь, так что подожди и без меня никуда не уходи.

-Заметано.

-Да, чуть не забыл. Звонил Каменский.

-У него же нет телефона.

-Не знаю, может, ему поставили аппарат, или из автомата. Сослался на недомогание и попросил отложить сегодняшнюю встречу.

-Куда же он звонил?

-В посольство, конечно. Откуда ему знать, в каком отеле остановилась ваша светлость. В общем, жди меня и не рыпайся.

Николай прочно устроился перед телевизором. Си-эн-эн передавала указы ГКЧП, перемежая их кратким комментарием и кадрами с улиц. Судя по всему, американские корреспонденты еще не разобрались в происходящем и давали противоречивую информацию. Судьба великого затейника Горбачева оставалась загадкой. То ли перегрелся на солнце у Черного моря и передал бразды правления самому сексуальному мужчине Союза, своему назначенцу Янаеву, то ли путчисты действуют по собственному сценарию и содержат первого президента СССР под домашним арестом. В любом случае состояние его здоровья большого беспокойства не вызывало: на правительственной даче, как можно легко догадаться, созданы условия, в лучшую сторону отличавшиеся от подмосковных лечебных заведений.

Главное, что в городе казалось все спокойно. Люди спешили по своим обыденным делам, любопытно, но без опаски поглядывая на боевую технику и особо не задерживаясь. Местами телекамера выхватывала небольшие кучки бурно спорящих москвичей. Значит, за семью волноваться не приходится. Однако трудно понять, чего хочет ГКЧП и вообще что это за зверь. Одно ясно: перестройке, гласности и новому мышлению во внешней политике положен конец. За танками стояли политические деятели с привычным мышлением.

Если вспомнить, что танки появились накануне подписания нового союзного договора, что должно было произойти 20-го августа, ГКЧП явно выступал за сохранение Союза, а заодно, надо полагать, и старых порядков. Система, расшатанная горбачевскими выкрутасами, отказывалась рухнуть. Чумак, вначале слушавший нового вождя с возрастающим вниманием и готовый простить ему незнание родного языка, в последний год полностью разочаровался в нем, не верил ни единому слову, потому что все текло, но ничего не менялось. На местах правили все те же люди и теми же методами, перед магазинами задолго до их открытия выстраивались огромные очереди не за чем-то определенным, а за тем, что выбросят на прилавок, все равно за чем. Хватали все подряд, как перед войной.

А теперь налицо и первые признаки предстоящей схватки. Это надо же - танки на Кутузовском проспекте! Совсем как в Будапеште в 1956 году. В кого, интересно, стрелять будут? Впрочем, чего сомневаться? В кого прикажут, в того и пальнут. У нас это просто. Советская армия, как известно, стоит на защите социалистических завоеваний. Вот и весь сказ. Возможен, впрочем, и другой сценарий. Помнится, в Будапешт танки вводили дважды. В первый раз - чтобы напугать, но венгры оказались не из пугливых. Тогда послали бронетехнику вторично, не пожалели снарядов и патронов, разнесли несколько кварталов в пух и прах и утопили восстание в крови. Но в Москве-то свои. Если армии дать волю, кто может поручиться, что она не повернет оружие против тех, кто приказал стрелять в своих?

Никакой логики в поведении ГКЧП не просматривалось. Если следовать заветам Ленина, надо брать почту, телеграф, вокзалы и так далее. Но аэропорт по-прежнему обслуживает международные рейсы, телефонная и прочая связь с Москвой работает, как обычно, иностранные корреспонденты передают информацию без помех, и все функционирует, как будто ничего не произошло. Гэкачеписты явно не большевики, и государственным переворотом их действия не назовешь, скорее, типичный недоворот.

Все равно на душе было смутно. Ведь не банановая же мы республика! Неужели можно так просто зачеркнуть последние пять лет? Вывели на улицы танки, провозгласили недоделанный ГКЧП, а народ все это скушает и промолчит?

* * *

Раздался требовательный стук в дверь. В комнату ввалился Семенов и сразу же занял единственное кресло, так что Николаю пришлось устраиваться на кровати.

-Ну, рассказывай, - потребовал Чумак.

-А чего рассказывать? Никто ничего не может понять, а пока мы с тобой не разобрались, и делать ничего не будем.

-Что в посольстве говорят?

-В посольстве? Говорят? Да там сейчас сборище глухонемых. Думаю, уже выявляют активистов перестройки, чтобы занять их посты, как только станет ясно, кому адресовать доносы. Да, по дороге к тебе заехал в ТАСС. Твои бывшие коллеги ведут себя, как Зоя Космодемьянская: ни единого лишнего слова. Притихли, затаились, друг на друга зыркают с подозрением. Сразу видно - правительственное агентство. Кто у власти, тому и служат. Свое дело знают: раз есть приказ, надо выполнять беспрекословно. Распространяют по всему миру указы ГКЧП, и точка.

-Твоим коллегам, - продолжал с издевкой Семенов, - можно только позавидовать: никаких сомнений и колебаний. Настоящие солдаты. За них думает руководство. А потрудились на славу. Если хочешь, почитай на досуге.

Чумак взял тассовские бумаги, быстро просмотрел.

-Судя по всему, за ГКЧП стоят армия, КГБ и МВД? Так кто же рвется к власти?

-Сегодня вечером ожидается пресс-конференция. Может быть, тогда внесут ясность.

-Ну, дела. Вот так оставишь Москву без присмотра на пару дней, и начинается бардак.

-Бардак - не то слово.

-Знаю, учили. Что делать будем?

-Ты завтракал?

-Да, спасибо. Могу тебя кофе напоить.

-Конечно, ты простой советский командировочный, и все свое носишь с собой. Знаешь, я как-то навещал по долгу службы нашего генерала от медицины в гостинице. Тоже приехал в Лондон в командировку. Так и он привез кипятильник и сахар, поил меня в номере грузинским чаем. И это человек, у которого дома собственный повар и обслуга.

-Не всем же дано жить в Англии годами, а домой что-то привезти всем хочется.

-Да я его не осуждаю. На его месте поступил бы точно так же. Просто стыдно бывает порой за нашу бедность.

-Вот теперь, видимо, заживем лучше.

-Ты всерьез так думаешь, - вскинулся Семенов.

-Нет, я так не могу думать. Я еще помню догорбачевские времена. Уж очень тогда было душно, не продохнуть.

-Значит, по-твоему, это возврат к старому?

-А как же иначе! - Убежденно сказал Николай. - Зачем, спрашивается, жечь мазут, если не ради светлого будущего?

-Это ты о танках?

-О них, родимых. На помощь зарубежных друзей по несчастью рассчитывать бесполезно. Варшавский договор больше не существует, и новые правители в Москве действуют в одиночку. Кто мешал им просто издать декрет о чрезвычайном положении и тем ограничиться? Зачем танки выводить на улицы? Выходит, чего-то боятся, не верят, что люди молча скушают, и будут тихо заниматься своими делами. Танки - это не признак силы, а признание слабости, неуверенности.

-Думаешь, до крови дойдет?

-Не знаю, ничего не знаю. Все может быть.

-И все из-за того, что решили сохранить единый, могучий и неделимый Советский Союз?

-Нет, конечно, - возразил Чумак. - ГКЧП придумали высшие советские чиновники, а им чужды высокие устремления. Они руководствуются только шкурными интересами. Если помнишь, Горбачев устроил Новоогаревские посиделки и начал заигрывать с лидерами республик. Тем, понятно, хочется выйти на союзный уровень, но все места заняты. Значит, надо менять главу правительства, министров. Вот нынешний глава вместе с другими кандидатами на вылет и вывел танки на улицы.

-Ты недавно из Москвы, тебе и карты в руки, - неуверенно сказал Семенов. - Мы, что ни говори, оторвались здесь от жизни в Союзе.

-Не скажи. Со стороны часто виднее.

-Это ты к тому, что, чем дольше сидишь за границей, тем больше родину любишь?

-Согласись, что самые горячие патриоты России встречаются в Америке, Германии, Франции и прочих благополучных странах. Когда сам живешь по-человечески, трудно поверить, что русские могут жить в таких нечеловеческих условиях, а поэтому Горбачева на Западе любят больше, чем дома.

-Да а, - взгрустнул атташе по печати, - раньше было легче, а сейчас мы слишком много о себе знаем и можем строить свои умозаключения не на догадках, а на фактах. Раньше ничегошеньки не знали, распевали "Марш энтузиастов" и были всем довольны. Ведь не было никакой информации по Союзу - ни преступности, ни катастроф. Ни тебе забастовок, ни демонстраций. Благолепие. Даже статистика автодорожных происшествий - исключительно для служебного пользования. Истории своей не ведали и, знаешь, были счастливы, во что-то верили...

-Хочешь сказать, что гласность довела нас до ручки?

-Всероссийский беспробудный бардак довел нас до ручки. Никто ни за что не отвечает. Никого наверху никогда не наказывают за халатность, ошибки и неспособность делать свое дело. Достаточно вспомнить, что Горбачев отвечал в Политбюро за сельское хозяйство. Ну, в каком оно состоянии, сам знаешь, а его проталкивают на высший пост в государстве.

-Может, потому и танки сейчас в центре Москвы?

-Так их же вывели ближайшие соратники Горбачева!

-Ближайшие соратники и Хрущева скинули.

-Тоже верно.

Помолчали. Каждый думал о своем.

-Все бы ничего, - посетовал Семенов, - но мне очень не хочется снова ехать в посольство. Сейчас англичане со всех сторон станут осаждать телефонными запросами, требовать информации и разъяснений, а что я им могу сказать?

-Скажи, что думаешь.

-Умный какой! Хочешь, чтоб меня сняли и в 24 часа домой отправили?

-Не нравится, значит, ГКЧП?

-Нет, не нравится. Но формально к нему не подкопаешься. Президент недомогает, и временно передал полномочия, по закону, вице-президенту. Все согласно конституции.

-Но сам-то Горбачев публично от власти не отказывался? Где официальное заключение медицинской комиссии?

-Верно. Давай подождем до пресс-конференции.

-Вот так всем и говори, если будут докучать вопросами.

-Молодец, правильно. Данной мне властью назначаю тебя своим помощником. Поехали в посольство.

* * *

Возле полицейской будки у "проезда миллионеров" мельтешила густая толпа разномастных, но удивительно похожих друг на друга репортеров, ощетинившихся фотоаппаратами и телевизионными камерами, выставивших длиннющие микрофоны. Возбужденных тружеников пера сдерживал усиленный наряд полиции. Машину с дипломатическими номерными знаками пропустили беспрепятственно.

В здании посольства царила гробовая тишина. Сотрудники затаились по кабинетам, как суслики в норах, и боялись встретиться взглядом, а не то, чтобы поделиться мыслями. Посол, сказали, находится в отъезде, повез какие-то бумаги англичанам. Видимо, из Москвы поступил приказ ознакомить местные власти с указами ГКЧП и твердо заверить, как положено в подобных случаях, что СССР, не моргнув глазом, выполнит все свои международные обязательства, а советско-британские отношения упрочатся на новой основе и будут процветать отныне и во веки веков.

На заслуженного аппаратчика из ЦК КПСС, ставшего послом, можно было положиться: любые директивы из Москвы он донесет до иностранного потребителя без колебаний и долгих раздумий. Но как опытный царедворец всенепременно подстрахуется и придумает легенду, которая позволит выйти сухим из воды вне зависимости от того, кто возьмет верх в нынешней схватке за власть.

Несмотря на потуги послов, ГКЧП признали лишь Югославия, Ливия и Ирак, где правили режимы с подмоченной репутацией. Киргизия, Молдавия и Литва открыто выступили против, а Латвия и Эстония объявили себя суверенными государствами. В Китае с интересом наблюдали за развитием событий, облизываясь на Дальний для Москвы, но близкий китайцам Восток. США, Япония, Западная Европа, Мексика и прочие осудили ГКЧП и потребовали вернуть обожаемого ими Горбачева, но большинству стран было без разницы.

Семенов сел за телефон, чтобы отбиться от настырных журналистов, а Чумак пошел бродить по коридорам. Стихийных митингов за или против ГКЧП не наблюдал. Напротив, все будто сговорились посвятить этот день новым трудовым подвигам и не поднимали головы над столами, когда Николай открывал дверь. Знакомых не встретил, а незнакомые проскакивали мимо с недипломатической скоростью. Только представители спецслужб казались довольными собой и жизнью, что укрепило Чумака в недобрых предчувствиях.

Отобедали в посольской столовой, а потом сгрудились перед телевизором, принимавшим московскую программу. Те, кто пришел раньше, сообщили, что пока ничего, кроме указов, и "Лебединого озера", не было. Позже жена Николая говорила, что на всю жизнь возненавидела некогда любимый балет Чайковского, который отныне ассоциировался с августовскими событиями.

Пресс-конференцию ГКЧП смотрели жадно, но без комментариев. Разошлись в полном молчании.

-Что скажешь? - Поинтересовался Семенов, когда оказались наедине в его кабинете.

-Ты обратил внимание, как тряслись руки у Янаева?

-Пить надо меньше.

-Я ведь встречался с ним в Лондоне, - припомнил Чумак. - Он тогда еще был председателем Комитета молодежных организаций и приезжал на съезд английского комсомола. Его пригласил на обед корреспондент "Комсомольской правды", позвал и нас с Ленкой, и должен признать, что Янаев произвел самое благоприятное впечатление. Без высокомерия, не глуп. Мы даже одно время собирались ему позвонить в Москве. Он дал номер своего телефона.

-Помнишь, как его чуть не прокатили на Верховном Совете?

-Это когда его Горбачев проталкивал в вице-президенты?

-Да, этой кандидатуры никто не ожидал.

-По-моему, его в конечном итоге избрали за выдающиеся мужские достоинства. Он все время ссылался на свою жену: она-де может подтвердить, какой он еще мужик.

-Ты мне другое объясни, - попросил Семенов, - как же это получается, что против Горбачева выступили его ближайшие сподвижники, люди, которых он сам назначил?

-А откуда ты взял, что против Горбачева? Может, он с присущей ему осторожностью решил остаться в тени, выждать, кто возьмет верх, и тогда объявиться победителем? Дипломатическая у него болезнь. Сам посуди. Обстановка в стране накалена до предела, там и здесь стреляют, республиканские ханы и князья окончательно зарвались, Союз на грани распада, а Горбачев уезжает в отпуск. Он знал, что готовится нечто экстраординарное, но в горячий момент, как у него водится, остался в стороне. Если ГКЧП победит, Горбачев вернется триумфатором, а если нет - первым осудит ГКЧП. Раньше он сам на комбайне пот проливал, а теперь норовит загребать жар чужими руками.

-Что-то в твоих словах есть. Помнится, я где-то читал, что мэр Москвы Гаврила Попов заявился без приглашения к послу США, говорить ничего не стал, попросил лист бумаги, написал: "Против Горбачева готовится переворот" и быстро смылся. Мэтлок, естественно, настучал в Вашингтон и заодно оповестил Горбачева, но тот и глазом не моргнул. Может, действительно был в курсе дела? Как ты думаешь, что предпримет Ельцин?

-Ты заметил крохотный сюжет в теленовостях о митинге у Белого дома?

-Ну?

-У Ельцина с Горбачевым ничего нет общего, кроме взаимной вражды. Ельцин еще в феврале требовал отставки президента СССР. Он выступит против ГКЧП, помяни мое слово.

-А против него танки двинут.

-Тогда конец.

Вечер провели в доме Семеновых. Чумак наелся на два дня вперед и не заметил, как крепко выпил. Сказалось напряжение последних дней, да и настроение хуже не придумаешь.

* * *

Последовавшие два дня прошли, как в тумане. Каменский не подавал признаков жизни, и Николай повсюду сопровождал Семенова, помогал, чем мог. Телевизионные кадры с Ельциным на броне танка произвели на всех должное впечатление. Впечатляла и плотная живая стена у Белого дома, хотя трудно было понять, зачем там собралось так много людей. Они жгли костры, возводили баррикады, позировали перед телекамерами, горделиво демонстрируя бутылки с зажигательной смесью. Все это смотрелось несерьезно. В случае штурма толпа не помеха, только лишние жертвы. Если бы Ельцин был ответственным политиком, ему следовало бы призвать своих сторонников разойтись по домам. А его заботило другое: создавал в Свердловске запасное правительство.

Крайне озадачивало поведение путчистов. Танки и солдаты бесцельно слонялись по улицам или бессмысленно и уныло торчали у обочины тротуара. Ельцин с группой ближайших соратников беспрепятственно проехал с дачи к Белому дому, обгоняя колонны бронетехники. Никто его не остановил, не арестовал.

Видимо, в ГКЧП сидели люди не просто старой, а устаревшей формации. В тупые от природы головы не могла прийти мысль, что кто-то способен ослушаться и не выполнить полученных указаний. Оно и понятно: сторонников прежних порядков взрастила система строжайшего подчинения низов верхам. А тут они сверху, а им снизу смеют возражать. Растерялись лидеры путча в непривычной обстановке. Отдать приказ войскам "не жалеть патронов" побоялись, а силой убеждения не обладали. На поверку смешной получился переворот, какой-то опереточный, не настоящий.

На третий день позвонил приятель из лондонского отделения ТАСС и сообщил, что получили служебную телеграмму, в которой ГКЧП назван "бывшим". Чисто в тассовском духе: ничего от себя, только на основе печатного слова из официальных источников, но и сдержаться, упустить новость не смогли и дали завуалировано под служебную переписку. Ну, а когда стало предельно ясно, чья взяла, на ленте ТАСС появилось четкое сообщение о позорном провале путча. Хотя и на этот раз утаили правду: путч попросту выдохся, приказал долго жить.

Горбачев вернулся из Фороса помятый, пришибленный, тихий, утративший былую подвижность и словоохотливость. Полный контраст напористому, наглому и самодовольному, как новый танк, Ельцину, который готов был высказываться по любому поводу, хотя нес зачастую несусветную чушь. Сразу было видно, кто выиграл и кто проиграл.

Рассчитывал болтливый правитель отсидеться в стороне, но время для отпуска выбрал очень уж неподходящее. После кровавых событий в Средней Азии, Баку, Тбилиси, Риге и Вильнюсе, когда бурлит по всей стране, казалось бы, не до отдыха, а Горбачев уезжает в Крым. Потом байку придумал, будто недруги отрезали его от внешнего мира. Новости, мол, слушал по Би-би-си и даже видеопленку со своим выступлением изобразил.

Насчет Би-би-си, надо думать, не врал, потому что из другого источника новостей не узнаешь, а вот со связью переборщил, напутал по незнанию. Слишком высоко залез, чтобы разбираться в деталях. Неужели лишили связи бравых ребят с ядерным чемоданчиком, которые везде и всегда следуют за президентом? Уж не говоря о том, что обилию телефонов в каждом автомобиле при спецдаче мог бы позавидовать районный узел связи.

Как принято в стране Советов, власти сочиняли небылицы, особо не задумываясь над тем, чтобы было похоже на правду. За долгие десятилетия безраздельного правления единственной в своем роде партии ее верхушка привыкла к тому, что ей верят на слово и подчиняются беспрекословно. Закоснели, заматерели, вконец обнаглели и никак не думали, что на смену рвется новое поколение, уставшее ждать, пока перемрут старцы, упорно не желавшие расстаться с властью.

Поэтому на первых порах после ГКЧП события развивались довольно бурно: аресты заговорщиков, толпы демонстрантов, самоубийства при загадочных обстоятельствах маршала Ахромеева и министра внутренних дел Пуго. За ними последовали деятели из аппарата ЦК КПСС, ведавшие финансами и прочими, не подлежащими огласке вопросами. Они прыгали, как по заказу, из окон высоких зданий, унося в могилу партийные секреты.

* * *

По этому поводу Чумак и Семенов едва не поссорились.

-Ты заметь, - говорил Николай, - случайно или намеренно, погибают весьма осведомленные и влиятельные лица. Их смерть гарантирует душевный покой многим бывшим партийным боссам, у которых наверняка рылу в пуху, а сейчас они опять претендуют на высокие посты. Тебе не кажется, что в этих трагических инцидентах просматривается почерк КГБ?

-Нет, не кажется, - возразил Юра. - Ты рассуждаешь, прости, как западный политолог, который в любой неприятности видит "руку Москвы" и козни КГБ.

-Надеюсь, ты не станешь отрицать, - настаивал Чумак, - что серия самоубийств пришлась очень ко времени?

-Что ты имеешь в виду?

-Ну, посуди сам. Что мы видим по телевизору и о чем нынче пишут все газеты? Ельцин объявляет, что больше нет КПСС, так как она причастна к попытке государственного переворота. Свел, значит, счеты с Горбачевым, но еще не конец вечера.

-Думаешь, дальше пойдет?

-Обязательно. У него амбициозности хоть отбавляй, и он не успокоится, пока не станет первым парнем в деревне. Но сейчас не о нем речь. Надо выпустить избыточный пар. По Москве кочуют массы возбужденных людей. Они провожают улюлюканьем простых тружеников Старой площади, когда их сгоняют с насиженных мест, и вот счетоводы, машинистки, писари и прочий мелкий чиновный люд бредет через враждебную толпу, втянув голову в плечи и смиренно потупив заплаканные глаза.

-С чего им плакать?

-Они работу потеряли. На что теперь жить?

-Небось, не пропадут. У нас нет безработицы, - напомнил грамотный атташе об одном из завоеваний социализма.

-Сегодня нет, а завтра? Начальство устроится, за него я не волнуюсь, а простым клеркам придется туго. Кстати, если ты обратил внимание, по телевизору нам показывают, как народный гнев обрушивается на партийных швейков, а все лидеры оказались как бы в сторонке.

-Ну и что?

-А то, - горячился Чумак, - что все это смахивает на хорошо разыгранное представление. Власти любезно предоставляют машины и подъемные краны, чтобы под ликующие вопли толпы почем зря сносили на улицах и площадях каменных истуканов, но главное - обеспечить там присутствие телерепортеров. Внимание всего мира приковано к уличным событиям, а все остальное и, возможно, более важное, включая странные самоубийства видных деятелей, остается за кадром. Тебе ничего на ум не приходит?

-Приходит, - охотно согласился Семенов. - Мне кажется, что тебе пора проконсультироваться с психиатром.

Шутка шуткой, но приходилось признать, что раздвоение личности - нормальное состояние советского человека, которому свойственна легкая паранойя. Под напором быстротекущих бурных событий Николай Чумак действительно чувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, рухнул мир, в котором он родился и вырос. Нельзя сказать, что мир любимый и радостный, но привычный, обжитой. Николай знал недостатки, порочность прошлого и готов был принять пришедшее на смену, но не было уверенности в том, что новое окажется лучше старого. Если довериться народной мудрости, лучшее - враг хорошего.

Настораживали новоявленные российские демократы, которые совсем недавно пели иные песни и казались перевертышами. Какие основания им верить? Новые властители России вышли из той же среды, что и их марксистско-ленинские предшественники, прежде занимали высокие посты в партийном аппарате и толкались возле одной кормушки с ныне сидящими за решеткой незадачливыми путчистами. Трудно было избавиться от подозрения, что демократы-самозванцы кривят душой, когда начинают с пеной у рта поносить социализм, компартию и Октябрьскую революцию, в одночасье переименованную в жуткий "Октябрьский переворот".

При всем желании Николай не мог испытывать благодарности и доверия к российской разновидности демократов, хотя на своем опыте и на примере многих знал, что партийный билет в кармане отнюдь не исключает вольнодумства, способности мыслить без подсказки и ценных указаний, самостоятельно. Однако, партийная номенклатура, на его взгляд, - это не прослойка или наслоение, а каста. Везде, на всех уровнях, члены касты были схожи между собой и заботились только об одном - как удержать власть и сохранить свои привилегии.

Настораживали и новые назначения в Москве: высокие посты занимали люди, выпестованные и взлелеянные старой системой и уже доказавшие свою полную профессиональную непригодность. Зато, видно, сумели вовремя втереться в доверие к верховному начальнику, тоже воспитанному прежней системой, а за личную преданность - и ласка.

И все же провал путча вселял надежду. Хотелось думать, что с прошлым покончено и теперь человека станут ценить по труду и знаниям. Вспоминались предвыборные обещания Ельцина и его ближайших соратников. Что ж, сейчас им ничто не мешает сдержать свое слово. В общем, в первые дни после путча Чумак, как и многие другие неисправимые оптимисты, жил в надеждах и тревоге. В таком смятенном состоянии и собирался на новую встречу с Каменским.

Он чудесным образом выздоровел, как только стало известно об исцелении России от заразы ГКЧП, позвонил в посольство с утра и попросил передать Чумаку, что ждет его после обеда.

Глава одиннадцатая. А НАШИ ЛЮДИ... ЧТО УЖ ГОВОРИТЬ?

Накануне долгожданного свидания с капризным автором Чумак не мог усидеть на одном месте. Включил телевизор, пробежался по разным каналам, но ничего примечательного не нашел и от нечего делать предался самобичеванию.

"Все люди, как люди, - размышлял он в ожидании посольского эскорта, призванного, по идее, оградить видного представителя известного московского издательства от новой встречи с дурно пахнущими нежелательными и грубыми незнакомцами. - Все тихо приезжают в командировку, рыскают по магазинам, как положено настоящим советским людям, травят новым знакомым про Москву и москвичей, а их за это кормят обедами и ужинами. Со мной же обязательно должно что-то приключиться. Видно, есть категория людей, которые не способны жить, как все".

Наконец появился запыхавшийся и злой Семенов и с порога начал жаловаться на вечные проблемы с парковкой в центре.

-Чего ты ноешь? - Осадил друга Николай. - Ведь на твоей тачке дипломатические номера, а значит, согласно Женевской конвенции, тебя никто не имеет права оштрафовать. Ты - лицо неприкосновенное. Я слышал, что в Америке наши дипломаты заняли почетное второе место по числу неоплаченных штрафов за неправильную парковку.

-А на первом кто? - Оживился атташе.

-Израиль, конечно. Мог бы сам догадаться.

-Наверняка шалят бывшие советские граждане.

-Они могут. Не зря воспитывались в наших условиях.

-Мы тоже можем, - вступился за коллег Семенов, - но наш посол не желает обострять отношения с местными властями. Приходится парковаться по правилам.

Юра опять занял кресло, отдышался и принялся проклинать любознательных англичан, проявлявших нездоровый, по мнению пресс-атташе, интерес к новым руководителям России.

-Фотографии им подавай, подробные биографии, - делился своими горестями Семенов. - А где мне их взять? До последнего времени даже имя Ельцина в посольстве произносили шепотом, а если ненароком признаешься, что ты ему симпатизируешь, "волчий билет" в дипломатии обеспечен. Раньше инстанция требовала компромат на Ельцина, а теперь ему осанну поют.

-Ну, и как, получалось?

-Что получалось?

-Компромат.

-Он же под Москвой пьяный в речку свалился. Лондон здесь при чем? - Удивился Семенов.

-Биографии вождей нужно изучать не по лондонским газетам, а из уст народной молвы, - назидательно сказал Николай.

-Я весь внимание, - поспешно заверил Юра. Глаза у него загорелись в предвкушении сенсации. - Валяй.

-Вожди пьяными в речку не падают. Это была провокация. Он пострадал от неразделенной любви. Согласно предварительной договоренности, пришел к даме сердца, проживавшей, естественно, за городом в дачном заповеднике для номенклатурных работников. С букетом цветов и бутылкой, пылая страстью. А ее несознательный законный супруг вернулся из командировки раньше срока. Тогда наш вождь забрел с горя в ближайший ресторан на берегу Москва-реки и, конечно, принял на грудь что полагается в подобных случаях. На беду, за соседним столиком оказалась женщина несколько лучше дамы сердца. К сожалению, не одна, а с ревнивым кавалером. Он-то и выкупал вождя. Другой бы за честь почел, что его подруга приглянулась великому человеку, но попался какой-то темный мужик. Газет, видно, не читал и новостей по телевизору не смотрел. Короче, политически неграмотный, типичный прораб перестройки или кооператор, что особенно обидно. Или просто бандит с гонором.

-Врешь? - С надеждой в голосе спросил Семенов.

-Я - нет, а люди, бывает, врут. Хочешь еще историю?

-Очень хочу.

-Накануне выборов президента России, если помнишь, Ельцин посулил бороться с привилегиями номенклатуры.

-Ну, такое не забывается.

-Начал с себя, что наглядно засвидетельствовало новейшее российское телевидение. Сидишь ты перед телевизором и видишь, как народный кандидат в президенты идет по улице без единого охранника. Потом он в городском транспорте, а его супруга крупным планом в булочной закупается хлебом.

-Здесь тоже что-то показывали, - заступился за английское телевидение пресс-атташе.

-Но наверняка пропустили главное, - упорствовал Чумак. - Известный, некогда популярный и любимый кинорежиссер состряпал телебайку о домашней жизни Ельцина. Представь себе, что его жена и дочь замешивают котлеты в эмалированной миске и жарят картошку на чугунной сковородке. Наверное, реквизит из Москвы привезли, потому что в приличных семьях такие сковородки и миски хранят только скопидомы и любители старины. Смотрю я, как они обед готовят, и глазам своим не верю.

-Я бы тоже не поверил, - согласно кивнул Семенов. - У них прислуги что ли нет? Или своего повара? Остается допустить, что бабы опухли от безделья и решили вспомнить, как своими руками готовить обед?

-А еще пресс-атташе называешься, - укорил приятеля Чумак. - Надо же создать образ простого и непритязательного мужика, своего в доску, по-русски - имидж у него такой.

-Чего у него по-русски?

-Имидж, говорю. Теперь у нас не абы как, а маркетинг, консалтинг, брокеры, спикеры, киллеры и сплошные презентации. Включаешь телевизор, а там едят и пьют по случаю открытия нового банка, создания новой газеты или еще чего. Едят, конечно, бутерброды с черной икрой, пьют, естественно, французское шампанское. Зрелище не для слабонервных избирателей. Отдельные зрители звереют, вспоминая пустые полки в магазинах. Ты когда-нибудь слышал, как говорят канадские украинцы?

-Нет, не слышал.

-К примеру, "купил я добрый хаус, все мани угрохал". Вот так примерно сегодня на Руси говорят... Но самое интересное в телебайке о Ельцине - это судьба режиссера. Если знаешь, российский кинематограф сегодня на последнем издыхании, потому что государство денег не дает, а наш режиссер снимает комедию за комедией одна хуже другой. По правде говоря, получается совсем не смешно, но человек при деле, на виду, его всюду приглашают, орден наверняка дадут, хотя его картины, на мой взгляд, можно показывать только на президентской кухне... Ладно, хватит трепаться. Где Виктор Иванович?

-Разве я не сказал? - Спохватился Семенов. - Он сослался на крайнюю занятость. Велел без него.

-Без него даже лучше. Поехали, что ли?

* * *

До встречи с Каменским оставалось еще много времени, и друзья решили использовать его по прямому назначению, т.е. истратить жидкие командировочные Чумака на подарки и сувениры. В пути Николай попросил рассказать о реакции в посольстве на недавние события в Москве.

-Все теперь большие демократы, то бишь сторонники линии Ельцина, - усмехнулся в ответ Семенов. - Пара молодых да ранних заявила о своем выходе из партии, но жеста не получилось, потому что им нечего положить на стол: ни партбилета, ни заменяющей его бумажки. А в принципе народ очень доволен, что не надо платить партвзносы и ходить на собрания. Больше всех, я слышал, выгадали советские граждане, работающие в ООН.

-Это как?

-Раньше их заставляли отдавать в казну часть огромной, по советским меркам, ооновской зарплаты, а партвзносы платили, естественно, с общей суммы. Очень из-за этого переживали. Зато теперь у них остаются все денежки, и многие стойкие партийцы строят планы покупки домов в Нью-Йорке. Когда покупаешь собственный дом за границей, чувство ностальгии по березкам и плакучим ивам притупляется и со временем исчезает.

-Перековались, значит, - похвалил почин ооновцев Чумак. - А где вы пристроили секретаря парткома? Неплохой, вроде, мужик.

-Пока сидит в консульстве. Не пропадать же кадру с самой Старой площади. Да и мужик он, действительно, не вредный. Пускай доживет в Англии до пенсии. Другие наши ветераны в основном помалкивают и открывают рот только для того, чтобы отматерить ГКЧП. А в ТАСС, между прочим, возникло движение младотурков или хунвэйбинов, что-то в этом роде, реформаторы хреновы. Требуют сменить руководство, запятнавшее себя связями с ГКЧП. Как будто там кто-то публично выступал раньше против путча и поддерживал Ельцина.

-Насчет Ельцина вряд ли, а в защиту Солженицына, помню, выступил несколько лет назад смирный инженер связи.

-Псих, что ли?

-Нет, вполне нормальный, только очень принципиальный и кристально честный, явно антисоветский элемент.

-И что было?

-Партком потребовал, чтобы он признал ошибки и публично покаялся, а тот стоит на своем: Солженицын-де великий писатель, совесть нации, и зря его выслали за границу. Тогда созвали партсобрание и вычистили раба божьего из своих рядов.

-С работы его, конечно, тоже выгнали?

-Естественно. Но меня заинтриговала формулировка резолюции, единодушно одобренной на собрании - "за неискренность перед партией". Представляешь? Мужик не скрывал своих взглядов и охотно делился со всеми, кто хотел слушать, а его "за неискренность", будто он таился и вел подпольную подрывную агитацию.

-Истинно неискренних из партии не исключают, а повышают.

-Это точно, - вздохнул Чумак. - А новость ты сообщил прелюбопытную. Если смута до правоверного ТАСС докатилась, значит, ждать больших перемен.

-Или ничего не изменится, - возразил Семенов. - По-моему, есть два варианта. Первый - Горбачев договаривается с Ельциным о разделе сфер влияния. Второй - Ельцин использует свое нынешнее преимущество и расправляется с соперником. В обоих случаях тасуется истрепанная колода, и у руководства остаются надоевшие всем люди.

-На мой взгляд, договориться они не могут.

-Это еще почему?

-Мне довелось видеть по Си-эн-эн кадры прибытия Горбачева в Канаду, когда Ельцина избрали председателем Президиума Верховного Совета РСФСР. Я никогда не забуду выражения его лица, когда кто-то из репортеров попросил в аэропорту поделиться впечатлениями от этой новости. Горбачев бы этого журналиста порешил на месте, будь у него такая возможность, но бить прессу в Канаде не принято.

-В общем, нам с тобой один хрен, как я посмотрю.

Спорить с приятелем Чумак не стал.

В поисках места для стоянки машины вблизи Оксфорд-стрит крутились по соседним улицам с полчаса, но безуспешно. Тогда договорились, что Юра поедет в посольство, и через час будет ждать Николая на противоположной стороне от "Селфриджис", многоэтажного универсального магазина.

Семенов укатил очень довольный, что избавился от тяжкой повинности сопровождать друга, которому предстояло теперь мучаться в одиночку, делая покупки для семьи. Оба не любили ходить по магазинам, в отличие от своих коллег, большинство которых рвалось за границу с одной целью - отовариться.

* * *

Советские туристы не были исключением. Впервые оказавшись на Западе, они вначале ждали всяких провокаций от враждебного капиталистического окружения, и готовились встретить их во всеоружии. Подозрительные и настороженные, кучно, спаянными группами, постоянно ощущая острый локоть верного товарища у второго ребра и не спуская сурового и бдительного взгляда друг с друга, они истово выполняли предначертания программы пребывания, разработанной их пастырями в Москве.

Вечные строители светлого будущего не очень четко представляли себе, зачем это делают, но благоговейно пялились на музейные экспонаты. В промежутках активно фотографировались коллективно и индивидуально на фоне исторических достопримечательностей. Потом дружно хулили образец абстрактной скульптуры на зеленой лужайке возле британского парламента. За день до отъезда громко пели и шумно плясали на традиционных сходках с участием престарелых ветеранов общества дружбы Великобритания-СССР и чувствовали себя почти нормально, пока не попадали в магазин.

Слишком велик был контраст с голыми прилавками торговых точек рассадника мировой революции. Изобилие товаров и услуг ставило туристов в тупик, шокировало, обезоруживало, давало пищу для непривычных размышлений и доводило до тихого безумия. Два сорта колбасы, сыра или пива, даже три-четыре - понятно, разумно, приемлемо. А десять или двадцать? Это же разврат! Или дамские туфли сотен моделей и фасонов, не говоря уже о блузках, кофточках и бижутерии. Даже обычный мужской костюм может быть, оказывается, произведением искусства.

В подобных экстремальных ситуациях настоящий сын страны Советов вспоминает о заслугах и достижениях социализма: у нас нет безработицы, зато есть бесплатное медицинское обслуживание и образование. В общем, "молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет". Сыну невдомек, что в Англии на пособие по безработице действительно можно прожить, а плату за учебу и лечение не взимают. Советская, глубоко партийная, пресса предпочитала держать в тени светлые стороны английской жизни. Сталкиваясь с реалиями загнивающего капитализма, советские люди терялись, потому что гнилью не воняло, а чувствовался некий иной обворожительный аромат спокойной и зажиточной жизни.

Они бросались из одного магазина в другой в надежде найти нечто похожее на родной ГУМ, где выставлены на продажу товары, знакомые с детства. Помнится, еще родители носили пальто или платье, которое надеялись передать по наследству внукам, и с законной гордостью рассказывали, как заняли очередь на рассвете, с боя взяли дверь ГУМа, и вот уже не первый десяток лет вещи служат верой и правдой. Модным было то, что можно достать.

От многообразия и широкого ассортимента заграничной продукции голова шла кругом. Ударники коммунистического труда, равно как заслуженные деятели искусств, орденоносцы и лауреаты, которым партия и правительство оказали самое высокое доверие, выпустив за рубеж, терялись и блуждали по магазинам, не зная, на чем остановиться. Впервые в жизни им предоставили выбор, как если бы на одно место в Верховном Совете баллотировался не один кандидат, и советский турист бессовестно ронял свое единственное достояние - моральный облик, превращаясь в рядового потребителя.

Бывалые путешественники, ездившие за границу регулярно благодаря взаимовыгодным или родственным связям с чиновниками, которые курировали дружбу с народами мира, в обычные магазины не ходили. Они доверительно сообщали избранным попутчикам, что знают, где все можно купить за полцены, и вели в лавку, хозяин которой сносно изъяснялся по-русски. Едва исчезал языковый барьер, неликвидный, по западным меркам, товар шел нарасхват, и только дома бедолаги осознавали, что дешево хорошо не бывает. А бывалым путешественникам хозяин магазина отстегивал комиссионные за каждого нового клиента.

Московские организаторы заграничных массовок и в силу необходимости большие знатоки слабостей человеческой натуры, разрешали запустить соотечественников в магазины строго накануне отъезда. Расчет простой. Утомленный народ примеривает весь вечер обновки, любуется подарками для членов семьи, занят по горло и сил нет задуматься над увиденным, разобраться в собственных мыслях и впечатлениях. Следовательно, приставленный к делегации агент КГБ может спать спокойно: все вернутся на родину.

Да и как не вернуться, если перед отъездом тебе внушили, что ты не просто едешь посмотреть на заморские диковины, но и будешь там полномочным представителем великой социалистической державы, пупа земли, надежды народов и знаменосца лучезарных идей. Значит, нельзя ударить в грязь лицом и надо держать марку. Не случайно тонкие психологи со Старой площади всегда формировали из советских туристов "делегацию".

Ей присваивали имя делегации преподавателей, писателей, ученых, врачей, представителей братских республик (даже если на десять славян приходился один таджик), все равно кого, лишь бы не аморфная "группа", а слово, звучащее строго официально, что накладывало свой отпечаток на участников этой незамысловатой затеи, их мысли и поведение. Промывка мозгов приносила свои плоды.

Знатная доярка или героический тракторист, стоя перед богатой витриной английского магазина, брезгливо рассматривали выставленные там товары и презрительно цедили сквозь зубы: "С жиру бесятся буржуи проклятые". В таких случаях вспоминали войну, наши жертвы и объясняли друг другу, что и у нас было бы сейчас не хуже, а лучше, чем в Англии, если бы нам не пришлось спасать Европу от фашизма. Как бы скудно и плохо ни жилось в Советском Союзе, всегда была отговорка - прошлая война. "Лишь бы не было войны", - приговаривали бабушки, когда власть устраивала новый чудовищный эксперимент над народом.

Эти мысли навеяла Чумаку случайная встреча в "Селфриджис" с группой людей, жестами пытавшихся объяснить продавцу, какой требуется размер брюк брату из Тюмени. Конечно, следовало бы им помочь, но при виде незнакомца, говорящего по-русски, народ с перепугу пустится наутек. На собеседованиях в Москве туристам вбивали в голову, что на Западе русский знают только шпионы и специальные агенты-провокаторы.

Николай мысленно пожелал удачи землякам, довольно быстро справился со своей задачей и вышел к условленному месту, но Семенов задержался на полчаса из-за уличных "пробок". Какое-то время потеряли, чтобы заскочить в гостиницу и оставить там покупки, так что на встречу с Каменским они опаздывали, утешая себя тем, что русский человек их за это не осудит.

* * *

Не доезжая двух кварталов до дома, неожиданно заметили у обочины знакомую фигуру.

-Никак Виктор Иванович собственной персоной! - Удивленно воскликнул Семенов. - Он же сам говорил...

-Мало ли что говорил, - перебил Чумак. - Тормози.

Николай впервые увидел шефа местных чекистов не сидящим в кабинете, а стоящим на улице и подивился его уродству - несоразмерности верхней и нижней частей тела. За столом он выглядел мужчиной выше среднего роста, но к нормальному туловищу были приделаны короткие кривые ножки. Родившиеся с таким явным физическим недостатком становятся обычно ночными сторожами, чтобы сократить до минимума контакты с людьми, или выбиваются в большие начальники.

Виктор Иванович явно избрал второй путь, исключавший возможность насмешек и гарантировавший душевное спокойствие. Но сейчас он, казалось, слегка нервничал, хотя внешне хранил невозмутимость. Возможно, остался недоволен тем, что Чумак и Семенов серьезно опаздывали на деловое свидание.

Он сел на заднее сиденье, коротко пояснил, что у него поблизости была назначена встреча, машину отпустил, потом вспомнил, что рядом дом Каменского и решил дождаться попутчиков, чтобы вместе вернуться в посольство.

Вопросов ему задавать не стали. Мало ли какие дела могут быть в округе у резидента КГБ. Да и ничего удивительного в его поведении не было. Любой дипломат в разгар трудового процесса мог покинуть рабочее место (обычно после звонка жены, срочно требовавшей отвезти ее в магазин, объявивший распродажу), на ходу бросить, что у него "мероприятие" или "встреча", и бесследно исчезнуть до утра нового рабочего дня.

Улица казалась безлюдной. Тишину нарушал только шум травокосилки, доносившийся от дома по соседству.

-Ну, я пошел, - сказал Николай, вылезая из машины. - Если что случится, дам знать.

-Ни пуха! - Пожелал Семенов.

-К черту! - Откликнулся Чумак.

Переговорное устройство молчало. "Новые дела! - Разозлился Николай. - Вначале договариваемся о встрече, а хозяин куда-то уходит". Нажал на ручку, и дверь внезапно легко распахнулась. Чумак с удивлением посмотрел в открывшийся проем, оглянулся на машину, из которой за ним внимательно следили, и вошел в дом. Не бегать же при каждом новом повороте событий за советом к Виктору Ивановичу. Сам не маленький.

В гостиной, казалось, ничего не изменилось после первого посещения. Так же гостеприимно пылал огонь в камине, а перед ним располагались два кресла. Над спинкой одного из них виднелась голова Каменского, склоненная к плечу. Видно, старик задремал в ожидании гостя. Николай звучно прокашлялся, как на сцене, и, не дождавшись реакции, подошел ближе. Будить хозяина было неловко, но и неизвестно, как долго ждать, пока проснется, а на улице ждали с нетерпением.

Чумак обошел кресло и несколько удивился, что Каменский не в теплом домашнем халате, как следовало бы ожидать, а в пиджаке и при галстуке, будто только что вошел в дом с улицы или собрался на прогулку, а потом либо передумал, либо сморила усталость, и старик задремал. "Придется будить", - мелькнуло в голове, и Николай несмело тронул Каменского за плечо. С ужасом увидел, что от его прикосновения старик начинает сползать вниз. Бросился к нему, чтобы поднять выше, и тут только заметил, что голова Каменского как-то неестественно повернута вправо. "Да он же мертвый! - Вспыхнула догадка. - Ему шею свернули!"

Николай тяжело плюхнулся в стоявшее рядом кресло. Из головы бесследно вылетело, что его ждут. Иметь дело с покойниками раньше доводилось лишь в приличествующих случаю обстоятельствах, дома и в морге, когда умирали близкие. "Надо позвонить в полицию!" С этой мыслью встал и сразу вспомнил, что в доме нет телефона. Зато был Виктор Иванович, который, надо думать, побывал в переделках похуже этой.

Пока колебался и раздумывал, услышал, как у дома резко обрывается всхлип полицейской сирены. Двое мужчин в форме и один в штатском застали Чумака в тот момент, когда он стоял, опершись рукой о спинку кресла с телом Каменского.

-Кто вы? - Разрезал тишину высокий голос.

-Николай Чумак, Советский Союз, - вылетело еще до того, как сообразил, с кем имеет дело.

-Удостоверение личности, пожалуйста!

Николай полез рукой во внутренний карман пиджака.

-Руку вынимайте медленно, очень медленно. Не делайте никаких резких движений! - Приказал человек в штатском. Внимательно перелистал паспорт Чумака.

-Что вы здесь делаете?

Николай объяснил. Пока говорил, люди в форме осмотрели Каменского, и что-то негромко доложили по рации. Затем один пошел наверх, а второй остался внизу, как на часах, у тела покойного.

-Я старший инспектор Скотланд-Ярда Фрэнк Картер, - представился человек в штатском. - Должен вас сразу же предупредить, что вы имеете право молчать либо отвечать на мои вопросы в присутствии адвоката. Имейте также в виду: все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Понятно?

-Все ясно.

-Вы к чему-нибудь здесь прикасались?

-Открыл и закрыл входную дверь...- вспоминал Чумак. - Еще дотронулся до плеча Каменского... По-моему, все.

-Так, хорошо. Теперь вам придется проехать в полицейский участок и дать письменные показания.

-Мне бы хотелось, чтобы со мной поехал представитель советского посольства, - попросил Николай.

-Пожалуйста, без проблем. Можете позвонить. Мы подождем. Все равно придется ждать, пока прибудут специалисты. - С готовностью согласился инспектор.

-Здесь нет телефона.

-Позвоните из полицейской машины.

Тогда Николай вспомнил, что представители посольства находятся рядом. Получив разрешение, вышел к машине и коротко доложил обстановку. Виктор Иванович не задал ни одного вопроса, попросил Семенова сопровождать Чумака, а сам пересел за руль и сказал, что его можно будет при желании найти на рабочем месте. Полицейский, сидевший за рулем патрульного автомобиля, проводил глазами отъезжавшую машину с дипломатическими номерными знаками, что-то записал в блокноте, а потом снял трубку телефона и переговорил с начальством.

Николай и Юра, подождав, пока Виктор Иванович скроется за углом, вошли в дом. Семенов представился.

-Я очень сожалею, что вынужден задержать вашего соотечественника, - извинился инспектор, - но вы понимаете, что таков порядок. Мы застали его на месте, где могло произойти преступление. Его показания могут помочь расследованию. О следствии я пока не говорю, потому что мы не знаем причину смерти хозяина дома. На данном этапе ваше присутствие - чистая формальность.

-Как долго это займет? - Занервничал Семенов.

-О, не волнуйтесь, - успокоил его Картер. - Думаю, час, два, не больше. А чтобы ускорить этот процесс, вы можете сейчас отправиться в участок на патрульной машине, а я дождусь специалистов. Встретимся в участке.

Показания Чумаку не пришлось выводить авторучкой на листах бумаги. Его рассказ был застенографирован, введен в компьютер и моментально распечатан. Осталось только прочитать и расписаться. Тем временем вернулся Фрэнк Картер. Сообщил, что, по словам врача, который провел предварительный осмотр тела Каменского, смерть наступила примерно за час до того, как в доме появился Чумак.

-Точнее узнаем после вскрытия, - добавил инспектор.

-От чего он умер? - Поинтересовался Чумак.

-Каменского задушили, - сухо ответил Картер. - На данном этапе скажем: неизвестным лицом или неизвестными лицами. Думаю, такой вердикт будет вынесен на предварительном судебном разбирательстве.

-Если не возражаете, - продолжал, - давайте кое-что сразу проясним. - Попросил Чумака протянуть обе руки, произвел какие-то обмеры, хмуро записал данные и в заключение сказал:

-К сожалению или к счастью, не знаю, как вам это покажется, но вы не можете покинуть Лондон, пока идет следствие.

"Каменского убили за час до моего прихода, но меня все равно подозревают", - мрачно подумал Чумак. Вслух сказал:

-Я рад задержаться в Лондоне, но у меня кончается командировка и срок визы. Да и встает вопрос о том, на какие деньги я буду жить, пока идет следствие.

-Думаю, мы эту проблему решим, - вставил Семенов, - и дай бог, чтобы это была наша последняя проблема.

"Все мы завзятые атеисты и безбожники, но как только стрясется беда, поминаем бога", - взгрустнул Чумак.

-Кстати, - обратился он к инспектору, - я провел фактически весь день со своим другом, и он может это подтвердить.

Семенов энергично закивал головой.

-Вы не расставались ни на минуту? - Заинтересованно спросил Картер.

-Нет, по магазинам я ходил один, - сумрачно признался Николай.

-Хорошо, что сказали, - обронил полицейский, думая о чем-то своем. - Так или иначе, мы все должны проверить. Вас оповестят, если вы понадобитесь.

Атташе позвонил в посольство, попросил, чтобы прислали машину. Распрощались с инспектором и поехали держать совет с Виктором Ивановичем, но на месте его не оказалось. Юра предложил подбросить Николая в гостиницу, пожелал ему хорошенько отдохнуть и прийти в себя после дневных передряг. Обещал позвонить, как только переговорит с Виктором Ивановичем.


Глава двенадцатая. ПОСЛАНИЕ С ТОГО СВЕТА.

Над стойкой дежурного администратора в гостинице ссутулился краснолицый парень с воровато бегающими водянистыми глазами. Нездоровый румянец на щеках, скорее всего, объяснялся пристрастием к горячительным напиткам или долгим пребыванием на холодном воздухе. По-видимому, экономил дрова, и дома редко топил камин. Раньше он на глаза не попадался. Вместе с ключом от номера вручил Чумаку письмо, доставленное по почте, и сразу начал что-то быстро лопотать, возбужденно жестикулируя.

О смысле сказанного можно было лишь догадываться. Портье изъяснялся на кокни, жаргоне обитателей Восточного Лондона, постигавших грамоту по методу Маяковского: с вывесок и витрин. Родной язык они воспринимали на слух в семье и на улице, где не прогуливаются выпускники Оксфордского и Кембриджского университетов, произношение которых отличается четкостью и изяществом. Жители Ист-Энда прекрасно понимали друг друга, но их метод общения был недоступен иностранцам.

Портье безостановочно тараторил, пропуская гласные и согласные, жадно глотая начало и конец фраз. Николай его терпеливо слушал в надежде понять, о чем идет речь. Наконец, осенило: гостиницу посетили два джентльмена. Интересовались Чумаком, назвали по фамилии. Расспрашивали о нем дотошно, профессионально, очень горевали, что не застали на месте, но своих координат не оставили и ничего не просили передать.

-Полиция, что ли? - Попытался уточнить Николай.

-Полиция? - Осклабился детина. - Да я плоскостопых вижу за милю. У меня на них нюх.

-Тогда в чем же дело?

Краснолицый колебался, видимо, раздумывая, над тем, можно ли рассчитывать на чаевые за дополнительную информацию. Он знал по опыту, что денег у русских постояльцев не водится, но за услуги они охотно расплачиваются водкой. Николай прочел немой вопрос в глазах своего осведомителя, сбегал в номер за бутылкой и молча вручил портье.

"Столи"! - Радостно завопил кокни, и глаза его плотоядно засверкали при виде "Столичной", пользующейся заслуженной популярностью на Британских островах. Воодушевленный перспективой даровой выпивки, портье в ответ на просьбу излагать свои мысли раздельно и четко, очень старался и доходчиво объяснил, что незнакомцы задавали слишком много вопросов, чем и вызвали подозрения. К тому же они явно были иностранцами. Нет, не русскими, а, скорее всего, американцами.

Чумак знал, что англичане не очень жалуют своих не в меру богатых и развязных заокеанских кузенов, кичащихся собственным могуществом и благополучием. В Англии их считают слишком самоуверенными и недостаточно хорошо воспитанными, страдающими манией величия и всесилия своей родины, относятся к ним с недоверием и чуть свысока. Поэтому он не придал большого значения рассказу портье, который ради бутылки водки мог придумать все что угодно.

Все же Николай поблагодарил бдительного служителя, и они расстались, как два закадычных друга, связанных общей тайной. Чумак поднялся в свой номер, уселся в кресло, включил телевизор, достал письмо и надорвал конверт. На синеватом листе бумаги было выведено крупным четким почерком:

"Уважаемый Николай Владимирович!

Очень рад был с Вами познакомиться. Беседа с Вами произвела на меня глубокое впечатление. Теперь, когда у власти в России представители Вашего поколения, можно быть уверенным, что российский народ получит возможность жить счастливо".

"Красиво излагает старик", - ухмыльнулся Чумак, отрываясь от письма.

"Пишу Вам, - продолжал Каменский, - когда меня снова прихватила болезнь. Не хотелось раньше говорить, но у меня слабое сердце, а в моем возрасте все возможно.

Понимаю, что в эти дни докучать Вам моими проблемами негоже, и на всякий случай сообщаю имя и номера телефонов моего доверенного лица Сэма Фишера. Он Вам поможет, если меня на месте не окажется".

Письмо завершала витиеватая подпись Каменского. Даты не было. Намеренно или случайно, трудно сказать. "Или у старика дар предвидения, или он знал что-то такое, чего я не знаю, и вряд ли теперь узнаю", - загрустил Николай.

Он позвонил Семенову, но его не сумели или не захотели разыскать. В посольстве каждый твердо знал круг своих обязанностей и наотрез отказывался сделать лишний шаг. Сидеть в номере не хотелось, а гулять не с руки, потому что в любую минуту мог зазвонить телефон. Тогда Чумак решил зайти в гостиничный бар выпить пива. Эту небольшую роскошь можно было теперь позволить, потому что основные закупки уже сделаны. По дороге в бар предупредил портье, чтобы знал, где его при нужде искать.

* * *

В баре не было ни души. Слишком рано для постояльцев гостиницы, все еще решавших свои вопросы, ради чего и приехали в Лондон, а местные жители предпочитали пабы. В отличие от московских, лондонский бармен не сделал вида, будто Чумак мешает занятому человеку, а вроде даже был рад неожиданному посетителю. С улыбкой поздоровался, принял заказ, наполнил светлым пивом высокий бокал, снял пену и пододвинул на стойке Николаю. Чумак жадно осушил стакан и попросил еще.

-Да, по такой жаре лучше пива ничего не придумаешь, - прозвучало рядом приятным баритоном.

Чумак увидел на соседнем высоком стуле светловолосого мужчину средних лет, широкоплечего, с крупными чертами лица и ямочкой на подбородке. Он приветливо улыбнулся и представился:

-Роберт Уильямс из штата Нью-Йорк. Название моего городка вам, скорее всего, ничего не скажет.

-Если быть предельно честным, - признался Николай, - я не знаю разницы между Нью-Йорком и штатом Нью-Йорк.

-В этом отношении вы не одиноки. На мой взгляд, все эти границы, деление на города и штаты нужны только политикам, которые живут за наш счет... Называйте меня просто Боб. Если интересуетесь компьютерами, считайте, что вам повезло. Лучшие модели по самым низким ценам.

Вручил свою визитную карточку и вопросительно взглянул на соседа. Николай оглядел нового знакомого.

Мужик как мужик. Веселый, общительный, как и подобает разбитному янки, и одет немножко смешно, ярко, как большинство американцев. Вот только подкрался очень уж тихо и незаметно. Или Николай задумался и не обратил внимания, когда тот занял соседний стул за стойкой бара. Впрочем, после сегодняшних потрясений неудивительно, что в голову лезет всякая ерунда, хотя для одного дня многовато американцев с учетом тех, о ком поведал бдительный портье.

Подозрительность в отношении американцев советские граждане испытывали практически автоматически. Дома им неустанно внушали, что "США - враг номер один" для СССР и что каждый выходец из-за океана - агент ЦРУ. Хочешь, не хочешь, это оставалось в памяти и диктовало поведение, но в народе придерживались иного мнения. Американцев считали своими, похожими на русских, и одновременно отдавали дань их неизбывной энергии, предприимчивости, щедрости и веселому нраву.

В чумаковской табели о рангах национальностей американцам отводилось особое место с массой вопросительных знаков. Николай мог четко сформулировать свое мнение о русских, украинцах, татарах, эфиопах, англичанах, но не имел ясного представления о жителях Соединенных Штатов. Их упрощенное, почти детское восприятие сложных международных и национальных проблем ставило в тупик. Их простодушие казалось наигранным, надуманной - доброжелательность и чисто показной - вера в незыблемость и превосходство американских институтов и уклада жизни над всем, что выстрадано веками в других странах.

Наступательная жизненная позиция американцев очень уж смахивала на твердую убежденность в торжестве социализма над капитализмом, чем страдали кадровые комсомольские и партийные работники. За твердолобость, тупость и косноязычие штатным советским болтунам хорошо платили и регулярно доплачивали продуктами, бесплатными путевками и товарами в распределителях по сниженным ценам. Возможно, за вредность условий производства, как в химической промышленности.

В отличие от советских аппаратчиков, американцы бескорыстно, от всей души, верили, что у них все лучше и так должно быть везде. Искренне удивлялись, когда иностранцы возмущались попытками США навязать свои порядки другим народам. На Европу посматривали сверху вниз, хотя и признавали за ней кое-какие достоинства, в основном средневековые замки, редкие картины и многочисленные памятники, а странный, на их взгляд, политический строй и ненормальную жизнь в СССР отказывались воспринимать. Происходящее в Советском Союзе просто не укладывались в обычные рамки.

Американские дипломаты и журналисты, с которыми Николаю случалось сталкиваться в Африке и Англии, буквально с первой встречи огорошивали вопросом: "Послушайте, как вы можете так жить? Вы человек разумный, работящий. Вам прямая дорога на Запад. Почему вы не просите политического убежища?" В общем, разговаривать с ними было трудно, а понять нелегко. Теперь еще коммивояжер выискался.

* * *

Чумак встряхнулся, прогнал посторонние мысли и ответил любезностью на любезность новоявленного соседа:

-Для Лондона сегодня действительно душновато. Меня зовут Николай Чумак. Я из Москвы. Это в России, - поспешил добавить, памятуя американский обычай указывать не только название города, но и страны, где он находится. Например, Париж, Франция. Уточнение требовалось потому, что карта США пестрела звучными именами чужих столиц и где-нибудь в захудалом штате можно встретить Париж, Москву и Санкт-Петербург.

Николай не остался в долгу и тоже вручил свою визитную карточку - дар гласности. Раньше "визитка" полагалась по чину, и требовалось идти в отдел кадров за специальным разрешением, а до того получить санкцию прямого и прочих начальников. Сейчас каждый, кому не лень, мог заплатить кооператору и заказать нечто шикарное, скажем, с собственной фотографией или фамильным гербом. Знания геральдики были строго ограничены, зато фантазия - буйная и неуправляемая.

-Не может быть! - Воскликнул Боб, засветившись радостью, будто встретил старого друга или земляка. - Горби! Перестройка! Живой русский! Никогда бы не подумал! Вашей способности говорить по-английски можно позавидовать. Произношение, как у истинного британца. В Америке воспринимается как высший класс. Практически путевка в жизнь. У нас вы могли бы быстро сделать блестящую карьеру.

Сыпал комплиментами щедро, не задумываясь, как если бы видел в Чумаке потенциального покупателя. Но позже Николай понял, что корыстные побуждения здесь играли подчиненную роль. Просто американцы любят говорить друг другу приятное. Давние знакомые не пропустят перемен в твоей внешности и наряде, обязательно похвалят новую прическу или галстук, а первые встречные в лифте, если случайно встретятся глазами, дадут высокую оценку твоему вкусу, глядя на рубашку или свитер. Пустячок, а на душе невольно просветлеет.

-Очень рад, очень рад, - расцветал широкой улыбкой Боб, скаля превосходные зубы, чудо отечественной стоматологической техники.

Обменялись рукопожатием, и специалист по дешевым компьютерам предложил перебраться за столик у окна. Спросил, какой сорт пива предпочитают в России, заказал две пинты. Чумак несколько заскучал. Согласно местным обычаям, на угощение нужно ответить угощением. Значит, следующая пара пива за ним, а денег оставалось впритык. Чуткий коммивояжер, видимо, уловил настроение собеседника.

-Я буквально только что провернул неплохую сделку, - сообщил доверительно, - и сегодня я угощаю. Не откажите. Может, виски? Или вам водка больше нравится? У нас, между прочим, водка становится все более популярной. Выпил немного, а эффект сразу чувствуется.

Николай предложил не менять напитки.

Житель штата Нью-Йорк принялся рассказывать о себе и своей семье, показал цветные фотографии симпатичной жены и двух улыбающихся мальчиков. Видимо, рассчитывал на взаимность, думал, что Николай тоже полезет в карман за бумажником и предъявит семейные снимки. Чумак так и поступил, хотя испытывал некоторую неловкость за черно-белые фотографии, но американец пришел в восторг, и между делом поведал, что однажды собрался посетить Советский Союз. В консульстве ему сообщили, что для анкеты на визу требуются черно-белые снимки.

-Я им говорю: "У нас слишком маленький городок под Нью-Йорком, чтобы содержать еще и черно-белую фотографию", а они смеются: "У нас, - объясняют, - не во всех крупных городах можно сделать цветные снимки". В общем, договорились. Я консулу сделал небольшой подарок за скорость, и визу мне дали почти моментально.

Для Чумака были не внове милые шалости консульских работников, которые могли выдать въездную визу через неделю-другую или через месяц-другой, в зависимости от степени понятливости просителя. Если клиент попадался смекалистый, и его имя не значилось в "черных" списках лиц, въезд которым в СССР был заказан КГБ, визу получал сразу же после того, как вручал в конверте "сувенир". А принципиальных и недогадливых приходилось учить и терпеливо разъяснять, что процесс выдачи виз - дело сложное, многотрудное, и может быть ускорено лишь путем материального стимулирования. Разговор велся намеками, нигде не фиксировался, и официальных жалоб в консульство никогда не поступало. Среди тех, кто отправлялся в неведомое, запрашивая визу на въезд в СССР, крохоборам не место.

Как правило, работники консульства жили лучше прочих дипломатов, но не все и почти исключительно в странах, откуда в Союз наезжали бизнесмены и бывшие соотечественники. Последние, народ привычный к мздоимству на родной стороне, не видели ничего дурного в действиях консульских работников, и расставались с "сувенирами" как-то даже радостно. Возможно, приятно было осознавать, что в СССР за время их отсутствия ничего не изменилось и "не подмажешь - не поедешь" в прямом смысле.

С общительным американцем Чумак не стал делиться своими мыслями и лишь заметил, что происшедшее с ним в консульстве - случай не типичный. Не хотелось подрывать устои родной дипломатической службы. Потом обсудили проблему отцов и детей, согласившись, что различия социальных систем не мешают однотипности семейных вопросов.

Николай подумал об огромной разнице между жителями Британских островов и их дальними родственниками за океаном. Невозможно представить себе англичанина, который поведал бы первому встречному, да еще и иностранцу, о своих домашних заботах. Поговорили бы о погоде и тем ограничились. Тем более что переменчивый климат Англии дает богатую пищу для бесконечных пересудов. Еще с англичанином наверняка можно потолковать о политике, и только истинный британец способен понять, оценить и простить Советскому Союзу, к примеру, ввод войск в Прагу. Сказывалось одинаковое имперское мышление.

Простодушный Боб в политику не лез, заявив с самого начала, что "подобной ерундой" не интересуется, и болтал о том, что ему было ближе и дороже всего. Спустя полчаса Николай знал, казалось, все о большой трудовой семье Уильямсов, разбросанной по всему свету - от Новой Зеландии до Ирландии. Под мерный рокот его голоса и от дарового пивного изобилия Чумак едва не задремал. Встрепенулся, заслышав, что принесли вечерние газеты. Боб приобрел две, одну предложил Чумаку, а вторую начал быстро просматривать. Получалось у него совсем не как у коммивояжера: с газетой знакомился не со спортивных страниц, а с первой полосы. Пробежал заголовки и стал листать дальше, потом вдруг замер. Или Николаю показалось.

-Ваше издательство, кажется, потеряло потенциального автора, - сообщил Боб. - На пятой странице внизу. Называется "Смерть наступила от удушья". При загадочных обстоятельствах скончался русский литератор Иван Каменский. Свою последнюю работу хотел опубликовать в СССР. Вы с ним не знакомы?

-По странной случайности, да, знаком. Один раз встречались. Он действительно хотел предложить свою рукопись нашему издательству.

-Как интересно! - Воскликнул Боб. - Это роман?

-Нет, скорее, мемуары. Но точно не знаю, не видел рукописи.

-Разве вы покупаете кота в мешке?

-Не совсем. До покупки я собирался, естественно, ознакомиться с рукописью.

-Так что же вам помешало?

-"Смерть от удушья", как пишут в газете.

-И вы надеялись выгодно продать эту книгу?

-Не знаю, - смутился Чумак. - Я не очень сведущ в коммерции. У нас этими вопросами финансисты занимаются.

Не объяснять же расчетливому американцу, который не привык пускать деньги на ветер, что советские издательства меньше всего думают о прибыли, когда составляют план на новый год. Спустят им сверху очередное эпохальное творение одного из партийных вождей, которое следует выпустить многомиллионным тиражом, - и выпустят, хотя в книжных магазинах будет оно пылиться до тех пор, пока не свезут его на склад, чтобы освободить место для другого судьбоносного опуса, который тоже пойдет в макулатуру.

В конце концов, все так работают - не на потребителя, а ради плана и чтобы угодить Старой площади. Ничем издательство, по сути, не отличается от обувной фабрики, выпускающей заведомый брак по принципу "дадим стране угля хоть мелкого, но много". План по валу перевыполнен, премии получены, а то, что продукция не находит сбыта, никого не волнует. Зато нигде и никому не приходится шевелить мозгами. Не кооператоры, небось.

-А сколько, хотя бы приблизительно, вы рассчитывали заработать на книге Каменского? - Допытывался любознательный Боб.

-Понимаете, - поспешил разъяснить, - мой брат работает в крупном издательстве в Нью-Йорке. Можно было бы выпустить новую книгу одновременно в России и Америке. Как раз в духе нового мышления и гласности. Ведь мы теперь не соперники, а партнеры, не так ли?

-Если, конечно, это выгодно, - добавил тут же.

"Вот это хватка! Вот это настоящий бизнесмен, - порадовался за Боба Чумак. - Видит меня первый раз в жизни, а уже прикидывает, не сможет ли на мне заработать. Учиться надо, опыт перенимать, а не с Виктором Ивановичем лясы точить".

Вслух сказал:

-Я еще не закончил переговоры с Каменским...

-Но он же умер! С кем говорить? - Перебил Уильямс.

-Я получил от него сегодня письмо, - вырвалось у Николая.

-Письмо?

Что-то было в этом восклицании, выходящее за рамки простого интереса, и Чумак слегка насторожился.

-Да, - обронил сухо. - Что здесь удивительного? Письмо пришло по почте.

-Письмо от мертвого человека, - нашелся коммивояжер, стараясь сгладить впечатление от своей несдержанности. - Вы об этом позднее сами сможете книгу написать. Если хотите, я позвоню брату и узнаю условия.

-Спасибо, не надо. Я книг не пишу.

-Зря. Мне брат говорил, что известные писатели зарабатывают кучу денег.

-Пока стану известным, могу ноги протянуть от безденежья, - возразил Чумак, а сам подумал: "Что это он мне какие-то деньги навязывает? То за Каменского, то за книгу, которой я вообще писать не собираюсь. Странный тип".

* * *

Предпринимательская жилка у Чумака отсутствовала от рождения, да и воспитание подкачало: погоня за деньгами, как внушали дома и в школе, - это дорога вниз. Для занятий бизнесом нужно иметь соответствующий склад ума и характер, задумываться над каждым своим поступком, прикидывать, принесет ли он прибыль, рассчитывать, выгадывать и действовать, даже если другим от этого не поздоровится. Постоянно помнить только о себе и собственном кармане, согласно законам свободного рынка, где нет места идеалистам и романтикам, верящим людям, а не обстоятельствам.

Всю жизнь Николай провел на государственной службе, исправно получал зарплату, жил, как все, жаловался, что мало платят, старался подработать, но писал не столько ради гонорара, сколько из желания писать, рассказать о чем-то своими словами. Да и приятно, признаться, увидеть свою фамилию под большим очерком с фотографиями или объемистой статьей. Однако никогда не приходилось себя рекламировать, собой торговать или тем более думать над тем, как затевать свое дело. Страшновато и опасно заниматься бизнесом, трудиться на свой страх и риск без оглядки на государственный карман, откуда тонкой струйкой, но регулярно, без задержек течет жалованье. Делай свое дело и живи спокойно, но жить спокойно становилось все труднее.

В последние годы наблюдалось некое брожение в умах, и отдельные граждане спешно переквалифицировались из научных сотрудников в коммерсанты. Казалось, в стране постепенно создаются условия для свободного предпринимательства, что не так давно называли спекуляцией, истово боролись с этим позорным явлением и сажали советских торговцев в тюрьму. Теперь в Москве несмело поговаривали о "регулируемом рынке", но никто не мог объяснить явного противоречия между "рынком", предполагавшим свободу действий, и его "регулированием".

Рассуждения экономистов, вчера клеймивших, а сегодня прославлявших рыночную систему, напоминали базар, где все спешат высказаться, ни никто никого не слушает. На кооператоров смотрели, как и положено советским людям, - презрительно, с чувством собственного превосходства, окрашенного тайной завистью. Всем хотелось иметь больше денег, но привыкли получать из чужих рук, а не зарабатывать самостоятельно. Легче назвать кооператора нэпманом, давая понять, что он в стране Советов человек временный, чем последовать его примеру.

Первопроходцев, отважившихся открыть свое дело, нашлось немного. Большинство истинных советских граждан сидели сиднем перед телевизором и предавались мечтам о больших деньгах, ничего не предпринимая. Да и многие просто боялись, наслушавшись рассказов о бесчинствах милиции, санэпидемстанции, пожарников и других, охочих до чужих денег служивых людей, которые трясли владельцев кооперативов и частных лавочек, как спелые яблони. Бандиты тоже не дремали, и застенчивые предприниматели терялись в густой толпе частных охранников, вышедших из милиции или колоний строгого режима.

Чумак был изуродован системой, в которой родился и вырос, и был, по сути, таким же иждивенцем, как и миллионы его сограждан. Ему дали бесплатное образование. Более того, в институте стипендию платили, чтобы учился без особых забот. Стипендию, правда, небольшую, с таким расчетом, чтобы с голода не умереть. Но платили же, и сына ждала та же судьба. Гарантировали бесплатное медицинское обслуживание, и Николай свято в него верил, пока не угодил в больницу с приступом аппендицита.

В палате кучно и впритык стояли железные кровати времен русско-японской войны, застеленные бельем сходной давности. С той же поры в помещении не было ремонта, а лекарства приносили родные и близкие пациентов. Они же исполняли роль сиделок и сестер милосердия. А главное - за всё и всем, включая врачей, медсестер и нянечек, приходилось платить, чтобы выйти на свободу живым.

В спорах с иностранцами Чумак страстно заверял, что в Союзе нет и не может быть безработицы, хотя сам видел, что всеобщая занятость имеет теневые стороны и многие ничего не делают, но зарплату получают регулярно, не испытывая при этом угрызений совести. Николай очень гордился за границей возможностью для советских граждан въехать в бесплатную квартиру, хотя знал, что ждать приходится годами, а то и всю жизнь. Поэтому, не задумываясь, истратил до копейки все свои сбережения, копившиеся годами, чтобы поменять кооперативную клетушку на нормальное жилье.

У Системы были свои недостатки, о которых вечерами бесконечно судачили на кухне, но были и свои достоинства, о которых трубили так громко и часто, что уши закладывало. Чумак мог смело расписывать иностранцам, когда требовалось, эти достоинства, пока не познакомился поближе с жизнью Англии. Тогда узнал, что там не просто лечат бесплатно, но и хорошо, и в придачу лекарства выписывают бесплатные. И муниципальные недорогие квартиры предоставляют пожилым и малообеспеченным, и заботятся о безработных, как если бы капитализм где-то смыкался с социализмом.

Воспринять подобную информацию, подрывавшую устои советской системы высшего образования, несложно, но усвоить и уразуметь крайне трудно. Понять научную подоплеку экономики социализма Николаю так и не удалось. В институте доходчиво рассказывали о политэкономии капитализма на основе "Капитала", и звучало все довольно складно, но когда начинали излагать политэкономию социализма, чего-то путали, темнили и случались накладки. Не могли, да и не очень старались, толком объяснить, почему финны живут лучше отдельно, а не в составе СССР, почему на Западе люди живут, а советский народ неустанно борется то за светлое будущее, то за батон колбасы подозрительно синего окраса.

Естественно, студенты языки не распускали, знали, чем это для них может кончиться, и вопросы задавали так, что к ним при всем желании нельзя было придраться и заподозрить в крамоле. Однако ждали ответа, но ответить по существу преподаватели не смели, так что Николай, как и его однокашники, после института не имел готовых решений и был вынужден работать собственными мозгами, чтобы во многом разобраться. На поверку оказалось, что ничего плохого в этом нет, скорее, наоборот.

* * *

Все это прошло перед мысленным взором Чумака, но переделать себя он не мог. Не мог понять американца, предлагавшего ему деловую сделку, на которой и американец надеялся погреть руки, чего, впрочем, не скрывал.

-Вы все же подумайте над моим предложением, - мягко внушал Уильямс. - Я готов выслушать любые ваши замечания, а о цене договоримся.

-Впрочем, - добавил неожиданно, - вас деньги, надо полагать, мало интересуют.

-Это еще почему? - Обиделся Николай.

-Если вы можете позволить себе такую роскошную зажигалку, значит, на бедность не жалуетесь. Разрешите?

Долго вертел в руках подарок Виктора Ивановича, внимательно разглядывал, потом вернул, спросив:

-Недавно купили?

-Недавно, но подарили. Знакомый из посольства.

-Новый знакомый?

-Только что сошел с конвейера.

Уильямс шутку оценил. Выразил надежду, что они еще встретятся перед тем, как покинут Лондон.


Глава тринадцатая. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ АСПИРАНТ.

Сидя перед телевизором в номере гостиницы, Чумак перебирал в памяти события прошедшего дня и пытался понять, почему на душе тревожно и что его гложет. Следствие по делу о смерти Каменского мало беспокоило. Верил, что английская полиция разберется, и все расставит по своим местам. Оставалась случайная встреча с жизнерадостным и словоохотливым Бобом Уильямсом.

Случайная ли? Ведь Виктор Иванович прямо говорил, что рукописью и архивом интересуется ЦРУ. Чумак слабо представлял, как выглядят американские агенты, но коммивояжер внушал подозрения. И речь у него правильная, не мямлит и слов не жует, и впечатление производит человека образованного, с университетским дипломом. Впрочем, может быть, в Америке именно такие люди требуются для торговли компьютерами, как знать?

Засыпал с трудом, долго ворочался с боку на бок, а потом вспомнил, что Семенов так и не позвонил, хотя обещал. Да и забыли отправить в Москву телеграмму, что возникли непредвиденные обстоятельства и Чумак задерживается в Лондоне. Опять же кто будет платить за гостиницу, не говоря о карманных деньгах? Конечно, Юрка сказал, что проблемы нет, но не из своего же кармана будет финансировать продление командировки. И с Фишером не связался. Пива, видите ли, ему захотелось! Надо будет с утра вплотную заняться делами.

С этим решением Николай, наконец, провалился в сон.

Утром разбудил телефонный звонок.

-Прости, что вчера не позвонил, - начал с извинений Семенов. - Я здесь окончательно замотался.

-Только не говори, что горишь на работе.

-Работой это назвать трудно, но все при деле. Понимаешь, до сих пор наше прямое начальство командовало со Смоленской площади, а в последние дни посыпались запросы из российского МИД, и нужно как-то реагировать.

-Внезапное пробуждение российского министерства иностранных дел не к добру и предвестник большой кадровой перетряски. Раньше их назначали со Старой площади, а сейчас они воспользуются смутой и двоевластием, чтобы прибрать к рукам союзный МИД и заполнить самые престижные посты своими людьми. После длительной спячки могут наломать дров, - предсказал Чумак. - Мое слово вещее. Ведь республиканские министерства придумали как кормушку для тех, кому не досталось хлебного места в союзных структурах. Отстойник, не более того, и не лучшего качества.

-У меня тоже было такое представление, - горестно вздохнул Юра. - И откуда они взялись на нашу голову?

Вопрос не был риторическим. Семенов с первого курса вошел в сборную института по баскетболу, на лекциях дремал после напряженных тренировок, семинары посещал от случая к случаю, и история дипломатии его миновала. Как и прочие премудрости. Спортивную карьеру, видимо, предопределило отчество - Спартакович, что одновременно наделило Юру прозвищами Динамович, Торпедович, Пахтакорович и Крыльясоветович.

-Республиканские МИДы, - решил просветить друга обладатель "красного" диплома Чумак, - тяжелое наследие ныне проклятого сталинского прошлого. Когда создавали ООН, в качестве полноправных членов включили Украину и Белоруссию как наиболее пострадавших от гитлеровской агрессии. На этом настоял Сталин, который считал, что ему пригодятся два лишних голоса в организации, не питавшей никаких иллюзий в отношении миролюбивой внешней политики СССР, который подмял под себя после войны Восточную Европу, кусок Центральной и так далее. Продолжать или тебе не интересно?

-Валяй. Лучше тебя слушать, чем бумаги писать.

-В Киеве и Минске возникли министерства иностранных дел, учреждения серьезные, солидные, рассчитанные на людей, которые способны бездельничать годами. У них, по сути, было одно единственное занятие - формировать свои делегации при ООН. По согласованию с Москвой или, точнее, по указаниям Старой площади, как ты справедливо догадываешься. Позднее учредили МИДы во всех союзных республиках, чтобы их не обижать и крепить дружбу братских народов.

-Ну, и как, укрепили? - Не выдержал Юра.

-Естественно. Результаты налицо: все союзные республики провозглашают суверенитет и выжидают момент, когда позволят разбежаться в разные стороны. А сегодня глава республиканского МИД - лучший представитель коренной национальности, как правило, проштрафившийся секретарь обкома. При нем неотступно постоянный секретарь, присланный из Москвы и выполняющий всю работу.

-Ошибаешься, - радостно завопил в трубку Семенов. - Я так понимаю, что не везде соблюдается этот порядок. В российском МИД заправляет человек с русской фамилией, но ярко выраженной еврейской внешностью.

-А в пятой графе паспорта у него что значится?

-А куда он денется? Русский, конечно. Так мне говорили ребята, которые с ним учились на одном курсе.

-Исключение подтверждает правило, - наставительно сказал Чумак. - В данном случае возможен серьезный прокол в работе отдела кадров.

-Как бы там ни было, - вернулся к своим горестям Семенов, - но после провала путча в российском МИД неожиданно вспомнили, что называются министерством, воспрянули духом и решили себя проявить. Дают понять, что не лыком шиты и готовы руководить. Одно хорошо: там еще толком не знают, чего хотят, но, похоже, я теперь слуга двух господ.

"Как будто ты раньше работал только на одного хозяина", - чуть было не ляпнул Чумак, вспомнив теплые отношения между Семеновым и резидентом КГБ, но вовремя сдержался и посоветовал: А ты пошли их куда подальше.

-Тебе легко говорить, - пожаловался грустный атташе по печати, - а у нас ситуация сложная. Мало того, что союзных министров меняют, и один хуже другого, прошел слух, будто нового посла назначат. Ты же знаешь, что каким бы ни был прежний начальник, новый всегда хуже. Наш суетится, потому что пригрелся здесь, и уезжать совсем не хочется. В Москве старается угодить всем и каждому, а нам приходится отдуваться. Вот и страдаем.

-По-твоему, прихлебатели Ельцина должны прозябать в Москве, а бывший сотрудник аппарата ЦК КПСС отсиживаться в Лондоне? - Сурово вопросил Чумак. - Ему надобно челом бить, голову пеплом посыпать, каяться, что не углядел своевременно в Ельцине великого государственного мужа. Как принято на Руси, ползти на коленях к престолу и взасос целовать вельможный зад. Может, пронесет.

-Ты думаешь, он уже не ползал и не пытался целовать? - Язвительно спросил Юра.

-Наверняка пытался. Но если дело так и дальше пойдет, могут посягнуть на святое - отменят, скажем, правила поведения советских граждан за границей. Ты представляешь: советский человек делает свой первый шаг на иностранной земле, снова поднимает ногу и замирает навечно. Как дальше поступать, если нет инструкции? Жуть! Это сравнимо лишь с ситуацией, когда ты подходишь в доме к лифту, а на клетке у входа нет правил пользования лифтом. Встает почти гамлетовский вопрос "Ехать или не ехать?" Большинство, уверяю тебя, пойдет пешком. Ведь мы же советские люди.

* * *

Под правилами поведения Николай имел в виду кипу бумаг в традиционно красной папке, которые вручали на подпись отъезжающим за рубеж в молчаливом и сумрачном здании на Старой площади. Инструкции напоминали таблички в метро, составленные в повелительном наклонении с непременной приставкой "не": "Не стоять! Не прислоняться!" И так далее. Затем группами проходили собеседование у затянутого в импортный темно-серый костюм инструктора ЦК (нового инструктора всегда можно было опознать по мешковатому костюму отечественного производства).

Первый - своими словами, второй - почти дословно, но в обоих случаях скучно пересказывал передовицу последнего номера печатного органа партии. Пару минут молчал, чтобы аудитория прониклась, и просил задавать вопросы. Вопросов не было. Пытливых и любознательных кандидатов на поездку за границу отсеивали на первых этапах партийного отбора. После вступительного слова самодовольный инструктор тоном воспитательницы детского сада доходчиво разъяснял, что полагается за границей и чего нельзя ни в коем случае, особо напирая на то, какие кары ждут шалунов. На прощанье небрежно спрашивал, есть ли вопросы. Запуганные до обморочного состояния слушатели расходились в полном молчании, старательно избегая встретиться взглядом.

В отдельном кабинете, оборудованном окошечками, как в кассе бухгалтерии, где выдавали гонорары внештатным авторам газеты или журнала, допущенные к отъезду за рубеж сдавали на хранение партийный билет, а взамен получали справку об уплате членских взносов и становились на время заграничного турне членами "профсоюзной организации". В свою очередь, членство в профсоюзе скрывалось за кличкой "местком", а комсомольцев относили к "спортивной организации". ЦК и прочее высшее московское начальство величали "инстанцией". Вначале народ путался в кодовых названиях, но со временем привыкал.

Зачем это делалось и кого хотели обмануть - непонятно, но еще до отъезда за границу приучали шифровать свои мысли и поступки, по сути, врать без особой на то нужды. Хотя это было нетрудно усвоить советскому человеку, с молоком матери впитавшему двойную мораль и всегда излагавшему публично одни мысли и прямо противоположные - дома. Правду следовало говорить, точнее, докладывать сдержанно озабоченному помощнику посла по безопасности, офицеру КГБ обычно пенсионного или предпенсионного возраста.

Он проживал за двойной звуконепроницаемой дверью, обшитой сталью, учил жизни и настоятельно рекомендовал воздерживаться от любых связей и контактов с иностранцами. Естественно, учитывал заграничную специфику и старался не загонять своего подопечного в угол ("а то еще дернет на Запад"), редко запрещал деловые свидания, а чаще уклончиво ронял: "Это дело вашей партийной совести. Вам и решать". После чего желание встречаться с иностранцами бесследно улетучивалось.

Власть помощника распространялась на всех советских граждан, кроме агентов спецслужб, подчинявшихся непосредственно резидентам двух конкурирующих контор - КГБ и военной разведки. Ему такое положение не нравилось, и он отыгрывался на дипломатах и журналистах, которым, по идее, не обойтись по работе без связей и контактов, но выход из глупейшей ситуации предстояло искать самостоятельно. Это была их головная боль, а основная задача - не доставлять хлопот человеку, приставленному следить за выполнением условий, на которых власти позволяли советским людям увидеть вожделенную заграницу.

Согласно правилам, о каждом новом иностранце, с которым довелось перекинуться парой ничего не значащих слов, нужно было срочно доложить, составить на него как можно более подробную справку и пересказать содержание беседы.

Для сотрудников посольства это была не только повинность, но и форма отчетности, как удои молока на ферме. На партийных собраниях гордо докладывали, что такой-то дипломат (обычно из молодых, не утративших резвости и служебного пыла) сдал шесть записей бесед за отчетный период. В конце, когда следовало упомянуть недостатки, говорилось, что в то же время товарищ Факов, который приехал в Англию с паспортом на имя мистера Фокина, за весь квартал удосужился записать только одну беседу. Собрание дружно осуждало Факова, хотя все знали, что он угодил в дипломаты по блату и английского языка не учил даже в школе.

Старослуживые и самые ленивые находили выход и из такого положения. Подходили после очередного приема к стажеру, выспрашивали, о чем он толковал с гостями, потом призывали на помощь фантазию или списывали у товарища - и запись беседы готова. Трудно сказать, кто читал этот бред, и читали ли его вообще, но порядок есть порядок. Если в инстанции затребуют документы по итогам работы посольства, на стол можно вывалить груду толстых папок с аккуратно подшитыми густо исписанными бумагами. Бумага, известно, производит более сильное впечатление, чем дипломатическая активность, которую руками не потрогаешь и в папку не засунешь.

Журналисты официально от оброка были освобождены, но их регулярно вызывали и заставляли устно или письменно отрабатывать на барина за стальной дверью. Приходилось час-другой мучиться в духоте в персональном закоулке (чтобы не подглядывали друг у друга). После чего даже самые сознательные и работящие корреспонденты со временем начинали избегать новых знакомств либо никогда о них не заикались, но при этом понимали, что рискуют, если обман вскроется.

Во всех нравоучениях о бдительности наибольшей популярностью у слушателей пользовались пикантные эпизоды из жизни загранработников, нарушивших жесткий кодекс поведения. Профессиональный лектор, инструктор-недоучка или любой их заменяющий с видимым наслаждением смаковал подробности чужого разгильдяйства. Казалось, даже несколько гордился тем, что не оскудела Русь талантами, и находятся смельчаки, которым плевать на все и всяческие предписания инстанции.

А главное - устрашали провокациями и призывали к бдительности. Бдеть следовало всегда и везде, на службе и дома, во сне и наяву, потому что враг не дремлет. На все лады склоняли иностранные спецслужбы и твердо заверяли, что те всегда начеку, будут неусыпно следить, прослушивать и просматривать, не отстанут ни на шаг и жизни не дадут. Всенепременно постараются напоить и с красоткой познакомить, а уж она выведает все государственные и военные тайны. Многие верили, а некоторые умом трогались, потому что ждали, ждали вражеского выпада, а его нет месяц, год, другой, и перспектива провокаций кажется все более заманчивой.

* * *

В бытность Чумака в Лондоне был такой случай. В одном из английских университетов учился аспирант из МГУ в отрыве от здорового коллектива, критики сверху и самокритики в низах, партийных и профсоюзных собраний. Собрат Робинзона Крузо, но в худшем положении, так как был лишен всего, что стимулирует настоящего советского человека к активной жизни и плодотворной деятельности, а также половому воздержанию.

Вначале он мужественно, как и подобает советскому человеку, не мыслящему легкой жизни, преодолевал трудности, и его жена получала в Москве бодрые письма. Мол, много работы, но грех жаловаться, все здесь очень необычно и интересно. Потом начала замечать, что знакомый почерк будто изменился и мысли как-то вразброд. Заподозрила неладное, но даже с близкими делиться не стала. Ведь скажешь кому - тут же донесут, и мужа отзовут из Англии. Тогда конец мечтам о первом взносе за кооперативную квартиру.

Оставалось одно - самой ехать в Англию, хотя не забыла, как муж ходил по мукам, оформляясь в командировку. Но женщина была решительная и ринулась в бой. Буквально зубами вырвала похвальную характеристику с места работы за подписями неразлучной "тройки": руководителя учреждения, секретарей парткома и профкома. Каждый расставался с подписью крайне неохотно, понимая, что рискует партбилетом, если у воссоединенных супругов пропадет желание возвращаться на родину. Но это был только первый шаг.

Затем жену аспиранта мытарили на комиссии партийных ветеранов. Они жадно таращились на стройные ноги испытуемой, шумно глотали слюну и вопросы задавали невпопад. После чего документы долго мусолили в райкоме партии, откуда бумаги ушли в выездную комиссию ЦК КПСС. Пока они судили да рядили, можно было ребенка зачать и родить. Но все же дали добро.

Наконец, наступил счастливый момент, когда можно было купить за свои кровные деньги путевку и быть зачисленной в состав делегации советских научных работников, направлявшихся в туристическую поездку на Британские острова по линии Союза обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами. Группу избранных товарищей, слегка ошалевших в процессе отбора и отсева, прогнали через чистилище собеседований и инструктажа в ЦК КПСС. И только с высшего одобрения позволили оказаться в Лондоне.

Жене аспиранта стоило немалого труда выбить из главы делегации разрешение на поездку к мужу. Согласие получила лишь после того, как ведущий делегат проконсультировался в родном посольстве, а дама отдала почти весь жалкий валютный паек на букет, который предстояло возложить на могиле Карла Маркса. В противном случае научным работникам пришлось бы скидываться на цветы, а так все сэкономили, и шумно восторгались красивым поступком коллеги.

Короче, вместо обязательного для всех советских граждан визита на Хайгейтское кладбище жена аспиранта очутилась в поезде и - сразу к мужу. А он ее практически не узнает, постоянно оглядывается, прислушивается и сам с собой разговаривает, как рыболов на утренней зорьке, когда час за часом не клюет.

Жена поняла, что своими силами с бедой не справится, и убедила аспиранта поехать в Лондон показаться нашему врачу. Можно было, конечно, обратиться к английским медикам. Тем более что национальное здравоохранение поставлено в Лондоне, мягко говоря, не хуже, чем в Москве, да и все услуги, в том числе лекарства - бесплатно, что включает иностранцев, проживающих в Великобритании на законных основаниях.

Но может ли советский человек довериться иностранному врачу? Согласно инструкциям ЦК КПСС, ни в коем случае. Разве что не по доброй воле, в бессознательном состоянии.

В общем, супруги оказались в Лондоне. Приходят в родное посольство, но врача разыскать не могут, что не удивительно. Врач на месте не засиживается. То ли в шахматы играет, то ли в преферанс, а может быть на волейбольной площадке либо на репетиции художественной самодеятельности. Душа компании, любимый тамада, блистательный рассказчик свежих анекдотов... А шашлыки какие готовит! Терапевт, правда, никудышный, но никому никогда не отказал в нужной справке, и всегда выпишет рецепт на любое лекарство. Вот друзья и спроворили ему теплое место за границей, чтобы мог купить машину.

Все прочие сотрудники посольства, конечно, чрезвычайно заняты, как и положено уважающему себя советскому учреждению. Пока жена аспиранта рыскала по коридорам в поисках дипломата, который соблаговолит ее выслушать, муж вышел прогуляться возле посольства по тихой улочке, усаженной старыми раскидистыми деревьями, за которыми скрываются иные посольства и особняки состоятельных британских подданных.

"Проезд миллионеров", как прозвали его в народе, с двух концов упирается в неспокойные магистрали, но ничем не может привлечь случайные машины или пешеходов: там нет памятников, магазинов, увеселительных и прочих заведений. За порядком бдительно присматривает полиция и зоркие агенты в штатском, без которых немыслимо существование советского посольства, вызывающее у жителей Англии нехорошие подозрения как "рассадник красных шпионов" и потенциальный источник всяких неприятностей.

Прогуливаться в таких условиях по тихому проезду приятно и безопасно. Иного мнения придерживался дипломат, снизошедший до беседы с женой аспиранта. "Я ее слушаю, - возбужденно рассказывал он Чумаку в тот же день, - и понимаю, что она чего-то недоговаривает. Кому охота уезжать из-за границы до срока? Но у мужика-то явно крыша поехала - и он далеко не первый - мало ли чего может натворить? Мы за ним пошли, а его и след простыл. Представляешь мое состояние? Какого черта я дал слабину и полез с ней на разговор?"

На поиски пропавшего мученика науки снарядили пару дюжих молодцев, числившихся в штате посольства в качестве разнорабочих. Они прыгнули в черную "волгу" и на хорошей скорости с визгом тормозов кинулись в одну сторону, потом в другую, настигли беглеца, руки ему за спину, бросили на заднее сиденье и доставили в посольство, как боевой трофей.

Эту картину бесстрастно наблюдал английский полицейский из будки в конце проезда, приставленный для охраны покоя миллионеров и невидимого труда советских дипломатов. Вмешиваться в бурную дипломатическую деятельность стражу порядка не положено, и он просто доложил о происшедшем по начальству.

Через день советское консульство запросило у министерства иностранных дел Англии разрешение провезти на борт самолета Аэрофлота, отправлявшегося в Москву, минуя все формальности, тяжело больного человека. Англичане не возражали. Аспиранту вкатили лошадиную дозу снотворного и посадили в самолет, а добро на вылет власти не дают. Пассажиры смирно ждут, не ропщут. Привыкли, что Аэрофлот может продержать в самолете час и другой без всяких объяснений.

Вдруг подкатывают к трапу две черные машины. Оттуда выскакивают люди в штатском с военной выправкой, заходят в салон и говорят: "У нас есть сведения, что вы пытаетесь насильно увезти", называют имя и фамилию злосчастного аспиранта и забирают его с собой. Жена не растерялась, заявила о супружеских правах и поехала вместе с мужем.

Три дня о них ничего не было слышно, а потом доставили его вместе с женой в посольство, извинились и лишний раз признались, что понять загадочную русскую душу им не по силам. Оказывается, когда наутро он проспался, то сразу же запросился домой. Ему втолковывают: "Вы же избрали свободу", а он хочет к маме. Англичане показали его врачам, поняли, что человек действительно не в себе, и отпустили. Со временем, по возвращении домой, когда окончательно очухался, он стал чуть ли не национальным героем, выступал по телевидению и давал интервью газетам, и с каждым новым интервью вырисовывалось все больше ужасов, подстерегавших советских людей в застенках иностранной разведки.

"Помните! - возглашали лекторы, завершая сказ о бдительности, - во всех случаях и при всех обстоятельствах требуйте присутствия советского консула. Он вам поможет".

* * *

Чумак не раз с признательностью вспоминал напутствие, которым его провожал в первую командировку за границу в качестве корреспондента ТАСС тертый кадровик, давно уже с тех пор вышедший на пенсию. "Ты это, - пробурчал он, вручая синий служебный паспорт, - чтоб там никаких контактов". "Что вы, - поспешил заверить его Николай. - С иностранцами ни-ни". "Причем здесь иностранцы? - Непритворно удивился зубр по кадрам. - Я тебе о наших говорю. Иностранцы что? У них свои дела. А наши обязательно заложат".

Но в данный момент Николая волновали иные проблемы.

-Ты лучше скажи, кто мне продление командировки оплатит? - Спросил он у Семенова.

-Да ты не боись. Чего-нибудь придумаем.

-Хорошенькое дело, - возмутился Чумак. - Жить-то мне на что прикажете? И телеграмму надо дать в Москву, что задерживаюсь, объяснить причины.

-Телеграмму дали. Денежный вопрос сегодня решим. Из полиции тебе не звонили?

-Нет, молчат.

-А еще новости есть?

Говорить о письме по телефону не хотелось. Тем более - о своих подозрениях после встречи с Бобом Уильямсом. Поэтому Чумак спросил:

-Когда увидимся?

-Обязательно встретимся. Я тебе после обеда выдам звонок, а ты пока погуляй, отдохни.

В этом что-то было. Не сидеть же в номере. Да и погода была на редкость ласковой. Конец августа в Лондоне - лучшее время года. Нет, не потому, что на рынках появляются долгожданные плоды садов и огородов, а леса заполняются дотошными грибниками. Грибы на Британских островах не собирают, побаиваются, а в магазинах всего в достатке по доступным ценам круглый год, и приходу осени радуются не из меркантильных соображений.

Просто в конце августа погода не мечется из одной крайности в другую, что по-настоящему способны оценить только англичане, не избалованные обилием солнечных дней. Именно в конце лета можно с большей вероятностью, чем в иное время, планировать пикники на выходные дни и в обеденный перерыв погреться на солнце, не отходя далеко от места работы. А лучше всего отправиться в Кью-гарденз, знаменитый ботанический сад, чудо английского садоводства и огромный парк, где можно гулять часами, не чувствуя усталости, потому что вокруг масса нового и красивого. Там всегда хорошо, но особенно - весной, когда цветет сирень.

Впервые в жизни, если не считать отпуска, Чумаку не нужно было ехать с утра на работу, куда-то спешить. Приходилось ждать, пока полиция разрешит вернуться в Москву либо, во что не хотелось верить, его привлекут как свидетеля или подозреваемого по делу об убийстве. Но сидеть, сложа руки, показалось глупо, и решил позвонить Фишеру, имя которого упоминалось в письме Каменского.

Трубку сняли после второго гудка.

-Алло!

-Доброе утро. Я бы хотел поговорить с мистером Фишером.

-А кто спрашивает?

Вопрос напомнил анекдоты об израильской армии, где, по слухам, на приказ подготовиться к атаке отвечают: "А вы, в самом деле, так думаете?" Судя по интонации и акценту Фишера, он знал русский лучше английского, и Николай перешел на язык, родной и любимый с детства.

-Меня зовут Николай Чумак, - представился. - Номер вашего телефона мне сообщил Каменский и настоятельно рекомендовал с вами связаться.

На той стороне провода наступило молчание.

-Алло, вы меня слышите? - Заволновался Николай.

-А вы как думаете? У меня со слухом все в порядке, не жалуюсь, - обиделся Фишер. - Иван говорил мне о вас. Надо встретиться. Я запишу ваш телефон и перезвоню.


Глава четырнадцатая. ЧУДЕСНЫЕ СВОЙСТВА ЗАЖИГАЛКИ.

Прошло больше часа, прежде чем снова зазвонил телефон. Фишер пообещал заехать за Николаем на машине, но встречаться в гостиничном баре или ближайшем пабе отказался наотрез. Предложил Чумаку выйти ровно в двенадцать из гостиницы и идти налево в сторону улицы магазинов Оксфорд-стрит. Расспросил, как одет Николай и как выглядит, посоветовал держать в правой руке газету. Сказал, что сам его узнает и заберет с собой.

"Сущий детектив или сюжет для фильма о шпионах, - размышлял Чумак после беседы с доверенным лицом Каменского. - Все чего-то недоговаривают, темнят, петляют, будто уходят от погони. Никто ничего не скажет прямо, обязательно с намеком, тайным подтекстом. Все как-то непросто. Не зря увильнул от поездки мудрый Виталий Никитич. Обладает даром марксистского предвидения. А мне, как водится, шею накостыляют, если что не так".

Поближе к двенадцати Николай спустился вниз. В вестибюле было пустынно и прохладно. За стойкой перебирал бумаги свежевыбритый, подтянутый, готовый к новым трудовым подвигам портье. Улыбчиво поздоровался с постояльцем, принял ключ от номера и повесил на гвоздик с соответствующим номером.

В очередной раз Чумак задумался над разницей в поведении советских и всех прочих людей. На Западе, если случайно встретишься глазами с чужим человеком, будь то в лифте или на улице, его первая реакция - приветливая улыбка. А у нас такое впечатление, что надо благодарить, если в морду не дали и не обматерили. У строителей коммунизма выражение лица озабоченное или озлобленное, но всегда преисполнено чувством собственного достоинства. Улыбаются разве что пьяные. Может, потому и пьют так много и так часто?

Прохожих и машин на Бейсуотер-роуд оказалось не густо. Если за Николаем следили, то незаметно, профессионально. Да и, в сущности, ему было наплевать. Ничего плохого он не совершил и дурных планов не строил. Вышел прогуляться.

Дышать свежим воздухом Чумаку пришлось довольно долго. Он успел дойти до "магазина классиков", как нарекли его в советской колонии, - "Маркс энд Спенсер", где товары были качественными и относительно дешевыми. Именно поэтому магазин пользовался бешеной популярностью у советских граждан, и у его дверей время от времени задерживали с поличным жен дипломатов и корреспондентов, заслуженных деятелей искусства и знаменитых спортсменов, пытавшихся вынести под полой понравившиеся им вещи, минуя оплату в кассе.

Да и как удержаться, если все аккуратно разложено на длинных столах, развешано стройными рядами на плечиках и все можно самому вдумчиво, не торопясь пощупать, не раз примерять и прицениться. Покупателей немного, продавщиц и того меньше. Кажется, никакого присмотра и контроля. Соблазн велик, а денег мало. Как тут не стянуть что плохо лежит. Позже, правда, выясняется, что лежит хорошо, есть и присмотр, и контроль.

Как-то супруга одного из коллег Чумака сделала покупки, но пару детских туфелек положила отдельно в сумочку. На выходе ее остановили и вежливо попросили пройти к администратору. Глубоко уязвленная незаслуженным подозрением гордая советская женщина бурно негодовала и твердо упиралась. Спорить с ней не стали, а показали видеозапись, зафиксировавшую акт мелкой кражи. Пришлось покаяться и выразить готовность уплатить штраф, чем дело не могло ограничиться, так как за подобные провинности посольство высылало грешника в Москву в 24 часа.

Однако в данном случае возникли непредвиденные трудности. Оказалось, что накануне печатный орган братской компартии Великобритании - бывшая "Дейли уоркер", в целях конспирации переименованная в "Морнинг стар", чтобы спутать карты классовым супостатам - поместила к 8 марта праздничную статью. В ней среди прочих достойных леди восхвалялась начинающая преступница как пример истинной представительницы оплота мира и социализма: заботливая мать, верная жена, диссертацию пишет и так далее. Как же все это совместить с ее поступком? Значит, происки империализма. Его прислужники могут и видеозапись смонтировать, и детские туфельки незаметно подсунуть в закрытую дамскую сумочку.

Наказать такую даму высылкой на горячо любимую родину - это все равно, что очернить светлый образ советской женщины-труженицы, матери, вечной героини. В посольстве все отрицали, публично проклинали западные спецслужбы, а через неделю семья несостоявшегося корреспондента вылетела домой. Пропаганда пропагандой, а дурные примеры заразительны. Если обойти вниманием один случай воровства, простые советские люди начнут творить такие чудеса в лондонских магазинах, что за границу вообще никого пускать не придется.

* * *

Николай вспоминал этот случай, стоя перед витриной "Маркс энд Спенсер". Его размышления прервало появление черного "ровера", мягко осевшего на рессоры у бровки тротуара. Открылось окошко, и знакомый по телефонному разговору голос с характерным акцентом пригласил сесть на заднее сиденье.

Едва Николай захлопнул дверь, как машина взяла с места в карьер и быстро набрала скорость. Проскочили Оксфорд-стрит, какое-то время петляли по узким и непредсказуемым улицам Сохо, оставляя позади броскую рекламу и фотографии зазывно полуголых девиц в витринах у стриптизных клубов. Пролетали мимо казино, кинотеатры, прокручивавшие "фильмы для взрослых", а попросту порнографию, заведения, обещавшие эротический массаж, кафе и рестораны, предлагавшие блюда всех мыслимых и немыслимых национальностей, прочие места сомнительного отдыха и увеселительные заведения.

"Недурное место выбрал для своей конторы Фишер, - подумал Чумак. - Клиентов хоть отбавляй. Как среди них Каменский вписался, однако?" Николай был убежден, что Фишер возглавляет адвокатскую контору, раз уж назван доверенным лицом.

Наконец, машина остановилась у дома викторианской постройки, выделявшегося на общем фоне отсутствием рекламы. По обе стороны массивной двери снизу вверх выстроились медные дощечки с названиями различных фирм, но знакомиться с ними не довелось. Фишер открыл своим ключом массивную дверь из темного дерева и пригласил Николая внутрь. Поднялись по сумрачной широкой лестнице на второй этаж, и хозяин вновь загремел связкой ключей. Вставил ключ в замок, начал поворачивать и замер. Пробормотал что-то невнятное, потом повернул ключ в обратном направлении, вставил другой, повернул и коротко бросил Чумаку через плечо:

-Позовите шофера, пожалуйста, а я пока здесь побуду.

Ничего не понимающий Николай спустился вниз и сообщил шоферу, что Фишер просит его подняться. Тот молча повиновался. Обменялся с хозяином парой фраз на языке, который звучал, как плохой немецкий. Фишер снова проделал операции с ключами, открывая дверь, а шофер достал из-под мышки пистолет и, когда дверь распахнулась, ринулся внутрь, пригнувшись и выставив оружие, как поступают в детективных сериалах по телевидению.

"Ну, дела! - Изумился Чумак. - Влип я основательно".

В прихожей, где стоял небольшой стол с телефоном и компьютером, видимо, для секретаря, никого не было, но ящики железного шкафа у стены были выдвинуты и под ногами валялись бумаги и папки. Во второй комнате Чумак увидел спины Фишера и шофера, склонившихся над лежавшим на полу человеком. Шофер пощупал пульс и бросил какое-то слово. Фишер прошел к вертящемуся стулу, сел и стал осматриваться. В комнате царил еще больший беспорядок, чем в прихожей. Со стен были сорваны картины и фотографии и все вокруг засыпано бумагами. Возле ручки сейфа зияла дыра.

Фишер повернулся к Чумаку, застывшему в дверях.

-Извините за беспорядок, - сказал спокойно, ровным тоном, как будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. - Прежде, чем мы станем звонить в полицию, надо бы самим разобраться.

-Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь, - добавил, смахивая бумаги с кресла.

Ни слова не говоря, Чумак свалился в ближайшее кресло.

Фишер попросил шофера ни к чему не прикасаться до прихода полиции, велел отогнать машину в гараж и поскорее вернуться. Потом снова обратился к Николаю.

-Конечно, он мог бы отвезти вас в гостиницу, чтобы не впутывать в эту историю, но у меня нет никакой гарантии, что за домом не следят. Вы как думаете?

-Честно говоря, я сейчас думать не способен, - признался Чумак. Два трупа, по его мнению, - это уже явный перебор.

-Если вы сейчас уйдете, - рассуждал вслух невозмутимый хозяин разгромленной конторы, - позднее вас могут обвинить в том, что вы скрылись с места происшествия, а вам и без того неприятностей хватает. Что скажете?

-Лучше, конечно, останусь, - согласился Чумак. - Но мне надо бы связаться с посольством, а то хлопот не оберешься.

-Как вам будет угодно. Но перед тем как вы исполните свой гражданский долг, а я позвоню в полицию, ответьте мне, пожалуйста, только на один вопрос. Кому вы говорили о письме Каменского?

-Никому.

-Даже вашим приятелям в посольстве?

-Им просто еще не успел... Подождите, кажется, говорил.

-Кому? - Привстал на стуле Фишер.

-Вчера вечером в баре гостиницы подсел ко мне какой-то американец...

-Имя не помните?

-Боб Уильямс.

-Какое отношение он имеет к Каменскому?

-Думаю, никакого. Просто прочитали в "вечерке" сообщение о смерти Каменского, разговорились, и я случайно упомянул его письмо. Он его, помнится, назвал "письмом от мертвого" или что-то в этом роде.

Фишер попросил описать Уильямса, но дальше светлых волос, ямочки на подбородке и приятного баритона память ничего не могла подсказать Николаю, и он подумал, что у Боба неуловимо много общего с заурядным Виктором Ивановичем. Их роднила незапоминаемость внешности. Но Фишеру об этом совсем не обязательно знать.

-Для вашего сведения, - сказал адвокат. - Того, что они искали, здесь нет.

-А что, по-вашему, искали?

-Бумаги Каменского, конечно. Только из-за них можно убить человека, - как бы про себя обронил Фишер и взглянул на труп мужчины, по-прежнему лежавший на полу. - После наших звонков здесь начнется суматоха, и поговорить нам не удастся. Договоримся так: я с вами сам свяжусь сегодня вечером или завтра. Когда вы возвращаетесь домой?

-Не знаю. Все зависит теперь от того, как пойдет расследование гибели Каменского. А тут еще вот это...

-У нас сейчас слишком мало времени, чтобы все вам объяснить. Да и может быть, к лучшему, что вы пока ничего толком не знаете. Одно запомните: бумаги Ивана - это мина, которая способна разнести репутацию многих ваших чиновников в пух и прах. Ее многие хотят обезвредить или наложить на нее лапу, чтобы использовать в своих целях. Я мог бы их вам отдать и умыть руки, но где гарантия, что бумаги попадут по назначению и будут преданы гласности, как завещал Иван?

Фишер помолчал, собираясь с мыслями.

-Иван мне строго наказал: "Передай в Россию", и после его смерти я просто обязан выполнить его последнюю волю. А вас попрошу: никому ничего не говорить. Даже своим друзьям в посольстве, а может, в первую очередь - им ни слова. Хорошо?

Чумак обещал, хотя все больше запутывался в чужих интригах и уже ничего не мог понять.

* * *

Потом звонили по своим адресам и давали пространные объяснения полиции, прибывшей на место происшествия почти моментально, как будто патрульная машина стояла за углом. Лишь к вечеру допрос закончился, и свидетелям разрешили разъехаться по домам, записав их адреса и телефоны. Чумака вновь строго предупредили не покидать Лондон без ведома полиции.

Представитель консульства, назвавшийся Василием Юрьевичем и появившийся вскоре после полиции, а потом просидевший в участке до конца допроса, любезно предложил Николаю подбросить его до места. По дороге оба хранили молчание, и новый знакомый впервые открыл рот, когда они проезжали мимо гостиницы, где остановился Чумак.

-Я думаю, мы сразу в посольство, - сказал тоном, не терпящим возражений. - Нас там ждут.

Николай робко напомнил, что остался без обеда, и Василий Юрьевич тут же заверил, что его накормят.

В уже знакомом кабинете действительно ждали бутерброды и термос с кофе. Чумака попросили все рассказать с самого начала и по возможности со всеми подробностями, что он и сделал, утаив при этом письмо Каменского и представив дело так, будто Фишер сам вышел с ним на связь. При всем желании он не смог бы объяснить, зачем так поступил, но общение с КГБшниками не располагало к откровенности. Виктор Иванович задавал только наводящие и уточняющие вопросы, но старался без нужды не перебивать.

-Мы допустили ошибку, - заключил, когда Николаю уже больше нечего было сказать. - Ведь с самого начала решили, что вам не следует действовать в одиночку, а потом каждый занялся своим делом, закрутились и позабыли. Конечно, вас можно поселить в квартире, где останавливаются дипкурьеры, на территории посольства. Но боюсь, что англичане этого не позволят. Пока идет следствие по делу Каменского, придется жить в гостинице. С другой стороны, можно к вам приставить, скажем, телохранителей, поселить кого-то из посольства рядом с вами в гостинице. В этом случае англичане черт знает что могут подумать. Значит, и этот вариант отпадает. Поэтому все остается на своих местах, но вы даете мне слово ни с кем не говорить и уж тем более никуда не ездить, не поставив меня в известность.

-Но я же звонил Семенову, а мне сказали, что не могут его найти, - оправдывался Чумак.

-Да, у нас и раньше-то порядка было немного, а после недавних событий в Москве просто бардак, - не стал спорить Виктор Иванович. - Вот вам номер телефона, по которому меня можно найти в любое время суток, днем и ночью.

Передал Николаю визитную карточку с написанными в углу от руки цифрами.

-Я вас очень попрошу - никакой самодеятельности, - добавил строго. - Слишком много трупов. Если снова позвонит Фишер, тотчас же свяжитесь со мной. А пока отдыхайте. Юра вас сейчас доставит в гостиницу в лучшем виде.

-Кстати, - спохватился Виктор Иванович, когда все встали и готовились распрощаться, - а вам не доводилось встречаться с сыном Фишера?

-Возможно, у него сын за шофера, - несмело предположил Чумак, - но нас не представили.

-Не представили, значит? Любопытно. Ну, ладно, посмотрим, что будет дальше. Всего хорошего.

Семенов вызвался запарковать машину, чтобы вместе посидеть в баре, но Николай отказался, сославшись на усталость, и поднялся в свой номер.

* * *

После двухдневных мытарств и переживаний унылая гостиничная комната влекла своей обыденностью, казалась уютной и привлекательной. Николай включил телевизор и кипятильник, и пока переодевался, поспел кофе. Повалился на кровать и стал смотреть программу Бенни Хилла. Под шутки и смех, доносившиеся с экрана, не заметил, как задремал. Вскинулся, заслышав осторожный стук в дверь. Прошлепал босыми ногами к двери и потянулся рукой, чтобы открыть, но вовремя одумался и требовательно спросил: "Кто там?"

-Ваш новый знакомый, Фишер. Еще можно сказать: товарищ по несчастью.

Голос, вроде, Фишера, но какого дьявола ему надо?

-Я уж спать собрался, - нерешительно заметил Николай.

-Да и я бы поспал, - согласился человек за дверью, - но вынужден вас побеспокоить.

-Ладно, - сдался Чумак и открыл дверь.

Фишер проскользнул в номер и остановился в нерешительности. Не в пример Семенову без приглашения не садился. Николай указал ему на кресло, выключил телевизор и устроился на кровати, впервые получив возможность рассмотреть доверенное лицо Каменского. На вид ему можно было дать чуть больше шестидесяти лет, хотя наверняка он перешагнул через порог семидесяти. Сухощавый, жилистый, горбоносый, с впалыми щеками и острым подбородком, Фишер не имел возраста и походил на вечного жида Агасфера.

-Если не возражаете, включите телевизор, - попросил нежданный гость. - Нам лучше беседовать, когда в комнате шумно.

Чумак повиновался.

-Я думаю, - начал Фишер, - нам следует познакомиться поближе. Мы с вами, можно сказать, земляки. Моя семья из Житомира. Отец был правоверным коммунистом, воевал в гражданскую. В общем, во многом повторил путь отца Каменского, но в тридцать седьмом оказался дома, а не за границей, и отсидел свой срок. Спасибо, не расстреляли. Большое спасибо. Умер в Израиле. Я пропахал всю войну от звонка до звонка, был под Сталинградом, ходил в атаку "За Родину, за Сталина", а потом увиделся с отцом, вернувшимся с того света, поговорили и уехали.

-Так просто и уехали?

-Ну, не так, чтобы просто. Во всех инстанциях, где нам довелось побывать, хватались за голову и начинали кто кричать, кто плакать. Как могло получиться, спрашивали, что старый большевик с дореволюционным стажем и его достойный отпрыск, участник Сталинградской битвы, вдруг решили дернуть за границу?

После недолгой паузы Фишер продолжил:

-Впрочем, это отдельная история. А на земле, так сказать, обетованной мы оказались "русскими". В России были "жидами", а там, на исторической родине, стали русскими. Чтоб вы знали, в Израиле русских активно не любят. Впрочем, в равной мере не любят выходцев из Северной Африки, Эфиопии и многих других. Возможно, это свойство еврейского характера - любить только себя, а это чувство столь сильное, что для других места не находится. В Иерусалиме есть даже еврейская секта, которая ненавидит сионистов. Мне иногда кажется, что, если бы арабы оставили Израиль в покое, это государство само бы распалось, раздираемое внутренними противоречиями.

Фишер вздохнул.

-Короче, долгое время я перебивался с работы на работу. Чтоб вы знали, в Израиле очень много кандидатов всех известных миру наук, а также профессоров, доцентов, врачей и адвокатов. Еще очень много художников, музыкантов, артистов и просто жуликов, именующих себя творческой интеллигенцией, но некому строить дома, убирать улицы и так далее. Мозгами шевелят, языки отдыха не знают, а руки никуда не годятся. Никакой связи между головой и руками. Вы когда-нибудь видели, как евреи вбивают гвоздь в стену?

-Нет, не случалось.

-Это надо видеть, чтобы в это поверить, - сказал Фишер. - Вначале вся семья ищет молоток. Потом хозяин дома начинает тщательно замерять место на стене, куда войдет гвоздь. На этот счет, естественно, у всех членов семьи есть особое мнение, и каждый считает своим долгом высказать свою точку зрения. В разгар спора жена вспоминает, что ее благоверный ни разу в жизни не держал молоток в руках, и выражает опасение, что он обязательно ударит себя по пальцу. Так и происходит, потому что муж думает не о работе, а прислушивается к словам супруги. В конце концов, конечно, гвоздь оказывается там, где и должен быть, но отнюдь не стараниями членов этой семьи. В общем, физический труд в Израиле - удел арабов, и правительство давно не пытается построить этнически однородное еврейское государство.

Фишер скорчил гримасу и продолжил свое повествование:

-Чтоб долго не распространяться, я плюнул на все и уехал. Мог себе позволить такую роскошь. Отец умер, жена погибла от рака груди, у сына своя семья и своя жизнь. Я обосновался в Англии, не один год стучался в местную коллегию адвокатов, изучал язык, сдал кучу экзаменов, клиентов нашел, в общем, хлебнул горя, пока встал на ноги. Здесь евреев тоже не жалуют, но без эксцессов. В Израиле, смею вам доложить, слишком много евреев и среди них переизбыток евреев из России. По-моему, нет хуже еврея, воспитанного советской властью.

-Это еще почему? - Невольно улыбнулся Чумак.

-Советское воспитание выпячивает недостатки и смазывает достоинства национального характера, - пояснил специалист по еврейскому вопросу.

После небольшой паузы добавил:

-Откровенно говоря, я не питаю большой любви к евреям. Мы народ жадный, скупой, норовим всех перехитрить, щедро раздаем советы и указания, даже если никто в них не нуждается. Кого ни попадя опекаем, хотим как лучше, а получается еще хуже, всегда все знаем лучше других и называемся избранным народом. Может, поэтому евреи женятся на еврейках? Меньше семейных коллизий.

-Вас можно обвинить в антисемитизме, - усмехнулся Чумак.

-Чтоб вы знали, самые ярые антисемиты встречаются именно среди евреев, - убежденно сказал Фишер.

-А вам не приходило в голову вернуться на доисторическую родину?

-Зачем? - Удивился адвокат. - Здесь я кое-как могу наладить свою жизнь, и от меня зависит, как пойдут дела, а там все глухо и, простите, никаких перспектив.

Помолчали.

-У меня простая история, - сказал Николай, понимая, что наступил его черед представиться. - Родился на Украине, потом отца вызвали на работу в Москву, окончил институт, женился, родили сына, поработал корреспондентом ТАСС в Африке и здесь, в Лондоне, сейчас тружусь в издательстве.

-Могу ли я полюбопытствовать, почему именно на вас пал выбор, чтобы вести переговоры с Иваном? - Спросил Фишер.

-Понятия не имею, - пожал плечами Чумак. - Мне казалось, что моя кандидатура должна стоять последней в списке.

-Значит, был список? - Оживился адвокат.

-Откуда мне знать? Просто так говорят, имея в виду, что кто-то вообще не котируется.

-Да, конечно. Простите, начал забывать русский, - смутился Фишер. - Я ведь по-русски только с Иваном калякаю, хотя здесь довольно много народа из России. Но старые эмигранты с новыми стараются не общаться, а среди новых столько дерьма, что я их сам избегаю.

-Про посольских я не спрашиваю, - улыбнулся Чумак. - Думаю, они бегут от вас, как от чумного.

-Да как вам сказать...- хитро сощурился Фишер. - Адвокаты всем требуются время от времени, особенно адвокаты, если можно так сказать, широкого профиля. Когда приспичит, звонят, просят со слезой в голосе. Однажды на прием пригласили на 23 февраля, но я, каюсь, дурака свалял, приперся при орденах и медалях. А что мог показать военный атташе? Больше меня не приглашали.

-Кстати, а что с Каменским? - Поинтересовался Чумак.

-Какой Каменский? - Вроде бы испуганно воскликнул Фишер.

-Простите, я неправильно выразился, - поправился Николай. - Я хотел спросить, когда похороны?

-Похороны завтра, - облегченно выдохнул адвокат.

Снова помолчали.

-Вообще-то я хотел у вас спросить, - продолжал Фишер. - Как в посольстве прореагировали на ваши последние приключения?

-По сути, никак, - ответил Николай. - Велели тихо сидеть и ждать дальнейшего развития событий.

-И вы решили последовать их совету?

Николай задумался. Взял с прикроватной тумбочки пачку сигарет и зажигалку, закурил.

-Разрешите, - потянулся Фишер к зажигалке. Пару раз чиркнул, взвесил на руке, потом достал из портфеля небольшую коробочку, нажал кнопку, поглядел на вспыхнувший красный сигнал, удовлетворенно хмыкнул и укутал зажигалку в одеяло. Чумак с возрастающим интересом следил за этими манипуляциями.

-С собой привезли?

-Нет, подарок.

-В посольстве подарили, - догадался Фишер.

-Там, - подтвердил Чумак.

-Как вы думаете, почему?

-Может, я им понравился.

-Не просто понравились. Они вас настолько полюбили, что снабдили миниатюрным передатчиком.

-Вы хотите сказать, что я могу с ними переговариваться?

-Нет, связь односторонняя. Они вас слышат, а вы их - нет.

-Зачем это?

-Вам лучше знать.

-А если сломать передатчик, но чтоб зажигалка работала?

-Не знаю, не по моей части.

-Зажигалку жалко. Работает отлично.

-Вам решать, - назидательно сказал Фишер. - А какие у вас планы на завтра?

-Какие у меня могут быть планы? - Раздраженно проворчал Николай. - Буду сидеть в гостинице и ждать, кто первым вызовет на допрос - полиция или посольство.

-В таком случае я приглашаю вас на обед, - неожиданно предложил Фишер. - Вы какую кухню предпочитаете?

Вопрос застал Чумака врасплох. В посольстве не спешили раскошелиться на финансирование внезапно свалившегося им на голову командированного из Москвы. Денег осталось разве что на автобус. Хорошо еще, что привез с собой запас сигарет, а то совсем хоть караул кричи. Семенов в гости не зовет, и проблема где бы поесть стоит довольно остро.

-Вы устриц любите? - Допытывался Фишер, как на зло.

Чумак ощутил, что рот наполняется слюной. Он никогда не ел устриц, но из художественной литературы почерпнул, что их едали и хвалили все классики от Пушкина до Толстого. Устрицы - любимая забава аристократии. Должно быть очень вкусно.

Николай судорожно сглотнул слюну и честно признался, что устриц в глаза не видел, но наслышан.

-Вот и отлично, - обрадовался Фишер. - Пора познакомиться с ними вплотную. Я знаю отличный ресторан в Сохо "Уиллерс". Он специализируется, так сказать, на дарах моря. В полдень за вами заедет машина, а вы спускайтесь в вестибюль. С шофером вы знакомы, не так ли?

Чумак утвердительно кивнул. Хотел спросить у Фишера, не приходится ли шофер ему сыном, но вспомнил пронизывающий взгляд Виктора Ивановича, когда тот интересовался сыном, и решил промолчать.

Чумак проводил гостя, лег на кровать и надолго задумался. Зажигалку на всякий случай завернул в два пластиковых пакета и положил в стенной платяной шкаф. Может, хитрая КГБшная техника умела и мысли читать, кто их знает?

Виктор Иванович не предупредил о чудесных свойствах своего подарка, но это Чумака не удивляло. Подслушивание, подглядывание, слежка - все это в порядке вещей. Его бы больше удивило, если бы его оставили в покое. Но раз уж подсовывают дорогие игрушки, значит, его персона представляет особый интерес.


Глава пятнадцатая. ПРЕКРАСНАЯ МАРКИЗА.

Стоимость гостиничного номера включала завтрак на выбор: английский или континентальный. Подавали в столовой на первом этаже, которую при желании можно было назвать рестораном. Для тех, кто свято верил, что ранняя пташка, обязательно съест неповоротливого червяка, администрация предлагала "чай с утра пораньше". Его приносили и требовательно стучали в дверь часов в шесть, когда измученный беготней по мало знакомому городу постоялец досматривал последний, самый сладкий, сон.

Наученный горьким опытом проживания в гостиницах Уэльса и Шотландии во время прошлой командировки, Чумак сразу отказался от утреннего чая, а из двух вариантов завтрака остановился на английском. Он считается более сытным, чем континентальный, и обычно состоит из кукурузных хлопьев с молоком и яичницы с беконом, к которым подают поджаренный хлеб, кофе или чай и мармелад. Но существенной разницы между ними нет, и Николай давно пришел к печальному выводу, что жители Британских островов истово следуют заветам Павлова и встают из-за стола, испытывая чувство легкого голода.

При всем уважении к великому русскому физиологу, Чумак не мог слепо доверять ученому, который ставил опыты над собаками. Морские свинки, крысы, мартышки - это куда ни шло, но уж никак не добрые, привязчивые, верные друзья человека. К тому же Чумак садился за стол не ради того, чтобы подсчитывать в уме каждую калорию, уходящую в рот. Как все истинные украинцы, он любил поесть сытно и вкусно, что в Англии получалось не всегда.

На прилавках книжных магазинов Лондона масса богато иллюстрированных изданий, в стихах, прозе и картинках расхваливающих несравненные достоинства национальной кухни. Предлагаются рецепты изысканных блюд, опробованных поколениями домохозяек и их благодарных спутников жизни. К сожалению, теория и практика бесконечно далеки друг от друга. Да, с куском сочной говядины английский повар справится и свежую рыбу приготовит, но гурманам в Англии делать нечего. Лучше пить чай. Он - главная еда для англичан, а все остальное - жизненная необходимость, не в удовольствие. Поэтому народ они подтянутый, сухопарый, животы впалые, фигуры стройные, и щеки не стремятся слиться с ушами.

За фигурой Чумак не следил, добросовестно съедал что подают и с завтраком расправлялся, как правило, быстро, но в то утро пришлось засидеться.

-Разрешите составить вам компанию?

Николай вскинул глаза и увидел своего вчерашнего нового знакомого, неугомонного торговца компьютерами. Первым побуждением было отказать, и дома так бы и поступил, но сейчас следовало блюсти дипломатическую вежливость.

-Да, пожалуйста, присаживайтесь.

Уильямс по-хозяйски расположился за столом, приметил, что Николай завтрак закончил, и предложил заказать еще кофе.

-У нас в Америке, - не преминул похвастаться, - достаточно один раз попросить кофе, а потом, если пожелаете, нальют вторую и третью чашку бесплатно. У американцев щедрая душа.

-Должны же быть и у Америки какие-то хорошие стороны, - хмуро пробурчал Чумак, не терпевший пустого бахвальства.

Боб коротко взглянул на него, усмехнулся и спросил:

-В Штатах вы никогда не бывали?

-Нет, никогда.

-Америка - страна жесткая, а может, жестокая, - раздумчиво протянул Уильямс. - Говорят, страна неограниченных возможностей, но она не терпит лентяев и бездарей. У нас нужно работать не просто хорошо, а до седьмого пота, с огоньком и обязательно с умом и талантом. Без этого карьеру не сделаешь и серьезных денег не заработаешь.

-К чему вы мне это говорите? - Удивленно спросил Чумак.

-Я так понимаю, что вы хороший работник, неправда ли?

-Допустим.

-А вы уверены, что у вас человека ценят по труду?

-Не всегда, - признал Николай. - Но и у вас, насколько я знаю, дети богатых родителей мусорщиками не работают, а здесь, в Англии, потомки аристократов тоже не бедствуют.

Уильямс расхохотался и спросил:

-Вы довольны своей системой?

-Только круглый идиот может быть всем доволен, - уклонился от ответа Чумак и решил проучить Уильямса. - Думаю, когда вы интересуетесь моим мнением о нашей системе, то предполагается, что вы знаете о ней неизмеримо больше, чем я, не так ли?

-Можно и так сказать.

-А почему у вас сложилось такое убеждение?

-Из литературы, естественно.

-Специальной?

-В том числе, но в основном из популярной.

-Вы любите Фредерика Форсайта?

-Да, конечно. Отличные шпионские романы, - щегольнул своей начитанностью Боб.

-Помнится, у него немало книг о Советском Союзе.

-Да, он много пишет о России.

-Вы можете назвать его специалистом по России?

-Могу.

-А как же получается, что в одной из своих книг, где речь идет об украинских националистах, он причисляет Симферополь к морским портам?

-Ну, промашка вышла, - нехотя согласился Боб.

-Для специалиста непростительная ошибка, - парировал Чумак. - Другой популярный писатель Сидни Шелдон отправляет героиню своего романа в Москву, где она обедает в шикарном ресторане, и ей подают блины с икрой, борщ и неизвестное природе блюдо под названием "грузинская осетрина". Заметьте, не осетрина по-грузински, а "грузинская осетрина". Чтоб вам было понятно, для русского человека это звучит, как канадский жираф. Осетры, между прочим, в Грузии не водятся, и у грузин не может быть особых блюд из этой диковинной для них рыбы. Я уж не говорю о Роберте Ладламе, книги которого выходят миллионными тиражами. Он пишет латинскими буквами якобы русские слова, но это, поверьте, полная абракадабра.

-Что вы хотите этим сказать? - Начал злиться Боб.

-Когда авторитетный на Западе литератор допускает такую грубую оплошность, у меня пропадает желание ему верить. Если он ошибается в деталях, значит, может согрешить и в главном. Но беда в том, что подобные книги читают десятки миллионов людей во всем мире, ошибок не замечают и верят авторам.

-Ладно, убедили, - сдался Боб. - Мои и наши знания о России не совершенны. Вы не задумывались над перспективой поработать на Западе? Могли бы помочь нашим писателям избежать ошибок.

-"Избрать свободу", как принято у вас говорить?

-Вот именно.

-И торговать компьютерами?

-Хотя бы. Все равно это лучше, чем торговать собой.

-Это как понимать?

-Вы пишете не то, что думаете, а то, что нужно писать. Вы продаетесь. Я никогда не поверю, что вы не видите разницы между двумя системами. Вы много прожили за границей и прекрасно знаете, что сравнение явно не в пользу социализма. Жизнь на Западе несравненно лучше, чем в России. Или вы будете это отрицать?

-Нет, не буду. Видимо, вы любите Америку?

-Конечно. Ее есть за что любить.

-Не спорю. Поселиться за границей не планируете?

-Пока нет.

-Я тоже. Послушайте, Боб, вы давно служите в ЦРУ?

Уильямс несколько опешил, но быстро оправился и снова двинулся грудью на Чумака, как бык на матадора.

-Вы хотите сказать, что находящиеся в Англии агенты КГБ представляются по всей форме и называют свой чин?

-Нет, но большого секрета здесь нет.

-Ладно, давайте карты на стол. Идет?

-Идет.

-Как вы думаете, почему Каменский хочет издать свою книгу именно в России?

-Для меня это загадка.

-Все предельно ясно, - усмехнулся Боб. - Ваш Горби запудрил мозги своим и чужим до такой степени, что многие искренне верят, будто в России... простите, в Советском Союзе сегодня можно говорить и писать правду, только правду и ничего, кроме правды. Каменский - один из этих наивных людей. Он уверен, что если его книга выйдет на Западе, русские ему не поверят, а вот изданная в России, книга станет бестселлером.

-Логично.

-С его точки зрения.

-А вы как считаете?

-Я думаю, - убежденно сказал Уильямс, - что в вашей стране найдется немало людей, которым эта книга поперек горла. Она способна многим сломать репутации и карьеры.

-Ну и что?

-Эти люди уничтожат рукопись до ее публикации.

-А вы, надо понимать, заинтересованы в том, чтобы она вышла в свет?

-Думаю, наши интересы кое в чем совпадают, и мы могли бы помочь друг другу, - хитро сощурился Боб.

Перспектива сотрудничества с американской разведкой показалась Чумаку настолько смешной, что он ничего не ответил, скомкал беседу, сослался на неотложные дела и вернулся в свой номер. Приготовил кофе, доел печенье, которым снабдила в дорогу запасливая жена, и прилег на кровать думу думать.

* * *

Предстояло решить извечный советский вопрос: доносить на себя по собственной инициативе или ждать, пока это сделают доброхоты либо специалисты.

Согласно правилам поведения граждан СССР за границей, дать согласие на обед с иностранцем можно лишь после того, как испросишь разрешение. В данном случае - у Виктора Ивановича. Тем более что он строго наказал оповестить его, когда снова прорежется Фишер. Ослушаться значит навлечь неприятности.

Да и не надо забывать о зажигалке-передатчике. Если такие подарки преподносят, могут установить и наружное наблюдение. Виктор Иванович способен при нужде мобилизовать все посольство за исключением, наверное, посла, но и за посла поручиться нельзя. Может, он на крючке у КГБ. Всякое бывает.

Конечно, никто не мешал Чумаку под тем или иным предлогом (например, "у меня от устриц дикая изжога") вежливо отклонить приглашение Фишера или честно признаться, что без высочайшего соизволения не смеет лишнего слова сказать или, не дай Бог, на свой страх и риск принять самостоятельное решение.

Однако порой стыдно даже самому себе признаться, что тебе не доверяют и стараются поставить под контроль каждый твой шаг. Не смог Чумак без серьезной причины отказать Фишеру, понравился ему один из героев Сталинградской битвы. Вот теперь и пожинай плоды собственной слабости.

А здесь еще встречи с американцем, практически признавшим свою принадлежность к организации, одного упоминания которой достаточно, чтобы тебя подозревали всегда и во всем до конца твоих дней. Ведь не с каждым советским гражданином за границей беседуют агенты ЦРУ, и если проявили интерес, значит, разгадали в тебе потенциального предателя. Конечно, недосмотр партийной и прочих организаций, обязанных видеть своих членов насквозь, но никогда не поздно призвать к порядку, сурово осудить и жестко наказать. За что, спрашивается? Был бы человек, а уж меру наказания изыщут.

Одно утешало - сейчас в посольстве такое творится, что им не до командированных из Москвы. Свою шкуру спасать нужно. Пока в Москве делят власть, все дипломаты и примкнувшие к ним разведчики и шпионы с зелеными дипломатическими паспортами оказались меж двух огней и главная задача для них - вовремя угадать, кто возьмет верх и в результате станет "инстанцией", от которой зависит карьера.

По рассказам Семенова, в эти дни все без устали и очень внимательно смотрели телевизор. Естественно, подметили, как Горбачев, доставленный из Крыма в Москву после напряженного отдыха, спускался по трапу самолета с потухшими глазами, понурой головой и видом побитой собаки. Единственное, что он смог пообещать согражданам, - "До конца я все не скажу". При свойственной ему болтливости это прозвучало как приговор.

Тем временем Ельцин ходил гоголем, хамил почем зря и смотрелся победителем. Делал страшное лицо и рычал в объектив телекамеры: "Ке-ге-бе", давая понять, что не оставит камня на камне от организации, десятилетиями внушавшей страх строителям коммунизма. Многие верили или пугались, и число ельцинистов в посольстве росло не по дням, а по часам, хотя они могли переметнуться на другую сторону, как только у нее появятся шансы на успех.

Во всей этой кутерьме Чумаку повезло: его судьба никак не зависела от исхода схватки за власть в Кремле. Единственное, что действительно волновало, - останутся ли на своих постах люди типа Гнатенко. Хотелось верить, что нет, но Николай твердо знал: номенклатура бессмертна. Новые лидеры могут сулить реформы, но "руководящие кадры" подберут среди фигур, примелькавшихся по телевизору.

* * *

Николай вздохнул, посмотрел на часы, решительно встал и направился в вестибюль. Пора знакомиться с устрицами.

Шофер Фишера подкатил вовремя, выехал на Оксфорд-стрит, свернул в Сохо, покрутил по узким улочкам и остановился перед дверью ресторана "Уиллерс". В просторном светлом зале было немноголюдно, и Чумак сразу приметил адвоката Каменского, приветственно махавшего рукой от столика у высокого окна.

-Что будете пить? - Осведомился гостеприимный хозяин. - Так уж здесь принято. Пока будете изучать меню да пока принесут заказ, чтобы не скучали и ради хорошей беседы, пропустите стаканчик-другой доброго шотландского виски.

-А можно ирландского? - Спросил Николай, пристрастившийся с подачи знакомых ирландцев к их национальному напитку.

-О, да вы, я вижу, разбираетесь, - одобрительно кивнул Фишер. - Что предпочитаете?

-"Бушмилз", пожалуйста.

-Так тому и быть, - согласился Фишер, подозвал официанта и попросил принести виски, а с заказом подождать до прихода остальных гостей.

-Что у вас нового?

-Все плохо по-старому, - мрачно буркнул Чумак.

-Что так?

От необходимости объяснять и оправдывать свой пессимизм Николая избавило появление официанта. Он расставил на столе стаканы с виски и удалился. Фишер неспешно отхлебнул из стакана, открыл рот, чтобы повторить свой вопрос, но внезапно расплылся в улыбке и приветственно замахал рукой.

Чумак повернул голову в сторону двери и увидел направлявшуюся к их столу светловолосую девушку. Ее спутника он вначале зафиксировал только боковым зрением, но не уделил ему никакого внимания. Уж очень хороша была девушка. Вроде, ничего бросающегося в глаза, красотой не блистает, но взгляд невозможно отвести.

-Знакомьтесь, - сказал Фишер, вставая. - Это мой новый друг Николай Чумак из Москвы, а это Джейн Стивенс и мой сын Урий.

Николай тоже встал, церемонно поклонился, подождал, пока новые гости рассядутся за столом, сел и оказался напротив сына Фишера. Его лицо было до боли знакомым, но память ничего не подсказывала.

-Не узнаешь? - Насмешливо спросил Урий.

-Нет, - смутился Николай.

-А Занзибар не забыл?

* * *

Перед глазами Чумака встала полузабытая картина. Уходящий на километры в обе стороны пустынный золотой пляж на берегу Индийского океана. В тени кокосовых пальм расположились на циновке Лена и Сергей, недавно научившийся самостоятельно ходить, а отец семейства, нацепив ласты и маску, входит в теплую воду, подолгу парит над коралловыми рифами, любуясь причудами подводного царства, а когда возвращается и встает на ноги у берега, замечает плавающего вниз лицом ребенка.

Николай выхватил его из воды, вынес на сушу и только тогда понял, что держит в руках чужого сына. Поднял голову и увидел, что неподалеку от его семьи хлопочут возле машины, выгружая снаряжение для пляжа, незнакомые люди. Чумак позвал жену как главного специалиста по вопросам здоровья и медицинской помощи. Пока Лена делала мальчишке искусственное дыхание, прибежали насмерть перепуганные родители.

Слава Богу, обошлось. Ребенок долго натужно кашлял, мать с отцом кричали друг на друга, по-видимому, выясняя, кто больше виноват, но понять их не представлялось возможным. Их язык Чумаки слышали впервые. Потом все немного успокоились, Лена отнесла малыша к машине родителей и помогла уложить спать.

-Может, его отвезти в город и показать врачу? - Тревожно спросил по-английски отец ребенка.

-Как хотите, - спокойно ответила Лена. - Я сама врач. На мой взгляд, ему сейчас требуется только покой, никаких лекарств.

-Спасибо, огромное спасибо. Вы спасли ему жизнь.

-Пожалуйста, - улыбнулся Чумак. - Присмотрите за ним.

-Теперь уж мы с него глаз не спустим, - заверил незнакомец, сурово поглядев на смущенную жену.

Чумаки устало побрели восвояси.

-А где Серега? - Встревожился Николай, вспомнив о своем наследнике.

-Дрыхнет твой драгоценный, - успокоила мужа Лена. - Наигрался, накупался, наелся и спит сном праведника.

Они раскинулись на циновке, отдыхая после бурных событий.

-Как это произошло? - Поинтересовался Николай.

-Не знаю, - ответила Лена. - Сам понимаешь, когда у меня свой ребенок на руках, мне не до чужих детей.

-Западники, - презрительно процедил Николай. - Дают детям полную волю, а нам расхлебывать.

В этот момент они услышали, как рядом кто-то негромко прокашлялся. Чумаки подняли головы и увидели отца спасенного ребенка.

-Простите, что нарушил ваш отдых, - церемонно сказал он.

-Ничего страшного, - ответила Лена, поднимаясь, чтобы не показаться невежливой. - Как малыш?

-Спасибо, кажется, все в порядке, - облегченно вздохнул незнакомец. - Спит, как ни в чем не бывало. Вы были правы, врач ему не требуется... Я пришел к вам, чтобы выразить свою признательность. Жена бы тоже пришла, но сейчас она боится хоть на секунду оставить сына.

-Но прежде всего разрешите представиться, - продолжал. - Я генеральный консул Израиля на Занзибаре Урий Фишер. Мою жену зовут Сарра. Вот моя визитная карточка. Очень надеюсь, что мы с вами еще увидимся.

-Да, конечно, - ответил Николай, вставая на ноги. - Это моя жена Лена, а я Николай Чумак, корреспондент ТАСС.

-Русские? - Изумился израильтянин.

-Да как вам сказать... Я украинец, а в моей супруге столько всего намешано, начиная с татаро-монголов и кончая поляками и немцами, что ей впору быть еврейкой.

Фишер громко расхохотался, хотя Чумак не счел бы свои слова самой удачной шуткой. Но видимо, сказалось напряжение последнего часа, наступила разрядка, и консул корчился бы на песке от смеха, если бы не дипломатическое звание. Когда он утихомирился и извинился, то объяснил свое поведение, перейдя на русский язык.

-Должен вам признаться, что никак не ожидал встретить русских... простите, советских... без коллектива, то есть без присмотра...

-КГБ, что ли? - Весело спросил Чумак.

-Ну, вы, возможно, там служите, если работаете в ТАСС.

-Одно другому не мешает, но даже с риском вас разочаровать вынужден признать, что в КГБ не служу. Откуда вы знаете русский?

-Мой отец и дед научились говорить по-русски задолго до того, как познакомились с ивритом. - Пояснил консул. - В России я никогда не бывал, но дома всегда говорили по-русски и всегда интересовались событиями в России. А вы для меня большое откровение. Никак не думал, что у советских людей сохранилось чувство юмора.

-Только за этот счет и выживаем, - сказал Николай.

Позднее Чумаков не раз приглашали в белый особняк консула Израиля, кормили вкусными ужинами и показывали на десерт цветные диапозитивы об успехах кибуцников по выращиванию цитрусовых на бесплодной земле. Может, и подружились бы семьями, но на каком-то этапе бдительный кагэбэшник, скучавший в генконсульстве СССР, счел длительный контакт корреспондента ТАСС с израильтянами предосудительным и запретил принимать новые приглашения.

* * *

-Вижу, что вспомнил, - подмигнул Николаю Урий. - Куда вы тогда пропали? На приглашения не отвечали...

-В КГБ решили, что ты оказываешь на меня тлетворное влияние, - сообщил Николай.

-Понятно.

Бесшумно возникший за спиной Фишера официант спросил, не желают ли новоприбывшие чего-нибудь выпить, и, получив отказ, снабдил всех карточками меню. С согласия Николая адвокат сделал за него заказ, а остальные дружно присоединились.

-Когда мне отец сообщил вчера, с кем имеет дело по рукописи Каменского, я ему напомнил занзибарскую историю и объяснил, что мы перед тобой в неоплатном долгу, - сказал Урий. - Так что мы на твоей стороне. Проси чего хочешь.

-Мне бы домой вернуться, - взмолился Николай.

-Здесь я бессилен. Все зависит от английской полиции, - развел руками Фишер-старший. - Но если у вас плохо с деньгами...

-С деньгами всегда плохо, но брать в долг я не могу, потому что не из чего отдавать, так что не предлагайте. Мы бедные, но гордые. Живем плохо, но недолго, - процитировал Николай то немногое, что запало в память из народной мудрости.

-И все же можем позволить себе устрицы, - неожиданно вступила в беседу Джейн, до того скромно молчавшая. - Николай, вы любите устриц?

-Не знаю, - засмущался застигнутый врасплох Чумак. - Никогда раньше не пробовал.

Устриц, оказывается, нужно глотать, как пилюли, поддевая специальной вилкой и предварительно полив лимонным соком. Такое обращение им не нравится, и они, вроде, попискивают, жалуются. Вкуса никакого, одна скользкота. То ли врут классики, то ли для полноты впечатления требуется дворянское происхождение, чего Чумак был лишен напрочь.

Но как выяснилось из беседы, приобретавшей все более оживленный характер по мере того, как опустошались бутылки белого калифорнийского вина, под сенью генеалогического древа Джейн, уплетавшей устриц с видимым удовольствием, могли бы укрыться все сидевшие за столом. Джейн родилась маркизой и обладала правом заседать в палате лордов, высшей палате британского парламента, что она воспринимала с юмором.

-Скамьи там темно-красные, как в будуаре куртизанки, - делилась впечатлениями от посещения палаты лордов Джейн, - и в голову лезут непотребные мысли, не имеющие прямого отношения к проблемам законотворчества.

-Где вы учили русский язык? - Спросил Николай.

-В Кембриджском университете, где свято хранят традиции самых известных русских шпионов - Кима Филби и компании, хотя они никогда не сумели освоить родной язык своих работодателей, - весело ответила маркиза. - А сейчас собираюсь в Америку, в Колумбийский университет. Говорят, там теперь лучшие в мире преподаватели русского языка.

-В этом есть определенная закономерность, - ехидно заметил Урий. - Чем больше демократии в России, тем шире поток лучших умов страны, стремящихся выехать за ее пределы.

Чумак хотел возразить, но вовремя сообразил, что крыть нечем, и продолжал допрашивать Джейн.

-Но почему вы выбрали именно русский?

Девушка ответила не сразу, видимо, подбирая слова.

-Этот вопрос мне часто задают, но до сих пор я не знаю, как объяснить мой выбор, - сказала, наконец. - Проще всего было бы сослаться на русскую бабушку, которая читала мне в далеком детстве сказки Пушкина...

-Не в таком уж и далеком, - не преминул вставить Урий.

-Не перебивай, пожалуйста, а то мысль потеряю, - одернула его Джейн. - В общем, русской бабушки не было. Мои предки - чистокровные англосаксы, без примеси даже экзотических индийских принцесс. Все до единого исправно несли службу во славу британской империи, о чем сохранили самые теплые воспоминания. Служили далеко от родных берегов, но жениться непременно приезжали домой.

-Русский я начала изучать, - продолжила после небольшой паузы, - по двум причинам. Первая - русский дает возможность познакомиться с литературой и периодикой, а они много теряют в переводе либо не переводятся. Короче, расширяют мои знания и кругозор. Во-вторых, я уверена, что за русским будущее.

-Решила потрафить нашему гостю из Москвы? - Язвительно поинтересовался Урий.

-Потрафить, если не ошибаюсь, - это говорить комплименты без достаточных на то оснований? - Не смутилась Джейн.

-Вроде того, - неохотно согласился Фишер-младший.

-Наш гость здесь не при чем, - отрезала Джейн. - В прошлом веке французский был языком дипломатии и средством общения привилегированного класса, а немецкий служил ученому миру. Сегодня везде господствует английский. Но уже сейчас знатоки русского и России на Западе ценятся на вес золота. Со временем их цена только возрастет.

Завязался спор, но довольно быстро согласились, что дискутировать перспективы будущего России можно бесконечно, и попросили Николая дать свою оценку настоящему. То ли под влиянием очаровательной соседки, то ли по причине того, что беседа велась на родном языке, но Чумак отогрелся, размяк и совсем забыл о необходимости гнуть генеральную линию. Не оставил камня на камне от образа Горбачева и Ельцина, сложившегося на Западе, и нарисовал безрадостную картину последствий их действий.

Николая слушали внимательно, а потом посыпалось столько вопросов, что было принято решение продолжить разговор за ужином. Фишер-старший пообещал найти подходящее место.

* * *

По возвращении в гостиницу портье передал Чумаку записку. Оказывается, его разыскивает Семенов и просит срочно позвонить по телефону. Николай так и поступил.

-Где тебя носит? - Заорал в трубку пресс-атташе, которому дежурный по посольству, конечно, сообщил, кому он понадобился.

-Где надо, там и носит, - осадил приятеля Чумак, еще не вошедший под влиянием мирного капиталистического окружения в привычную советскую атмосферу взаимной грубости и хамства. - Что у тебя стряслось?

-Не у меня, а у тебя, - сбавил тон Семенов. - Звонили из полиции и сказали, что ты можешь возвращаться домой. - Если хочешь, конечно, - добавил не без ехидства.

-Не сомневайся, очень хочу, - успокоил приятеля Чумак. - Значит, они нашли убийцу?

-Понятия не имею. Они мне не докладывали. Просто сказали, что обойдутся без тебя. Достаточно твоих письменных показаний Билет я заказал на завтрашний рейс, а сегодня вечером прошу в гости.

"Видать, всем родственникам, друзьям и знакомым передачи подготовил да еще услужил своему местному начальству, - подумал Николай, вспомнил ограничения на вес багажа и загрустил. - С Аэрофлотом шутки плохи".

-А ты договорился, чтобы мой багаж не взвешивали?

-Естественно, - поспешил заверить Семенов. - Нет проблем.

-Ну, ладно, тогда до вечера. Моих оповестил?

-В первую очередь. Не волнуйся. Я за тобой заеду часов в шесть.

-Договорились. Пока.

Чумак положил трубку и тяжело задумался. Он испытывал какое-то странное чувство. Конечно, хотелось домой, соскучился по своим отчаянно, но и здесь, похоже, прижился. Да и мучила тайна смерти Каменского, разгадку которой теперь уже никогда не суждено узнать. С другой стороны, можно принять приглашение Фишера, поужинать, обсудить создавшееся положение...

"Размечтался дурень, - мысленно оборвал себя Николай. - Хочешь, чтобы Серегу забрили в армию? А Лена осталась без работы? Совести у тебя нет".

Чумак встряхнулся, покурил, а потом позвонил Фишеру, объяснил, что обстоятельства изменились и на ужин прийти не сможет. Адвокат выразил сожаление, пообещал найти Николая, если и когда снова встанет вопрос о публикации рукописи Каменского, записал номер домашнего телефона Николая и пожелал счастливого пути.

Осталось собрать чемодан и ждать Семенова.


Глава шестнадцатая. "КОМУ ОНА НУЖНА, ВАША ПРАВДА?".

В Москве Чумак проскочил все формальности в аэропорту с неслыханной скоростью. Даже на каменном лице обычно сурового пограничника читалось слабое подобие приветливой улыбки. "Власть сменилась или наступило полное безвластие", - весело решил Николай.

Едва распрощался с таможенником и вышел на волю, как откуда-то со стороны на него налетел Сергей и крепко обнял. За ним спешила Лена, и они долго стояли, обхватив друг друга руками. Николай вдруг понял, что у него мокрое от слез лицо, взглянул на жену и сына и радостно рассмеялся. Дома, наконец.

На выходе их тотчас облепили со всех сторон водители разномастных машин, такси и частники, наперебой предлагавшие свои услуги.

-Частная инициатива, видно, в моде, - усмехнулся Чумак. - Как я погляжу, провал путча явно пошел на пользу прорабам кооперативного движения.

-Не обольщайся, - охладила его энтузиазм жена. - Частники дерут не по государственным расценкам, да и таксисты не лучше. На счетчики теперь не смотрят. Приходится заранее торговаться, как на рынке.

-Да и если судить по рассказам моих больных, - продолжала Лена, - пока приближенные Горбачева выводили на улицы танки, самые смекалистые высокие чиновники и их друзья не теряли времени зря и прихватывали кто завод, кто пару зданий в центре Москвы, а некоторые уже фактически владеют целыми отраслями.

-Процесс пошел, как говорит наш вождь, - подытожил Чумак.

В конце концов, нашли таксиста, назвавшего приемлемую цену, и помчались с ветерком, следуя заветам Гоголя, по знакомому шоссе, ныне уставленному щитами с рекламой, далеко выходящей за рамки пропаганды достоинств советского шампанского и полетов на самолетах Аэрофлота.

По дороге перекидывались дежурными фразами о здоровье, по давней привычке избегая серьезного разговора в присутствии посторонних. В стране, конечно, происходят большие перемены, и твердокаменный Феликс не маячит на Лубянке, но дух его живет. По запаху чувствуется. Запах не выветрился.

Дома расслабились и обрушили друг на друга новости и впечатления. Первым дали слово Николаю, предварительно снабдив его парой бутылок холодного чешского пива. Сергей несказанно гордился, что сумел достать к приезду отца дефицитный напиток, и упорно отказывался присоединиться.

Глава семьи подробно рассказал о своих злоключениях в Лондоне, не забыл помянуть и прощальный обед с устрицами и прекрасной маркизой, что вызвало наибольшее число вопросов и комментариев: "Папа, сколько ей лет?" и "При живой жене так расхваливать незнакомую девушку просто неприлично". Два нераскрытых убийства, связанных с бумагами Каменского, никого не взволновали. Детективы не пользовались успехом в семье.

Потом наступил черед домашних. Лена сразу пожаловалась, что с появлением танков на Кутузовском проспекте сын пропал и догадался позвонить только на следующий день.

-Муж за границей, сын неизвестно где, в стране происходит что-то непонятное и зловещее, по телевизору ничего, кроме "Лебединого озера". Ты можешь представить мое состояние? - Горячилась обычно невозмутимая Лена.

-Могу, могу, - заверил ее Николай, обнял жену за плечи, притянул к себе и попытался успокоить. - Теперь все позади, не волнуйся. А куда же ты запропастился, негодник?

Сергей рассказал, что усидеть на работе не смог, вышел на улицу, увидел, что люди на Садовом кольце движутся как бы в одном направлении, и влился в общий поток. Сам того не желая, очутился на Краснопресненской набережной у Белого дома, поддался общему настроению и принялся строить баррикады.

-Зачем? - Требовательно спросил Николай.

-Как это зачем? - Удивился сын. - В защиту демократии.

-Значит, ты бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС величаешь великим демократом?

-А, по-твоему, ГКЧП лучше?

-На мой взгляд, смена номенклатурных единиц у казенного корыта могла бы произойти без твоего участия.

-Это в Лондоне так думают?

-Это я так думаю, - убежденно сказал Николай. - Лондон здесь не при чем. Впрочем, не будем спорить. Время покажет.

-Да, чуть не забыла, - вмешалась в разговор Лена, не выносившая споров между двумя любимыми мужчинами. - На днях звонила Лариса. Та самая, которую приняли на работу по твоей рекомендации. Она говорит, что у вас административные реформы, и я так поняла, что ты теперь не заведующий редакцией.

-Час от часу не легче, - вздохнул Николай. - А кто командует?

-Насколько мне удалось понять, - замялась Лена, - редакции курируют заместители директора.

-Все ясно, - заключил Николай. - Построена новая вертикаль власти. Никакой самодеятельности на местах, все исходит от Гнатенко и его приспешников и к ним же возвращается. Вершить судьбами издательства будут лишь проверенные и доверенные. Раз нет ЦК КПСС, его нужно создать в одной отдельно взятой конторе и создать систему жизнеобеспечения для избранных... Но каков Гнатенко! Орел! Не нарушил ни единого закона об охране труда, никого не уволил и не понизил в должности. Уметь надо! Теперь в его руках издательство и типография, станок для печатания денег и завидная недвижимость. Осталось только акционировать, сохранив за собой контрольный пакет акций, и готов крупный собственник, советский предприниматель, не зависящий от любых передряг наверху.

-Да кто ему позволит? - Возмущенно воскликнула Лена.

-А кто запретит? - Удивился Николай. - Виталий Никитич все наверняка просчитал и с кем надо проконсультировался. Он не хапуга, умеет делиться и люди у власти в накладе не останутся.

-А коллектив?

-Каждому дадут по красивой бумажке, объяснят, что отныне можно рассчитывать на дивиденды, как на Западе, и народ дружно проголосует за нового собственника, который на первых порах будет называться, скажем, управляющим. Со временем, конечно, возникнет вопрос, на каком основании Гнатенко присвоил чужую, по сути, народную собственность, но будет уже поздно.

* * *

Чувство восхищения административными талантами директора улетучилось на следующий день, когда Чумак побывал на работе. Из разговоров с коллегами уяснил, что его наихудшие подозрения полностью оправданы, но никто не понимает и не желает понять печальных последствий гнатенковских реформ. Каждый трясется за собственное место и пуще всего опасается случайно обидеть вышестоящее начальство. Люди привыкли повиноваться и единогласно одобрять любой проект резолюции, оглашенной президиумом.

Вскоре Николай осознал тщетность своих усилий, но все же попытался переломить ситуацию и даже сумел заручиться поддержкой председателя профкома, вместе с которым ходил искать правду к депутатам Верховного Совета. Те сочувственно покивали головами и туманно пообещали посодействовать и поспособствовать, что больших надежд не вселяло.

Судя по холеным самодовольным лицам при всеобщей разрухе и нескончаемым очередям, а также по дорогим импортным галстукам и пиджакам, недоступным простым смертным, депутаты давно утратили приставку "народные" и помышляли лишь о том, как усидеть на хлебном месте и удержать московскую квартиру. Запросы избирателей их могли взволновать только при условии, что не шли вразрез с собственными интересами.

Искушенный интриган Гнатенко не стал ввязываться в спор с профсоюзом, а создал взамен свой, "независимый", что как раз входило в моду. Туда завлекали простым и доступным путем: люди директора объяснили, что профсоюзные взносы раньше автоматически вычитывали из зарплаты, а при выходе из старого профсоюза зарплата сохраняется полностью, и каждый волен платить или не платить взносы в новый профсоюз. Это первое преимущество. Во-вторых, желающих стать "независимыми" поощряли продовольственными заказами, в частности, дефицитным сахаром, подслащали пилюлю.

В общем, демократия по-русски, когда бьют и плакать не дают. В комнате профкома засели у телефонов активисты, кормившиеся с рук директора. Они готовы были убедить кого угодно, что грудью стоят на защите интересов трудового коллектива, а коллектив помалкивал, взносов не платил и тем был счастлив. Отсутствие профсоюзной деятельности никого не смущало, потому что она и прежде мало ощущалась.

Гнатенко достиг главного - формальности соблюдены, видимость профсоюза налицо и надзирающим органам не к чему придраться, если они захотят, но сейчас не до придирок. Никого не волнует, что право выступать от имени трудящихся присвоили верные начальству ненасытные мародеры.

В прошлом можно было бы пойти в партком, хотя секретаря парторганизации, как правило, выбирали с подачи или одобрения директора издательства и глупо надеяться, что он пойдет против ветра. Однако остались бы райком и прочие инстанции, так что можно было на что-то надеяться. Но по возвращении из Лондона Чумаку просто вручили его партийный билет и личную карточку и сообщили, что КПСС приказала долго жить. Стучаться было некуда, а выступать в роли одного воина в поле - бессмысленно.

На всех собраниях Чумак оказывался в полном одиночестве, когда ставили на голосование вопрос о нововведениях в пользу администрации. В конце концов, ему это надоело, и он решил вернуться в ТАСС. Надеялся, что там рабочие лошадки требуются всегда и его примут, не вспоминая эфиопскую историю, заросшую седой бородой. Да и хотелось думать, что в агентстве многое изменилось под влиянием потрясений в стране.

За минувшие беспокойные годы в ТАСС не раз перетряхивали высший эшелон в угоду кремлевским лидерам. Каждый новый генеральный секретарь ЦК КПСС хотел видеть генеральным директором ТАСС своего человека. Прежний был не хуже, а чаще лучше своего преемника, по традиции советского чиновничества, но вновь назначенный обязательно старался продемонстрировать разницу со своим предшественником. При нем реформы неизбежны, на что и рассчитывал Чумак.

Он также рассудил, что в условиях общей неразберихи и брожения умов от Калининграда до Владивостока ТАСС остается оазисом стабильности. Не так-то легко переломить через колено крупнейшее в стране информационное агентство. Его сытно кормили из государственного бюджета, и его устами вещали партия и правительство, предпосылая своим сообщениям многозначительное "ТАСС уполномочен заявить". Звучало торжественно и величаво, как увертюра к патриотической опере. Невольно возникало желание взять руки по швам и внимать истине во второй инстанции в приличествующем случаю молчании.

ТАСС был рупором или приводным ремнем, всем, чем угодно и удобно, но не хозяином своего слова. Агентство верно несло службу и свято следовало любым указаниям со Старой площади, даже если они противоречили здравому смыслу. Заявления творились в аппаратах ЦК КПСС, МИД, КГБ и прочих ведомств. Именно они дергали за веревочку по "кремлевке" генерального директора ТАСС или его заместителей. Ниже не спускались. Потом в здании на Тверском бульваре появлялся неразговорчивый мужчина в сапогах, вручал бумагу под расписку, и ее выпускали на бескрайнюю тассовскую ленту.

Писали заявления люди, вознесенные на верхние ступеньки служебной лестницы отнюдь не по заслугам, а вихрем общественной деятельности, которая не требовала профессиональных навыков и знаний. Их сочинения имели мало общего с правилами русского языка, и среди журналистов бытовало выражение "тасовка". Под этим разумелось нечто серое, скучное, шаблонное и безграмотное. От тассовской информации сводило скулы у газетчиков, а милые лица дикторов центрального телевидения становились жалобными. Они как бы извинялись, что им такое приходится читать вслух, но читать были обязаны слово в слово, а газеты - печатать, не меняя и запятой.

В общем, ТАСС был официозом, голосом Кремля, и малейшее отклонение тассовского корреспондента от генеральной линии воспринималось как изменение самой генеральной линии, что каралось быстро и беспощадно. Вольнодумство не допускалось, а творческий поиск пресекался, едва зародившись. В агентстве работали чиновники от журналистики, и пресс-атташе посольства СССР в Лондоне говорил: "Это мероприятие будут освещать три журналиста и два тассовца". Журналисты, в его понимании, - это корреспонденты газет.

* * *

В первое время посла фарса с путчем ТАСС еще котировался почти наравне с такими гигантами, как Рейтер и Ассошиэйтед Пресс. Агентство обладало широкой и густой сетью собственных корреспондентов в Советском Союзе и практически во всех уголках земного шара, правители которых не боялись пустить за порог носителя "красной заразы". Иногда корреспондент ТАСС обосновывался в стране задолго до того, как она устанавливала дипломатические отношения с СССР и решалась обменяться посольствами, как случилось в Ирландии. Да и появлялся едва ли не в каждом государстве Африки, только что оправившемся от шумных празднеств по случаю обретения независимости.

Ситуация, признаться, не нормальная. Ни одно ведущее информационное агентство, работающее на мировую печать и вынужденное сводить дебит с кредитом, не могло позволить себе подобной роскоши. Кто будет платить за содержание корреспондента в стране, где не происходит событий, представляющих интерес для читателей газет за ее пределами? Чумак задавался этим вопросом на Занзибаре и не мог найти ответ.

Сбор информации проходил обычным путем, а ее распространение было фирменным изобретением ТАСС. Прессе скармливали пропаганду, а правду приберегали для избранных - партийных органов и правительственных ведомств. Соответственно, сообщения делились на две категории: "для печати" и "для служебного пользования". Первые стекали бесконечной бумажной лентой с телетайпов, установленных во всех СМИ, а вторые публиковались в служебных вестниках, на которые подписывались по разнарядке ЦК.

Все, что передавали корреспонденты Рейтер и его собратьев по перу, беспрепятственно поступало подписчикам на их службу - газетам, телевидению и радио, которые платили за это немалые деньги. ТАСС тоже не прочь был заработать, но расценки на его услуги устанавливали сверху, без учета себестоимости, так что не могло быть и речи о хозрасчете и самоокупаемости. ТАСС оставался бюджетной организацией, не способной себя содержать, и во всех своих действиях был вынужден постоянно оглядываться на правительство. Тассовская зарплата была самой низкой среди московских журналистов.

Для заказчиков служебной информации существовала разветвленная система вестников от серии срочных сообщений "А", которую получали все кому не лень, включая посольства братских стран, до совершенно секретного ОЗП (отдел закрытого пользования), где каждый материал был расписан для очень узкого круга. К примеру, для членов Политбюро, или поступал только первому помощнику генерального секретаря, если речь шла о состоянии здоровья его шефа, что считалось самым большим секретом от Брежнева до Черненко.

Спекуляции на эту тему появлялись на Западе с завидной регулярностью, и на бланках ТАСС с пометкой "совершенно секретно" публиковался материал, начинавшийся со слов "Газета "Нью-Йорк таймс" пишет". Такое могло прийти на ум разве что воспитанникам партийных школ. Лишь они были способны засекретить газетную статью, доступную любому человеку на планете, за исключением СССР и его единоверцев, отгороженных от остального мира "железным занавесом".

В газетных киосках избранных отелей Москвы, обслуживавших иностранцев, появлялись в продаже только печатные органы зарубежных компартий, и то лишь до того момента, пока они не выступали с критикой перегибов КПСС. Все, кто хотел знать, что же происходит на родине и в мире, слушали Би-би-си и прочие "вражьи голоса". Члены Политбюро этим не занимались и поэтому были вынуждены читать ОЗП.

Корреспонденты в странах дружественного социалистического лагеря расхваливали успехи братских народов, строивших похожее советскому общество. Из враждебного Запада сообщали о неустанной борьбе трудящихся за свои права и демонстрациях борцов за мир, живописали кризисное состояние капиталистической экономики. Все прочие страны, по версии ТАСС, уповали на СССР как оплот всего прогрессивного, что придумало человечество за свою историю.

Для того и снарядил Чумака на далекий Занзибар ЦК КПСС, чтобы его корреспонденции могли читать в очередях за крупой и консервами жители Тулы и Владивостока. Они могли тешить себя мыслью, что тяготы их жизни не связаны с политической системой в СССР, потому что, видишь, даже за экватором выбрали социализм. Подписчики "Правды" твердо знали, что их жизненные невзгоды - явление временное и впереди светлое будущее. Не зря же страна за страной, едва избавившись от колониальных пут, начинают наперебой хвалить социализм, хотя, может, не до конца понимает, что хвалят.

* * *

"Кому она нужна, ваша правда?" - Искренне недоумевал главный идеолог КПСС Михаил Суслов, когда неопытный аппаратчик предлагал отразить реальную действительность. Суслову не перечили. Ради того, чтобы приукрасить в одном и сгустить краски в ином месте, передергивали или замалчивали факты, но грубых ошибок старались избегать. За сенсацией не гонялись и никого не стремились перещеголять. Уж если о чем-то писали, то сообщение предварительно проходило тщательную проверку.

Все цифры, имена собственные, звания и должности лиц, упомянутых в сообщении, сверяли в картотеке референты по соответствующим странам, и над каждой фразой корпели корректоры с высшим филологическим образованием. Если кто-то самоуверенно заявлял, что помнит все наизусть, ему отвечали: "Все равно проверь". Это не спасало от случайных ошибок и описок, но за промашку строго наказывали, и ошибались редко.

В ТАСС бытовал своеобразный язык, почти не отличавшийся от телеграфного, - скупые короткие фразы типа "Сегодня здесь премьер-министр... выступая... заявил... Он также отметил, указал, подчеркнул..." или "Сегодня здесь состоялась массовая демонстрация..." и так далее. Сухие казенные предложения, штампы, которые способен освоить любой школяр, мало-мальски изучавший родную речь. Для работы в агентстве не требовалось специального образования или длительной подготовки, фантазии и способностей.

Этим широко пользовались спецслужбы, и Чумак на заре журналистской карьеры с большим интересом читал брошюру "Два лица ТАСС", написанную на Западе, где увидел немало знакомых имен. КГБ рассылал своих агентов под видом журналистов по всей планете, а если кто-то не знал никаких языков, включая родной, его подстраховывала редакция. Сообщения западных конкурентов переводили на русский, препарировали в присущем советской печати стиле и выпускали как продукт творчества собственного корреспондента.

В общем, если журналист в погонах не баловал ТАСС ударным трудом, ему это легко сходило с рук. Очень удобно для бездельников: резиденту докладывал, что выполняет срочное задание редакции, тассовцам под большим секретом сообщал о подготовке к таинственной операции и отправлялся в поход по магазинам. Никто лучше офицеров КГБ, отдыхающих под сенью ТАСС, не знал где и что можно купить по бросовым ценам. Эта информация ценилась превыше всего, особенно членами советских делегаций, а среди них встречались очень нужные люди.

Во время отпуска, который разрешалось проводить только на родине (чтобы не отрывался от суровой советской действительности и не забывался), питомцы Лубянки одаривали редакцию сувенирами, не забывая при этом начальства и секретарш, отдела кадров и бухгалтерии. Обязательными были также бутылки виски и прочего иноземного спиртного плюс всеобщая попойка в ресторане, куда жен не приглашали, дабы не мешали напиться до полного бесчувствия.

Любили ТАСС и крупные чиновники, обремененные взрослыми отпрысками, которых пристраивали корреспондентами в благополучных странах Запада, где располагались не корпункты, состоявшие из одного человека, а полнокровные отделения ТАСС, и сановное дитя могло легко затеряться в коллективе. Не меньшим спросом пользовались молодые независимые государства с диктаторскими режимами, что гарантировало отсутствие событий, которые нужно освещать, так что взрослый ребенок отдыхал с семьей на валютном курорте, не испытывая угрызений совести, если она у него была.

Но лучше всех устроились собкоры на одной шестой части земного шара. Постановлением ЦК КПСС (или правительства - никто толком не знал, потому что документ был засекречен) им было запрещено писать критические материалы. Поэтому они были в большой чести у местного начальства, их приглашали на банкеты и всячески привечали. В общем, публичную критику строго централизовали, поставили под партийный контроль и допускали лишь с разрешения высших партийных органов.

Корреспонденты за рубежом обладали чуть большей свободой действий. У них безотказно работал внутренний цензор - за счет лучшей муштровки и вечной боязни потерять валютное место, если не угадаешь партийных запросов. Да и редакторы в Москве обладали тонким чутьем, так что выход на ленту сообщения, не согласовывавшегося с генеральной линией, исключался.

* * *

Все шло своим ходом, пока советские лидеры не выступали с речами дома или отправлялись за границу. При Сталине было просто: он не отклонялся от заранее подготовленного текста. Неугомонный Хрущев начинал по бумажке, увлекался, и его заносило в неведомое и непредсказуемое. Те, кому довелось услышать его речь напрямую, на следующий день могли оценить по достоинству мастерство редакторов из аппарата ЦК КПСС. Они умели убрать весь колорит, засушить живое слово и затолкнуть устное творчество в железобетонные штампы. Выступление Хрущева, опубликованное в "Правде", имело мало общего с речью, произнесенной накануне.

Не церемонились и с другими советскими руководителями. Однажды в Лондон приехал А.Н.Косыгин, и в конце визита англичане устроили пресс-конференцию. Опыт общения с прессой у главы правительства СССР отсутствовал. Смиренные советские журналисты не в счет, так как они задают только заранее отрепетированные казенные вопросы. А тут встреча с бесшабашной западной братией, способной озадачить даже самых находчивых и острых на язык политиков, понаторевших в парламентских дебатах и в ходе предвыборных баталий. Такого багажа у советского руководителя не могло быть. Его избирали на безальтернативной основе, и в Верховном Совете заседали вышколенные партией депутаты. Иных туда не допускали.

Косыгин не тушевался, от вопросов не уходил, отвечал, как мог, но что бы он ни говорил, переводчик, воспитанный в недрах аппарата ЦК КПСС, излагал по-английски строго в рамках генеральной линии. Глава делегации скажет по-своему, а его толмач - как надо. Знал ли об этом премьер-министр? Конечно, нет. У советского чиновника, чем выше ранг, тем меньше знаний, в том числе иностранных языков. Однако, то, что в Москве могли простить члену высшего партийного руководства, ни за что не простят простому аппаратчику, и тот вынужден поправлять шефа, чтобы самому уцелеть. Чумак, наблюдавший пресс-конференцию по телевизору, недоумевал, возмущался, но вскоре притих, догадавшись, откуда ветер дует.

Лондонское отделение ТАСС не спешило выпускать материал о встрече Косыгина с прессой, ожидало указаний. Наконец, с борта самолета, на котором глава делегации возвращался домой, через Москву в Лондон поступил согласованный и утвержденный отчет о пресс-конференции, который и распространили как тассовское сообщение. Через полчаса в помещение ТАСС ворвался заведующий бюро агентства Франс Пресс в Англии с криком "Что вы делаете?"

Несколько успокоившись, пояснил, что он потомок русских эмигрантов, в совершенстве владеет русским языком, присутствовал на пресс-конференции, стенографировал ответы Косыгина и на этой основе отправил материал в Париж. А теперь получил тассовский отчет о том же событии, прочитал и понял, что между двумя вариантами очень мало общего, если не считать вопросов. "Я же сам там был, все сам слышал", - негодовал француз, лишенный в силу происхождения возможности познать советские порядки.

Никто ему, естественно, не стал объяснять разницу между тем, что было и что должно быть, а просто достали пару бутылок водки и напоили отпрыска недобитых белогвардейцев до потери пульса. Тосты поднимали за дружбу и взаимопонимание, хотя все осознавали, что понять друг друга при советском двуличии, как ни старайся, не получится.

Осторожный Брежнев никогда не отступал от заготовки, что и шло в печать, а Горбачев постоянно играл на публику, стремился всем понравиться и пытался копировать лидеров Запада. Его эскапады ставили в тупик переводчиков и доводили до истерики иностранцев, почитывавших русских классиков в оригинале. Если бы кто-то решился опубликовать в первозданном виде спонтанные и безграмотные выступления автора изречения "Надо сделать так, чтобы...", в Москве это расценили бы как выпад, провокацию или попытку дискредитировать советский строй.

Нечего было и думать об оперативности в работе ТАСС при освещении зарубежного визита первого и последнего президента СССР. Самодеятельность исключалась, потому что никто, кроме ближайших помощников, не возьмет на себя смелость перевести жалкий и бессвязный лепет вождя в стройную речь. Оставалось смирно ждать, пока из делегации поступит текст, и только тогда советская общественность узнавала, какие еще мысли накопились у ее лидера во время поездки по чужой земле.

Иностранные журналисты, неподвластные советским законам, цитировали Горбачева по свежим следам, что приводило к сумятице в умах, когда сравнивали официальный, русский, и текст той же речи на ином языке. В Москве разночтения всегда объясняли с подкупающей простотой: на Западе президента не так поняли. Тем же путем шли позднее, когда Ельцин изрекал за границей очередную глупость.

* * *

По-настоящему конкурировать с мировыми агентствами громоздкий и неповоротливый ТАСС не мог, потому что это было советское учреждение, где ничего не делается без команды сверху. Вот приедет фельдъегерь в ярко начищенных хромовых сапогах и передаст под расписку пакет в секретариат генерального директора, а из пакета торжественно извлекут бумагу невиданно белого цвета (в ТАСС в целях экономии все печатали на серой бумаге), и тогда станет ясно - грядет космический запуск. Но опять нужно ждать разрешения на выпуск новости для печати, а у людей, ведающих космосом, иные заботы, и в конечном итоге о запуске в СССР нового спутника первым сообщит Рейтер.

Стойко переносить позор в ТАСС привыкли, но все же старались, где это от них зависело, не очень отставать от своих зарубежных конкурентов при освещении мировых событий. Ради этого использовали доступные средства связи. На Занзибаре Чумак отправлял свои заметки телеграфом. Писал на желтых бланках английской компании "Кейбл энд уайрлесс" (их выдавали бесплатно в любом количестве, что позволяло экономить на канцелярских расходах, и тассовская бухгалтерия была счастлива). Русский текст, отпечатанный латинским шрифтом, выглядел диковато, зато можно было слить воедино предлоги, глаголы и существительные, сократить число слов и сэкономить на оплате телеграммы. Телеграфисты-индусы не предъявляли Чумаку претензий, потому для них его тексты были полной абракадаброй и их передавали вслепую.

Подмена русских букв латинскими называлась "писать клером" и требовала известной сноровки. Не всем дано подыскать русский эквивалент знаков и букв, которые отсутствуют в латинском алфавите. Каждый корреспондент писал по-своему, а при перепечатке "клера" на русский язык в Москве каждая машинистка воспринимала текст по-разному, что порождало смешные казусы и грубые ошибки. Позднее процесс упорядочили, когда ввели единую систему написания русских букв латиницей и даже придумали аппарат- переводчик с "клера".

Эта система работала, когда Чумак приехал в Эфиопию. Там не приходилось ездить на телеграф, и в кабинете стоял телекс. А к летним Олимпийским играм в Москве, когда правительство не скупилось на затраты, чтобы блеснуть перед иностранцами, ТАСС выделили средства на компьютеризацию производства. С начала 1980-х годов агентство перешло на современные средства связи, передавая и получая информацию на любом языке практически моментально и без особых проблем.

Зарубежные корреспонденты советских газет не утруждали себя знакомством с буквопечатающей техникой. Их вызывали по телефону из Москвы, чтобы не тратить драгоценную валюту на связь, и они зачитывали свои опусы стенографистке. Кроме того, их не обязывали оперативно освещать события, достаточно было разразиться обширной статьей постфактум.

Чумак не раз вспоминал случайно подслушанный телефонный разговор корреспондента "Правды" с редакцией, когда они вместе освещали ежегодную конференцию лейбористской партии Великобритании. Правдист нарисовал картинку происходящего перед зданием, где собирались делегаты, коротко бросил: "Остальное возьмете у ТАСС" и направился в паб. Читать проекты резолюций, вникать в суть предстоящей перепалки он не стал. Да и к чему? Всю черновую работу сделает ТАСС. Под материалом в "Правде" о конференции лейбористов будет стоять подпись своего корреспондента, а о тассовце никто не вспомнит.

Не зря ТАСС прозвали "могилой неизвестного журналиста", хотя Чумак с этим не был согласен. Для истинных журналистов, а не чиновников от журналистики, агентство предоставляло возможность писать для любой центральной газеты, если у нее не было собкора в стране, либо для пресс-бюро ТАСС, которое поставляло статьи, заметки и очерки республиканским, областным и районным газетам.

Они с удовольствием публиковали чумаковские рассказы о жизни и быте африканцев, их традициях и обычаях. Чем дальше на Север СССР, тем больше гарантии, что увидит свет очерк о Змеином острове или о том, как встречают Новый год жители юга Занзибара. Видимо, вести из Африки согревали читателей Сибири, Камчатки и Дальнего Востока, тосковавших по солнцу и теплу. Да и Николай отдыхал душой, когда можно было отойти от стылой официальной информации и вступить на нехоженую тропу, писать живо и ярко о том, что увидел своими глазами.

Но главное, что прельщало Чумака в тассовской работе, это возможность не кривить душой, когда готовишь аналитический материал о реальной ситуации в стране пребывания. Пиши, что знаешь и как думаешь, без прикрас и оглядок на внутреннего цензора, и тебя по достоинству оценят в отделе ЦК КПСС, где сидят специалисты, которым позарез нужна правдивая информация. Она может быть использована в правительстве для выработки верного курса в отношении той или иной страны.

Не всегда, конечно, в советских-то условиях. Однажды корреспондент ТАСС в Аккре откровенно поделился своим мнением о Кваме Нкруме, не скрыв, что президент Ганы, слывший в Москве большим поборником социализма и заклятым врагом империализма, вот-вот слетит со своего поста, так как на родине его никто не поддерживает. Материал прошел в одном из закрытых (только для служебного пользования) вестников ТАСС.

На следующий день разразился грандиозный скандал и всем, кто был причастен к этой публикации, включая редактора и даже машинистку, объявили выговоры. Вопрос "За что?" не ставился, потому что не в меру любопытные в агентстве не задерживались. Позднее выяснилось, что накануне выхода тассовского вестника Хрущев обменялся с Нкрумой признаниями в дружбе на века. Обмен посланиями происходил по дипломатическим каналам, и об этом знал очень узкий круг лиц, не просветивших советского лидера об истинном положении вещей в Гане.

Выходит, кто-то дал промашку. Но не может же советский лидер клясться в любви африканскому вождю, который завтра вождем может и не быть. Советские лидеры не ошибаются, равно как и их приближенные. Значит, виноваты стрелочники, и политическую близорукость приписали тассовцам. Корреспондента из Аккры отозвали, хотя он к тому времени, по слухам, получил звание генерал-майора ГРУ, а вскоре свергли и Кваме Нкруму.


Глава семнадцатая. КТО НЕ ВОРУЕТ, ТОТ НЕ ЕСТ.

В отделе кадров ТАСС Николая встретил давний знакомый, Иван Степанович, некогда оформлявший документы на командировки Чумака в Африку и Англию. За глаза его величали "Иваном Стакановичем", так как для приема спиртного он не признавал иной посуды, кроме граненых стаканов, будь то водка, виски или джин. О вине презрительно отзывался как о женском напитке, а пиво глушил только с водкой.

-Вовремя пожаловал, - одобрил инициативу Николая отставной полковник Красной армии, отличавшийся завидным здоровьем. - У нас того и гляди, наступит кадровый кризис.

-Это еще как понимать? - Удивился Чумак.

-Народ бежит, как крысы с тонущего корабля, - доверительно сообщил, как товарищу по партии, Стаканыч. - Яблоко хочешь? - Предложил неожиданно, и не дожидаясь ответа, полез в ящик письменного стола, крякнул, достал румяное яблоко и протянул Николаю. - Из собственного сада, сам вырастил, - пояснил с гордостью.

Чумак понимал, что яблоко появилось на свет не случайно. Крепкий и цепкий, как куст колючки в пустыне, матерый кадровик обронил неосторожную фразу, спохватился, и теперь нужна пауза, чтобы подумать и решить, продолжать в том же духе или перевести разговор на другую тему.

Надо было помочь Стаканычу, и Николай подыграл, с хрустом надкусил яблоко, оказавшееся удивительно вкусным, о чем поспешил доложить бывшему полковнику, очень гордившемуся своими успехами на шести сотках, где на зависть соседям все росло, цвело и плодоносило.

Иван Степанович просиял от похвалы, размяк и, понизив голос, значительно произнес:

-На днях уволилась большая группа из ИНОТАСС, и все до одного ушли в пресс-отделы банков.

Стаканыч назвал фамилии, и Николай понял, что агентство покидают кадровые комитетчики и их соратники, негласно, но очень тесно связанные с той же конторой. Теперь, видно, им приказано переместиться в иные структуры, очевидно созданные не без участия КГБ, утратившего интерес к ТАСС. Временно или навсегда, там видно будет, а сейчас проверенные кадры требуются в иных местах, где пахнет властью и деньгами, чтобы создать костяк из надежных людей, закрепиться и всерьез заняться упрочением своих позиций.

Вроде, нет этой зловещей организации, утратившей надзор и контроль со стороны ЦК КПСС после развала Советского Союза, и КГБ пустился в самостоятельное плавание. Это был, естественно, не Летучий Голландец, бороздящий крутые волны без руля и без ветрил. Команда состояла из надежных ребят и корабль не покидала, только на мостик поднялись другие люди, выбросив за борт свои партбилеты, как ненужный балласт. До поры, до времени они скрывали свои лица, что-то замышляли и выверяли, прокладывая новый курс, но цель была прежней - удержать страну под своим контролем.

Для этого загодя заложили прочный финансовый фундамент. Пока Горбачев дергался из стороны в сторону, вспоминая то деда, стойкого приверженца социализма, то новых друзей, ратовавших за демократию по западным образцам, прозорливые товарищи по партии перекачивали за рубеж деньги и драгоценности. Деликатное дело поручили самым доверенным - агентам КГБ, повязанным с идеей торжества коммунизма ГУЛАГом, пытками на Лубянке и гибелью миллионов невинных людей. С конца 1980-х годов чемоданами вывозили валюту, бриллианты и ювелирные украшения, а взамен появлялись номерные счета в банках, не подверженных российским катаклизмам.

По сути, тем же занимались эсэсовцы на закате третьего рейха, но советские мастера заплечных дел учли ошибки своих немецких коллег. Они не прятали награбленные ценности в горах или на дне озер, а создавали на Западе прибыльные фирмы, которыми руководили головастые нелегалы или преданные члены братских партий. Если большие деньги начинали кружить голову главе фирмы, его вскоре находили дома с простреленной головой. В этой области у КГБ был богатый опыт.

В отличие от нашкодивших по всему миру нацистов, бывшие горячие коммунисты не побежали в Латинскую Америку, спасаясь от народного гнева. Поначалу, когда в центре Москвы бурлила плохо управляемая толпа, временами становилось неуютно, но страх быстро прошел. Кого опасаться? Бывшего секретаря обкома и кандидата в члены Политбюро? Оставалось только замести следы.

Управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, заправлявший партийными финансами, выпал с балкона своей квартиры. Очень вовремя и весьма кстати, не прошло и недели после краха ГКЧП. За ним бодро прыгнул его предшественник Георгий Павлов, а за ним последовал заведующий сектором США международного отдела ЦК КПСС Дмитрий Лисоволик. По-видимому, слишком много знали, чтобы остаться в живых. Например, Кручина зачинал в России коммерческие банки. На деньги партии, разумеется.

Группа товарищей в ЦК КПСС начала готовиться к переменам заблаговременно и развернула кипучую коммерческую деятельность задолго до кончины первого в мире государства, вожди которого пытались отрицать значение и власть денег. Партийные средства нашли применение во всевозможных АОО, АОЗТ, СП и прочих прибежищах наворованного партией, а у тех, кто быстро перестроился, не было нужды прятаться за границей. Им и на родине жилось привольно. За совершенные в прошлом преступления никого не преследовали. Наоборот, хорошо устраивали.

Свято место пусто не бывает, и агенты КГБ засели повсюду, где сконцентрированы большие деньги или можно получить доступ к рычагам власти. После сноса Железного Феликса с площади его имени, не совсем удобно занимать высокие должности в новом государстве, так что пока приходится довольствоваться постами в охране и пресс-службах.

Иван Степанович подтвердил эту догадку, когда рассказал, кто из тассовцев перешел в информационные службы парламента и правительства. Позднее по телевизору замелькали знакомые лица рядом с новыми очень демократическими руководителями государства, политических партий, банков, крупных промышленных и торговых фирм. Никогда на первом плане, обычно за спиной номинального хозяина, скромно, незаметно, в ожидании своего часа.

Они и прежде не высовывались, держались в тени. Можно сказать, специфика работы, не выносящей солнечного света. Их задача - подсматривать, подслушивать, воровать, шантажировать, запугивать и, если надо, убивать. По сути, бандитские методы, которые воспитывают уголовную психологию, и трудно провести четкую границу между КГБ и организованной преступностью, которая тоже начала захватывать командные высоты в экономике, как только ослабли вожжи из Москвы.

-Значит, есть у вас вакансии? - Спросил Чумак.

-Для хорошего человека место всегда найдется, - уклончиво ответил кадровик. - Позвони через недельку.

* * *

Иван Степанович оказался провидцем. Чумака охотно приняли на работу и сразу определили на самый горячий участок, главный выпуск, куда стекалась вся информация и откуда она расходилась подписчикам. На входе и выходе официальной цензуры не существовало, поскольку ради этого пришлось бы содержать армию чиновников, призванных уследить за непрерывной лентой сотен страниц убористого текста, которые сутки напролет выдавало неугомонное агентство.

Проблему решал внутренний цензор, крепко сидевший в душе всех корреспондентов и редакторов ТАСС. Он подсказывал, можно ли дать "зеленый свет" той или иной новости, а если возникали сомнения, сообщение несли старшему или главному редактору, вплоть до генерального директора. Последний мог сам принять решение или позвонить по "кремлевке" и посоветоваться с теми, кто распределял аппараты спецсвязи.

Об оперативности заботились меньше всего, а о конкуренции с мировыми информационными агентствами никто не заботился. Главное - не оступиться и не пропустить на ленту сообщение, которое может не понравиться властям, чьи запросы и вкусы менялись в зависимости от конъюнктуры. Учитывали также личные пристрастия и капризы правителей. Их нельзя было обижать из чисто меркантильных соображений: именно они решали, сколько денег выделят ТАСС из государственного бюджета. Они же снимали и назначали верховное руководство агентства.

Если корреспондент не грешил против российских властей, знал русскую грамоту и мог связно изложить свои мысли, его сообщение выпускали на ленту немедленно. Но гораздо чаще приходилось править, переписывать или передавать на доработку в территориальные редакции - Америки, Европы, Африки, Азии и социалистических стран, которую после кончины Варшавского договора растащили по другим редакциям.

Там работали специалисты, изучавшие определенный регион с институтской скамьи, многие с опытом зарубежной работы. Они занимались и обработкой информации для служебного пользования, ежедневно выпускали свои вестники по группам стран. В редакции приходили выпускники высших учебных заведений, знавшие чужие языки не понаслышке, работали год-другой и разъезжались корреспондентами, но далеко не всегда по своей специальности.

Тассовское начальство и отдел кадров отличались какой-то извращенной логикой. Человека со знанием румынского языка отправляли в Америку, а если ты изучал в институте финский, то тебе была прямая дорога в Африку. Кроме того, работать в одной стране разрешали не больше трех лет, а позднее перебрасывали в другую. Хотя корреспонденты западных агентств засиживались на одном и том же месте годами, обрастая связями, знаниями и пониманием того, что происходит вокруг.

ТАСС не спал круглосуточно. В редакциях трудились в две смены: неделю - с утра, следующую - со второй половины дня до полуночи, дежурили по субботам и воскресеньям. Чумаку выпала самая противная смена - с восьми утра до восьми вечера, потом с восьми вечера до восьми утра и два дня выходных. Первые два месяца мучался, а затем привык, втянулся, и ночные бдения даже начали нравиться.

По ночам Николай становился хозяином положения. Никто не дышал в затылок, не заглядывал через плечо и не распоряжался. Поступай, как знаешь. Если душа горит, и руки чешутся, выпускай сообщения, считавшиеся не так давно крамолой. Да и кому теперь судить, что можно и чего нельзя читать в России? Свобода, понимаешь, по Ельцину. Все разрешено, что не запрещено, как заявил Горбачев, не подумав, а думать ему было недосуг.

В стране воцарилась атмосфера, сравнимая с полной анархией, и определялась модным понятием "беспредел", пришедшим в русскую речь из блатного языка вместе с порядками, напоминавшими мир уголовников. Стоявшие наверху позволяли себе говорить и делать все, что взбредет в голову, а находившиеся внизу вели себя так, будто у них не было ни головы, ни завтрашнего дня.

Сорвавшиеся с коммунистической цепи газеты несли ахинею похлеще Горбачева, и тассовское руководство, лишенное рулевого из ЦК КПСС, избегало давать жесткие указания редакторам. Никто не мог предсказать, куда ветер подует, и каждый перестраховывался. Единственное, что следовало строго соблюдать, как втолковали Чумаку в первый же день, - это не допускать на ленте ТАСС критики в адрес Ельцина и его приближенных.

* * *

На первых порах у Чумака такого желания и близко не было. Еще свежи были в памяти выступления Ельцина о необходимости навсегда покончить с привилегиями избранных и коррупцией, его обещание установить демократию и обеспечить нормальную жизнь уже в этой жизни, а не в отдаленном будущем, что вселяло надежду на реальные перемены к лучшему. Хотелось думать, что впервые в истории России человека будут ценить по труду, а не по происхождению, анкете, связям и знакомствам.

Николай даже готов был простить Ельцину его неприглядную роль в развале Советского Союза, хотя вся эта грязная история в Беловежской пуще вызывала гадливость. Трое не в меру амбициозных братьев-славян забились в лесную глушь, как воры, делящие награбленное, и в миг расхватали то, что их предки собирали веками, расплачиваясь кровью за новые земли. Может, не ведали, что творят? Ходили слухи, много было тогда выпито, и великоросс ронял буйную голову на стол переговоров, но дело свое поганое они сделали. Нет, конечно, знали, что задумали неладное, потому как не зря выбрали место для тайной встречи в пяти километрах от границы с Польшей.

Во время горбачевского референдума о судьбах СССР, когда три четверти населения высказались за сохранение Союза, Чумак голосовал против. Главным образом потому, что сочувствовал прибалтам, знал, что эти три республики не приняли советскую власть и никогда не примут. Остальные ничего иного не помнили и не знали и никуда не стремились. Но зато в ту пору развелось столько президентов, что впору Латинской Америке позавидовать, и каждый мечтал стать полновластным хозяином, паном, ханом, баем, единственным, мудрым и любимым вождем и учителем, войти в историю и запечатлеть себя на портретах, в граните и бронзе. Вот и растащили великую державу по камешку да по кирпичику.

Разговоры о том, будто Союз обречен и обязательно бы раскололся, дай только срок, Николай воспринимал, как попытку оправдать задним числом беловежскую сделку. Не убеждали и ссылки на "неизбежный крах империи". В нормальной империи метрополия живет за счет окраин, а в СССР наоборот - центр кормил союзные республики, что они ощутили, когда встали на путь самостоятельного развития, и их долги Москве начали расти с каждым месяцем. Да и в самой России, лишившейся наработанных веками связей с соседями в промышленности и торговле, дела пошли не шатко и не валко.

Позднее Чумак с грустью вспоминал о том, что пережил и передумал в тяжкие августовские дни, и не мог простить себе тогдашнего оптимизма. Пугали не обвальные цены, в одночасье превратившие его семью в бедняков и одновременно миллионеров. По их числу на душу населения Россия вышла на первое место в мире, поскольку таковым автоматически стал любой владелец квартиры или автомобиля. От зарубежных миллионеров их отличала неспособность выжить на свои деньги. С 1992 года смертность превысила рождаемость, и ежегодно население России начало неумолимо сокращаться почти на один миллион человек. От хорошей жизни так не бывает, если верить опыту других стран.

Тупая самоуверенность правительства, истоптавшего в прах старые грабли, действовала на нервы, разноголосица в парламенте вызывала глухое раздражение, а городские власти делали все для того, чтобы жизнь медом не казалась. Зарплату выдавали мелкими купюрами, трояками и пятерками, так что карманы раздувались от тугих пачек, но через неделю денег не оставалось.

Раньше Лена могла позволить себе купить практически любую понравившуюся вещь, если повезет и предмет желаний появится на прилавке. После гайдаровских реформ приходилось долго размышлять и прикидывать перед тем, как открыть кошелек. Уже не нужно было ездить за границу за покупками, так как в Москве можно было приобрести все, что угодно, но по заоблачным ценам, а средств не хватало на самое необходимое, насущное.

Наступил "черный день", но все деньги, которые по крохам годами копила семья на сберкнижке именно на этот случай, в короткое время превратились в пыль. Если прежде не приходилось всерьез задумываться над тем, что ждет в старости ("Живут же люди на пенсию", - гласила народная мудрость), теперь, впервые в жизни, Чумак бился над проблемой, как одеть и прокормить семью.

Пришлось вспомнить студенческие годы и заняться переводами, Лена работала в больнице на две с половиной ставки, а выручил Сергей. В свое время Николай очень гордился тем, что его сын выбрал журналистский факультет МГУ. Если решил пойти по стопам отца, значит, у отца жизнь задалась. Однако свежие ветры разметали, как карточный домик, АПН, куда пошел работать Сергей, и он подался в коммерческие структуры, торговал импортным продовольствием, а затем основал рекламную фирму. Семья не скатывалась до полуголодного существования лишь за счет его заработков. Жалованья Николая хватало разве что на скудные завтраки, оплату квартиры и коммунальных услуг.

Дачи не было, и лето проводили в душном городе. Выехать на юг или хотя бы в Подмосковье, как всегда делали в прошлом, не позволяла дороговизна транспорта и проживания. Если раньше к берегу моря было трудно пройти через толпу загорающих и купающихся, сейчас, если верить газетам, пляжи пустовали. Пионерские лагеря и дома отдыха, прежде до отказа заполненные народом, внезапно оказались нерентабельными и начали переходить под контроль неизвестно откуда взявшихся предприимчивых дельцов.

А власти преподносили один неприятный сюрприз за другим. Мало того, что обесценили деньги, так еще объявили приватизацию, капитализм по блату, когда общенародная собственность передается особо приближенным практически даром. Для прикрытия раздали населению бумажки, как бы гарантирующие всем и каждому равную долю при распределении тех самых несметных богатств, о которых в свое время трубила советская печать. В начале этого процесса, по закону, государство должно выпустить именные приватизационные обязательства, но вместо них страну наводнили "чубайсики", обезличенные, фальшивые ваучеры. Конфеты достались избранным, а обертка - народу.

* * *


Свалившиеся на семью невзгоды Чумак переносил без особых жалоб. Страна менялась, и трудности были неизбежны, но очень хотелось понять, ради чего менялась и кому нужны жертвы. После разгона ГКЧП власть, по сути, осталась прежней. Сменились лишь названия да прежние руководители пересели в другие кресла. Бывшие члены политбюро и ЦК КПСС, главы республиканских КГБ разъехались из Москвы по родным пенатам. Как случилось в Грузии и Азербайджане, где вскоре сместили тех, кто был избран президентами на волне народного волеизъявления, но не числился среди выпускников высшей партийной школы либо училищ КГБ. Народу разрешили проголосовать, а когда поняли, что избрали не тех, кого надо, положение выправили.

По телевизору начали мельтешить и представители свежей поросли номенклатуры, прозябавшие на задворках власти в годы правления впавших в старческий маразм пенсионеров. Теперь они постепенно выдвигались на передний план. Их отличала связная, грамотная речь, знание предмета и иностранных языков, но, по сути, молодые правители были слепком с пожилых. Та же самовлюбленность, категоричность суждений, непоколебимая вера в собственную непогрешимость и полное отрицание чужого мнения, если оно не исходит сверху. Типичные комсомольские вожаки, хотя ныне называют себя “элитой”. Забыли, видно, что элита формируется эволюционно путем селекции, а номенклатура, она же советская элита, - сплошь выскочки и назначенцы, не имеющие никакого отношения к естественному отбору лучших из лучших.

На месте прежних возникли новые мафиозные структуры, кадровые безбожники стали мелькать в церквах, неумело осеняя тугие животы крестным знамением, другие потянулись в мечети. Твердокаменные марксисты-ленинцы перекрасились в демократов, прозванных в народе "дерьмократами" за исключительную гибкость спины, хорошо подвешенный язык, тонкий нюх и загребущие руки. Они оккупировали телевизионный экран и внушали, что их реформы скоро дадут результат и дела пойдут на лад. Пуще всех старался щекастый премьер, при виде которого появлялось ощущение, что он вот-вот захрюкает от самодовольства. Чумак смотрел, слушал, но верить отказывался.

Ясно было, что все разваливается, но не видно было, что идет на смену. Доподлинно было известно лишь о невиданной в истории России коррупции и неслыханном досель воровстве, о всплеске преступности и растущем влиянии преступных группировок. На смену социалистическому принципу, который не соблюдался, пришел новый - “кто не ворует, тот не ест”, и его блюли свято. Героями дня оказались банкир, бандит и валютная проститутка, на которых равнялись подростки, когда их спрашивали, кем они хотят стать после школы.

Из всех щелей и дыр перенаселенных коммунальных квартир полезли непризнанные родственники дома Романовых и недоношенные потомки Рюриковичей, сразу организовавшие бойкую торговлю дворянскими титулами. За ними потянулись казачьи атаманы и полковники, бренча крестами и медалями, которые прежде встречались только на барахолке. Бывший управдом назывался князем, счетовод сельсовета - есаулом и техникум - академией.

Появились гимназии, лицеи, кадеты и господа, возвращали старорежимные имена улицам, площадям и городам, кинорежиссеры и телеведущие проповедовали монархизм. Сыновья лейтенанта Шмидта срочно переквалифицировались в детей Фанни Каплан, на ходу меняя сексуальную ориентацию, что постепенно входило в моду. Россия пятилась назад, по давней привычке дважды наступая на одни и те же грабли.

Как-то на выходе из ТАСС Николая перехватили двое бывших коллег. Они ушли из агентства так же неслышно и незаметно, как пришли. В обоих случаях, надо понимать, не по своей воле, а в силу приказа непосредственного начальства, КГБ или ГРУ, кто их знает. Прежде случилось работать в одной редакции, а сейчас их интересовало, нет ли у Чумака знакомых американцев или англичан, способных купить самолеты.

-Какие самолеты? - Не сразу понял Николай.

-Ну, истребители или бомбардировщики, - ответили ему.

-Значит, можно запросто купить боевой самолет?

-Если есть деньги, без проблем. С доставкой на дом.

Богатых американцев, которым для полного счастья не хватает только собственного бомбардировщика, среди знакомых Чумака не числилось. А зря. В противном случае заработал бы на комиссионных и жил бы в свое удовольствие. Если бы в процессе купли-продажи его не убили партнеры. Стрельба на улицах Москвы тогда как раз входила в моду.

Государственную казну и имущество растаскивали все кому не лень. Иностранные займы и кредиты в помощь, скажем, угольной промышленности или сельскому хозяйству, бесследно исчезали на пути в Москву либо разворовывались на местах. Государственные предприятия и целые отрасли дарили или продавали по смехотворным ценам доверенным людям, закупившим предварительно высоких чиновников. Мэр Москвы, большой демократ Гавриил Попов публично призывал не хватать мздоимцев за руку, а советовал упорядочить взяточничество, установить определенную таксу и ссылался на пример США. Хотя хитроумный грек бывал в Америке не раз, видимо, так ничего там и не понял или не захотел понять.

Да и зачем? У них, понимаешь, законы, а у нас незыблемое правило - “закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло”. Прокуроры, судьи, налоговая полиция и обычная милиция, все поголовно жалуются на то, что государство их явно недооценивает в долларовом эквиваленте. Приходится добывать доллары на стороне - брать взятки и закрывать глаза на тех, кто тоже берет.

Если российскому должностному лицу с зарплатой в триста долларов в месяц платят тридцать тысяч долларов за лекцию в аудитории избранных, то ясно же, что платят не за красноречие. Но в новой России никто на это не обращает внимания. Или жену министра неожиданно принимают в нефтяную, газовую или иную компанию и дают зарплату, о которой можно только мечтать. Причем до того она нигде не работала, но как только ее супруг занял министерское кресло, оказалась незаменимым специалистом. Братья, сыновья, дочери и прочая родня губернаторов, мэров и им подобных, как только глава семьи занимает свой пост, становятся главами компаний, снабжающих федеральный округ или город бензином, продовольствием, зерном, всем, что приносит семье большие деньги.

Читать и слышать об этом было противно, но больше всего злился Чумак на новых правителей за то, что убили они в нем надежду. Все готов был им простить, кроме этого. Растоптали, испоганили российские демократы саму идею демократии и похоронили всякую надежду на то, что Николай или его сын смогут жить в цивилизованном государстве.

* * *

В пересменок, когда еще не разошлась по домам утренняя и уже прибыла вечерняя смена, на главном выпуске толпился народ и стоял дикий галдеж. Николай не заметил, как за его спиной возникла сутуловатая фигура Никиты Говорина, вернувшегося на днях по окончании командировки из Америки.

-Бодяжничаешь? - Лениво поинтересовался он, наблюдая за тем, как шустро бегают по клавиатуре компьютера пальцы Чумака и на экране выстраиваются все новые строчки.

Вопрос Говорина мог бы поставить в тупик непосвященного в таинства тассовского жаргона. "Бодяжничать" от слова "бодяга" (по словарю Ожегова, "пустые шутки, болтовня") в ТАСС означало "творить не по обязанности". Большинство тассовцев снисходительно, а то и презрительно, относились к своим коллегам, которые писали статьи, комментарии и очерки в газеты и на радио или для родного агентства на основе сообщений зарубежных конкурентов и иностранной печати. О них говорили: "Бодяжничает" или "Бодягу сочиняет", тем самым подчеркивая, что человек занимается ерундой и что настоящий тассовец к журналистике прямого отношения не имеет.

-Нет, - ответил Чумак, - перевожу.

-Правильно, - одобрил Говорин. - Сейчас все переводят. У нас в редакции только этим и заняты.

-Чего переводят? - Спросил Николай без особого интереса.

-Банковские отчеты.

-Какие отчеты?

-Я ж тебе сказал: банковские. Нынче банков развелось в России тьма тьмущая, - поделился Говорин, - и каждый хочет быть похожим на всамделишный. Ни один, насколько я знаю, не связан с заграницей, но свои рекламные буклеты хочет видеть непременно на английском языке, чтобы все выглядело, как у взрослых. Хорошо платят, между прочим, по шесть долларов за страницу.

Рубль в то время таял на глазах, былой месячный заработок уходил за день, и американский доллар служил основой для всех расчетов. На ценниках в промтоварных магазинах рядом с цифрами стояли две буквы, "у.е.", условные единицы на новоязе, а в просторечье - доллары. Однако валюту в кассе стыдливо отвергали и отсылали в ближайший обменный пункт.

За переводы Николаю платили до трех долларов за страницу, и он проявил самый живой интерес к банковским отчетам, но Говорин его сразу осадил.

-Здесь своя мафия, - разъяснил он. - Чужаков не допускают.

-А тебя? - Спросил Чумак.

-Мне ни к чему. У меня свой бизнес, - последовал ответ.

-Не томи, рассказывай, раз уж начал. Или секрет?

-Никакого секрета. Я помогаю иностранцам перебрасывать на большие расстояния крупногабаритные грузы.

-Основал свою авиакомпанию?

-Вроде того, но вообще-то работаю за комиссионные.

Николай вспомнил, что тесть Говорина - генерал ВВС. Выходит, он обеспечивает военные транспортные самолеты, а зять поставляет иностранных клиентов. Государству вряд ли что-либо перепадало, зато генерал и его родственники не бедствовали. Рынок, понимаешь, как сказал бы Ельцин.

-Ты слышал, какая история приключилась в нашей редакции? - Спросил Говорин и, не дожидаясь ответа, продолжал: Недавно было голосование по всей конторе, знаешь?

-Я в отгуле был.

-Ну, а ты в курсе, что наш новый генеральный директор висит на соплях?

* * *

Такие слухи действительно ходили, потому что Митрофана Леонидовича Кротова при всем желании нельзя было причислить к ельцинистам. Он служил пресс-секретарем у заклятого врага Ельцина, Горбачева, залег на дно в августе 1991 года, а когда шеф вернулся из Фороса, то поставил своего человека во главе ТАСС. Во-первых, пригодится, а во-вторых, выяснилось, что Кротов брал взятки: по десять-тридцать тысяч долларов с иностранных журналистов за организацию интервью с президентом СССР. Об этом говорится в книге "Кремлевский заговор" со ссылкой на показания председателя КГБ Крючкова в ходе следствия по делу ГКЧП.

Вместо следственного изолятора Кротов угодил в кресло генерального директора ТАСС. Его предшественник пересидел лихолетье в отпуске и ввод танков в Москву не благословил, но тогда, под горячую руку, увольняли чуть ли не подряд всех, кто в нужный момент не подсуетился в демократы либо просто не вовремя засветился, как случилось с дикторами первого канала телевидения, которые вышли на работу по графику и зачитывали указы ГКЧП.

Иная судьба ожидала тассовского бонзу, оставшегося на хозяйстве во время отпуска верховного начальника. Накануне введения чрезвычайного положение его ночью вызвали на Старую площадь, проинструктировали и велели славно трудиться. Он взял под козырек и три последовавших дня строго следил за тем, чтобы все документы ГКЧП дошли до подписчиков и чтобы никакой критики в адрес ГКЧП не просочилось на ленту ТАСС. Преданность была оценена, и через полгода он поехал корреспондентом в США, хотя мог бы уйти на пенсию, но видимо, решил отдохнуть и заработать валюту для дома и семьи.

Чумак знал эту историю и не очень волновался за Кротова, в совершенстве владевшего искусством ловли рыбы в мутной воде. На первом этапе, пока еще свежа была ностальгия по "братским связям", он попытался удержать контроль над республиканскими информационными агентствами, филиалами ТАСС, под лозунгом сохранения "единого информационного пространства". Участники конференций в Москве охотно пили и ели за счет российского бюджета, но согласия не дали. Главам РАТАУ, БЕЛТАГ и иже с ними нравилась неожиданно свалившаяся на них самостоятельность, и расставаться с ней они не намеревались. Да и встали на дыбы новоиспеченные президенты бывших союзных республик.

Пришлось отказаться от идеи переименовать Телеграфное агентство Советского Союза в Телеграфное агентство стран Содружества, сохранив аббревиатуру ТАСС. После чего осталось лишь признать свою национальную принадлежность и выступить под двойным именем ИТАР-ТАСС (Информационное телеграфное агентство России-ТАСС), где ТАСС - нечто вроде фирменного знака и никак не расшифровывается. Мудрено, конечно, но что поделаешь?

Тогда же, на первом этапе, Кротов, не уверенный в прочности своих позиций, постарался выжать из нового поста максимум выгоды, и зачастил за границу, где провел больше времени, чем все его предшественники вместе взятые. Он навещал отделения и корпункты с целью знакомства и сбора дани. Наиболее дальновидные не скупились на дорогие подарки генеральному директору и вознаграждались продлением командировки до полной потери памяти о родине. Корреспондентов, не проявивших любви к новому начальнику, вскоре отзывали в Москву за недогадливость.

Кротов оказался в положении не просто главного администратора, а полного хозяина, и мог поступать, как ему заблагорассудится: судить, миловать и казнить. Контроля над ним не было, потому что он умел подлаживаться к властям, договариваться и угождать, беспрекословно повиновался, держался в тени, излучал довольство своим постом и на более высокий не претендовал. Его действительно устраивала нынешняя должность, поскольку позволяла жить припеваючи без особых забот и тревог.

Генеральный директор практически единолично распоряжался средствами, поступавшими из государственного бюджета на нужды ТАСС, а также имуществом агентства. Это открывало широкие перспективы для человека, идущего в ногу со временем, которое диктовало тащить в свою норку все, что тебе под силу. При этом следовало неукоснительно соблюдать одно правило - делиться с теми, кто способен схватить тебя за руку.

Кротов не понимал и не хотел понять сути работы мирового информационного агентства. От заслуженного члена номенклатуры это и не требовалось. Он решил, что валюта, которая уходит на получение собственной информации за границей, может принести более высокий доход, если ее пустить в дело в России. Поэтому многие корпункты закрыли, оголив целые континенты. ТАСС обходили и теснили на задворки национальные и зарубежные конкуренты, но это никого не волновало. Расходы уменьшались, но денег, необходимых агентству и его работникам, не прибавлялось. Они оседали в карманах тех, кто регулировал денежные потоки, судя по резкому росту их благосостояния - шикарные автомобили, дачи, импортная мебель, отдых за границей и так далее.

Вдохновленные рынком по-русски, чиновники старались делать деньги на всем. В огромном конференц-зале, где раньше проводили собрания, устраивали концерты и показывали кинофильмы, теперь обосновалась биржа. Трудно сказать, что там перепродавали, если вспомнить, что в то время национальное производство стремительно падало. Однако биржевики выглядели сытыми и довольными, носили дорогие костюмы и не знали, видимо, счет деньгам. Вместо общедоступного буфета в ИТАР-ТАСС открылся ресторан, куда заходили только дилеры, брокеры и прочие жулики в законе. Редакции сокращали, перетасовывали и сливали, чтобы освободить комнаты для таинственных коммерческих контор, не имевших никакого отношения к информационной деятельности. Новое оборудование закупали только у тех иностранных фирм, которые могли достойно отблагодарить заказчика крупной взяткой.

Специалисты высокой квалификации - инженеры связи и знающие себе цену журналисты - ударились в бега. Уходили в Интерфакс и газеты, на радио и телевидение, а те, кто оказался за рубежом, искали работу там. К перемене мест не тянулись только назначенные в ТАСС комитетчики, которые теперь сообщали всем и каждому, что подали-де рапорт об отставке. Им мало кто верил, потому что бывших КГБшников не бывает.

Тем временем в Москве стало модным для новых начальников получать поддержку трудового коллектива. Как показал опыт ряда учреждений, чем коллектив больше, тем проще заручиться его поддержкой. Достаточно сыграть на внутренних противоречиях, недовольных приструнить, командирам среднего звена посулить златые горы, и можно добиться трогательного единогласия. Так и поступил Кротов, но случилась накладка, о чем поведал Говорин.

По его словам, в день, когда во всех подразделениях ИТАР-ТАСС народ дружно выступал за Кротова, в редакции стран Америки произошло неслыханное - она отбилась от стада и все за малым исключением высказались против.

-Свихнулись на почве демократии, - осуждающе подытожил Говорин, благоразумно воздержавшийся в ходе голосования. - Но не тут-то было. Минут через десять в редакцию приходит главный редактор ИНОТАСС Сеня Пуксеев в сопровождении ответственного секретаря и просит созвать новое собрание. Потом первым берет слово и начинает нести чушь типа "лошадей на переправе не меняют". Заслуг у Кротова никаких, недостатков уйма, но кто в здравом уме станет возражать начальнику, от которого во многом зависит, поедешь ты в Америку или нет?

-Никто, - подыграл Чумак.

-Нет, - возразил Говорин, - нашелся один чудак, которого вскоре выжили из агентства, а остальные на одном дыхании выразили генеральному директору безоговорочную поддержку, хотя меньше, чем за час до второго голосования те же люди высказали прямо противоположное мнение. Такие дела.

-У нас по-иному и быть не может, - вздохнул Чумак. - Мнение начальства всегда ценилось выше собственного. Принципиальность хороша до тех пор, пока не противоречит интересам тех, от кого зависит твое благополучие.

-Святые слова, - одобрительно кивнул начинающий бизнесмен. - А тебе, кстати, привет.

-Спасибо. От кого?

-От Каменского.

-Ерунду городишь. Каменского в Лондоне убили, - поправил Чумак.

-Ошибаешься, - возразил Говорин. - В Лондоне убили его брата-близнеца, а он сам жив и здоров.

-Да расскажи ты мне все толком, - взмолился Николай.

-Значит, так. Послали меня как-то освещать открытие то ли выставки, то ли ярмарки, не помню. Ни тебе выпить, ни закусить - это помню точно. Ну, я, конечно, решил навострить лыжи, а тут подкатывает ко мне старичок и на чистом русском языке предлагает посетить ближайший бар. В былые времена я бы рванул от него, только меня и видели, но бывшим соотечественникам нынче почет и уважение. Короче...

-Ага, короче, пожалуйста, - перебил его Чумак.

-Не подгоняй, - обиделся Говорин, - а то забуду главное. В общем, выпил я, помнится, крепко за его счет, а он сослался на печень и налегал на минералку. Сказал, что рад видеть человека из Москвы и тут же вставил, что знаком с тобой. Когда старикан назвал твою фамилию, я, конечно, не стал скрывать, что мы с тобой трудимся в одной конторе. Он просил кланяться.

-Про рукопись ничего не говорил?

-Какую рукопись?

-Ладно, не имеет значения. А откуда ты знаешь, что в Лондоне убили его близнеца?

-Каменский рассказал.

-Странная история, - сказал Николай.

-Сейчас вообще все вверх тормашками, - утешил его Говорин.

-Кроме привета, Каменский ничего не передавал?

-Нет. "Кланяйтесь, - говорит, - Чумаку". Вот и все. Он твой приятель, что ли?

-Нет, просто деловой знакомый.

-А-а...- раздумчиво протянул Говорин, пожевал губами и добавил: Деньги у него, похоже, водятся. Если он захочет свой дом из Нью-Йорка перебросить в Лондон, мы вмиг организуем. Так ему и скажи при случае. Ну, я пошел. Пока.


Глава восемнадцатая. "ПИЛИТЕ, ШУРА, ОНИ ЗОЛОТЫЕ".

После смерти брата Иван Васильевич решил перебраться за океан. Оставаться в доме, хранившем память о трагедии, не было сил. Если раньше он проводил вечера у камина, сейчас достаточно взглянуть на любимое кресло, как к горлу подступал комок. Черт его дернул в тот день заниматься какими-то пустяками и просить брата принять гостя из Москвы, если сам задержится. Окажись они в комнате вдвоем, может быть, ничего бы не случилось. Откуда Федор мог знать, что впускает в дом не человека из московского издательства, а убийцу? Все, конечно, под богом ходим, всего не предусмотришь, а чувство вины гложет, не дает покоя.

К переезду понуждало и неожиданно привалившее наследство, за которым, как убеждал Фишер, лучше присматривать лично. Близнецы расстались вскоре после того, как из их жизни ушел отец. Иван Каменский готов был довольствоваться скромным жалованьем служащего почтового ведомства, а Федор лелеял иные планы, подался в Америку, преуспел в торговле недвижимостью и не раз выручал деньгами. Семьей ни один не обзавелся, и по завещанию брата Иван стал богатым человеком, мог путешествовать или жить где пожелает.

По прибытии в Нью-Йорк его вначале поселили на верхнем этаже небоскреба в самом центре, на Манхеттене. Оттуда рукой подать до любого места, обозначенного в брошюрах для иностранных туристов, и при желании - не выходя из дома наблюдать за чужой жизнью. Достаточно пройти из гостиной в миниатюрный садик на крыше, развалиться в шезлонге под полосатым навесом и приставить глаз к небольшому телескопу, позволявшему рассмотреть лица прохожих с высоты 54-го этажа. Оказываешься как бы в гуще событий, и остается только подмечать детали.

Видом сверху Иван Васильевич не ограничивался, довольно часто прогуливался по улицам, четко пронумерованным, будто книжные страницы, жадно впитывал новые впечатления, и не уставал восхищаться уходящими далеко в небо зданиями из светлого бетона и темного стекла. В их густой тени спасались днем от палящего солнца, а вечером они расцвечивались огнями, и можно было бесконечно любоваться красочной панорамой безбрежного города.

В ущельях улиц бурлила горной рекой многоликая толпа сурово озабоченных и вечно спешащих прохожих. Они двигались целеустремленно, напористо, будто били в одну точку, как струя воды из пожарного шланга. На первых порах Иван Васильевич непроизвольно смотрел по сторонам в поисках горящего здания, а потом привык и лишь старался не выбиваться из общего ритма. Давалось это нелегко, и вообще всего было слишком много: зданий, людей и автомобилей, и явный перебор шума. Наверное, нужно родиться и умереть в Нью-Йорке, чтобы оценить его по достоинству и назвать городом будущего, с учетом его планировки, застройки и комфорта для обеспеченных граждан, но не случайно, ему дали имя "города, который никогда не спит". Вечная суета, не умолкающий гул и непроходимая толчея быстро наскучили Ивану Васильевичу и стали действовать на нервы.

Не спасало даже близкое соседство Центрального парка, куда манили тенистые аллеи и возможность вздохнуть полной грудью, посидеть на скамейке в компании пенсионеров и присматривавших за детскими колясками мам и нянь. Вольготно, красиво и приятно, но только при дневном свете, а с наступлением сумерек жители Нью-Йорка без особой необходимости в парке не показывались. В это время он переходил во власть наркоманов, пьяных, бездомных и прочих обделенных судьбой людей, а с ними и днем-то не хотелось встречаться.

Пришлось подыскивать новую обитель, что оказалось крайне непросто даже при наличии больших денег. Впрочем, найти именно то, что хочешь, везде дается с трудом. Прошло четыре месяца, прежде чем Каменского повезли смотреть двухэтажный дом с тремя спальнями, уютным кабинетом, просторной гостиной, необъятной кухней и гаражом на две машины. Дом находился в тихом районе соседнего штата Нью-Джерси, застроенном однотипными особняками с аккуратными небольшими газонами перед фасадом и задними двориками, приглашавшими отдохнуть в тени деревьев после обеда.

Когда Иван Васильевич впервые увидел такое богатство, он всплеснул руками и пробормотал: "Куда меня занесла нелегкая? Зачем мне все это?" Но со временем оценил все прелести жизни на отшибе, в покое и тиши, одновременно в непосредственной близости от Нью-Йорка. При желании всегда можно было заказать такси и отправиться в театр, музеи или на выставки, и поездка не была обременительной. Даже при крайней загруженности шоссе и улиц она занимала не больше часа.

А уж район хоть куда. Высоченных заборов нигде не видно, но никто без согласия хозяина не переступит границу частного владения. Все городские удобства, а живешь, как в деревне. Все друг друга знают и приветствуют как добрых друзей, но в гости просто так, по-русски, не придут, обязательно позвонят по телефону, испросят разрешение. Во всей округе ни одного магазина и увеселительного заведения. В семье минимум две машины, и жены сами ездят за покупками, не тревожа по горло занятых супругов. Ни случайных гостей, ни прохожих, лишь патрульные машины полиции, денно и нощно охраняющие покой щедрых налогоплательщиков. Тишь, гладь и божья благодать.

Вначале раз в неделю появлялся садовник, темнокожий долговязый Джошуа, а потом поселился во флигеле уже в качестве шофера, когда было решено в целях экономии купить машину. С утра приходила убирать дом молодая мексиканка Кармен, с которой приходилось изъясняться жестами, потому что английский язык ей не давался. На кухне хлопотала толстая улыбчивая Джойс, кормившая вкусно и сытно, как и подобает даме такой комплекции. Сама любила поесть и о хозяине заботилась. Идеальная, казалось бы, женщина, если бы хоть на секунду могла закрыть рот. Да еще говорила с акцентом южных штатов, так что понять ее было затруднительно. Из-за этого Иван Васильевич пропускал мимо ушей, возможно, очень ценную информацию, но не чуточки не переживал. Сплетнями и пересудами брезговал, а интимной жизнью соседей не интересовался. Довольствовался своим обществом.

Глядя по утрам в зеркало во время бритья, он однажды с удивлением обнаружил, что видит еще крепкого мужчину. В возрасте, конечно, но мужчину подтянутого, без брюшка, даже румянец кое-какой на щеках просматривается. Видимо, сказывались регулярные прогулки на свежем воздухе, отсутствие мелких забот и тревог. Не приходилось думать о деньгах, ходить в супермаркет за продуктами, готовить, относить белье в стирку. Можно размышлять, писать, делать все, что в голову взбредет. Пришло душевное равновесие, и позабылись былые болезни.

-Знаешь, Иван, - сказал как-то Фишер, зачастивший в Нью-Йорк после переезда Каменского, - по-моему, жизнь в хороших условиях идет тебе на пользу.

Иван Васильевич расплылся в улыбке.

-Такой мужик не имеет права прозябать бобылем, - продолжал адвокат. - Давай подыщем богатую вдовушку из аристократической семьи. Например, дальнюю родственницу последнего российского императора. С фамильным гербом и драгоценностями. Все, как положено. Ты как на это смотришь?

Иван Васильевич недовольно поморщился.

-Не хочешь, значит? Пролетарская гордость заела?

-Семен Михайлович... - взмолился пунцовый Каменский.

Такое обращение означало, что дружеские отношения дали трещину. Фишер терпеть не мог, когда его величали по имени и отчеству. Его отец, молодой конармеец, назвал сына в честь героя гражданской войны, и даже свое имя поменял с Моисея на Михаила, чтобы добиться полного благозвучия. Однако неблагодарный сын не оценил жест отца и свято верил, что сочетание Семена с Михаилом воскрешает в памяти пышные усы, блеск сабель, запах конского пота и дикий крик "Даешь Варшаву!".

-Ну, хорошо, хорошо, - сдался Фишер. - Живи, как хочешь.

Каменский не возражал.

* * *

Жить бы Ивану Васильевичу да поживать, добра наживать, а он места себе не находил, искал применения своим силам. Натура была такая, ничего не поделаешь. Вот тогда и пришла в голову идея заново переписать рукопись. Когда предлагал ее издательству в Москве, считал, что все в порядке, но времена изменились, люди, вроде, тоже, а значит, в России появился новый читатель со своими запросами и требованиями, которые надо учитывать.

Что касается архива, с ним случился казус. Перед отъездом Каменский распорядился изъять его из банковского сейфа, где он хранился, и передать в дар Кембриджскому университету. Приняли с радостью и долго прочувственно благодарили. Многие историки, наслышанные об архиве от однокашников, подавшихся в разведку, давно точили зуб на эти бумаги. С их помощью кремленологи рассчитывали разоблачить вождей, а советологи надеялись вколотить лишний гвоздь в гроб почившего режима.

Однако, как вскоре выяснилось, зря исходили слюной. Архив содержал не оригиналы, а копии весьма невысокого качества. В ту лихую пору, когда Каменский-отец по крохам и зачастую с риском для жизни собирал бумаги, мутные фотокопии считались верхом совершенства, а теперь не внушали доверия. Конечно, при большом желании документы можно было использовать для шантажа всех, кто упомянут в списках агентов царской охранки, и заодно прижать их прямых потомков, но для серьезной научной работы они не годились, разве что в качестве курьеза.

Коротко говоря, опростоволосился Иван Васильевич и долго поминал нехорошими словами экспертов из британского шпионского ведомства, морочивших ему голову. Впрочем, как знать? Может, у них была своя задумка, и своего они добились - десятилетиями пугали архивом Каменского своих противников в КГБ, а партнеров в ЦРУ поддразнивали. Те бумаг не видели, приходилось верить на слово, гоняться за призраком и подставляться, а англичанам как раз это и требовалось. Мудрый народ англичане. С ними лучше не садиться играть в покер. Отлично блефуют.

Но и можно допустить, что при нужде передергивают карты. Джентльмены, если верить известной пословице, предпочитают честную игру, но в спецслужбах джентльмены не задерживаются, там иные правила. Так что кто мог помешать МИ-6 утаить самые ценные документы при передаче архива университету? Каменский не присутствовал при изъятии бумаг из сейфа, а опись легко переписать, переделать, подкупить кого надо. Иван Васильевич не верил, что архив отца оказался пустышкой, но доказать свои подозрения не мог.

Видимо, сходного мнения придерживались американцы, судя по тому, что квартиру на Манхеттене обыскивали дважды. Нет, следов не оставляли, работали профессионалы, но даже им не удалось сохранить прежний порядок вещей, а Иван Васильевич во всем, даже мелочах, привык соблюдать порядок. После переезда в новый дом спецслужбы оставили Каменского в покое, по-видимому, решив, что особо важные бумаги он не держит под рукой, что не было лишено оснований.

Для работы над рукописью требовался помощник, сведущий и легкий на руку. В Америке к тому времени русскоязычных специалистов разного профиля было пруд пруди. Подающие надежды кандидаты и доктора наук, немолодые профессора и недавние выпускники университетов, все, у кого хорошо работала голова и руки, потянулись за границу. Дома у них не было ни денег, ни перспектив. Нечто похожее на зарплату не выдавали месяцами, а постепенно пустеющие помещения научно-исследовательских институтов и лабораторий захватывали коммерсанты. Они плодились, как кролики, и отличались сходной прожорливостью. Если что-то оказывалось несъедобным, зарывали в землю. На всякий случай.

Среди великого множества жадных на работу и головастых соотечественников найти нужного специалиста казалось, на первый взгляд, задачей легко разрешимой, но при зрелом размышлении, крайне не простой. Требовался не просто деловой и трудоспособный помощник, а человек, которому можно вполне довериться. Кроме того, предстоящая совместная деятельность предполагала постоянный и тесный контакт, некое родство душ и взаимную заинтересованность в конечном результате. Не хотелось нанимать чужака, которому придется с утра пробиваться сквозь сплошной поток машин, а потом думать о том, чтобы не задерживался допоздна. В идеальном варианте - поселить бы рядом. Благо, помещений достаточно. Но тогда надо хорошо приглядеться к кандидату. Одно дело работать вместе, а жить в одном доме...ох как сложно.

На выручку опять пришел Фишер.

-Ты помнишь хохла из московского издательства, который приезжал к тебе в Лондон? - Спросил он.

-Конечно, помню, - отозвался Иван Васильевич, улыбаясь при воспоминании. - Интересный человек. Голова, правда, глупостями забита, но мозги остались. Почему спрашиваешь?

-Книгопечатание в России и редакторское ремесло он знает. Это раз. Не один год работал на Западе, своими глазами видел, что жить здесь неизмеримо лучше, чем дома, но родину не бросил. Значит, она для него не пустой звук. Это два. Твоя рукопись для него, видимо, не просто куча исписанной бумаги. После гибели Федора он тоже натерпелся немало. Это три. И, наконец, нам обоим понравился. Не говоря уже о том, что моя семья перед ним в неоплатном долгу. Жизнь в России нынче нелегкая. Так сделаем доброе дело и поможем хорошему человеку. Пригласим сюда, и будем платить в долларах.

-А если он откажется? - Засомневался Каменский.

-Тогда и будем думать.

Иван Васильевич взял пару дней на размышления, а потом попросил Фишера связаться со старым знакомым.

* * *

К тому времени Чумак распрощался с работой, которую знал досконально, очень любил и делал хорошо. Некогда ходил на службу, как на праздник, но советская власть позаботилась о том, чтобы жизнь не казалась сплошным праздником. Свою ложку дегтя влили демократы российского разлива, и пришлось искать лучшей доли. На то были причины моральные и, не в последнюю очередь, материальные. Больше всего тяготило сознание того, что остался не у дел, явно не в своей тарелке. Агентство перерождалось на глазах, о чем Николай оповестил генерального директора ИТАР-ТАСС.

"Вы создали условия, которые исключают мое дальнейшее пребывание в агентстве, - писал Чумак в своем заявлении (копия - в отдел кадров). - Вам удалось практически разрушить крупнейшую в стране, уникальную информационную структуру и насадить порядки, при которых невозможен творческий рост, а профессионализм уступил место угодничеству и коммерческим изысканиям. У меня нет иного выхода, как уволиться из агентства. Нет, не по собственному желанию. Меня вынуждают обстоятельства, возникшие в результате Ваших усилий превратить информационное агентство в частную лавочку".

Подбирать слова, стесняться в выражениях не было нужды. Прошли те времена, когда существовал один работодатель, государство. Теперь можно устроиться у частника, который и платит больше, и не ворует из собственной кассы. Во всяком случае, так хотелось думать, чтобы найти лишнее оправдание своему поступку. Расставаться с агентством - все равно, что резать пуповину. Но иного выхода не было.

При всеобщем разгуле свободы слова и печати, когда каждый пытается высказать свою точку зрения, работать в ИТАР-ТАСС, казалось бы, лучше и легче, чем при прежней власти, но получалось прямо наоборот. Свободы действительно много, а жить не на что. Правительство постоянно ссылалось на скудость средств, хотя содержало также АПН. Ни одна страна не могла позволить себе такой роскоши, а Россия имела два государственных информационных агентства. Наверное, исходили из того же принципа, что и при создании многочисленных спецслужб, топтавшихся на одном месте и путавшихся под ногами друг у друга.

Естественно, ИТАР-ТАСС существовал на голодном пайке, деньги из бюджета приходили нерегулярно и едва покрывали текущие расходы. Зарплата, низкая еще с советских времен, по сравнению с газетами, значительно отставала от роста цен, а для ее повышения предлагалось изыскивать внутренние ресурсы. Проще всего, конечно, сократить штаты, как поступают в трудной ситуации на Западе, но это всегда вызывает возмущение обиженных масс и может породить беспорядки. Посему придумали воистину иезуитский способ.

Заведующего редакцией (бригадира) вызывает главный редактор (начальник цеха) и говорит в тиши кабинета, без свидетелей:

-Вы тут все на зарплату жалуетесь.

-Так едва на жизнь хватает.

-Если хочешь, положение можно исправить.

-Как?

-Надо повысить производительность труда.

-Куда дальше?

-Ты не перебивай, а слушай внимательно.

-Слушаю.

-Надо уволить пару-тройку человек, а их зарплату распределить среди сотрудников.

-Ребят жалко.

-Ты себя лучше пожалей.

Что делать? Здесь либо подавать в отставку, либо действовать по указке. Харакири в России не в почете, и редакцию покидают молодые, неженатые и бездетные, совсем не обязательно самые ленивые и бесталанные. Об их судьбе никто не заботится. Каждый сам за себя, рождается и умирает в одиночку. Никакого насилия сверху, все по инициативе снизу. Рыночная демократия, понимаешь.

Но и в условиях демократии ИТАР-ТАСС не расслаблялся и сохранял стойку "Смирно!". Его возглавляли не управляющие, а советские управленцы, бывшие партийные и комсомольские функционеры, не способные и не желавшие самостоятельно, без указаний сверху в письменном виде, на ходу перестраиваться и зарабатывать деньги в новых условиях трудом, а не с помощью мелких махинаций и воровства.

Ради этого пришлось бы серьезно заняться информацией, набирать в штат только квалифицированных журналистов, заинтересовать и привлечь читателей, расширить круг подписчиков, а народ служивый, взращенный в партийной казарме, приучен ждать команду и беспрекословно выполнять приказ. Ни на что иное он не пригоден, если не считать умения брать взятки и обогащаться за счет казны.

ТАСС был государственным предприятием, которое перемалывало зерно новостей в муку информации, а из нее пекли обычный хлеб и сладкие булочки, пресные оладьи и причудливые торты. Случались и блины, выходившие комом. При господстве идеологии информация неизбежно страдает, но худо-бедно, наладили производство и выпускали продукцию, пользовавшуюся массовым спросом. За качеством не гнались, уповали на количество, которое при плановой экономике, говорят, переходит в качество.

ИТАР-ТАСС не стал главным игроком на рынке новостей, а скатился в разряд заштатных контор. Канцеляристы, пришедшие на смену журналистам, устраивали возню вокруг бумаг: исписывали и переписывали, ловчили переложить со стола на стол, редактировали и согласовывали, подкалывали и подшивали, лишь бы не оказаться последней инстанцией. Корреспондентов еще держали, потому что положено, но гораздо лучше себя чувствовали, когда имели дело с текстами, поступавшими из всевозможных министерств и ведомств. С ними просто: выпускай на информационную ленту, не задумываясь над содержанием и стилем изложения, слово в слово, и бог с ним, с русским языком. Кому надо поймут.

Такая практика напоминала недоброе прошлое, когда из ЦК КПСС приходили директивные "задиктовки", абсолютно безграмотные и беспомощные, которые следовало предложить газетам в первозданном виде, не меняя и запятой. Там говорилось, к примеру, что массовое самоубийство членов религиозной секты, переехавшей из США в Гайану, - не следствие безумия верховного жреца, а происки ЦРУ. Корреспонденты ТАСС в США и Латинской Америке приводили иные факты, но кто их посмеет опубликовать в советской печати, если они противоречат версии, разработанной на Старой площади?

В ИТАР-ТАСС творческая работа не поощрялась, а строго наказывалась. В конторе, как заведено в России испокон веков, вольнодумцев не держат, истово выполняют приказы и тем, казалось бы, живут, но жалованьем не довольствуются и смотрят в руку. Если в руке ничего не проглядывается, разговора не получается. Чумак, возможно, тоже не отказался бы от взятки, но никто ему, естественно, не предлагал, так что вопрос о его неподкупности или коррумпированности не возникал. Перебирать бумаги, да еще по ночам, в казенном доме на зарплате, схожей с больничной капельницей, становилось невмоготу.

Конечно, Николай не упускал случая, если звонили из газеты, лишенной своей сети корреспондентов за границей, и просили написать статью по свежим следам новой сенсации. Выполнять заказы было не трудно, так как фактический материал имелся в изобилии. По соглашениям, заключенным еще в советские времена, все мировые информационные агентства обменивались своими службами бесплатно. В здании на углу Тверского бульвара и улицы Герцена при желании можно вызвать на экран монитора или просмотреть телетайпную ленту Рейтера, Ассошиэйтед Пресс либо иного западного всезнайки и получить самые последние и подробные сведения о любых событиях, происходящих в мире.

В былые времена, когда Николай возвращался с работы домой, жена дотошно расспрашивала о том, что творится в стране и за ее пределами. А в выходные дни родители Лены приглашали на обед или приходили в гости специально для того, чтобы послушать всеведущего зятя. Особой популярностью пользовались пересказы сообщений западных корреспондентов из Москвы, дополнявшие "вражеские голоса", которые исправно слушала вся семья.

В ТАСС подобную информацию бережно складывали в особую "московскую папку", содержанием которой живо интересовались в КГБ. На Лубянской площади неусыпно следили за тем, как и о чем сообщают зарубежные писаки, прописанные по месту рождения в лагере недругов советской власти. Не в меру ретивых журналистов, знающих русский язык и понимающих происходящее в СССР, надлежало вовремя выслать на родину, пока не докопались до сокровенных тайн Кремля. Заодно в кабинетах под сенью памятника Дзержинскому узнавали много нового и интересного о жизни собственной страны.

Необходимость в такой работе временно отошла на второй план со сменой власти в стране. Президент неожиданно продемонстрировал тягу к свободе слова и издал специальный указ об открытии в Москве представительства Радио "Свобода". Той самой радиостанции, которую гневно клеймила советская печать как лживую прислужницу империализма. Одновременно и нелогично - если бессовестно лгут, значит, можно не обращать на них внимания - ее глушили на всех диапазонах, вынуждая любознательных советских граждан сидеть возле радиоприемников по ночам, когда слышимость несравнимо лучше.

Почему "Свободу" выделили среди всех других западных вещателей, работавших в Москве без президентских указов? За что ей выпала такая честь? Приближенные терялись в догадках, а те, кому довелось посидеть за столом с президентом, лишь загадочно ухмылялись. Они знали, что хозяин все делает спонтанно, и поэтому никто и никогда не сумеет предугадать его действия. В том же духе, стремительно и непредсказуемо, он вершил дела государства.

* * *

Прежнюю идеологию втоптали в грязь, но взамен ничего не могли придумать, как ни тужились. Былые потенциальные противники в одночасье стали партнерами, а бывшие союзники бросились врассыпную. Никто толком не знал, кого считать врагом либо отнести к друзьям. За иностранцами по-прежнему присматривали (КГБ не привыкать к перемене названий, а какая же власть без тайной полиции?), но за творчеством западных журналистов следили уже не так зорко, как прежде. Отечественная пресса откалывала такие номера, что стражам чистоты души и помыслов новой общности, россиян, оставалось только беспомощно разводить руками.

Со времен горбачевской гласности, когда вначале вполголоса, а затем и в открытую начали критиковать советскую власть и порядки, газеты и журналы пошли нарасхват. Тиражи популярных изданий, прежде ограниченные ЦК КПСС, чтобы люди читали "Правду" и "Известия", побивали мировые рекорды. С раннего утра, задолго до открытия, возле киосков Союзпечати, торговавших в ту пору только печатной продукцией, выстраивались огромные очереди. Люди мокли под дождем или стыли от мороза, но стоически ждали, с риском опоздать на работу, чтобы купить свою газету, а чаще - несколько газет и журналов. Чумак тогда подписался на все, что мог, но тоже мерз и мок у киоска, потому что начинали выходить новые, лихие и любопытные, издания.

Шоковая терапия, прописанная больной стране вместо нормального лекарства, быстро разделалась с очередями. В витринах киосков появились разноцветные банки и упаковки с иноземными надписями, сигареты и зубная паста, всякие твиксы, сникерсы и прочая дребедень. Взрыв цен взвинтил стоимость печатного слова до высот, недоступных простому смертному, и бросил народ на растерзание телевидению, работавшему под лозунгом "из всех искусств для нас важнейшим является секс". Свободу слова восприняли как возможность кувыркаться в постели и ковыряться в чужом грязном белье, лишь бы не расстраивать зрителей новостями одна хуже другой. Куда проще демонстрировать интимные части тела и вслух гадать, кто с кем спит, чем обсуждать реальные проблемы, волнующие зрителей.

Старая власть была насквозь лживой, по сути своей лживой и гораздо лучше умела скрывать факты, чем править. Новые правители сумели перещеголять своих предшественников и врали бессовестно, постоянно и без особой, казалось, на то нужды. Этим занимались политики всех мастей от министров до московских префектов, новая разновидность болтливых бездельников - политологи, ядовитые либо сладкоречивые журналисты, прикормленные эксперты и специалисты. Выступая по телевидению, радио и в печати, все, видимо, считали зрителей, слушателей и читателей дураками, не просто юлили и изворачивались, передергивали цифры и факты, а нагло, в глаза, лгали.

Неписаное правило гласило: если высшие чиновники клятвенно заверяют, что чего-то не будет, значит, будет обязательно. За обещанием президента лечь на рельсы, чтобы помешать дальнейшему росту стоимости жизни, грядет новое повышение цен. После того, как глава Центрального банка дает руку на отсечение, что денежной реформы не допустит, происходит обмен денег. Когда президент твердо заверяет, что девальвации не будет, можно смело предсказать резкое падение курса рубля по отношению к американскому доллару. Официальные утверждения, будто президент абсолютно здоров, означали, что он дышит на ладан. Свобода слова стала свободой выражения.

Прежде сулили светлое будущее, а теперь тупо повторяли, что надежда умирает последней. Эти заклинания напоминали эпизод из "Золотого теленка", книги, которую Чумак знал почти наизусть. "Пилите, Шура, они золотые", - внушал Паниковский, хотя уже понял, что украденные у подпольного миллионера Корейко гири отлиты отнюдь не из благородного металла. Старый жулик пытался оттянуть момент возмездия, который должен был наступить, когда простоватый Шура Балаганов осознает, наконец, что трудится понапрасну и устроит взбучку своему напарнику.

Новым вождям России достался в наследство народ, готовый глотать чугунную пыль всю жизнь и не задаваться лишними вопросами. Рабочим и служащим месяцами не выдавали зарплату, зимой лишали отопления, отключали электричество в районах и городах, но протестовали лишь те, кого это непосредственно затрагивало. Остальные помалкивали. Расследования тележурналистов и газетные публикации о коррупции в Кремле тешили публику, но никаких мер не принималось, что не вызывало даже глухого ропота. Дважды за одно десятилетие власть обобрала население, лишив всех сбережений, и ничего, сошло с рук. Уникальный народ, и его уникальность объясняет, почему он живет именно так, а не иначе.

Измученные и потрепанные советской системой, взбудораженные и преданные новой властью, жители России никому и ни во что не верили. Лишенные прошлого и будущего, они погрязли в настоящем и помышляли только о хлебе насущном. События, происходившие за границей, их не трогали и не волновали. Своих забот полон рот. Информация падала в цене. Тиражи нормальных газет сократились до прожиточного минимума, и резко выросло предложение печатной продукции, подменяющей события и факты сплетнями, слухами и сенсациями. Спрос на международную журналистику упал до критической отметки, и заказы из газет поступали Чумаку все реже.


Глава девятнадцатая. ПО ТУ СТОРОНУ ХОЛМА.

Источники дополнительного заработка иссякали один за другим, и теряла всякий смысл утомительная работа на главном выпуске ИТАР-ТАСС с неизбежными ночными бдениями, что отражалось на здоровье и семейной жизни. Еще больше угнетала и душила казарменная атмосфера, перенасыщенная углекислым газом чинопочитания и лизоблюдства, непременных атрибутов присутственных домов России. Если начальник любит собирать почтовые марки, находчивые и предусмотрительные подчиненные тут же заводят собственные кляссеры. Если президент играет в теннис, челядь приобретает ракетки, надевает шорты и проводит на кортах больше времени, чем уделяется государственным проблемам.

Недостаток кислорода и полное отсутствие перспектив мешали жить и работать. О поездке корреспондентом за границу не приходилось и думать. Для этого надо было не просто служить генеральному директору верой и правдой, но прислуживать, льстить и угождать. Никакие прошлые заслуги и профессиональные качества в расчет не принимались. Хозяин - барин, и только он решает, кому быть и кого бить. Вспомнилась старая английская присказка: трава всегда кажется более сочной и зеленой по другую сторону холма, и Чумака неудержимо потянуло на волю.

Первой мыслью было постучаться в Интерфакс, основанный на коммерческих началах, информационный выкидыш в пору перестройки, который успешно обходил ТАСС на крутых поворотах гласности. Николай навел справки и выяснил, что частники действительно платят больше, но уходить с обжитого места не спешил. Желание поменять шило на мыло пропало, когда обратил внимание на поведение кремлевского репортера Интерфакса во время показа по телевидению монологов президента с прессой.

Представитель, вроде, независимого агентства всегда светился в первом ряду особо приближенных журналистов, тянулся в струнку, жадно ловил каждое слово, и, при включенном магнитофоне, деловито чиркал в блокноте, не сводя преданного взгляда с Ельцина. Нечто подобное Чумак наблюдал ежедневно в ИТАР-ТАСС, представил себя на месте коллеги, поморщился и понял, что не сумеет войти в роль.

Можно было, при желании и связях, устроиться пресс-секретарем пожилой или молодой да ранней политической партии - а уж их-то развелось, как червей в навозе - или попытаться войти в пресс-службу коммерческого банка, иностранной фирмы, министерства, ведомства или одной из палат разноголосого собрания депутатов. Назвать парламентом эту контору, толкущую ступу в воде, язык не поворачивался. Жалованье там обещали высокое и стабильное, потому что переманить знающего себе цену и опытного журналиста на холуйскую должность удавалось не всегда, а нужда в таких кадрах ощущалась с каждым днем все острее.

В нынешнее лихолетье, когда практически у всех мелькающих по телевизору деятелей от политики и коммерции все шкафы ломятся от скелетов прежних грехов, каждому хотелось выглядеть чистым и непорочным, мягким и пушистым. Значит, никак не обойтись без хорошо налаженной и умелой саморекламы, чтобы не торчали на виду клыки и оружие, а следы крови и грязи были густо усыпаны лепестками роз.

В погоне за привлекательным имиджем и высоким рейтингом (не нашлось достойных эквивалентов в русском языке, как и в жизни России) дальновидные и очень богатые люди, осознававшие, что политические игры открывают новые перспективы наживы, захватывали газеты, радиостанции и телевизионные каналы, баллотировались в мэры, губернаторы, Думу. Самые наглые и нечистоплотные участвовали в президентских гонках. Они прекрасно понимали, что шансов на успех у них нет, но уж очень хотелось увидеть себя на телеэкране и заодно публично похвастаться завидным крупом молодой жены.

А те, кто, кормился из государственного бюджета, были вынуждены обходиться собственными отделами или департаментами по связям с общественностью, а, по сути, рекламными бюро. С той лишь разницей, что они старались всучить потребителю не реальный, хоть и залежалый, товар, а выставляли на продажу испорченный воздух. Потому и понадобились пресс-отделы, как глоток воздуха утопающему, но их создание проходило с тяжкими стенаниями и скрипом.

Для столоначальников затея чуждая, чреватая неприятными сюрпризами. Они привыкли к тому, что каждый человек и каждая бумага знают свое место. Посетители обязаны загодя записываться на прием, смирно томиться в очередях, униженно просить и почитать за честь, если их соблаговолят хотя бы выслушать. Теперь, видите ли, нужно самим искать любви у прессы, часто задающей нескромные вопросы, отвечать на которые себе дороже. Быстро шевелить мозгами бюрократы не были приучены. Им требовалось укрыться за спинами краснобаев и коммивояжеров. К их числу Чумак не принадлежал, торговать гнильем не умел и решил податься в газету. Тем более что знакомые в печати были везде, но нигде не просматривалось подходящей вакансии.

Выручил новый знакомый, бывший корреспондент в Братиславе, который перешел, как и многие другие пишущие журналисты, из ИТАР-ТАСС в газету. По старой привычке он старался поставить в номер самые свежие новости и часто обращался за помощью к прежним коллегам. Николай охотно шел навстречу, не раз публиковался на первой полосе и хорошо себя зарекомендовал. Когда редактор международного отдела "Нашей газеты" вспомнил, что его бабушка по материнской линии была еврейкой, и переехал на постоянное место жительства в Германию, на освободившееся место пригласили Чумака.

-Конечно, это лучше, чем ваша потогонная система, - сказала Лена, когда Николай поделился с ней последними новостями. - Ты же вкалываешь дни и ночи напролет, как негры на конвейере Форда, а результаты разные. У вас платят меньше, а у них продукция на порядок лучше.

-С качеством действительно вечные перебои, - согласился Николай. - Мы по старинке уповаем на количество. Вот только негров ты зря обижаешь. За ними стоят могущественные профсоюзы и масса организаций по защите гражданских прав и свобод. В сегодняшней Америке дешевле обидеть белого, чем чернокожего. Затаскают по судам и по миру пустят, если не посадят всерьез и надолго. Помнишь, как-то судили, если не ошибаюсь, во Флориде или Калифорнии известного спортсмена и актера? Имя, к сожалению, выскочило из головы. Ты не помнишь?

Лена отрицательно мотнула головой.

-Ну, не так важно. Шума было на весь мир. Вину подсудимого доказали и... оправдали, хотя ясно было, что отпускают на свободу убийцу. Конечно, приняли к сведению его широкую популярность, но решающую роль сыграл темный цвет кожи. Видимо, побоялись дать ему срок, чтобы не быть обвиненными в расизме.

-Хорошо, с неграми все понятно. Ты в худшем положении. Меня больше интересует, что ты надумал с газетой.

-Решил принять их предложение.

-Вот и молодец, - похвалила мужа Лена, облегченно вздохнув. - Надеюсь, теперь мы сможем общаться не только по телефону.

-Я тоже на это рассчитываю, - улыбнулся Николай. - Насколько я понял, газете важен результат моего труда, а не присутствие на рабочем месте, как в агентстве. Писать я люблю и, прости за нескромность, умею, дело свое знаю. Есть, конечно, своя специфика, и многому придется учиться, но это не страшно. Особенно приятно, что никогда не нужно спешить. Номер должен быть готов к определенному сроку, а потом хоть трава не расти, отдыхай.

-А если в мире произойдет нечто экстраординарное?

-На моей памяти "Правду" переверстывали только один раз - когда убили Джона Кеннеди. Правило такое - как только макет газеты ушел в типографию, редакция почивает на лаврах. Что бы ни случилось, подождет до следующего номера. В общем, это не ТАСС, где все работают круглосуточно, и только успевай поворачиваться.

-Выходит, наступают лучшие времена? - С надеждой спросила Лена.

-Поживем-увидим, - с некоторым сомнением в голосе ответил Николай. - Во всяком случае, завтра позвоню в газету и скажу, что готов слиться с ними в едином порыве.

* * *

В этом решении большую роль сыграло мнение, сложившееся у Чумака, о "Нашей газете". Ее редакционная политика была созвучна собственным мыслям, тревогам и переживаниям, нравились многие статьи и молодые задиристые авторы, с которыми довелось познакомиться, скучая в общей очереди за гонорарами возле бухгалтерии. Импонировал и главный редактор Евсей Григорьевич Михайлов, слывший большим либералом и убежденным демократом еще с советских времен. Среди диссидентов, однако, никогда не числился, умело балансировал на границе между дозволенным и самиздатом. Да и трудно ожидать, чтобы в ту пору могли доверить ответственный пост человеку, благонадежность которого вызывала сомнения в аппарате ЦК КПСС.

В детстве писал романы и пьесы, не пользовавшиеся успехом даже в кругу семьи, а повзрослев - доносы, способствовавшие карьерному росту. Грамотная кляуза на главного редактора помогла молодому журналисту занять первый высокий пост, и его талант высоко оценили в КГБ, что позднее открыло возможность брать интервью у влиятельных людей. Михайлов возглавлял не одно печатное издание, на показ творил добро, а получались мелкие гадости. Жил в почете и достатке, обеспеченный всеми номенклатурными привилегиями, при Брежневе и его недолговечных преемниках, а Горбачева провожал в отставку, суетясь вокруг телекамер перед тем, как в прямом эфире будет объявлено о скоропостижной кончине СССР.

В журналах и газетах, которыми руководил Евсей Григорьевич, изредка появлялись статьи, вызывавшие бурю восторга на убогих кухнях фрондирующей интеллигенции. Авторы подобных материалов позволяли себе не просто отклониться от генеральной линии правящей партии, а уйти так далеко в сторону, что терялись из виду заветные сверкающие вершины или сияющие высоты, кому что нравится. По тем суровым временам появление критического материала - смелость неслыханная, за что главного редактора следовало гнать в три шеи и незамедлительно отлучить от кормушки.

Но Михайлов был не лыком шит и подстраховался, сочинив цикл публикаций во славу Ленина, а строго наказывать верноподданного, громогласно славящего кого и когда потребуется, на Старой площади было не принято. Евсея Григорьевича мягко журили и для порядка отчитывали, он прилежно каялся, после чего оказывался на новой завидной должности. Из номенклатурной обоймы выпадали только по крайней глупости либо за предательство интересов жующих рядом высокопоставленных товарищей по партии.

С приходом Ельцина, когда хлебные должности понадобились его приближенным, давним знакомым и самым стойким собутыльникам, Михайлов подался на вольные хлеба, прихватив с прежнего места работы пару популярных журналов. Как можно присвоить печатное издание, Чумак не знал, но догадывался, что это дано немногим. Под эти журналы - или за прошлые заслуги, или с видом на будущие услуги - мэр Москвы одарил Евсея Григорьевича тремя зданиями в центре столицы.

Откуда у мэра такие полномочия, почему его решение никто не оспорил, Чумак тоже не знал. Но тогда самые сообразительные люди, находившиеся в фаворе у правителей, получали во владение дома, особняки и целые столичные кварталы. Отдельные жильцы негодовали, но кому какое дело до жильцов? В ту пору многие меняли призрачную власть на реальную собственность, что легко вписывалось в программу правительственных реформ, ставивших целью как можно быстрее поделить среди немногих все, что прежде принадлежало всем.

Своими новыми приобретениями Михайлов распорядился так, будто родился и вырос при капитализме. Два здания он отдал в аренду энергичным коммерческим структурам, а в третьем поселил свою личную газету. Она была нужна ему лишь для того, чтобы тешить самолюбие. Не мог Евсей Григорьевич, как простые смертные, тихо уйти на заслуженный отдых. Мужик еще крепкий, здоровье не подводит. Не дома же сидеть. Очень хотелось быть по-прежнему на виду, чтобы приглашали на важные приемы и телевидение, чтобы советовались и прислушивались к его словам. Пенсионера вряд ли позовут, а главного редактора - вполне.

Газета, правда, спросом не пользовалась, но и это поправимо, если постараться. Сотрудникам редакции ненавязчиво предложили раздавать бесплатную подписку родственникам, друзьям и соседям. Тираж вскоре чуть-чуть подрос, но расходы оставались прежними.

Содержание заведомо убыточной газеты стоило немалых денег и подрезало личный бюджет главного редактора, обожавшего светскую жизнь. Тогда Михайлов выгодно продал оба журнала, наследие прошлого, но два доходных дома остались при нем. В третьем потеснили и сбили в кучки отделы, лишили отдельных кабинетов самых нерасторопных обозревателей и отвели пару этажей под коммерческий банк и торговую фирму. "Пример ИТАР-ТАСС заразителен", - подумал Чумак, наблюдая за перестройкой в газете, а позже узнал, что Михайлов и Кротов - большие друзья.

Как только в здании появились люди при деньгах, в буфете заметно подскочили цены, и сотрудники газеты стали приносить на работу домашние бутерброды. Электрические чайники, кипятильники и даже самовары имелись везде, где стояли письменные столы. Когда лифт не работал, по пути на свой пятый этаж Чумак сталкивался на лестнице с мрачными охранниками в ядовито-пятнистой форме, провожавшими его недобрыми взглядами. В малиновых пиджаках журналисты не щеголяли, золотых цепей не носили, так что ничем не походили на привычных для охраны клиентов банка или фирмы.

По правде говоря, Михайлов не был ни вольнодумцем, который далеко не всегда задумывается над последствиями своих речей и поступков, ни твердолобым последователем генеральной линии из тех, кто слепо следуют полученным свыше указаниям. Он был рядовым приспособленцем. Науку выживать постигал еще при Сталине, и так сумел себя поставить, что легко вписывался в любую смешанную компанию и сложную ситуацию, из которой находил, как минимум, два выхода.

Он мог понравиться и власть предержащим, и власть ненавидящим. О его славном прошлом и престижном нынешнем статусе свидетельствовала стоявшая на столе в новом кабинете “кремлевка” или, как ее чаще называли, ”вертушка”, позволявшая без проволочек, напрямую, переговорить с высшими сановниками государства на службе или на даче. Таких телефонных аппаратов спецсвязи, украшенных прежде гербом СССР, а ныне - двуглавым орлом, удостаивались далеко не все главные редакторы газет и журналов.

* * *

Подробностями биографии обитателя кабинета со специфическим телефонным прибором щедро делилась с Чумаком Наталья Федоровна Соколова или "просто Наташа", как она отрекомендовалась при первой встрече. Оба были в том возрасте, когда принято величать друг друга по имени и отчеству, но среди журналистов это было не заведено. Исключение составляли важные начальники. В их случае даже старые друзья обращались к бывшему коллеге по всей форме, опуская лишь звание. К этой категории Николай не принадлежал: отсутствовали должная солидность и осанка.

В редакции ему отвели отдельную небольшую комнату, где с трудом размещались два потертых письменных стола, четыре шатких стула, нечто вроде подставки для чайника и ветхий книжный шкаф, заваленный сверху донизу пыльными кипами старых газет. По сравнению с главным выпуском ИТАР-ТАСС, не уступающим по размерам баскетбольной площадке, конура, да и только, но Чумаку сразу понравилось. Здесь можно работать спокойно, в тишине, не отвлекаясь на вечный шум и посторонние разговоры, сопутствующие деятельности информационного агентства.

К современной технике в редакции относились с явным пренебрежением, потому что главный редактор ее не знал и не считал нужным тратить собственные деньги на покупку непонятных новинок. Газетчики писали от руки или на пишущих машинках эпохи застоя и небывалого единства партии и народа, вскормленного высокими мировыми ценами на нефть. Единственный компьютер скучал без употребления в отделе оперативной информации, и на присаживавшихся к нему молодых репортеров поглядывали с сочувствием. Чумак был вынужден вспомнить молодые годы, когда на листах бумаги печатали, потом редактировали, отдавали профессиональным машинисткам, исправляли опечатки, а в конечном итоге, осененные новыми идеями, начинали все с самого начала.

Международный отдел "Нашей газеты", специализировавшейся почти исключительно на внутренней тематике, состоял всего из двух человек: Николая и Наташи. Михайлов как-то честно признался, что дотошно разбираться в событиях, происходящих за границей, ему недосуг, да и нет особого желания, так как большого интереса к ним не питает. Жизненный опыт подсказывал, что все самое важное случается внутри страны, так что зарубежная полоса, по-видимому, существовала для полноты картины. Что это за газета, если в ее штате не числятся специалисты-международники?

Наташа не имела к ним никакого отношения. Филолог по образованию, она в совершенстве владела русским словом, слогом и стилем, но с иностранными языками не дружила и за границей бывала только в туристических поездках. Зато знала всю подноготную газетного дела и оказалась расторопной помощницей, способной вовремя и, кстати, дать мудрый совет. Она начала работать в печати, когда Николай еще учился в институте, сменила несколько газет и журналов, нигде долго не задерживалась, но приобрела нужные навыки и хранила массу интимных секретов бывших сильных мира сего.

Если бы ей случилось написать мемуары, читающая публика могла бы узнать много нового и интересного о некогда высоко чтимых и уважаемых людях. Однако ей это никогда не приходило в голову, потому что излагать свои мысли на бумаге Наташа не любила или не умела. Она была бесценным техническим работником и мастером устного творчества.

Крайне разговорчивыми оказались и ее подруги, заскакивавшие в международный отдел, чтобы познакомиться с новым редактором, посудачить, поделиться новостями и сплетнями или просто потрепаться. Николай вскоре обнаружил, что дамы составляют в редакции решающее большинство. Только командные высоты занимали мужчины, да и то не во всех отделах, а кадрами руководила миловидная блондинка, напоминавшая закатившуюся звезду Голливуда, по слухам, пассия главного редактора. Ничего общего с ТАСС, где женщины всегда играли вспомогательную роль, по традиции, заложенной еще в сталинские времена, и среди корреспондентов за границей для их пересчета хватило бы пальцев одной руки.

В "Нашей газете" женщины ведали культурой, наукой, проблемами телевидения и прессы, стойко высиживали все пресс-конференции и задавали уйму вопросов, брали интервью, ездили в командировки за границу и выражали готовность писать статьи, очерки, путевые заметки и комментарии на любую тему. Чем меньше они знали предмет, тем легче складывался текст. Трудно сказать, кто воспитывал в их семьях детей, закупался продуктами и готовил еду, убирал, стирал и проделывал всю домашнюю работу, которую, как правило, не замечают и не ценят так называемые кормильцы. Судя по тому, как много времени женщины проводили в редакции, семейные тяготы их не заботили. В газете они правили бал, но мужчины не гибли за презренный металл, а тихо спивались, как заведено в мире журналистики, второй древнейшей профессии.

Конечно, неумолчный гомон в тесной комнате мешал сосредоточиться, но Николай готов был простить Наташе мелкие недостатки. Без ее подсказок и поддержки Чумак столкнулся бы с массой неожиданностей и неприятностей в необычной для него обстановке. На первых порах пришлось фактически осваивать новое ремесло. В ТАСС можно писать каждый день и при нужде несколько раз в день, не задумываясь над объемом. В газете следовало постоянно помнить о размерах всех и каждого материала, идущего в номер.

Их надо было красиво разбросать по полосе, подобрать тематические фотографии и придумать броские заголовки, а главное - разыскать авторов, которые могли бы точно и коротко раскрыть заданную тему в сжатые сроки. Мало было иметь широкие связи и знать людей, их приходилось еще и уговаривать, поскольку Михайлов не считал нужным платить большие гонорары. К тому же постоянно требовал, чтобы на полосе появлялись статьи, подписанные звучными именами, а именитые авторы часто отказывали, ссылаясь на занятость, или не укладывались в оговоренные сроки.

Вначале Николай, вдохновленный изобилием отделов в газете, писал много и часто. Его статьи и заметки появлялись на полосах оперативной информации, культуры и других, но однажды на собрании редакции, где подводились итоги последнего номера, Евсей Григорьевич закатил истерику и жестко отчитал ответственного за выпуск номера. Он допустил, по мнению гневного главного редактора, непростительную ошибку, не заметив, что на разных полосах встречается фамилия одного и того же автора - Чумака. После чего пришлось выступать под псевдонимами, и в "Нашей газете" стали регулярно публиковаться, если верить подписям, школьные приятели Николая.

* * *

К счастью или к сожалению, трудно сказать, они даже не подозревали, что их имена появляются на страницах еженедельной столичной газеты. За пределами Москвы, а то и того меньше - вне Садового кольца - "Наша газета" сбыта не находила. К концу недели, после выхода очередного номера, рядом с вестибюлем, где посетителей встречали добродушные охранники редакции, не чета суровым стражам финансовых учреждений, в темном углу под лестничным пролетом скапливались горы невостребованных экземпляров газеты. К утру понедельника туго увязанные кипы безнадежно испорченной бумаги увозили от греха подальше, чтобы не попадались на глаза гостям и не расхолаживали журналистов, напоминая о тщетности их усилий добиться должного понимания и положительной оценки читателей.

В прошлом за такое количество макулатуры можно было получить полное собрание сочинений Дюма либо иную литературу, которую тогда продавали и покупали из-под полы по завышенным ценам, но времена резко изменились. Теперь чуть ли не на каждом углу можно приобрести все, что прежде находилось под запретом или пользовалось успехом, способным затмить многомиллионные тиражи классиков марксизма и их незадачливых последователей. Этого не мог допустить ЦК КПСС, жестко регламентировавший выпуск любой продукции, и сознательно резко ограничивал тираж популярных книг и изданий. Отсюда дефицит того, что люди хотели читать, и обилие макулатуры, которую им старательно подсовывала для чтения советская власть.

После ее ухода в дефиците оказались деньги. Не у всех, конечно. Бедствовала основная часть населения, а новые хозяева жизни присваивали миллионы и миллиарды. Долларов, естественно. Нефть, газ, уголь, золото, алмазы, все богатства Советского Союза, позволявшие некогда народу избежать нищеты, таинственным образом угодили под контроль небольшой группы лиц, особо приближенных к новой власти. В их карманы стараниями Гайдара и Чубайса перетекли и сбережения, которые люди копили годами и десятилетиями в сберегательных кассах. Новые русские покупали за границей виллы и яхты, землю и самолеты, но к газетам были равнодушны.

По стилю и содержанию, манере подачи материала и легкой оппозиционности власти, по всем параметрам, "Наша газета" предназначалась для интеллигенции, понятия, существующего только в России. В других странах ученых, инженеров, юристов, преподавателей школ и университетов, врачей, адвокатов, художников, писателей и прочих, живущих за счет своего ума и высшего образования и не связанных с казенным местом, относят к людям свободных профессий. "Интеллигенция, - свидетельствует Оксфордский толковый словарь современного английского языка, - это часть общества, которая может считаться (или считает себя сама) разумной и способной к серьезному независимому мышлению".

Это люди, думающие о других больше, чем о себе, и обладающие редким талантом внимательно выслушать и трезво оценить чужую точку зрения, сохраняя способность выработать собственное мнение на основе беспристрастного анализа фактов. Отсюда их непреходящее критическое отношение к власти, а когда такая позиция меняется, исчезают и качества, присущие интеллигентным людям. За ними везде признают наличие широких знаний, недюжинного ума и отменных манер поведения, что вкупе высоко ценится и соответственно хорошо оплачивается. Но не в России, где "интеллигент" часто звучит, как бранное слово.

Русская интеллигенция в годы царствования Ельцина вымирала, разбегалась либо теряла свое лицо. Ученые едва сводили концы с концами преимущественно за счет иностранных заказов, инженеры торговали на рынках тряпьем, за которым ездили в Турцию и Китай, юристы обслуживали внезапно разбогатевших уголовников, врачи и преподаватели брали деньги с живых и мертвых. Молодые, одаренные и предприимчивые отъезжали за границу семьями и в одиночку, осознавая, что на родине их ждет полуголодное существование либо неприкрытая нищета. Потенциальных читателей серьезных газет становилось все меньше, а те, кто еще продолжали надеяться на перемены к лучшему, элементарно не могли наскрести денег на прессу.

Евсей Григорьевич, человек старой закалки, попался на удочку советской пропаганды, заверявшей, что самая читающая публика живет именно в СССР. Исходя из этого, Михайлов полагал, что качественная газета найдет своего вдумчивого поклонника, и, несомненно, будет пользоваться спросом в государственных учреждениях, где скудость данных от рождения умственных способностей восполняется кражей чужих здравых мыслей и идей. "Там-то уж точно подпишутся на мою газету", - думал главный редактор, но жестоко просчитался.

Теперь чиновники не тратят бюджетные деньги на казенные нужды, потому что получили возможность путем несложных махинаций присваивать отпущенные им средства. Что касается народа, то, как выяснили вошедшие в моду социологи, одна треть населения России вообще ничего не читает. Если же берет что-то в руки и подставляет под глаза, то это - бульварный листок, заполненный грязными сплетнями и непотребными слухами, слабенький детектив или дамский роман с детальным описанием сексуальных подвигов героев и героинь. Поколения людей, выросших на кукурузных хлопьях телевидения, на большее не были способны. Они довольствовались "быстрой едой" или, точнее, "бросовой едой" в мягком переплете, и качественное чтение им было не под силу.

* * *

-В каждом номере у нас должна быть сенсация, - провозгласил однажды на общем сборе редакции Михайлов, серьезно озабоченный растущими расходами на газету и невниманием со стороны тех, кто приглашает на пышные приемы. - Конечно, - добавил поспешно, - мы не должны уподобляться нашим собратьям по перу, копирующим худшие образцы "желтой прессы" Запада. Нас не волнует, скажем, вопрос, есть ли любовница у Чубайса.

Аудитория заметно оживилась. Посыпались реплики.

-Почему не волнует? Народ должен знать своих героев.

-Чубайс не годится в герои. Он - признанный всенародный злодей. Помните, сам Ельцин рычал: "Во всем виноват Чубайс" и делал при этом такое зверское лицо, что ему нельзя было не поверить.

-Евсей Григорьевич, а как вы думаете, есть у Чубайса любовница?

-Мы отвлекаемся, - пресек дискуссию главный редактор. - Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Наша задача - привлечь читателя, повысить тираж и престиж газеты.

-Простите, но мне кажется, что эти две цели несовместимы, - встрепенулась обычно дремлющая на собраниях телевизионный обозреватель Ирина Соколовская. - Поднять престиж можно только одним путем - мы должны быть лучше всех. А рост тиража просто обеспечить - нужно стать хуже многих. Если при описании человека мы будем бродить не выше пояса, успех гарантирован.

-Либо я неточно выразился, либо вы меня неправильно поняли, - стушевался Михайлов. - Если ориентироваться на вкусы обывателей, придется изменить содержание и общую направленность газеты, а этого я, уверяю вас, никогда не допущу.

-Ну, хорошо, допустим, я напишу, что Кремль - общежитие "воров в законе", - ехидно спросил редактор оперативной информации Олег Климович. - Это сенсация или нет?

-Какая же это сенсация? - Удивился редактор отдела политики Вадим Серегин. - Это, простите, общеизвестно.

-Действительно, близко к истине, если не сама истина, - тонко улыбнулся Евсей Григорьевич, - но боюсь, что нас привлекут к суду за клевету и оштрафуют на неподъемную сумму, потому что доказать мы ничего не сможем.

-Или нагрянет к нам группа вооруженных людей в масках и камуфляжной форме, - вставил заместитель главного редактора Игорь Ковалев. - Никаких бумаг предъявлять не станут, а ради забавы перевернут здесь все вверх дном, переломают технику и наших милых девушек напугают до смерти.

-Наших не запугают, - поправил друга Климович. - Они сами кого хочешь заставят молить о пощаде.

-Побалагурили, и хватит, - утихомирил расшалившихся сотрудников Михайлов. - Надеюсь, вы знаете, что требуется - эксклюзивная и горячая информация. Задача вам понятна. Как раньше говорили, за работу, товарищи.

И они не подвели своего седовласого руководителя.


Глава двадцатая. В ПОИСКАХ СЕНСАЦИИ.

На следующий день Игорь Ковалев пригласил к себе ближайших соратников, чтобы вместе решать задачу, поставленную верховным главнокомандующим, который мыслил себя стратегом, и вникать в детали считал ниже своего достоинства. По его мнению, нужно указать цель, а подчиненные пусть сами разбираются. Не зря же он платит им в рублях через кассу, и доплачивает в долларах дружественный банк. Естественно, только особо приближенным, несущим основную нагрузку.

Так поступали практически все частные и государственные конторы. Двойная бухгалтерия позволяла уйти от налогов и сократить взносы в пенсионный фонд. Помимо финансов, Михайлов распоряжался набором новых сотрудников и увольнял тех, кто перестал ему нравиться. Характер у него был вздорный и склочный, и самодурство порождало текучку кадров,

Среди сотрудников "Нашей газете" не было ни одного из тех, кто работал в изданиях, которыми руководил Михайлов при советской власти. Причина простая: они могли бы в случайной беседе под хорошую закуску разоблачить легенду о главном редакторе - либерале и борце за светлые идеалы журналистики в темные годы партийной цензуры и контроля над прессой, а Евсей дорожил этой легендой. Она помогала ему создать образ вольного стрелка и стойкого оппозиционера, что обеспечивало доступ к деньгам партий и группировок, рвущихся к власти, но не мешало властям, досконально знающим его биографию, при нужде прибегать к услугам заслуженного двурушника.

Игорь Ковалев был полной противоположностью своему шефу, хотя, по слухам, приходился ему дальним родственником. Он избегал модные сходки, коктейли и званые ужины, приходил на работу раньше всех каждый день и уходил чаще всего последним. Разрешал споры, ссоры и конфликты, которых набиралось немало в преимущественно дамском коллективе, защищал слабых и одергивал нахалов. Вычитывал и правил ведущие материалы очередного номера, фонтанировал новыми идеями и писал интересные статьи. На нем держалась газета, и если бы поменять его местами с Михайловым, могла бы выходить миллионным тиражом, но власти точно знали, кому дарить доходные дома на основе взаимной выгоды.

В редакции Ковалева любили и уважали, и живо откликнулись на его зов. Осознавая важность предстоящего разговора, все пришли не с пустыми руками, и вскоре широкий письменный стол был заставлен бутылками и бутербродами. Хозяин кабинета с хода предложил ввести в газете новую рубрику "Журналистские расследования", что посеяло некоторые сомнения, но не вызвало серьезных возражений.

-Выгода очевидна, - весело разъяснял автор идеи. - Мы собираем компрометирующий материал на видного чиновника или банкира, а дальше по схеме "наезд-откат". Ему говорим, что статью опубликуем и выведем злодея на чистую воду. Он предлагает крупную взятку, чтобы мы этого не делали, и тогда решаем, брать или предать гласности. Либо сенсация, либо приход в кассу. Беспроигрышная игра, и многие наши коллеги это давно поняли и широко практикуют. На их жаргоне означает "лечить социальные недуги грязетерапией".

-Звучит заманчиво, - но абсолютно бесперспективно, - недовольно проворчал Егоров, великий знаток политической кухни. - Не забывай, что у каждого вора есть своя "крыша". Он регулярно платит бандитам или милиционерам, чтобы его не трогали. Взятки нам не светит, а вот пулю можем схлопотать. Да и при всем желании я не могу назвать человека, обладающего властью и деньгами, - а у нас одно с другим тесно связано, - на которого уже не вылили ушат грязи. А ему наплевать. Пока на самом верху не сказали "Фас!", никто его не тронет, что объяснимо и оправдано. Если в России начнут сажать за крупные взятки и казнокрадство, страна лишится всех высших чиновников, включая главу и членов правительство. И давайте не забывать, что любое независимое расследование потребует колоссальных затрат времени и денег, а где их взять? Евсей ожидает сенсации уже сегодня.

-По-своему ты, конечно, прав, - согласился Ковалев. - В правительство берут людей, на которых уже имеется солидное досье, так что при необходимости посадить можно любого. Все повязаны, смирные, послушные, потихоньку набивают мошну, и никто не выбивается из накатанной колеи. Трогательное единство взглядов и полная предсказуемость действий. Все так. Но остаются банкиры, крупные торговцы и промышленники.

-Та же ситуация, - не сдавался Егоров.

-Предположим. А что ты предлагаешь?

-Для начала надо ворошить прошлое.

-Например?

Остальные не вмешивались в спор между заместителем главного редактора и редактором отдела политики.

-Надо бы, наконец, разобраться в событиях октября девяносто третьего года, когда президент и парламент сошлись, как два барана, на узком мосту, и никто не хотел уступить дорогу, начали бодаться. Помните? В центре Москвы бурлит многотысячная толпа, по улицам бродят вооруженные автоматами люди в камуфляже, и среди них понюхавшие пороха в Приднестровье лихие солдаты бывшей империи. Какие-то подозрительные личности берут штурмом мэрию, атакуют здание центрального телевидения. Руцкой и Макашов, давно мечтавшие оправдать свое генеральское звание, по-солдатски матерятся в телекамеру и бросают клич идти на Кремль. Там тихая паника, и в спешке штаны надевают задом наперед. Гайдар хлопает щеками по ушам и трубит сбор своих безоружных сторонников. Милиция в растерянности, в армии разлад. Тогда по приказу верховного главнокомандующего пара танков, сохранивших ему верность, начинают палить из орудий по Белому дому в прямом эфире на потеху всему миру...

-Это всем известно, - перебил Ковалев.

-А ты знаешь, сколько погибло людей?

-Нет. А ты?

-Вот и надо разобраться.

-Муторное дело, - загрустил Ковалев. - У кого еще есть мысли?

-Можно, конечно, вспомнить президентские выборы девяносто шестого года, - несмело предложил Валентин Стасов, юрист по образованию, все годы после института пытавшийся уразуметь, почему в России не работает ни один закон.

-Вспоминать тошно, - простонал Ковалев.

-Я понимаю, - согласно закивал головой Стасов. - Нам всем стыдно, но не было иного выхода. Из двух зол - Ельцина и Зюганова - выбирали меньшее.

-Извечная беда России, - не удержался Чумак. - Мы всегда выбираем из двух зол, а к добру нас не тянет.

-Мы народ незаурядный, - усмехнулся Стасов. - Если верить опросам общественного мнения, в январе президента поддерживали менее десяти процентов избирателей, а летом его переизбирают на второй срок. Уникальное явление в мировой практике.

-Не имеет значения, как голосуют. Главное - кто считает.

-Сталина цитируешь?

-Он эту систему так отладил, что до сих пор действует безотказно.

-Самые богатые и предусмотрительные граждане не склонны полагаться на систему, - вступил в разговор Семен Груздь, которого нещадно гоняли по всем "горячим точкам", потому что в свои сорок с лишним лет он не обзавелся женой и детьми, не было у него ни кола, ни двора. - Перед вторым туром, когда число желающих "голосовать сердцем", как предлагал Чубайс, не определилось, на три дня вперед раскупили билеты западных авиакомпаний. Говорят, в тридцати городах стояли готовые к вылету личные самолеты толстосумов. На случай победы Зюганова. Хотя непонятно, с чего бы его бояться? Хрен редьки не слаще. Одним миром мазаны.

-Что верно, то верно, - согласился Ковалев. - Только не вижу сенсации.

-Может, вспомнить аукционы по продаже государственной собственности?

-Зачем?

-Например, Потанину достался "Норильский никель" за двадцать процентов годовой прибыли предприятия...

-Другим еще дешевле. Об этом уже писали. С тех пор ничего не изменилось.

-А помните, - встрепенулся Егоров, - когда Ельцин проталкивал в Думе на пост премьер-министра кандидатуру Кириенко по прозвищу киндер-сюрприз, то публично, по телевидению, отдал распоряжение незамедлительно решить материальные и жилищные проблемы депутатов. Если это не подкуп, наглый и неприкрытый, значит, мне надо менять место работы. Но не припомню, чтобы кто-то возмутился, поднял шум.

-Давайте я вам лучше расскажу историю о том, как бесследно и бесшумно исчезли почти пять миллиардов долларов, которые Международный валютный Фонд выделил России для стабилизации рубля, - предложил Чумак. - К слову сказать, ранее растворился в воздухе кредит США правительству России в 250 миллионов долларов, выданный на выплату задолженности по зарплате шахтерам. Такая же судьба постигла миллиарды рублей, ассигнованные на восстановление Чечни. По этому поводу наш президент рявкнул по телевидению: "Черт его знает, куда подевались" и для наглядности развел руками.

-Откуда данные?

-По кредиту МВФ из-за бугра вестимо. У нас о таких вещах распространяться не принято. Случилось это в то время, когда за доллар давали шесть рублей и в аккурат накануне падения рубля в пропасть. Краха национальной валюты могли избежать, если бы кредит МВФ поступил по назначению. Но его разворовали в пути, и рубль обесценился почти в четыре раза. Разорились тысячи банков, мелких и средних фирм, непомерно выросли цены, практически перестал существовать зарождавшийся средний класс. Не к ночи будь помянутый Кириенко объявил дефолт - Россия отказалась платить по внешним долгам. Любопытно, что за два дня до того Ельцин провозгласил в услужливо подставленную телекамеру: "Девальвации не будет. Это я заявляю четко и твердо"...

-Раньше он еще говорил о семи снайперах, следящих за каждым чеченским боевиком, - не преминул вставить Груздь, - а потом банда Радуева прошла через боевые порядки регулярной российской армии и спецназа, как нож сквозь масло. Извини. Перебил.

-Ничего, - отмахнулся Чумак. - Незадолго до описываемых мной событий Центральный банк продал по низкому курсу миллиарды долларов избранным коммерческим банкам России, а те вскоре приказали долго жить. Сами понимаете, строго ограниченный круг лиц очень крупно заработал на нашей общей беде.

-Хотелось бы знать, кто именно, - взмолился Ковалев.

-Не спеши. Всему свое время, - сказал Николай. - Дефолту предшествовала бешеная спекуляция государственными казначейскими обязательствами или ГКО, доходность которых превышала 140 процентов. На этом нагрели руки Чубайс, дочери Ельцина, глава МИД Козырев, шесть заместителей министра финансов и еще немногие, допущенные лакать из государственного корыта.

-Кто это может доказать? - Заинтересовался Ковалев.

-Да хотя бы генеральная прокуратура России. Если ей разрешат.

-Не понял.

-Слушай дальше. Кириенко сменил старый лис Примаков, которого неожиданно стали называть самым популярным политиком России. Ему слава ударила в голову...

-Вместе с горшком, - не удержался Егоров.

-...и он решил потеснить конкурентов, - продолжал Чумак. - С его подачи генеральный прокурор Скуратов возбудил уголовное расследование причин дефолта. Но не прошло и трех месяцев, как его вываляли в грязи и отправили в отставку. После чего уголовное дело несколько лет волынили и тихо списали в утиль. Никто не был наказан, хотя временная комиссия, созданная Советом федерации, назвала виноватых и документально подтвердила их вину. К сказанному остается добавить, что Чубайс и компания дополнительно заработали кучу денег, торгуя государственными секретами накануне дефолта.

-К следующему номеру успеешь подготовить материал?

-Лучше через номер.

-Договорились. Но обязательно давай ссылки на западные газеты. Иначе нас потом по судам затаскают за оскорбление личности и подрыв деловой репутации.

-Будет сделано.

* * *

Обычно Чумак писал статью за день, редко - за два, но на этот раз трудился почти неделю, выискивал в Интернете самые свежие данные, тщательно подбирал слова, старался выстроить точные фразы и нарисовать полную картину событий. Теплилась надежда, что удастся подвести читателя к неизбежным выводам, расшевелить его, заставить задуматься, схватиться за голову и простонать "Да что же у нас делается!". Вспомнив о своих правах гражданина, он отправит гневное письмо в Кремль с требованием примерно наказать виновников новых бедствий, свалившихся на Россию. Поделится с соседями и коллегами по работе, и они тоже напишут письма, заодно позвонят по телефону своему депутату и скажут: "Давай, дорогой, действуй. Не забывай, что мы тебя избрали и можем отказать в доверии, если что не так". Сенсационные разоблачения подхватят другие газеты. Возможно, внесут свою лепту, и властям придется держать ответ.

Получится, как в нормальной стране, где существует общественное мнение, с которым власти вынуждены считаться. Там пресса поднимает проблему, народ откликается, если это его по-настоящему затрагивает, начинается широкая дискуссия в поисках решения, страна взбудоражена, требует от правительства решительных мер. Достаточно вспомнить скандал вокруг темных махинаций республиканцев накануне президентских выборов, когда разоблачительные статьи в "Вашингтон пост" всколыхнули общественность и вынудили Ричарда Никсона подать в отставку с поста президента США.

У нас подобное невозможно даже представить. Демократия предполагает расширение участия населения в политической жизни, а в России массы никак не влияют на принятие важнейших решений. Все решается келейно, на семейном совете при участии самых доверенных магнатов на роскошной даче Ельцина или у его больничной койки, а то и без него. Если народу что-то не нравится, это его личное дело. Когда придет время выборов, все равно изберут кого надо, а не кого хочется. Ну, а если будут настаивать на кандидате, неудобном властям, в его биографии или высказываниях тотчас обнаружат криминал и отдадут под суд. Посадят за решетку, чтобы другим было неповадно.

В иных странах демократия означает подотчетность исполнительной ветви власти законодательной, и последняя держит ответ перед избирателями, а над ними стоят беспристрастные, независимые органы правосудия. У нас президент, правительство и чиновники могут делать все, что заблагорассудится, и все им сходит с рук. Никакого учета и контроля, в том числе над финансами. Дума - не более чем ширма, за которой творят что угодно политики разного калибра. Депутаты готовы одобрить или закрыть глаза на любое бесчинство, потому что система их избрания отлажена и контролируется властями. Народ, строго по Пушкину, безмолвствует.

Хотя сравнительно недавно десятки и сотни тысяч людей выходили на улицы со своими, а не подсказанными сверху, требованиями, до отказа заполняли Манежную площадь, до позднего вечера митинговали возле стадиона у Лужников. Дружно принимали решительные резолюции и активно демонстрировали, что не желают остаться в стороне от процессов, растревоживших огромную страну. Да, все было и былью поросло, потому что люди разуверились в политиках, обманывавших и предававших буквально на каждом шагу. Народ поставлен в условия, когда думать приходится не о завтрашнем дне, а о хлебе насущном, и кличут его не уважительно - избирателями, а по-иностранному - электорат. Сказали бы просто: быдло, но пока стесняются.

Пожилые правозащитники, привыкшие радеть о благе народе, не устают подсчитывать, сколько людей погибли в ГУЛАГе. А сколько, спрашивается, довела до гроба шоковая терапия Гайдара? За годы правления Ельцина вдвое сократился объем промышленного производства и в пять раз - инвестиции в экономику, цены выросли почти в двадцать тысяч раз, и добрая половина населения стала нищей. По данным ООН, которые Чумак раскопал в Интернете, зарплата россиян сократилась втрое, и прокормить семью на свой заработок практически невозможно. В то же время углубляется поляризация общества: доходы десяти процентов высокооплачиваемых в тридцать-сорок раз превышают заработки простых тружеников.

Вдоль Рублевского шоссе, вблизи загородных правительственных резиденций, возвышаются хоромы, поражающие роскошью и безвкусицей, а основная масса избирателей ютится в "хрущобах" с протекающими потолками, обветшалыми потрескавшимися стенами, непредсказуемым отоплением, водоснабжением и канализацией, готовыми отказать в любую минуту. Одним - пять спален на двоих, а другим - одна комната на семью из пяти душ. Комфортно в России живут только жулики и воры, но это - лучшая часть "новых русских", среди которых преобладают убийцы и грабители с многолетним уголовным стажем. Если в прошлом частных предпринимателей сажали в тюрьму, теперь они заседают в Думе и правительстве. Раньше они действовали вне закона, а теперь они диктуют законы. Под их руководством народ методически спивается, рушатся семьи.

Едва машина остановится перед светофором или застрянет в автомобильной "пробке", как ее со всех сторон обступают нищие, щепки, занесенные в Москву со всех концов растащенного по кускам Советского Союза. Среди нищих и попрошаек снуют торговцы газетами сомнительного достоинства и происхождения, шустрят предприниматели школьного возраста. На бензоколонках мальчишки предлагают наполнить бак, возле супермаркетов готовы донести покупки, суетятся, пытаются заработать.

Как-то Чумак прочитал в газете заметку, в которой рекламировали подростка, таким путем кормившего всю свою семью. Мол, вот какие безграничные возможности открывает новая Россия перед подрастающим поколением. В общем, слава Ельцину. Забыл автор упомянуть, что такие парни встречаются только в бедных запущенных странах Африки и Азии, а в нормальных странах они в школе учатся или профессией обзаводятся.

Утаил нечистый на руку газетчик и другой немаловажный факт. Малые, сирые и убогие, добывающие пропитание на улице, - не свободные предприниматели, а подневольные, крепостные. Их труд и доходы жестко контролируют банды уголовников. Мальчишка, протирающий ветровое стекло иномарки в потоке машин, безногий ветеран, хрипящий песни военных лет в пешеходном переходе, старушка, торгующая пучками зелени возле станции метро, и вертлявый продавец порнографии - все платят дань дюжим парням с бритыми затылками. В противном случае останешься без места и заработка. В лучшем случае изобьют, а то и убьют. На защиту милиции рассчитывать бесполезно. Стражи порядка сами требуют с ними делиться или получают свою долю у бандитов.

Даже в годы разрухи после гражданской войны не было в России такого числа беспризорных детей, бездомных, выпавших из жизни, но еще трудоспособных людей, стариков и инвалидов, до которых никому нет дела. Чумак был глубоко убежден: государство, которое не способно позаботиться о старых, немощных и малых, обречено на жалкое прозябание. Оно не может развиваться и прогрессировать, потому что скатывается на уровень племен, застывших в каменном веке, когда больные тихо умирают, и никто не вмешивается. Если нет сил выжить, туда тебе и дорога. Полная свобода, понимаешь.

На днях Николай увидел возле пешеходного перехода старушку, прижимавшую к груди крохотную собачку. У старушки тонкое интеллигентное лицо, одежда чистая и опрятная, хотя сразу видно, что давно выходила свой срок. На нищенку не похожа. Скорее всего, живет в одном из ближайших арбатских переулков. Собачонка мелко дрожит и лижет лицо хозяйки, а та просит: "Купи, сынок, пожалуйста. Или так возьми". А у самой на глазах слезы. Ведь расстается с самым дорогим в ее одинокой жизни. А что делать? Не может старушка на жалкую пенсию прокормить свою любимицу. Вот и приходится прощаться с ней навсегда. Может, попадется добрый человек, не обидит малышку.

* * *

При воспоминании Чумак скрипел зубами, а злость помогала выстраивать нужные фразы и формулировки в статье о таинственном исчезновении кредита МВФ. Получилось, наверное, слишком эмоционально, но по делу и от души. Николай остался доволен собой, что случалось не часто, позвонил Ковалеву и спустился на четвертый этаж, где вольготно расположились кабинеты руководства и отдел кадров.

Игорь быстро пробежал глазами статью, широко улыбнулся и вынес приговор:

-Годится. Хоть в следующий номер. Пойду покажу Евсею.

Вернулся минут через десять несколько озадаченный.

-Чего-то мудрит наш кормчий, - пробурчал, усаживаясь за стол.

-Со статьей как распорядился? - Спросил Чумак.

-А никак, - раздраженно бросил Ковалев. - Прочитал, задумался и оставил у себя. Обещал сообщить о своем решении позже.

-Понятно, - загрустил Николай. - Видно, не та сенсация.

-Ты о чем?

-Эта вышла слишком громкой, а нужно что-нибудь потише и помельче.

Игорь хотел что-то возразить, но только махнул рукой и промолчал.

Чумак оказался провидцем. Его статья не была напечатана, как будто живой закопали в землю. Евсей даже не счел нужным объяснить причину. Демократия демократией, а полновластный хозяин в газете не обязан отчитываться перед наемными рабочими. Не нравится, ищи другое место. Видимо, главный редактор связался с людьми, упомянутыми в статье, те оценили его готовность не предавать гласности историю с кредитом МВФ и предоставили широкие возможности тешить свое тщеславие. Михайлова стали чаще приглашать на важные приемы, чтобы мог потереться плечами с высшими чиновниками, и звать на телевидение, где по старой советской привычке он изрекал банальности, за что его любила кухонная интеллигенция и поощряли власти.

Конечно, Чумак мог предложить свою статью другой газете, но связываться с коммунистическими изданиями не хотелось, а для бульварной прессы - слишком серьезно. Да и Евсей не простит. Ничего не оставалось, как ждать дальнейшего развития событий.

Гром грянул на очередной летучке, где обсуждался последний номер газеты. Главный редактор, как обычно, взял слово последним, когда ни у кого уже нет сил спорить, и каждый думает лишь о том, как бы скорее уйти домой. Неожиданно для всех Евсей разнес в пух и прах международную полосу, которую прежде, казалось, вообще не замечал.

Во многом с ним можно было согласиться. Чумак был настолько уверен, что его статья будет напечатана, что не успел вовремя получить свежие материалы, и образовавшуюся пустоту пришлось заполнять заметками, хранившимися именно на такой случай. Они не блистали ни формой, ни содержанием и не касались текущих событий. Однако гнев Михайлова казался чрезмерным и был явно нацелен на Николая как главного виновника. Фактически под сомнение была поставлена его профессиональная пригодность. В подобной ситуации надо либо до конца выяснять отношения, либо хлопнуть дверью.

Николай вернулся домой мрачнее тучи, но старался не подавать вида, чтобы не расстраивать семью. Долго притворяться не пришлось, потому что Лена спешила на дежурство в поликлинику, ни о чем не расспрашивала, быстро накормила мужа и убежала, а Сергей, как обычно, допоздна задерживался на работе. Это раньше сидели в конторе от сих и до сих, получая мизерную стабильную зарплату, а теперь, если хочешь иметь серьезные деньги, надо работать, не глядя на часы.

Чумак прошел в гостиную, включил телевизор, пробежался по каналам, широко зевнул и сказал себе: "В наши дни мудрая Аленушка из детской сказки, полюбившейся русским художникам, обязательно посоветовала бы своему непутевому братцу: "Не смотри, Иванушка, телевизор, а то козленочком станешь", и она была бы права". Еще раз зевнул и решил подремать в разлапистом кресле, за которым жена два года охотилась по комиссионным мебельным магазинам, занимая очередь с рассветом.

Из сладкой дремы вывел телефонный звонок. "Позвонит, позвонит и перестанет", - лениво подумал Николай, вспомнив любимое изречение школьного друга Мишки Зейдлица. На рыбалке бывало ему кричат: "Мишка! У тебя клюет!" На что он философски ответствует: "Поклюет, поклюет и перестанет". Не любил Мишка суеты и крика.

Телефон не унимался, и Чумак выкарабкался из кресла, взял трубку.

-Слушаю.

-Ты чего так долго не подходишь? - Сурово осведомился знакомый голос.

-Мое почтение пресс-атташе, - сменил тон Николай. - Когда изволили прибыть?

-Третий день кручусь по коридорам с этажа на этаж, - пожаловался Семенов, - и никак не могу понять, что здесь происходит.

-Сколько же лет ты отдал родному министерству на службе вдали от родины?

-Не говори. Много.

-Значит, заслужил доверие новых властей.

-Вроде так. Присвоили чин советника.

-Поздравляю. Как семья? Что дальше будешь делать?

-Семья, спасибо, в порядке, велели кланяться. А я на перепутье.

-Что так?

-На рублевую зарплату не проживешь. Думаю податься в коммерческие структуры. Готов возглавить или консультировать любое совместное предприятие. Ты-то как?

-Подвизаюсь в "Нашей газете", если слышал.

-Знаю, у Михайлова.

-Что нового в стольном граде Лондоне? Как поживает Виктор Иванович?

-Ты разве ничего не слышал? - Удивился Семенов.

-Только не говори, что он дернул на Запад.

-Туда ему дорога закрыта.

-Извини, так не бывает. Английская разведка обожает перебежчиков из КГБ.

-Правильно, но не уголовных преступников.

-Ты о чем? - Насторожился Чумак.

-Оказывается, наш резидент убил твоего автора, Каменского.

-Вот это новость! Ладно, рассказывай по порядку.

-Имя отца Виктора Ивановича упоминается в архиве Каменского, - пояснил Семенов. - Он перешел в ЧК из царской охранки. Не захотел, видимо, менять профессию после революции. Свое прошлое, естественно, скрыл, но сын был в курсе дела и всю жизнь боялся разоблачения. Когда понял, что его карьера под угрозой, решил принять меры. Вначале организовал нападение на тебя, а потом взял дело в свои руки. Ему не привыкать. Набрался опыта, когда при Сталине работал следователем. Видимо, добился хороших показателей, и его перекинули во внешнюю разведку.

-Понятно. Как англичане докопались?

-Они бы в жизни не докопались. Все было сработано чисто, но у резидента была слабость, как у его бывшего начальника Берии, - он слыл сексуальным бандитом.

-Все плешивые такие, - вставил Чумак. - Это у них от комплекса неполноценности на фоне волосатых.

-Может быть, - согласился Семенов. - Короче, Виктора Ивановича сдал коллега, у которого он жену соблазнил. Вот и отомстил, а потом слинял на Запад.

-А кто убил человека в конторе адвоката Каменского?

-По слухам, американцы. Они тоже паслись возле архива.

-Ну, дела... - Покрутил головой Николай. - А где сейчас наш доблестный чекист?

-Как только английская полиция поделилась с нашими своими подозрениями, его сразу же отозвали в Москву, чтобы сохранить честь мундира, и отправили на пенсию. Веских улик у англичан, скорее всего, нет, единственный свидетель обвинения своей тени боится и выступать в суде категорически отказался. В общем, дело замяли.

-Интересные новости рассказываешь, - раздумчиво произнес Чумак. - Надо бы встретиться, поговорить.

Договорились созвониться через неделю, когда Семенов решит проблемы со своим трудоустройством, но повидаться не удалось. Все планы Чумака полетели вверх тормашками после нового телефонного звонка.


## Глава 21. ПОРА И ЧЕСТЬ ЗНАТЬ.


В следующем номере "Нашей газеты" вместо международной полосы планировалась обширная реклама новой финансовой пирамиды. Об этом Чумака известили заранее, и он решил использовать передышку, чтобы заказать злободневные и полновесные материалы у известных авторов, но в понедельник ему сообщили, что реклама переносится на другую полосу. Пришлось в авральном порядке опять выкручиваться, изобретать, заполнять пространство заметками не первой свежести, и на очередном собрании Николая критиковали дружно, квалифицированно и по делу. Медленно, но верно в редакции складывалось мнение, что со своими обязанностями он не справляется.

Объяснять, что его фактически подставили, представлялось бессмысленно. Коллеги не жаловали собратьев по перу, занимавшихся проблемами других стран и внешней политики. Мало того, что они годами жили за границей, щеголяли в недоступных простым смертным импортных костюмах, покупали машины и кооперативные квартиры, говорили на иностранных языках и рассуждали на непонятные трудовому люду темы. К тому же вели себя и выглядели непристойно на общем сером фоне. Практически вызывающе. Кроме того, народная молва прочно связывала их с КГБ, и как бы ни меняли вывески на Лубянке, мрачное здание по-прежнему вызывало самые неприятные эмоции. Международникам завидовали, при случае старались навредить, и не прочь были поплясать на их могиле.

Что и произошло с легкой руки премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Однажды она лестно отозвалась о Горбачеве, и тот решил не остаться в долгу. Когда Тэтчер навестила Москву, ей оказали неслыханную честь - пригласили на телевидение. Оставлять ее наедине с советскими зрителями побоялись и выдвинули противовес - высшую касту журналистской номенклатуры, политических обозревателей, особо доверенных лиц при аппарате ЦК КПСС. Уж они-то покажут "железной леди", где раки зимуют, развенчают все мифы чужой пропаганды и продемонстрируют правоту и величие социализма.

В роли тяжелой артиллерии выступила троица заслуженных мастеров печатного слова и разговорного жанра из "Правды", АПН и телевидения. Каждый провел много лет за границей, откуда убежденно и страстно, с дрожью в голосе, что невольно передавалось бумаге, рисовал жуткие контрасты бытия под пятой капитализма. Лучших кадров на Старой площади подобрать не смогли, но когда передача вышла в эфир, случился большой конфуз. Оказалось, что Тэтчер умеет постоять за себя, а крупные советские специалисты по Англии едва-едва говорят по-английски и без подготовки не способны грамотно построить фразу по-русски. Они привыкли излагать либо клеймить, а здесь нужно было дискутировать, и Тэтчер разделала их под орех. На международников стали показывать пальцем, и престиж профессии был надолго подорван.

А потом за границу стали ездить все, у кого водились деньги, и они могли составить суждение об увиденном сами, а не с чужих слов. Некогда популярная телепрограмма "Клуб путешественников" катастрофически теряла аудиторию и вскоре прекратила свое существование. Растущим спросом пользовались аналитические публикации о внутренней политике, и их авторы выступали по телевидению, баллотировались в Думу, славно зарабатывали. Еще лучше устроились мастера гнусных дел, стряпавшие заказные материалы. Они могли позволить себе гораздо больше того, что имели в свое время иностранные корреспонденты. Сложилась новая ситуация, но прежнее настороженное и неприязненное отношение к "белой кости" журналистики сохранилось, так что Николай не рассчитывал на понимание и поддержку товарищей. Коллеги, посвященные в таинства интриг Михайлова, помалкивали, о блуждающей рекламе не вспоминали. Своя рубашка ближе к телу.

Через пару дней из клетушки международного отдела вынесли полу развалившийся книжный шкаф и на его место втиснули небольшой письменный стол. За ним расположился новый сотрудник Иван Завьялов, жизнерадостный гладкий малый в модном дорогом костюме, белоснежной рубашке и при шелковом галстуке. По оценкам Наташи, стоимость такого наряда значительно превышала годовую зарплату заведующего отделом. Видимо, в заработке Иван не нуждался, а пришел ради высокого поста. Значит, Чумаку готовили смену, и ему пора уходить либо его вскоре "уйдут".

Тем временем на первой полосе, часто с продолжением на одной из внутренних, стали регулярно появляться заметки о веселых похождениях депутатов Думы, коррупции среди чиновников среднего калибра, связях с преступниками некоторых банкиров и предпринимателей. Михайлов довольно потирал руки и нахваливал бойких длинноногих девиц, смаковавших в основном интимные подробности чужой жизни. Откуда такая прыть и такие сведения Чумак не мог понять, и честно признался в этом Наташе.

-Какой вы все-таки наивный, - улыбнулась она, разглядывая начальника, будто видела впервые. - Начнем с того, что у Евсея появились дополнительные средства.

-Откуда? - Удивился Николай. - Газета приносит только убытки, а дарить новые доходные дома никто не спешит.

-При правильной постановке дела газета может дать и прибыль, - наставительно сказала Наташа. - Представьте себя чиновником на хлебном месте или бизнесменом.

-Извините, не могу. Не то воспитание.

-Поэтому и сидите на жалкую зарплату, переводами подрабатываете и не способны понять простых вещей. Но попробуйте вообразить, что у вас появился сильный конкурент, с которым нельзя договориться, а свалить его нужно во что бы то ни стало. Нет, речь не о вас. На роль современного Соловья-разбойника вы не годитесь.

-Спасибо.

-Не стоит благодарности. Это сомнительный комплимент. Вы просто отстали от жизни. Продолжаю. В наши дни добиться успеха можно только одним путем - бить противника в прошлом запрещенными приемами. Не поливать грязью, а топить в грязи.

-Это я уже понял, но мне поздно перевоспитываться.

-Именно поэтому на собраниях вас не хвалят, а ругают. И перестаньте перебивать.

-Все, молчу.

-Одним словом, если конкурента нельзя тихо убить или громко опорочить в суде, наводят тень на плетень. Если не требуется заказное убийство, можно обойтись заказной публикацией. Методы разные, а цель одна. Продажному редактору или репортеру, специалисту по "мокрым делам", хорошо платят, и в газете появляется грязная статья о несговорчивом конкуренте. Вы заметили, что с недавнего времени наше руководство отоваривается валютной частью жалованья в другом банке?

-Слышал.

-Там же получают надбавку и акулы пера. С их помощью хозяин банка избавляется от своих соперников или вынуждает их стать более сговорчивыми

-Понятно. Но откуда берется информация?

-Самым дешевым и доступным путем - в постели. По-другому не умеют. Не станут же наши ленивые и малообразованные девицы вести журналистское расследование, изучать документы, копаться в архивах, опрашивать знающих людей. Они ведут себя в присущей им манере. Так сказать, не выходят из образа. Под видом интервью знакомятся с клиентом и затаскивают его в кровать, после чего могут писать о нем все, что в голову взбредет, даже если жертва и в голом виде молчит, как головастик. Наутро пиши что хочешь, потому что свидетелей нет, и читатели, не жалующие нынешних выскочек, охотно поверят любому навету. Другие чиновники, предприниматели и даже депутаты могут усомниться, но каждый подумает, что нет дыма без огня. Да и нечего, мол, подставляться. Репутация человека подмочена, что и требовалось доказать.

Рассказ Наташи не был откровением для Николая. Он давно пришел к выводу, что журналистика, печатная и электронная, переживает не лучшие времена. Уважающих себя и читателей газет становилось все меньше, а нечистоплотные бульварные издания росли и бугрились, как мыльные пузыри, выдуваемые из трубочки. Справочную службу и корректуру повсюду ликвидировали, по-видимому, в целях экономии, и ошибки, опечатки, погрешности в стиле и написании имен собственных стали повсеместным явлением. Телевизионные репортеры несли околесицу в прямом эфире, а сериалы и разговорный жанр блуждали в районе ниже пояса. Читателя, зрителя и слушателя считали полным идиотом, каковым он, по сути, и являлся, судя по тиражам "желтой" прессы и популярности телепрограмм, ведущие которых самозабвенно копались в чужом нижнем белье.

В "Нашей газете" пошли по тому же пути, но некоторые фигуранты дутых сенсаций обиделись, решили постоять за себя и подали в суд за клевету. Доказать свои обвинения авторам удавалось далеко не всегда, потому что перед ними стояла задача наделать как можно больше шума, а не держать ответ перед дотошными юристами. Главного редактора заставили публиковать опровержения и выплачивать крупные штрафы, но вначале он не горевал, называл судебные процессы дополнительной рекламой. Однако однажды не рассчитал сил, самостоятельно, а не по наводке задел банкира, приближенного к Кремлю, а тот не постеснялся и заломил такую сумму штрафных санкций, что газета обанкротилась. Имущество пошло с молотка, сотрудники разбрелись кто куда, Евсей притих и был вынужден признать себя пенсионером.

Последние события не затронули Чумака, который к тому моменту был далеко от Москвы, рассудив, что насильно мил не будешь и пора бы честь знать.

* * *

Его отъезду способствовал телефонный звонок Фишера, пригласившего поработать в Америке. Николай взял на раздумья три дня, и вопрос был сразу же вынесен на семейный совет.

-Здесь нечего думать и обсуждать, - авторитетно заявил Сергей, оказавшийся в тот вечер дома. Обычно в такое время он еще варился в своем котле: сидел за рулем машины, обрабатывал потенциальных клиентов за ужином в ресторане, часами вел переговоры по телефону, раздавал взятки в мэрии или корпел над компьютером. - Начнем с главного, финансов. Тебе в месяц будут платить в два раза больше, чем ты зарабатываешь за год в газете со всеми твоими гонорарами.

-Аргумент серьезный, - согласно кивнул Николай.

-Причем ты там будешь на полном пансионе, насколько я понимаю?

-Да, жилье и кормежка бесплатно.

-И работать будешь по своему профилю, - добавил сын. - Я могу подъехать в любое время, а мать вообще может жить с тобой. О таком можно только мечтать. Соглашайся.

-Стоп, - вмешалась Лена. - Значит, вы мне предлагаете бросить работу?

-За те деньги, которые заработает отец, можно купить твою поликлинику со всеми потрохами.

-Ладно, ладно, пошутил, - поправился в ответ на возмущенный взгляд матери.

-А кто присмотрит за стариками? - Не сдавалась Лена. - Мои родители уже в том возрасте, когда им требуется постоянный уход.

-Ну, я пока еще не умер и с этой задачей надеюсь справиться, - убеждал Сергей. - И давай вспомним, как часто ты их навещаешь сейчас. Раза два в месяц, да и то не каждый месяц. А при деньгах у тебя будут руки развязаны, можно нанять домработницу. В конце концов, в любой момент можешь прилететь из Америки и побыть дома сколько нужно.

-Ты же знаешь, как я ненавижу самолеты.

-Ничего, привыкнешь. Со временем, может, даже понравится. Бери пример с американцев и европейцев. Они постоянно в движении.

-Ты-то откуда знаешь? - Вздохнула Лена, грустно посмотрев на сына.

-Мои зарубежные клиенты на одном месте долго не задерживаются, - пояснил Сергей. - Сегодня в Москве, завтра в Лондоне, а потом в Нью-Йорке. Сидя на одном месте, много не заработаешь.

-Дайте же и мне слово сказать, - взмолился Николай, до того молча прислушавшийся к спору. - Предложение, конечно, заманчивое, но работа временная, максимум на год. Что мне потом прикажете делать?

-Уйдешь на заслуженный отдых, как все советские трудящиеся, - сказал Сергей. - Но в отличие от них, у тебя появится счет в долларах в американском банке, во главе которого стоит не бывший комсомольский вожак или внештатный сотрудник КГБ, как принято у нас, а потомственный банкир. А поскольку банк находится за пределами России, то и деньги будут целы. На твой век хватит. Да и пенсия не за горами.

-Откровенно говоря, не пенсию меня не тянет.

-Не хочешь, не надо, - с готовностью уступил сын. - Пока живешь в Нью-Йорке, обрастешь нужными связями и сможешь там подыскать другую работу.

-У них своих безработных хватает, - возразил Николай. - А специалистов из России хоть отбавляй.

-Если там не получится, здесь что-нибудь найдется. Не вечно же мы будем сидеть в глубокой луже и плескаться грязной водой. Ельцин совсем дошел до ручки, и его сатрапы уже не говорят, что он, мол, "работает над документами", когда его неделями не видно и не слышно.

-Ничего, его дочь Татьяна, как я посмотрю, вполне справляется.

-Опять вы о политике, - вмешалась Лена. - Неужели не надоело?

-Еще как надоело! - Воскликнул Николай. - Но мы же не виноваты, что в нашей стране все завязано на политику и все зависит от прихотей Кремля. Как бы человек ни работал, сколько бы ни зарабатывал, если наверху посчитают его врагом, он лишится заработка и всего заработанного. Особая черта российской демократии. Посмотри на нашего сына. На первый взгляд, самостоятельный бизнесмен. Можно сказать: удачливый. Из казны рубля не украл, взятки не берет. Зато вынужден постоянно давать взятки чиновникам. А если они получат команду прикрыть его бизнес, никто и ничто не поможет. Прикроют за милую душу и никогда не вспомнят, что кормились за его счет. Правильно говорю? - Обратился к сыну.

-Правильно, - угрюмо подтвердил Сергей. - При полной формальной свободе любых деловых операций хорошо заработать можно при одном условии - делиться с теми, кто диктует рамки деловой активности. Городские власти контролируют всю территорию: фасады домов, крыши, улицы, обочины. В общем, каждую пядь земли и пространства над ней. Скажем, поступил заказ протянуть рекламную растяжку поперек улицы. Значит, требуется разрешение. Иначе скажут: "Портит вид". Какой вид? У кого вид? Объяснять не будут, а просто запретят, если ослушаешься. Это касается любой наружной рекламы, будь то рекламный щит, тумба, наклейка на троллейбусной остановке или рекламная конструкция на крыше здания. Чем ближе к центру города, тем выше цена. Если не имеешь своего человека в мэрии, которому отстегиваешь оговоренный процент с каждой сделки, ничего не получится.

-И много приходится отстегивать? - Осторожно поинтересовался Николай.

-Я бы сказал: незаслуженно много, - хмуро ответил Сергей, - но так исторически сложилось. Честно говоря, мое поле деятельности - семечки. Самый лакомый кусок - отхватить от партийного пирога в период избирательной кампании, но там свои люди. Нормальный рекламный бизнес в России оценивается примерно в три миллиарда долларов в год, а когда начинается драка за места в Думе или, пуще того, за президентское кресло, деньги не считают. Вы, конечно, помните историю с коробкой, набитой толстыми пачками зеленых ассигнаций, из-за которой Чубайс схватился с Коржаковым. Казалось бы, должен победить верный телохранитель и неизменный собутыльник президента, не бросивший шефа в трудную минуту, когда тот был в опале. А верх одержал Чубайс, потому что обещал Ельцину самое заветное - остаться у власти. Ради этого люди готовы на любую подлость, так что дружба не в счет. На предвыборной кампании можно сколотить состояние.

-Все, хватит, - подвела черту Лена. - Поговорим, наконец, о наших планах.

-Наверное, все обговорили, - сказал Николай. - Остается дождаться звонка Фишера, сообщить ему о моем согласии, утрясти детали и собираться в путь. Ты со мной поедешь? - Спросил у жены.

-Думаю, поезжай пока один. Устроишься на месте, осмотришься, позвонишь, а я тем временем улажу здесь все дела.

Так и решили.

* * *

В Нью-Йорке стояла жара, не сравнимая с африканской. На Занзибаре с океана налетал легкий бриз с запахом свежести и морских водорослей, и глаз радовала умытая дождями буйная зелень, а здесь Николая втиснули между тесных опаляющих зноем стен и заставили дышать гарью. Такое ощущение, будто засунули головой в раскаленную духовку. Рубашка сразу прилипла к телу, галстук сдавил шею, пиджак повис на плечах пудовыми гирями.

На выходе из аэропорта Чумак взмок и чертыхался, но подоспел Фишер и проводил к серебристому "мерседесу". Шофер ловко подхватил чемодан, загрузил в багажник, предупредительно открыл дверцы. Николай с наслаждением окунулся в прохладу салона, обработанного кондиционером воздуха, вольготно раскинулся на широком сиденье, вкусно пахнущем дорогой кожей, через пару минут отдышался и пришел в себя.

-Это Джошуа, садовник Ивана и шофер по совместительству, а это наш гость из России Николай, - перешел на английский Фишер.

Чернокожий Джошуа расплылся в белозубой улыбке, отвернулся и мягко тронул машину с места.

-У вас всегда такая духота? - Уныло спросил Чумак.

-У нас, как и у вас, все постоянно меняется, - философски ответил адвокат. На первый взгляд, он ничуть не изменился за прошедшие годы, только морщины на лице стали глубже и на коже темнели старческие пятна.

-Не знаю как у вас, - ввернул Николай, - а у нас любые перемены ведут к тому, что все остается на своих местах.

-Собственно говоря, я о погоде, - примирительно заметил Фишер. Бросил острый взгляд на Чумака и добавил: Вы неплохо выглядите, но как-то, по-моему, ожесточились.

-Условия жизни не позволяют быть добрым.

-А здесь пишут, что вы семимильными шагами входите в капитализм. Москва преображается и хорошеет, повсюду шикарные магазины, полным полно заморских товаров, отдельные граждане виллы покупают на Лазурном берегу Франции. Растет, значит, благосостояние трудящихся. Деньги некуда девать.

-Внешность обманчива, - вздохнул Николай. - У нас никогда не умели оформить витрину магазина, но строительство потемкинских деревень освоили давно. Доллары действительно вывозят миллиардами, потому что нет в стране стабильности и веры в будущее. Никто не хочет вкладывать средства в национальную экономику, боятся прогадать. Отсюда изобилие импорта. Помпезных зданий хоть отбавляй, а люди живут хуже, чем раньше, если это в принципе возможно. Самое обидное, что на Западе нас по-прежнему боятся. В прошлом тоже боялись, но хоть уважали, а сейчас в грош не ставят.

-А перспективы есть?

-Никаких. Теперь принято менять премьеров. Примаков, Степашин, Путин. Бойцы невидимого фронта, которых Ельцин до недавнего времени на дух не переносил, а теперь всячески привечает. Кстати, Путин на прежней службе успехами, видимо, не блистал, ушел в чине подполковника, но сумел понравиться президенту. Не к добру это. Наверное, гайки будут закручивать, введут патриотизм как национальную религию, и появится культ личности.

-Вы очень мрачно настроены, - мягко упрекнул Фишер. - Ничего, здесь немного развеетесь. Для начала провезу вас через центр города. Впечатляет.

-Я хотел бы вас еще раз поблагодарить за возможность поработать в Америке, - сказал Чумак. - Ваше приглашение поступило как нельзя кстати.

-Не стоит благодарности, - улыбнулся адвокат. - Выгода взаимная.

-Вы теперь здесь живете? - Осведомился Николай.

-Да, четвертый год в Америке. Сюда понаехало столько бывших соотечественников и у них столько проблем, что без моей помощи им никак не обойтись. У бывших советских граждан, как правило, складываются сложные отношения с английским языком и местными порядками. Уважать законы они не приучены, и остро нуждаются в юридической помощи. Я арендую помещение в солидной фирме, поставляю клиентов, квартиру снимаю на Манхеттене. Дорого, конечно, но зато до работы десять минут неспешной ходьбы. Иван звал у него поселиться, места там много, но я считаю, что лучше сохранить старую дружбу, чем подвергнуть ее испытанию совместным проживанием.

Неровный частокол небоскребов издали показался заманчиво красивым, а вблизи расплылся, растекся шумными ущельями улиц. На смену гладкому дорожному покрытию пришли выбоины и колдобины, скорость машин постепенно снижалась и вскоре упала до черепашьего шага. Дальше перемещались рывками по принципу "стоп - поехали - стоп". Уличное движение напоминало сплошную гигантскую "пробку". Такая езда выматывала больше, чем дальние перегоны, и Чумак от души посочувствовал шоферу.

-Надо родиться американцем, чтобы сидеть здесь за рулем и не сойти с ума, - сухо прокомментировал происходящее Фишер.

Чумак с интересом оглядывался и заметил, что деятельные американцы не теряют времени зря. Водители брились, читали газеты, болтали по телефону, подкрашивали губы, дремали, пили кофе из бумажных стаканчиков, жевали бутерброды, но о своих прямых обязанностях никто не забывал, и автомобили шли, тесно прижавшись, бампер к бамперу.

-Мы проедем по Бродвею, а потом свернем на скоростное шоссе, - объявил Фишер. - Впрочем, "скоростное" ровным счетом ничего не значит. Там может быть такая же история, как и здесь. Привыкайте. Кстати, у вас есть водительские права?

-Есть, конечно, но московские.

-Ничего, можно обменять. Здесь это просто.

-Думаете, я куплю себе машину?

-Зачем покупать? Иван недавно обзавелся, понял, что это намного дешевле, чем вызывать такси, когда хочется побывать в городе. Он сам, естественно, за рулем не сидит, так что с вашим появлением прибавится мобильности.

-Нет, нет, - поспешно добавил, заметив, как нахмурился Чумак. - Никто вас не прочит в шофера. Для этого есть Джошуа. Просто имейте в виду, что при доме имеется машина, которой вы можете пользоваться. Иван домосед и редко выезжает.

Машина строго следовала в крайнем правом ряду, и сбоку ее обтекала сплошная неразличимая толпа, но отдельные прохожие уже казались знакомыми. Они то отставали, то обгоняли машину, из чего можно было заключить, что в центре Нью-Йорка легче и быстрее передвигаться пешком. На перекрестках, если оказывались первыми перед светофором, Джошуа не рвал с места, когда вспыхивал зеленый свет, как делают московские водители, а чуть пережидал. На красный свет перед самым носом обязательно проскакивали три-четыре джигита, так что выдержка за рулем здесь никак не помешает, взял на заметку Николай. Какими бы ни были международные правила, в каждом городе свои нравы и обычаи.

Наконец, свернули на скоростное шоссе, и там повезло. Машины двигались с приличной скоростью. Перевалили через мост, с полчаса петляли по тенистым улицам, казавшимися пустынными после сутолоки Нью-Йорка, и остановились перед зеленой лужайкой, за которой виднелся двухэтажный дом прошлого столетия. Едва остановились, как из двери вышел Каменский. Плечи расправлены, голову держит высоко, на щеках румянец, даже, кажется, стал выше ростом. Жизнь в Америке явно пошла ему на пользу.

Обменялись приветствиями и через гостеприимную прихожую с вычурной вешалкой в форме оленьих рогов и высоким зеркалом в темной старинной оправе прошли в гостиную, поразившую Николая своими размерами. Комната была залита ярким светом из окон, протянувшихся от пола до потолка, и с умом обставлена мягкой удобной мебелью, которую без труда можно переместить, чтобы образовать как бы уединенные уголки для мирной беседы отдельных групп вокруг низких журнальных столиков. Видимо, прежние хозяева дома любили принимать гостей, а новый решил ничего не менять. Все это Чумак приметил уголком глаза перед тем, как поднялся вслед за Каменским на второй этаж по лестнице, устланной пушистым ковролином.

-Я не буду вас знакомить с домом, еще успеется, - говорил Иван Васильевич. - Вы, конечно, устали с дороги, не терпится понежиться в горячей ванной, привести себя в порядок. Так что покажу вашу комнату и оставлю в покое. Чемодан вам принесут, не беспокойтесь. Располагайтесь, отдыхайте. К ужину спускайтесь часам к шести. Одевайтесь по-домашнему, в моем доме без церемоний. А вот и ваш багаж.

В комнату вошел Джошуа, поставил у стены чемодан, улыбнулся и молча вышел.

-Повезло мне с садовником, - похвастался Каменский. - Слова лишнего не вымолвит, только по делу. Зато кухарка болтает за двоих. Вы с ней позже познакомитесь. Простите, я тоже что-то заболтался. Все, ухожу. Ванная и прочее через коридор напротив. Я в другом крыле, так что мешать друг другу не будем. - Иван Васильевич озабоченно оглядел комнату. - Если хотите переставить или поменять мебель или чего-то не хватает, не стесняйтесь, говорите. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома. Потом ваша супруга приедет, наведет настоящий уют. Кстати, телефоном пользуйтесь по своему усмотрению, позвоните домой, сообщите, что добрались благополучно, Наверное, ваша семья волнуется.

Николай поблагодарил, заверил, что все замечательно, проводил хозяина, закрыл дверь и осмотрелся. В просторной светлой комнате, выходившей окнами на улицу, все было продумано до мелочей. Небольшой письменный стол, и на нем телефон последней модели, рядом кожаное кресло с высокой спинкой на колесиках, сбоку на подставке компьютер и принтер. На книжных полках словари и справочники, много места для новых книг. Двуспальная кровать, телевизор с широким плоским экраном и видеомагнитофон. Напротив два кресла и кушетка. Встроенный платяной шкаф во всю стену, где можно разместить одежду и обувь целой семьи. Ни тебе пузатого комода, ни громоздкого буфета, ни обязательной в советской квартире "стенки", позволяющей выставить на всеобщее обозрение семейные богатства - хрусталь, безделушки и посудные сервизы. На окнах простые жалюзи.

Чумак положил на кушетку чемодан, принялся распаковывать и раскладывать свои вещи. На стол вывалил содержимое карманов, документы и бумаги. Сел в кресло и выдвинул верхний ящик письменного стола. Там белел конверт, адресованный новому жильцу. Чумак вскрыл конверт и вынул чек на две тысячи долларов. Надо понимать, подъемные, на устройство и обзаведение. Начало неплохое. А что касается Америки, не в первый раз обживать новое место, дело привычное. Позже приедет Лена, вдвоем будет легче.

Убрал пустой чемодан в стенной шкаф, устроился в кресле, позвонил домой, поделился первыми впечатлениями и сообщил номер своего телефона.


## Глава 22. МОЛОДОЕ ДАРОВАНИЕ.


Ровно в шесть Чумак спустился по лестнице в гостиную, где его ожидали Каменский и Фишер. На низком столике перед их креслами стояли тяжелые высокие стаканы, еще хранившие на донышке подтаявшие кубики льда. Дорогой уотерфордский хрусталь вспыхивал задорными огоньками в косых лучах склонившегося на закат солнца. Такой стакан ложится в руку, как эфес шпаги, и хочется совершать подвиги, большие и малые во славу горячительных напитков, на что и рассчитывают ирландские умельцы в славном граде Уотерфорде.

-Присоединяйтесь, - пригласил Иван Васильевич. - Что желаете?

-А что дают? - Помимо воли вырвалось у Николая.

-Как дают? - Удивился хозяин дома.

-Не познал ты, Иван, советской действительности, - укорил друга Фишер. - "Дают" в переводе на нормальный язык означает "имеется в наличии". Специально для вас, молодой человек, имеется "Бушмилз" с черной этикеткой, "Черный Буш".

-Без соды и льда, - подсказал Чумак. - Такой напиток грех разбавлять, хотя ирландцы рекомендуют прямо противоположное. - С наслаждением пригубил янтарную жидкость. - Будем здоровы.

-Вы несколько изменились с нашей первой встречи, - ехидно заметил Каменский. - В прошлый раз, помнится, вы от виски нос воротили.

-Не смею отрываться от коллектива.

-Тогда все ясно. Забирайте стакан, и прошу к столу.

Вход в столовую находился под аркой рядом с гостиной. Овальный стол, накрытый белоснежной льняной скатертью, ломился под тяжестью салатов и холодных закусок. Иван Васильевич расположился во главе стола, указав Чумаку место справа от себя, а по другую сторону сел Фишер. Стулья были тяжелыми из темного дерева, причудливо изрезанными спинками и мягкими сиденьями.

-Всю жизнь жил скромно, - будто извинился за роскошный стол Каменский. - Да вы и сами помните. Ведь были у меня в гостях в Лондоне. А теперь, оказывается, мне дешевле содержать прислугу, чем самому по дому управляться. Семен объяснил, что это связано с системой налогов. Положение обязывает.

Фишер улыбнулся, откупорил бутылку красного калифорнийского вина и разлил по изящным бокалам.

-С приездом и всего наилучшего на новом месте, - торжественно провозгласил он.

Выпили и принялись за еду. Возле стола хлопотала чернокожая кухарка Джойс, на удивление легко перемещавшаяся между кухней и столовой, несмотря на свои габариты. На горячее она принесла индейку, которую разрезал и разложил по тарелкам хозяин дома, как полагается в американской семье. За ужином перебрасывались мало значащими фразами, а кофе перешли пить в гостиную, где предстоял серьезный разговор, но Иван Васильевич рассудил иначе.

-О делах поговорим завтра, - предложил он. - Вам понадобится минимум пара дней на акклиматизацию, чтобы войти в ритм местной жизни. Что ни говори, а разница во времени вначале будет чувствоваться. Когда в Америке разгар рабочего дня, в России спать укладываются, и наоборот. Как только почувствуете, что клонит в сон, не стесняйтесь, идите к себе, отдыхайте. Если еще в силах, расскажите, пожалуйста, как живется сегодня на Руси.

-Коротко можно выразить одним словом - плохо, - вздохнул Николай. - Все, кто сумел вовремя примазаться к новой власти, сказочно обогатились. Остальные подбирают крошки с барского стола. Конечно, высшим чиновникам запускать руку в казну у всех на виду не к лицу, и они назначают доверенных лиц посредниками, а те безнаказанно воруют и присваивают государственную собственность, но исправно делятся. Ни один человек не сколотил состояния честно. Чистой воды бандитский капитализм.

-Помнится, Морган, Рокфеллер и Карнеги тоже делали бизнес не в белых перчатках, - встал на защиту частного предпринимательства Фишер.

-Но не за счет государства и не при помощи правительства, - парировал Чумак. - Я вам приведу пример. Лет тридцать назад театр на Таганке... Слышали о таком?

-Да, да, о нем много писали и говорили в Лондоне, - закивал Каменский.

-Так вот, этот театр столкнулся с проблемой: спекулянты скупали оптом и втридорога перепродавали билеты. Руководил операцией некто Владимир Гусинский. Режиссера из него не получилось, а жулик хоть куда. Администрация театра обратилась в милицию. Дело поручили начальнику районного отделения Владимиру Рушайло. И гонял в те годы Рушайло Гусинского, как сидорову козу. А теперь выбился в чины высшего ранга. Второй, как принято их называть, - олигарх, то есть не просто владелец заводов, газет, пароходов, а причастен к власти. Новая элита.

-А как же реформы? Их здесь очень хвалят.

-На Западе, естественно, хвалят, потому что Россия становится сырьевым придатком нормальных стран и конкурировать на мировом рынке не способна. Даже самолеты для гражданской авиации закупают за границей. Отменили развитой социализм и ввели бесконечный ленинский субботник, когда люди трудятся, но денег не получают. Раньше вожди хоть бревна носили, а сейчас заставляют народ таскать каштаны из огня.

-Может быть, новый премьер-министр исправит положение? - Спросил Фишер.

-С чего бы это? - Удивился Николай. - Кто его назначил? Ельцин мог подобрать человека только по своему образу и подобию. Да и чего ждать от кадрового офицера КГБ? Он ведь пошел в контору добровольно, по призванию. Значит, по своим качествам соответствует. Ему чужды общечеловеческие ценности и мораль. Главное - порядок, но не в сочетании с законом, так как деятельность КГБ никогда не вписывалась в рамки закона. Зато когда пропагандируют порядок, народ взбадривается. Ему это близко, понятно и приятно, как и "сильная рука". В демократах настолько разочаровались, что готовы посадить себе на шею бывшего гэбэшника. Дожили.

-Простите, что докучаем вам вопросами, - сказал Каменский, - но нам это действительно интересно. Что говорят о Путине в Москве, что пишут?

-Говорят и пишут активно, но факты будто смытые, что вполне объяснимо, поскольку речь идет об офицере КГБ.

-Но ведь он бывший кагебешник, - напомнил Фишер.

-Офицер КГБ - это на всю жизнь, где бы он ни служил, - убежденно сказал Чумак. - Кстати, они сами это признают. Возвращаясь к новому премьеру, на мой взгляд, его биография вся в белых пятнах, как карта мира пятнадцатого века. Подозреваю, что семью нашего героя трудно назвать благополучной. В официальной справке его родители упоминаются вскользь, как бы нехотя. Да и сам худосочный, ростом и телосложением не вышел, типичный недокормыш. Вряд ли пользовался авторитетом среди сверстников. Скорее всего, рос и воспитывался на улице, что проглядывает и сейчас. Брошенная им фраза "мочить в сортирах" чеченских боевиков немыслима в устах прежних руководителей, а у Путина вырвалась непроизвольно, из глубины души. Это фраза из его уличного прошлого. Ему бы прямой путь в уголовники, но повезло: учительница в школе убедила записаться в спортивную секцию и заодно прилично учиться. Сейчас его наставница живет в Израиле, но Путин сохранил благодарность. Что бы о нем ни говорили, он точно не антисемит.

-В России сегодня, антисемитам негде разгуляться, - усмехнулся Фишер. - Евреев можно заносить в "красную книгу", выехали почти поголовно.

-Не скажите, - возразил Чумак. - Оснований завидовать евреям, проклинать и винить их во всех своих бедах сегодня больше, чем вчера. Когда пишут о самых богатых людях России, чаще всего упоминаются еврейские фамилии.

-Заговорили мы вас окончательно, - спохватился Каменский. - Идите-ка отдыхать. Завтра проснетесь ни свет, ни заря. Это нормально. Если уж очень рано, имейте в виду, что в конце коридора есть чуланчик, где можно приготовить легкий завтрак на скорую руку.

* * *

С чутким хозяином нельзя было не согласиться. Чумака действительно клонило в сон после утомительного переезда и сытного ужина, и он с трудом сдерживал зевоту. Пожелав всем спокойной ночи, Николай отправился в свою комнату, быстро разделся, нырнул в постель и почти моментально заснул, хотя не было восьми вечера. Когда открыл глаза, за окном едва серело, дом еще спал, а сна ни в одном глазу. После душа последовал рекомендации Каменского и проведал "чуланчик", оказавшийся длинной, как щель, комнатой с огромным холодильником, забитым продуктами. В стенных шкафчиках нашел кофе, чай, сахар, прочие припасы, а также посуду и кухонные принадлежности, поставил чайник на электрическую плиту. В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянул Каменский.

-Доброе утро, Николай Владимирович. Как спалось на новом месте?

-Спасибо, замечательно. Вот только проснулся с первыми петухами.

-Ничего, позже втянетесь. Я вам не помешаю?

-Что вы! Вдвоем веселее.

-Я тоже так думаю. Давайте вместе чуть перекусим, а завтракать будем в обычное время, часов в девять.

Николай не возражал.

-Знаете, я по-стариковски встаю обычно рано, - говорил Иван Васильевич, расставляя на столике тарелки и раскладывая приборы. - Прислуга для меня дело новое, беспокоить людей не хочется, вот я и придумал этот чуланчик, чтобы не греметь посудой на кухне. По-моему, очень удобно.

Потом спустились вниз и прошли сквозь высокую стеклянную дверь из гостиной в уютный задний дворик. Посреди зеленой лужайки с коротко подстриженной сочной травой возвышалась старая липа, образовавшая могучими ветвями крышу, через которую не могли пробиться лучи солнца. Вдоль невысокого забора росли кусты роскошных роз. Ни тебе клумбы, ни грядок со смородиной. Ходи как хочешь и куда хочешь. Присели под деревом на деревянную скамейку с удобной высокой спинкой, одновременно глубоко вздохнули, и в голове пронеслось "Благодать!"

После завтрака уединились в кабинете, мало похожем на убежище старого холостяка умопомрачительной чистотой и идеальным порядком. На темных полках без стекол выстроились стройными рядами полные собрания сочинений избранных классиков на русском и английском языках. За глухой резной дверцей шкафа угадывался вместительный бар. Широкие кожаные кресла, массивный письменный стол с затейливым чернильным прибором. Наискось в углу громоздился телевизор со встроенным видеомагнитофоном.

-Здесь я отдыхаю, читаю и работаю, - повел рукой вокруг Каменский, как бы приглашая познакомиться с обстановкой. - Если нужно снять фотокопию или что-то отправить по факсу, вся аппаратура в комнате рядом с моей спальной. Я обычно пишу авторучкой, но пришлось освоить и современную технику. Без этого в наше время никак нельзя. Да вы присаживайтесь. Прошу.

Николай принялся рассматривать книги и пришел к выводу, что хозяин кабинета подбирает литературу по своему вкусу, а не для интерьера. Кроме знакомых с детства именитых авторов, Каменского интересовали мемуары лидеров русской эмиграции и русские писатели, в недавнем прошлом издававшиеся только за границей, записки путешественников по Дальнему Востоку и Китаю, исторические романы.

-Если заметили, - говорил Каменский, - согласно местным обычаям, повсюду в доме полным полно телевизоров, даже на кухне. Меня убедили соорудить на крыше спутниковую антенну, так что можно принимать несколько русских каналов, хотя, признаться, с меня вполне хватает новостей. Передают их, к сожалению, средь бела дня, но я записываю и смотрю в удобное для меня время.

Потом Иван Васильевич предложил свой план. Вначале Николай прочитает рукопись и сделает свои замечания, затем за дело примется автор, после чего начнется совместная работа. По ходу дела режим можно менять как угодно, никаких жестких правил и сроков, но в принципе хорошо бы закончить к осени и приступить к разборке и систематизации архива.

-А я считал, что ваш архив остался в Англии, - удивился Чумак.

-Видите ли, - виновато опустил глаза хозяин дома. - Надо говорить о двух архивах.

"Час от часа не легче", - подумал Николай.

-Архив моего отца, хранившийся в Лондоне, - пояснил Каменский, - я подарил одному из британских университетов. Но есть еще мой личный архив, точнее, совместный с моим братом, и о существовании этих документов никто не догадывается.

-Даже Фишер?

-Ну, что вы! От Семена у меня нет тайн.

-А почему вы решили довериться мне?

-У меня нет оснований вам не доверять. Кроме того, до сих пор мой архив был просто не нужен, а теперь нам придется к нему обращаться при работе над рукописью, если понадобится что-то лишний раз проверить или уточнить. Между прочим, я вас не случайно расспрашивал о Путине. Где-то мне эта фамилия, кажется, попадалась на глаза.

-Простите, - несколько смешался Чумак, - а вы не боитесь, что нам могут помешать люди, проявляющие нездоровый интерес к вашим бумагам?

-Я думал об этом, - признался Иван Васильевич, - и пришел к выводу, что мой архив - это сугубо личное и никого не касается.

-Что ж, в таком случае приступим к работе.

Николай получил объемистый жесткий скоросшиватель, вернулся в свою комнату, уселся в кресло и начал внимательно читать. Стиль изложения показался вначале чуть старомодным, и Чумак стал делать пометки на полях, потом увлекся и не заметил, как подошло время обеда, о чем оповестили заманчивые запахи, доносившиеся из кухни. Николай откинулся на спинку кресла, с хрустом потянулся, закрыл усталые глаза, и перед его мысленным взором стали проходить картинки из далекого прошлого, описанные автором рукописи.

Надо отдать должное Каменскому. Он рассказывал о том, что было, так, как было, без прикрас. Не лукавил, не уходил в сторону от острых вопросов, которые неизбежно возникали у читателя. Впервые в жизни, если не считать классиков, Чумак столкнулся с автором, который не старался понравиться издателю и публике, не прислушивался к внутреннему цензору, не оглядывался на авторитеты в поисках подсказки и руководствовался исключительно своими знаниями, опытом, чутьем и здравым смыслом. Удивительным человеком предстал перед Николаем неприметный старик из далекого, по нынешним временам, прошлого.

Однако работы предстояло немало. Местами приходилось продираться, как в густых зарослях, сквозь чащобу сложноподчиненных предложений, и уловить смысл удавалось лишь со второго, а то и третьего раза.

Своими мыслями и впечатлениями Чумак не спешил делиться. Рукопись следовало дочитать до конца, обдумать, а потом уж высказываться. За обедом болтали о пустяках, хотя Иван Васильевич время от времени вопросительно поглядывал на своего редактора в надежде, что тот выскажет свое первое мнение. За чашкой кофе Николай, наконец, сказал:

-Давайте я закончу, и тогда поговорим предметно.

-Значит, цыплят по осени будем считать? - Улыбнулся Каменский.

-Конечно. Не зря же придумали эту присказку. Главное впереди.

* * *

Чтение рукописи заняло почти два месяца, и за это время накопилась гора вопросов и заметок. Николай трудился без отдыха с перерывами только на прием пищи, когда Иван Васильевич неизменно и безуспешно призывал его съездить вечером в Нью-Йорк, немного развеяться. На что Чумак отвечал, что возьмет нечто вроде отпуска с приездом жены, пообещавшей вылететь в начале ноября. Фишеру такая постановка вопроса явно не понравилась, и в один из своих приездов он объявил, что в ближайшую субботу все идут в театр на Бродвее на музыкальную постановку, пользовавшуюся шумным успехом уже не первый год.

-У меня нет вечернего костюма, - слабо запротестовал Чумак.

-Нет и не надо, - успокоил его адвокат. - Одевайте что есть.

-Надевайте, - поправил Николай.

-Почему?

-А вы подумайте.

-Да, действительно, - смутился Фишер. - Когда общаешься с одесситами, русский язык забывается.

Чумак не был поклонником мюзикл, которым не находилось аналогов в русском языке и быту. Но на этот раз повезло: запоминающиеся мелодии, песни со смыслом и значением, хорошо поставленные голоса, красивые танцы, изящные костюмы. Все сделано и подано профессионально, в надежде привлечь публику интересным зрелищем, а не эксцентричными эффектами последних технических достижений. Ничего общего с концертом мохнатых гитаристов, когда по сцене беспорядочно мечутся полуголые потные недоросли неопределенной сексуальной ориентации, широко разевая пасти, как рыбы, выхваченные на берег. От рева их мощных динамиков в голове все путается. Может, потому и поддают звука, как пара в парилке, чтобы затуманить сознание?

В антракте Каменский и Фишер отправились в буфет, а Чумак обречено побрел к выходу на улицу. Другого места для любителей табачных изделий в Америке не предусматривалось. В погоне за крепким здоровьем американцы утратили чувство меры и запретили курение везде, где только можно.

-Мы вроде взрослые люди, а ведем себя, как школьники: курить бегаем на сторону, - сказал стоявший рядом молодой человек небольшого роста.

По-английски изъясняется бегло, но акцент явно не бостонский. Скорее всего, родом из Мытищ, и внешность соответствующая. Такие типы обычно на вторых ролях, дают советы атаману, в драках не участвуют. И на кого-то чертовски похож. Если на хорька надеть очки и обрядить в приличный костюм, получится вундеркинд, возведенный в ранг главы российского правительства из-за нехватки достойных кадров.

-Ваша фамилия не Кириенко, - напрямик спросил Николай по-русски.

-Что вы! - Удивился соотечественник. - В натуре... Я Сомов, Иннокентий Сомов. Можно просто Кеша. Импорт-экспорт и все такое прочее.

-Николай Чумак, журналист. Без прочего.

-В командировке или здесь устроились?

-Как вам сказать... Пока работаю здесь, а там видно будет.

Русский купец проявил живейший интерес к новому знакомому, предлагал помощь, если понадобится, всучил свой визитную карточку и продержал бы Чумака на улице до конца представления, но он решительно распрощался и вошел в здание, как только прозвенел второй звонок.

На следующее утро Николай вернул рукопись со своими пометками. Каменский открыл папку, начал читать, поднял глаза, несколько растерянно посмотрел на своего сурового редактора, потом быстро перелистал до конца, глубоко вздохнул и жалобно спросил:

-Неужели все так плохо?

-Наоборот, все замечательно, - поспешил успокоить ревнивого автора Чумак.

-Но у вас так много замечаний и вопросов...

-Это просто объяснить. Вы писали для ваших современников. Многие события и имена, которые упомянуты в книге мельком, понятны и знакомы тем, кто жил в то время, или кто хорошо знает родную историю. Но вы ведь обращаетесь к молодым людям сегодняшнего дня, а у них куцая память.

-И что же прикажете делать?

-Можно делать сноски, но они усложняют чтение. Значит, надо в двух-трех словах в тексте пояснить, кого и что вы имеете в виду. Кроме того, на мой взгляд, надо разбить сложные предложения, упростить манеру рассказа. Кое-что придется поменять местами. В общем, надо поработать. А в целом мне очень понравилось, и я узнал много нового.

Иван Васильевич просиял и пообещал внимательно изучить все замечания, а когда закончит, они вместе возьмутся за работу. Пока он трудился в одиночку, у Николая появилось много свободного времени, и его было решено использовать для знакомства с дальними объектами и ближайшими окрестностями. После завтрака он обычно уезжал в Нью-Йорк. Повышенная возбудимость и неуемная активность необъятного города, его насыщенность людьми, запахами и машинами вначале раздражали, сбивали с толку, мешали разобраться в происходящем, а потом привык, и с удовольствием бродил по Манхеттену, открывая для себя диковинные здания и закоулки, обычаи и традиции.

Не обошел вниманием музеи и картинные галереи, поразившие богатством и разнообразием, умением преподнести чужие сокровища и свой вклад в мировую культуру с выдумкой и размахом. Сразу видно, кому принадлежат авторские права в рекламном бизнесе. Встречались и экспонаты, ставившие в тупик человека, не искушенного в абстрактном искусстве. По внешнему виду никак не подумаешь, что это произведение художника или скульптора. В России подобное встречается только на мусорных свалках и в гостиных "новых русских", больших ценителей непонятного и неизведанного.

Обязательный для иностранных гостей Гарлем, который осторожные жители Нью-Йорка обходят стороной, Николай осматривал из окна машины, следуя совету Фишера ничего не оставлять без присмотра, включая собственную голову. По словам адвоката, аборигены проявляют нездоровый интерес к автомобилям, стоящим у тротуара без хозяина, и редким белолицым прохожим. Да и смотреть, по правде говоря, не на что.

Обветшалые стены домов и груды мусора, шевелившиеся под ногами и колесами, надоели еще в Африке. И там, и здесь великое множество неухоженных детей, задиристых подростков и праздношатающихся. Разве только американские чернокожие выглядели более упитанными и жизнерадостными, и азартные дворовые баскетболисты попадали мячом в сетку значительно чаще. Для других это спорт, игра, а для обитателей Гарлема - путевка в будущее, и они пребывают в вечном движении, как молекулы под микроскопом.

Полная противоположность - Брайтон-бич, заповедник советских нравов и привычек на территории США, где жизнь, казалось, застыла на рубеже 1980-х годов. Место паломничества туристов из России напоминало Васюки, не расставшиеся с мечтой стать центром мироздания. Повсюду вывески на русском языке, на улицах звучит русская речь, из окон гремят песни о главном, и по-английски говорят только полицейские. По набережной степенно прогуливаются преисполненные собственной значительностью сыновья лейтенанта Шмидта, выпячивая попеременно то грудь, то живот в зависимости от того, кто попадается навстречу - девушки или знакомые. И каждый высказывает свои мысли безапелляционно и громко, на всю округу, как если бы жил в стране глухих. Из разговоров стареющих новых американцев за столиками уличных кафе Чумак уяснил, что советский дух неистребим.

В первые дни, когда одолевало чувство голода, спешил домой. Сказывалась привычка советского человека, работающего за границей, экономить валюту и не пропускать даровой обед. Потом осознал, что доллары, хотя и иностранные, но просто деньги, и их нужно тратить, а не копить ради приобретения вещей впрок, на годы вперед. Вначале пользовался услугами уличных торговцев и жевал бутерброды в компании конторских служащих, высыпавших в обеденный перерыв на площадки перед небоскребами. Позднее, войдя во вкус, заходил в небольшие рестораны и закусочные, каждый раз выбирая новую национальную кухню от корейской до итальянской, от мексиканской до греческой.

Перед ужином час-другой прогуливался возле дома и постепенно перезнакомился со всеми соседями. Приглашали в дом, завязывались беседы, из которых вытекало, что Каменский, живший затворником, вызывает жгучее любопытство, и о нем ходит немало легенд. Чумак не старался внести ясность, иногда специально подпускал тумана или сгущал краски, чтобы сохранить ореол таинственности. Если книга когда-нибудь будет издана, ведена на английский, на первом этапе ей обеспечен успех хотя бы в Нью-Джерси. В то же время Николай разъяснял, что его работодатель не имеет никакого отношения к "новым русским" и, следовательно, не может быть связан с русской мафией, о которой много и часто писала американская печать. При встрече с русскими американцы не то, чтобы пугались, но как бы настораживались, ожидая подвоха.

* * *

Во время одной из таких прогулок Николая неожиданно окликнули из проезжавшей мимо машины. Он остановился и узнал в водителе российского бизнесмена Сомова.

-Ты что не звонишь? - Спросил специалист по импорту-экспорту, обращаясь, как к другу детства.

-А ты здесь как оказался? - Резко парировал Чумак, не любивший фамильярности.

Кеша покинул машину, подошел с протянутой рукой. Его лицо излучало простодушие и дружелюбие. Ничего не оставалось, как обменяться с ним рукопожатием.

-Вот решил как бы прокатиться, поглядеть, как живут настоящие буржуи, а то сижу безвылазно в офисе... да... света белого не вижу в натуре, - тараторил Сомов. - Ты здесь что ли обитаешь?

-Да, неподалеку, - буркнул Николай, думая лишь о том, как избавиться от назойливого соотечественника.

Но тот не замечал или не хотел заметить настроения Чумака, с хода предложил поехать в ближайший кафетерий или бар, посидеть, потолковать.

-Можно и в ресторан, - завлекал Кеша. - У меня сегодня денег навалом. Провернул, понимаешь, одно знатное дельце.

Следуя правилам хорошего тона современной российской тусовки, здесь следовало бы сказать "За базар ответишь" или нечто в этом роде, но в словах Сомова почудилось что-то знакомое. Чумак вспомнил встречу в лондонской гостинице с Бобом Уильямсом, агентом ЦРУ, временно исполнявшим обязанности удачливого торговца компьютерами. Он тоже источал радушие и готовность угощать случайного знакомого, ссылаясь на доходную сделку. Проснулось любопытство, и Николай не устоял, позабыв, что именно любопытство погубило кошку, если верить старой английской присказке.

-Ладно, уговорил, - сдался Чумак. - Только мне надо зайти в дом и предупредить, чтобы не ждали к ужину.

-Нет проблем, - радостно откликнулся Кеша.

Тревожить Каменского, после обеда засевшего в кабинете, Николай не стал и попросил Джошуа, возившегося возле гаража, передать хозяину, что уезжает с приятелем на ужин и вернется поздно. После чего покатили с ветерком в Нью-Йорк.

-Дары моря уважаешь? - Поинтересовался Сомов.

-Ты имеешь в виду обломки кораблей, которые волны выносят на берег?

Кеша захихикал, оценив шутку, и даже немного сбросил скорость. Отсмеявшись, веско сказал:

-Нам обломки ни к чему. Да. Мы и целый корабль осилим в натуре. Я это насчет омаров, креветок, устриц и прочего. Ты как?

-Устриц не люблю, - сурово оборвал новоявленного приятеля Чумак, вспомнив знакомство с деликатесами из русской классической литературы в ресторане лондонского района Сохо.

-Нет проблем, - сразу пошел на уступки Кеша. - Есть настоящая русская кухня или английские бифштексы. Что предпочитаешь?

-Давай омаров, - снизошел Николай. - Но учти, это дорогое удовольствие.

-Можем себе позволить. Да, - заверил Кеша. - Вот только позвоню и закажу столик на всякий случай, чтобы не ждать. - Он достал мобильный телефон, неотъемлемую часть экипировки "нового русского", и быстро договорился с каким-то Антонио, сообщив, что будет на месте через полчаса с приятелем.

В небольшом ресторане с итальянским названием официант провел к столику у окна, затянутого наполовину тяжелой плюшевой портьерой, принял заказ и поспешно удалился. Моментально возникла бутылка вина и закуски. Кеша не умолкал ни на секунду, поведав о своих мытарствах в России, где все чиновники норовят откусить кусок не по чину, и без взятки невозможно провернуть ни одну сделку.

-Ты представляешь, - горячился Сомов. - Ему мало квартиры в центре, дачи за городом и по иномарке на каждого члена семьи. Они теперь конюшни заводят, виллы за границей покупают, и все это на зарплату, которой не хватит на корм лошадям. Все видят, что человек живет как бы не по средствам, да, и никто его не трогает. При советской власти хоть таились, а сейчас грабят нагло, в открытую и ничего не боятся. Шпана, да и только.

В этом месте Николай был вынужден вмешаться, пояснив разницу между мелкими хулиганами, вступавшими в конфликт с уголовным кодексом не ради корысти, а для собственного удовольствия, т.е. шпаной, и крупными расхитителями собственности, деяния которых в прежние времена подпадали под высшую меру наказания.

-От него что требуется? - Не умолкал Кеша. - Свое дело делать. В натуре. Но подпись он может поставить сегодня или перед выходом на пенсию. А мне время дорого. Да. Вот и сую деньги. Причем ты заметь: чтобы он соблюдал, а не нарушал закон.

Чумак соглашался, кивал головой, сочувствовал, поддакивал, но при всем желании не мог пожалеть собеседника. Он сорил деньгами, как человек, которому деньги достаются явно не честным трудом. Как бы. Да. В натуре.

Кеша выступал в роли пособника государевых людей, не способных в силу своего положения украсть напрямую и нуждавшихся в помощниках, но вместе они грабили казну. Если не гребли непосредственно из бюджета, то разворовывали "закрома родины" - нефть, алмазы, уголь, доходы от продажи которых должны бы пойти на зарплату и пенсии, но оседали в карманах молодых дарований, стремившихся заполучить в отличие от Остапа Бендера не один, а сотни миллионов, и не рублей, а долларов.

Ужин удался на славу. На десерт подали кофе, мороженое, пирожные и ликер. Сытый и чуть-чуть пьяный Кеша немного притих, и в этот момент возле столика неожиданно возник представительный седовласый джентльмен в элегантном темном костюме.

-Кого я вижу! - Театрально воскликнул он. - Иннокентий Сомов собственной персоной!

Кеша засуетился, вскочил на ноги, усадил нового гостя за стол, заказал ему кофе и представил:

-Михаил Дмитриевич Загорский. Прошу любить и жаловать.

Чумак представился и с интересом посмотрел на часы, выглядывавшие из-под манжеты Седого. С учетом уровня преступности в Нью-Йорке обладатель такой игрушки, сравнимой по стоимости с дорогим автомобилем, либо сам был преступником, либо не знал счет деньгам и мог себе позволить терять и тут же находить.

-Нравится? - Усмехнулся Загорский, перехватив взгляд Николая. - Могу подарить. Или поменяемся. Как вам угодно.

-Спасибо, я привык к своим, - сухо обронил Чумак.

Седой не настаивал, отхлебнул кофе и начал расспрашивать нового знакомого о его жизни в Америке. На каком-то этапе разговор принял форму допроса, Николай не выдержал и резко оборвал назойливого собеседника.

-Михаил Дмитриевич...

-Просто Миша, - вставил Загорский. - К чему церемонии? На Западе живем.

-Пока говорим по-русски, будем соблюдать православные обычаи, - твердо сказал Чумак, памятуя наставления Каменского. - Мы не так хорошо знакомы, чтобы переходить на "ты". Если не возражаете.

-Не смею возразить, - криво усмехнулся Седой.

-У меня складывается впечатление, - продолжал Чумак, - что вас мало интересует моя скромная персона. Вас интересует Каменский, не так ли?

-Допустим, так.

-Что вам нужно?

Загорский смерил собеседника испытующим взглядом, помолчал и, наконец, сказал

-Хорошо, давайте начистоту. Меня действительно интересует Каменский. Точнее, его бумаги.

-Насколько мне известно, ими интересуются спецслужбы США, России, Англии и, возможно, других стран, - перебил Чумак. - Какую из них вы представляете?

Седой деликатно посмеялся, откинулся на спинку стула и лениво процедил:

-Вы мне льстите, но обо мне чуть позже. Я знаю, что не одинок в погоне за бумагами Каменского. Более того, мне известно, что он находится под негласным наблюдением. Среди его обслуги есть агент или агенты ФБР, прослушиваются все телефоны, и может быть, есть микрофоны в доме. Все это обходится в копеечку, а американцы зря денег не тратят. Значит, Каменский не так прост, как может показаться. Имеется информация, что он обладает сведениями, которые мне нужны позарез. Вы, естественно, спросите, что это за сведения?

-Считайте, что спросил.

-Вы читали рукопись?

-Конечно.

-В таком случае вы знаете, что отец Каменского участвовал в боях против Колчака?

-Не он один.

-Правильно, но он один из немногих, кто знает, куда подевался золотой запас России, который увез Колчак. Я человек простой и политикой не занимаюсь. Меня интересует только золото.

-Понятно. Но причем здесь я?

-Мы неоднократно пытались по-хорошему договориться с Каменским, но упрямый старик наотрез отказывается с нами разговаривать. Воздействовать на него мы не можем, а вы иное дело. Скажем, можно похитить вашу жену или сына. Нет, нет, я вас не пугаю. Просто излагаю, что может произойти...

-Я могу сегодня порвать отношения с Каменским и улететь в Москву, - мрачно бросил Чумак.

-Можете. Конечно, можете, - сразу согласился Загорский. - Но если что-то случится с вашими близкими, Каменский себе этого никогда не простит. Так что передайте ему содержание нашего разговора и сообщите мне о реакции. Ничего лишнего болтать по телефону не следует. Позвоните Кеше завтра и договоритесь о встрече. А сейчас он отвезет вас домой.

Загорский встал, распрощался и растворился в полутьме зала, где светились только небольшие настольные лампы под розовыми абажурами. Кеша тоже встал, давая понять, что ужин закончен и пора переходить к делу. Его лицо уже не казалось простодушным.


## Глава 23. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ И ДУШИСТОЕ МЫЛО.


-Извините, Николай Владимирович, но мне кажется, что вы сегодня неважно выглядите, - участливо заметил Каменский за завтраком.

-Пустяки, - отмахнулся Николай. - Наверное, к перемене погоды.

-Господь с вами! - Всполошился Иван Васильевич. - В вашем возрасте не бывает плохой погоды, но следить за своим здоровьем не помешает. Пока я жил в Лондоне, все как-то руки не доходили, а здесь занялся всерьез, и появился у меня прекрасный врач, гомеопат-терапевт. Горячо рекомендую. Из потомственных русских лекарей, Александр Михайлович. Очень внимательный и чуткий человек. Врач от Бога.

-Спасибо, обязательно воспользуюсь при нужде, но пока к врачебной помощи, по-моему, прибегать еще рано. - Николай поспешил перевести разговор в иное русло. - Можно нескромный вопрос?

-Можно.

-Почему вы остались холостяком?

-Не по моей воле, - ответил Каменский после недолгой паузы. - В Англии, как вы, должно быть, знаете, очень сильны социальные предрассудки, а я встретил девушку из шотландской семьи, которая по сей день живет в собственном замке. Мы полюбили друг друга и хотели пожениться, но воспротивились родители, и мы были вынуждены расстаться. Это произошло сорок с лишним лет назад, а влюбиться вторично мне так и не довелось.

-Простите, - смущенно пробормотал Николай.

-Ничего. Это старая история, уже не болит. Если у вас нет иных планов, давайте сегодня отдохнем. Приглашаю посидеть под липой.

На скамейке, укрытой в густой тени ветвей старой липы, совсем не хотелось думать и говорить о неприятных вещах, но угроза Седого взволновала Чумака не на шутку. Пришлось рассказать о встрече с бандитами и просить совета.

-Выходит, все эти разговоры о русской мафии в Америке не на пустом месте, - горестно заключил Каменский. - Только зря стараются. Я ничем не могу им быть полезен. В записках моего отца золото Колчака нигде не упоминается, и мне он ничего не рассказывал.

-С чего же тогда этот хмырь болотный придумал такую историю? - Возмутился Николай.

-Не от большого ума, - холодно отрезал Иван Васильевич. - Вокруг моих бумаг столько наплели слухов, что черт ногу сломит. Видимо, пора положить этому конец.

-Каким образом?

-Приглашу сюда хмыря болотного, как вы изволили выразиться, предоставлю ему все бумаги, и пускай сам убедится, что искать нечего. Позвоните ему, пожалуйста, и скажите, что жду его с визитом. Только не уточняйте дату, просто передайте приглашение.

Вечером Каменского навестил Фишер, после ужина довольно долго просидел в кабинете хозяина дома и перед уходом, прощаясь с Николаем, посмотрел на него как-то сочувственно. Против обыкновения не шутил и не обсуждал последние новости.

За несколько часов до прибытия полномочного представителя русской мафии в доме возник безликой тенью плотный мужчина в наряде американца, находящегося на службе, - темный костюм строгого покроя, светлая рубашка и пестрый галстук. Все части туалета вразнобой и невпопад, как если бы приобретались по случаю, каждая отдельно в магазинах уцененных товаров. Особая роль отводилась галстуку, столь яркому, что он бросался в глаза и начисто стирал в памяти случайных знакомых черты лица хозяина. Гость представился частным детективом Томасом Хьюи, извинился за причиняемое беспокойство, тщательно исследовал территорию, будто принюхиваясь к людям и предметам, и растворился.

Во втором акте на сцену выплыл величаво, как челн Стеньки Разина, черный "кадиллак", из которого вынырнул Загорский с небольшим чемоданчиком в сопровождении суетливого старика, слегка прихрамывавшего на левую ногу. Как только они скрылись за дверью, на улице появилась девушка в легкомысленной кофточке навыпуск, ниспадавшей чуть ниже бедер, что невольно заставляло каждого встречного мужчину гадать, не забыла ли красавица надеть юбку. Неожиданно она споткнулась на ровном, казалось бы, месте, едва не упала, выпрямилась, сняла туфельку и принялась ее пристально рассматривать.

Внимание Чумака, с интересом наблюдавшего из окна эту картину, было поглощено манипуляциями непутевой девицы, но краем глаза он успел заметить, как сзади машины промелькнул Хьюи, просунул руку под багажник и тотчас как сквозь землю провалился. Николай догадался, что пока напарница детектива отвлекала шофера, "кадиллак" обзавелся "маячком", электронным устройством, которое позволяло следить за машиной с большого расстояния. Возможно, одновременно прослушивались и разговоры в салоне. Судя по всему, проделки Фишера, хотя непонятно, зачем ему это понадобилось.

Иван Васильевич тоже не дремал, в рекордно короткий срок развеял мечты о золоте посланцев русской мафии и выпроводил их из дома. Они вышли на улицу притихшие, задумчивые, молча сели в машину и укатили. Чумак покинул комнату и увидел в коридоре направлявшегося в его сторону сияющего Каменского.

-Можете меня поздравить, - объявил он. - Бандиты нас больше не потревожат.

-Как вам это удалось?

-Все расскажу, ничего не утаю, - пообещал Иван Васильевич, довольно потирая руки. - Но вначале пройдем в гостиную, достанем из холодильника бутылку белого калифорнийского и отпразднуем наш успех.

* * *

За бокалом вина Каменский поведал, что спутник Загорского оказался специалистом по старым рукописям и, видимо, знатоком истории России времен гражданской войны, так что встреча прошла в обстановке взаимопонимания. Вопросов возникло немало, но все получили исчерпывающие ответы, и гости удалились убежденные в том, что в этом доме искать им больше нечего.

-Думаю, - подытожил Каменский, - теперь они оставят нас в покое, и за вашу семью беспокоиться не приходится.

-Спасибо, - с облегчением выдохнул Чумак.

-Не за что меня благодарить, - запротестовал Иван Васильевич. - Это я должен просить прощения за то, что вечно втягиваю вас в какие-то истории. Без меня в вашей жизни было бы намного меньше неприятностей.

-Вы же знаете, что жизнь советского человека состоит из сплошных неприятностей. Так что мне не привыкать.

-Неужели вы считаете себя советским человеком? - Удивился Каменский.

-А как же иначе? Родился, учился, воспитывался, жизнь прожил в гуще социализма.

-Но ведь теперь другая страна.

-Не спорю. Довольно странная, однако. Самые популярные газеты - "Московский комсомолец" и "Комсомольская правда". В театре имени ленинского комсомола аншлаги. Правда, все скрываются под аббревиатурами - МК, КП и Ленком. Согласитесь, упоминание комсомола дико звучит после антикоммунистического переворота, но легко вписывается в нынешние условия. Ведь даже специалисты путаются, не знают, какие партии назвать левыми и какие отнести к правым, потому что все на одно лицо. Когда вместо основ марксизма-ленинизма в учебных заведениях вводят основы православной культуры, знаний у молодежи не прибавляется, возникает путаница в головах. Как отделить православную от русской культуры? С другой стороны, в чем разница между партийным агитатором и священником, если один обещает светлое будущее, а второй предлагает уповать на загробную жизнь? По сути, оба торгуют воздухом. Да и наказания для непокорных однотипные. Первых исключали из партии, а вторых отлучают от церкви. Если говорить о реформах в России, вот вам живой пример. Говорят, в Ленинграде... простите, Санкт-Петербурге на стенах домов появились надписи "Господа! Не писайте в подъезде!"

-Как, как? - Живо заинтересовался Иван Васильевич.

Николай повторил.

-И каков результат?

-Господа продолжают справлять малую нужду в чужих подъездах. Возможно, и дамы. Как они это делали в звании товарищей все последние десятилетия. Сказывается тяжелое детство, недостатки воспитания, но главное, по-моему, отсутствие элементарных удобств. Не случайно, наверное, одними из первых ласточек рыночной экономики были общественные туалеты на коммерческих принципах. А уж потом возникли частные банки и их неизменные спутники - личные телохранители банкиров, и власти заговорили о реформах. Чтобы не обвинили в пустословии, стали присваивать городам и улицам новые старые имена. Я ничего против не имею. Переулок Коммунаров можно переименовать в проспект Капиталистов, но пока в пяти-комнатной квартире живут пять, а то и шесть семей, ничего по существу не изменится. Если регулярно подкрашивать фасад, но не производить капитального ремонта, дом обязательно развалится.

Чумак сделал паузу, вздохнул и продолжал:

-Если помните, большевики хотели выковать нового человека и в процессе погубили десятки миллионов людей. Сегодня население тоже убывает, но естественным путем. Россия вымирает. Казалось бы, богатейшая бескрайная страна, а люди живут, как в бедном и бесплодном районе Африки, потому что всю власть и все богатства присвоила небольшая группа людей, которых заботит только их собственное благополучие. Фарцовщики ныне, как минимум, - банкиры и предприниматели, спекулянты подались в министры, вымогатели надели форму милиционеров и прокуроров. Раньше социализм по-русски, теперь извращенный капитализм. Все не так, как у людей

-Простите, а кто такие фарцовщики?

-Спекулянты валютой при Советах. Скажем, официальный курс доллара - ниже рубля, а они покупали у иностранных туристов по пять-шесть рублей и продавали согражданам по десять или двадцать. Могли бы жить припеваючи, но в былые времена, если расходы превышали доходы, сажали в тюрьму и даже расстреливали. Конечно, были воры и взяточники, но из казны тащили не так нагло и открыто, как сейчас.

-Вы так об этом говорите, будто тоскуете по прошлому.

-Чего нет, того нет, не тоскую. Обидно, что один вид преступной деятельности сменили на другой. Формы разные, а содержание одинаковое.

-Возможно, по-своему вы правы, но я с вами не согласен, - решительно сказал Каменский. - В истории России немало тяжелых периодов, но она всегда с честью выходила из кризиса.

-Диковинная мы нация, - усмехнулся Николай. - Представьте на нашем месте англичан. О чем бы они болтали за бутылкой хорошего вина? Скорее всего, о погоде или охоте. Американцы, надо полагать, потолковали бы о делах, французы - о женщинах, немцы - о работе, и так далее. Все нормальные люди обсуждают насущные проблемы, а русских хлебом не корми, дай излить душу и непременно о судьбах России.

-Вы правы, абсолютно правы, - согласно закивал Иван Васильевич. - А ведь нельзя сказать, что англичане или американцы не любят свою страну. Еще как любят и гордятся, но попусту болтать об этом не принято. Да и причин нет для тревоги. Родились в благополучных странах с предсказуемым будущим, и каждый занимается своим делом. Политикой и высокими материями практически никто не интересуется.

-Вам бы все о политике, - укоризненно заметил вошедший в гостиную Фишер. - Поговорим лучше о делах земных. Обедать сегодня будем или объявим голодовку?

-Действительно, - спохватился Иван Васильевич. - Окончательно заболтались. Прошу к столу.

За обедом Фишер рассказал, что проворный Хьюи успел снабдить "жучком" не только "кадиллак", но и спутника Загорского. Как бы случайно столкнулся с ним на выходе из дома, прижался к пиджаку и ловко вставил за лацкан крохотную булавку. Этот трюк принес свои плоды. На обратном пути в машине пассажиры вначале угрюмо молчали, а потом Седой долго матерился, проклиная человека, который обещал вывести его на золото Колчака. Эксперт по рукописям кряхтел, поддакивал и сочувствовал. Но как только искатели сокровищ расстались, он позвонил какому-то Пану и сообщил, что, по его мнению, Каменский явно хитрит и на него нужно сильно надавить, чтобы добиться результата.

-Старикан погнался за двумя зайцами, - подвел итоги Фишер, - а из этого, как известно, ничего хорошего не получается.

-В каком смысле? - Спросил Николай. - Значит, мы оказались меж двух огней. Не успели разобраться с одной группой бандитов, а уже вторая на подходе.

-Ошибаетесь, - весело возразил адвокат. - У нас имеются записи разговора в машине и беседы по телефону. Разумеется, есть и номер телефона Пана. Мне достаточно дать ему прослушать обе записи, и не в меру прыткому эксперту несдобровать.

-Ловко, - восхищенно воскликнул Чумак.

-Стараемся, - ухмыльнулся Фишер. - Надо же создать вам условия для творческой работы. Кстати, когда воссоединится ваша семья?

-Жена обещает приехать в ноябре, а сын спустя месяц. Если не возникнет проблем с американскими визами.

-Какие могут быть проблемы? - Удивился Каменский.

-Визы не дадут, и все.

-Как это не дадут? Ваша семья едет к вам в гости, вы уже здесь.

-Именно поэтому.

-Ничего не понимаю.

-А вдруг моя семья пожелает остаться в Соединенных Штатах навсегда.

-Вот и хорошо. Пускай остаются. Дом большой, места всем хватит.

-Спасибо на добром слове. Но местные власти рассуждают иначе.

-Почему? Америка - страна эмигрантов.

-Кто спорит? Однако власти хотят полностью контролировать ситуацию. Только они должны решать, кто может здесь жить. А в последнее десятилетие слишком много бывших советских граждан, приехавших в США по туристической визе, всеми правдами и неправдами стараются зацепиться за Америку. Английского языка, как правило, не знают и законы нарушают с легкостью, которая удивляет даже местных гангстеров.

-Не одно, так другое, - вздохнул Иван Васильевич. - Остается надеяться, что все разрешится благополучно.

* * *

Опасения Чумака не оправдались. Лена приехала, как и обещала, накануне праздников, которые раньше отмечали как очередную годовщину революции, а сейчас по-прежнему страна гуляет два дня, по старой традиции, но по другому поводу. Отменить выходные демократы-извращенцы не посмели, зашифровав их под невразумительным названием, которое никто не может запомнить. В общем, пошли проторенной дорожкой. При советской власти проклинали царизм, при Ельцине - социализм, а историю Киевской Руси переписывали столько раз, что теперь непонятно, как там было на самом деле, откуда пошла и стала быть Русская земля.

В Америке, естественно, никто не придает особого значения седьмому и восьмому ноября, своих знаменательных дат достаточно. Даже эмигранты из СССР с годами забывают накрыть в эти дни праздничный стол, и в доме Каменского торжественный ужин организовали по случаю приезда Лены. Фишер явился с огромным букетом красных роз и бутылкой шампанского, поцеловал даме ручку, не скупился на комплименты, рассказывал еврейские анекдоты и весь вечер играл роль тамады. Узнав, что его гостья врач, Иван Васильевич тоже расцвел, но получить бесплатную консультацию не спешил.

Со следующего дня началась новая жизнь. Работа над рукописью продвигалась со сказочной быстротой. Ревнивый автор, прежде сражавшийся до хрипоты из-за каждой фразы, исправленной безжалостным редактором, легко сдавал свои позиции, и Николай охотно шел на компромисс. Оба покидали кабинет, весьма довольные друг другом. Тем временем Лена постепенно приняла на себя ведение хозяйства, быстро разобралась в местных ценах и провела разъяснительную беседу с Джойс, закупавшей продукты. Каменский был приятно удивлен, когда выяснилось, что домашние расходы можно значительно сократить, приобретая все необходимое на оптовых рынках. Горничная Кармен, прежде успевавшая убрать дом за час-полтора, истово трудилась до обеда, что немедленно благотворно сказалось на внешнем облике мебели и самочувствии обитателей. На столе стали появляться блюда русской кухни, а когда подоспели огурцы и капуста собственного засола, Иван Васильевич признал, что женатая жизнь имеет свои несомненные преимущества.

Управившись с домашними делами, Лена обычно включала телевизор. В первые недели отдавала предпочтение местным каналам, думала, что они отличаются от российских в лучшую сторону, если не числом, то уменьем, и вскоре поняла, что многие популярные в Москве программы - худшая копия американских. Однако со временем все стало казаться пресным и однотипным. Да и возникли трудности с языком. В юмористических передачах смешно только тем, кто знает Америку до мельчайших подробностей, а также знаком с жизнью ее кумиров.

Герои сериалов страдают отсутствием дикции, что, может быть, и оправдано, так как разговаривают они в основном кулаками. Догадаться о том, что происходит, не сложно, хотя донимают спецэффекты и герои изъясняются на странном диалекте, но само действо не представляет особого интереса. Радовали только документальные ленты и старые голливудские фильмы с замысловатым сюжетом, великолепной игрой актеров и остроумным живым диалогом.

В поисках телевизионного счастья Лена начала перебирать русские каналы, где ее постигло горькое разочарование. ОРТ и РТР выходили в эфир по московскому времени, так что новости и развлекательные вечерние передачи были доступны только в записи, если не хочешь нарушать заведенный порядок дня. Оставалась НТВ-Интернэшнл, детище Владимира Гусинского, строившее свое вещание с учетом временных поясов для русской аудитории за рубежом. Лена посчитала этот канал филиалом НТВ, но ошиблась. Каменский пояснил, что его фактически обманули. Прослышав, что многие хвалят НТВ, он подписался на ее службу, но получил взамен бедную родственницу популярной фирмы, за услуги которой, что особенно обидно, взимали плату.

Свежие фильмы и сериалы, которые смотрели в России по НТВ, на НТВ-И подменяли заезженными до белизны советскими лентами времен Хрущева и Брежнева, которые от частых повторов можно было выучить наизусть. Сегодняшний день России вырисовывался в мутном потоке сериалов о похождениях сыщиков и разбойников, где было много шума и мало смысла. Разговорный жанр представляли программы, поражающие своей пошлостью, в расчете на умственно отсталых зрителей, которые не способны освоить иностранные языки. Воскресный цикл завершало явление народу до смешного важного и значительного Евгения Киселева с его "Итогами", тоскливыми и тягучими, как тюремный срок. НТВ-И годилась лишь как лекарство от ностальгии.

Русское телевидение взбодрилось, оживилось и засуетилось накануне выборов в Думу. Телекомпании, оккупировавшие первые кнопки, разбились на два враждебных лагеря. В одном ратовали за престарелого царедворца Евгения Примакова и мэра Москвы Юрия Лужкова, внезапно озаботившегося проблемами Крыма, Косово и прочими далекими от столичного хозяйства делами. Им противостояли клевреты Ельцина, опасавшиеся остаться у разбитого корыто, если сменится верховная власть. По обе стороны мельтешили одни и те же самодовольные сытые физиономии, практически неразличимые, как их публичные взгляды. Расхождения были сугубо личными: каждому хотелось прорваться еще ближе к государственной кормушке, а в случае удачи - самому решать, какая доля достанется прихлебателям.

Ведущим информационно-аналитических программ, обозревателям и комментаторам приходилось нелегко. Расписывать достоинства одного из соперников бесполезно, потому что достоинства сомнительные, а недостатки явные. Пошли по накатанной дорожке - начали лгать самозабвенно, страстно, беспардонно. Вроде, жил с виду приличный человек, сидел на хорошем месте, речи правильные говорил и, может статься, делал нечто полезное. Вдруг оказалось, видите ли, что он тайно лечится за границей, замечен в связях с лицами не установленной сексуальной ориентации, неуважительно отзывается о водке, по субботам не ходит в баню. Можно, конечно, добавить, что ворует и берет взятки, но по нынешним временам это не грешно. Как бы.

Результаты выборов поразили всех обитателей дома Каменского. Большую фракцию в новой Думе создала пропрезидентская партия, образованная пару месяцев назад и состоящая из чиновников среднего и малого калибра, никому не известных и ничем не примечательных, если не считать верноподданнических чувств. Они горячо любили свое непосредственное начальство и стали кандидатами, обожали верховных правителей и были избраны.

-Такое возможно только в России, - возмущался Фишер.

-Потому что там умеют правильно считать голоса, - замечал Чумак.

-Издержки демократии, - подытожил Каменский.

Лена промолчала. У нее были иные заботы. Надо было готовиться к приезду сына, сообщившего, что сможет побыть с родителями почти месяц.

* * *

-Откуда у тебя столько свободного времени? - Спросил Николай, когда встретили сына в аэропорту Кеннеди, посадили в машину и повезли домой. - Помнится, ты раньше уходил на работу рано утром и возвращался поздно вечером, выходных у тебя не было. Что случилось? Неужели спад в рекламном бизнесе?

-Нет, на отсутствие заказов пожаловаться грех, - успокоил отца Сергей. - Иностранцы все еще думают, что смена флага над Кремлем привела к изменениям в наших порядках, и надеются завоевать российский рынок. Забыли знаменитое изречение "Кто с рублем к нам придет, без копейки останется. На том стоит и стоять будет Русская земля".

-Сам придумал?

-Жизнь научила. Говорят о необходимости иностранных инвестиций, но ради этого ничего не делают, боятся потерять национальную самобытность. Вдруг иностранцы все вокруг скупят, и русским ничего не останется. Когда у них из-под носа уводят добычу алмазов, молчат, а если немцы покупают небольшой завод, целая область встает на дыбы и норовит отобрать завод, который в результате останавливается, и люди остаются без работы.

-Сам придумал или реальный случай?

-Реальный, реальный. То ли в Краснодарском крае, то ли на Ставрополье. В общем, там, где губернатор с детства борется с мировым заговором масонов. Наладить жизнь не может, а бороться всегда готов. Никто не работает, но все как-то устраиваются. Государство ждет от своего гражданина не полезного труда, а верной службы.

-Что это ты афоризмами заговорил?

-Не от хорошей жизни.

-Понятно. Так откуда столько свободного времени?

-Вынужденный отпуск. С конца декабря идет полоса сплошных праздников. Дружно отмечаем чужое и свое Рождество, а в промежутках - два Новых года. Застолье, забытье, опохмел, туда сюда и январь на исходе.

-Вот и хорошо, - вступила в разговор Лена. - Побудешь с нами, отдохнешь, с Америкой познакомишься.

-Отдохну, конечно, с удовольствием и с вами рад побыть. А кто на жизнь будет зарабатывать? Это раньше государство всех содержало. Сегодня или сам старайся, или зубы на полку. Третьего не дано.

-Может, здесь что-нибудь подыщешь? - Робко предположила мать.

-Вряд ли. Здесь своих голодных ртов хватает, - возразил Сергей, вздохнул и попросил: Давайте о грустном больше ни слова. Показывайте Америку.

Знакомство с Америкой началось с дома Каменского. Родители ожидали, что их сын придет в восторг, но чувствовалось, что он несколько удивлен.

-Тебе здесь не нравится? - Спросила Лена.

-Почему? Очень нравится, - быстро ответил Сергей. - Откровенно говоря, я не ожидал, что богатые американцы живут так скромно.

-Ничего себе скромно! - Воскликнул Николай. - Двухэтажные хоромы на одного человека.

-Отец, ты отстал от жизни. Ты не видел, какие дворцы строят себе новые русские, какие яхты покупают.

-Верю на слово, - кивнул Николай, - и нуворишей могу понять. Представь себе такую картину. Мальчика из таежного поселка приводят в столичный магазин игрушек и говорят: "Выбирай", а он начинает жадно хватать все подряд. Так же поступают люди из беспросветного советского прошлого. Раньше они обходились одним костюмом и одной парой обуви, а теперь гуляют по буфету, скупая самые дорогие вещи. Здесь не принято выставлять роскошь на показ. У людей и денег иное происхождение. Кстати, ты подумай над тем, что сказала мать. Может, найдешь себе применение в Америке?

Тот же вопрос ставили перед Сергеем Каменский и Фишер. В ответ он сводил разговор к шутке, но однажды попросил адвоката познакомить с людьми, работающими в рекламе. После Нового года они сидели в кабинете вице-президента компании "Саншайн" Карла Роденберга, недавно вернувшегося из длительной командировки в Москву, о чем поклонник здорового образа жизни вспоминал с содроганием.

-Мало того, что у вас очень много пьют и едят без разбора. Они еще требуют, чтобы с ними на равных пили и ели все сидящие за столом, - пожаловался он гостям, как только они расположились в удобных кожаных креслах и перед ними возникли на столике чашки, ваза с печеньем и чайник, источавший неземной аромат. - Мало того, что все курят, они не думают о том, что мне приходится дышать табачным дымом. Больше одного года я там не выдержал. Мало того, что каждый толкует законы по-своему, никто не держит слово и нужно давать взятки всем и каждому. Они оказывают тлетворное влияние на иностранцев.

-В каком смысле? - Заинтересовался Фишер.

-В самом прямом. Я познакомился с некоторыми весьма достойными людьми, приехавшими по делам в Москву. На первых порах они приходили на работу загодя, подтянутые, тщательно выбритые, в костюмах, естественно, белых рубашках и при галстуках. А спустя несколько месяцев я стал замечать, что в рабочее время их нет на месте без веской причины, рубашки несвежие, галстук отсутствует и вид помятый.

-Обрусели, значит? - Подытожил повеселевший Фишер.

-Конечно, можно и так сказать, - согласился Роденберг. - Но я бы назвал это иначе. Они стали похожи на туземцев. Подобное случается с белыми людьми на островах Полинезии. Ох, простите, - спохватился, - я не хотел обидеть русских.

-Уж как они сами себя обижают, вам и не приснится, - философски заметил адвокат. - Так что давайте перейдем к делу.

-Конечно, конечно, - засуетился вице-президент. - Я так понимаю, вы занимаетесь рекламой в России?

-Совершенно верно, - подтвердил Сергей.

-И теперь желаете познакомиться с нашим опытом?

-Судя по вашим впечатлениям о Москве, лучше мне поделиться своим опытом. Скажите, что ваша компания хотела бы продать в России?

-Мыло, например.

-Прежде всего, как мне кажется, нужно сварить специфический для России сорт мыла.

-Мыло есть мыло, - удивился Роденберг. - Какая здесь специфика?

-Давайте вспомним, что о существовании дезодорантов советский народ узнал к концу горбачевской перестройки, а пользоваться ими научился сравнительно недавно. Поскольку большинство моется по субботам в бане, в будние дни они отбивают неприятные запахи, обильно поливаясь духами и одеколоном. Для людей, привыкших к "Шипру" и "Красной Москве", вы должны сотворить мыло, обладающее стойким ароматом, чтоб за версту разило.

Плюс особая упаковка, но о ней позже.

Роденберг заерзал в кресле, но промолчал.

-Рекламная кампания начнется с того, что вы предложите свой продукт в подарочной расфасовке - если не ошибаюсь, одна восьмая обычного куска - московским гостиницам, за исключением самых дорогих. Там свои поставщики и капризная клиентура, а вам нужен массовый покупатель. Мыло предлагаете бесплатно и при условии, что его разложат в номерах. Думаю, никто не откажется.

-Украдут, - убежденно сказал Роденберг. - Все украдут.

-Естественно, украдут немало, - согласился Сергей. - Без этого в России никак нельзя, но вам это на руку. Скажем, половину украдут, и сами начнут продавать. Тем самым вы избегаете затрат на исследование рынка и в конце месяца будете иметь четкое представление о реальной цене вашего мыла в российских условиях. Пока все понятно?

-Пока да. Я весь внимание.

-Вы также экономите на коммивояжерах. В их роли выступят постояльцы гостиниц. Они приезжают в Москву со своим мылом. И вдруг видят на умывальнике красивую упаковку с ярким названием на английском. Внизу четко прописано "Made in the USA". К иностранным надписям у русских еще сохранилось уважение. Никто не употребит диковинку по назначению, а отвезет домой. Там она вызовет интерес, захочется приобрести. Пожалуйста. На обратной стороне упаковки на русском языке приводится адрес московского представительства фирмы, номера телефона и факса. По числу поступивших запросов и заказов к концу месяца вы сможете судить об эффективности рекламной кампании.

-Тем временем, - продолжал Сергей, - вы предпринимаете две акции. Первая. Заказываете рекламу по телевидению с участием супружеской пары популярных певцов или актеров. Простите, забыл упомянуть, что в подарочной упаковке находятся два куска мыла синего и розового цвета с надписями "His" и "Hers". Со знанием английского языка в России плохо, но те, кто сумеет расшифровать надписи, будут очень гордиться собой и разъяснять знакомым, что к чему. Вторая акция - оплачиваете выступление в Думе Жириновского, который гневно заклеймит ваше мыло, как пример американской экспансии и злостный выпад против родного продукта, пахнущего банными вениками. Об очередной глупости лидера либеральных демократов растрезвонят все газеты, радио и телевидение. Ваши расходы на самого Жириновского окупятся с лихвой бесплатной и шумной рекламой. Вопросы есть?

Роденберг молчал довольно долго, переваривая услышанное, потом хлопнул руками по коленям и спросил:

-Когда вы сможете представить свой план в письменном виде?

-Да хоть завтра.

-Отлично. Мы обсудим его на заседании правления, и я сообщу о результатах.

-Одну минуту, - вмешался Фишер. - На что может рассчитывать мой клиент в случае принятия его предложения?

-Ну, об этом поговорим позже, - смутился Роденберг.

-Послушайте, Карл, - не сдавался адвокат. - Мы давно знакомы. Вы знаете, что украсть идею я не позволю. Значит, труд Сергея должен быть достойно оплачен. Я не настаиваю на какой-то сумме и готов согласиться на определенный процент от реализации товара. Если все пойдет, как задумано, все счастливы. Если нет, автор проекта не получает ни цента.

Роденберг что-то прикинул в уме, и ударили по рукам, договорившись, что контракт будет подписан после решения правления фирмы.


## Глава 24. АМЕРИКАНСКИЙ ДЯДЮШКА.


Мыльная эпопея стала одним из эпизодов бурной активности, которую начал развивать Сергей с приходом нового тысячелетия. До того вел себя, как примерный турист, - бродил по музеям, осматривал достопримечательности, навестил статую Свободы, прогулялся по Бродвею. На первых порах он воспринимал Америку с легкой иронией, радовался недостаткам и со скрипом признавал достоинства. Вроде, давал понять: "Мы тоже не лыком шиты", и с порога отметал малейшую возможность остаться работать за океаном. Его прошлое и планы на будущее были накрепко повязаны с Москвой, где он мысленно оставался и упорно измерял американские реалии на московский аршин.

Перелом наступил после Рождества, когда Сергей буквально переродился. Внезапно у него появился интерес к тому, что происходит вокруг, и он изъявил желание познакомиться с постановкой рекламного дела, проконсультировался с Фишером и стал посещать конторы, работавшие на русскоязычные газеты, радио и телевидение. Возвращался оттуда пораженный и озадаченный, признавался, что в его голове не укладывается, как могут существовать в таком бизнесе люди, плохо владеющие английским и русским языками.

-Это ж надо такое придумать! - Возмущался Сергей. - Пишут: "аттрактивные цены" или "дешевые цены". Забыли, что в русском языке есть слово "привлекательные", а цены могут быть низкими либо высокими. Потом закручивают длинную и запутанную историю, а в итоге остается непонятно, что они рекламируют. По-моему, реклама должна быть грамотной, короткой и четкой, как "Пейте кока-колу".

-В дни моей юности повсюду горел пламенный призыв "Пейте советское шампанское", - усмехнулся Чумак старший, - но водка пользовалась большим успехом. Отношение к спиртному в России всегда определялось числом градусов на этикетке, а не вкусом напитка.

-Ты, конечно, прав, - обратилась к сыну Лена, - но надо, наверное, учитывать местные особенности. Если ты заметил, бывшие советские граждане, поселившиеся здесь, пересыпают русскую речь английскими словами. То ли у них каша в голове, то ли хотят показать, что кое-чему научились в Америке, и твои коллеги следуют их примеру. Обращаются к массе на понятном языке.

-Как в нынешней России, - не преминул съязвить Николай. - Брокеры и киллеры, маркетинг и консалтинг, инаугурация и импичмент. В современном русском языке столько иностранного мусора, что впору организовывать свалки отходов.

Рождество справляли на западный манер, 25 декабря. Трудно остаться в стороне, когда все вокруг говорят и думают только о предстоящем празднике. Витрины дорогих магазинов поражают прохожих выдумкой, изображая библейские сценки, на торговых улицах буквально на каждом шагу призывно звенят колокольчиками седобородые Санта Клаусы в красных полушубках, переливаются гирляндами разноцветных огней пушистые елки в домах соседей. Невольно поддаешься общему настроению, хотя, по православному обычаю, следовало бы подождать до седьмого января.

Праздник все же религиозный, но с религией у обитателей дома Каменского отношения не сложились. Николай и Елена с пеленок воспитывались вдали от священнослужителей и храмов, и та же участь постигла Сергея. Повальная мода в новой России на свечи, иконы, нательные крестики, венчание в церкви, крещение взрослых и детей их не затронула. Чумаки считали, что если человек бьет кому-то поклоны, значит, не верит в собственные силы и уповает на постороннюю помощь. При таком отношении к жизни она вряд ли заладится.

Иван Васильевич, по его собственному определению, был "человеком верующим, но не религиозным". В церковь ходил, чтобы "церковный хор послушать и душой отдохнуть", молитв не знал, псалмов не пел, для икон отвел угол в спальной и не пытался пробить пол истовыми поклонами. С богом общался по-свойски, один на один, в отличие от людей его возраста, к старости становившихся приторно набожными в надежде заслужить почетное место в райских кущах, если верить попам, и загробная жизнь все-таки есть.

За праздничным столом Сергей оказался, случайно или намеренно, рядом с Джейн Стивенс. Она заканчивала аспирантуру в Колумбийском университете, по-прежнему поддерживала дружеские отношения с семьей Урия Фишера, работавшего в представительстве Израиля при ООН, и пришла с ними в дом Каменского. С ее появлением в жизни семьи Чумака грянули большие перемены.

В незнакомой компании Сергей вносил посильную лепту в общий разговор, если поднимали интересную тему, но обычно больше слушал, чем говорил, и бывал практически неприметен. Но в тот вечер он рассказывал забавные истории, сыпал анекдотами, острил и неутомимо танцевал. Под занавес, по русскому обычаю, пели хором народные песни. Окажись он в подобной ситуации в Москве, Сергей бы отмолчался, а здесь начал подпевать, увлекся и не заметил, что последний куплет исполняет в одиночку. Остальные примолкли, расслабились и слушали, как бархатный баритон задушевно выводит "Грянем, братцы, удалую за помин ее души". Сергей осознал, что выступает в роли солиста, смутился и покраснел.

-У вас отлично получается, - похвалила его Джейн. - Хоть сейчас на сцену.

-Не смогу, - признался Сергей. - Не тот репертуар. Современные песни, по сути, все на одну мелодию и состоят из одной фразы. Например, " я у папы одна. Одна. У папы. Я. Одна, одна. У папы я одна. Одна одинешенька". Причем поет девица исключительно бедрами и с таким выражением лица, что никак не поймешь, то ли она жалуется, то ли радуется.

-Это вы верно подметили, - расцвел улыбкой Каменский. - А сами поете действительно хорошо. Уважили старика. Не ожидал, что молодежь знает старые песни.

-Так ведь это песни со смыслом, - откликнулся Сергей. - Жаль, что мы просто выговариваем слова, но не вдумываемся в их значение, и много при этом теряем. - Заметив, что его слушают с возрастающим вниманием, решил свести разговор к шутке. - Возьмем балладу о Стеньке Разине, где говорится: "позади их слышен ропот". Это означает, что в те времена народ заботился о моральном облике своего вождя или по-современному имидже, не прощал промахов и требовал вести себя подобающе. В наши дни атаман списал бы критику на происки "желтой" прессы и продолжал бы тешиться с иностранной гражданкой, а тогда он прислушался к общественному мнению, тотчас среагировал и утопил свою ошибку в Волге.

Такая интерпретация давних событий, изложенных в знакомой песне, вызвала веселое оживление за праздничным столом и вдохновила Сергея на новые исследования.

-Спешу вас порадовать, - продолжал он. - Персидская княжна не утонула. На том самом острове, откуда выплывали на стрежень расписные челны Стеньки Разина, проживали мои предки по материнской линии. Они-то и приютили несчастную. Доказательства? Перед вами! Вы могли бы заметить, что я не похож на своих родителей. Их славянское происхождение, так сказать, налицо и сомнений не порождает, а меня раньше принимали за еврея, и сейчас - за "лицо кавказской национальности", как принято говорить в милицейских сводках. Подозревать мою мать в супружеской неверности я не смею...

-И правильно делаешь, - сурово вставил отец.

Сергей отвесил поклон в его сторону и добавил:

-К слову сказать, по отцовской линии в нашем роду числятся турки, увековеченные в первом украинском мюзикле "Запорожец за Дунаем". Главный герой там, помнится, бросает знаменитую фразу, глядя на арапчонка, "Такой маленький, а уже черный".

* * *

Пронаблюдав за сыном, Лена извинилась, вышла из-за стола, поднялась в спальную и на обратном пути незаметно положила увесистый сверток под елку, где лежали рождественские подарки. При их выборе никто не стремится поразить чужое воображение, а старается предугадать желание или просто оказать внимание близкому человеку. В основном, дарят милые мелочи, нечто практичное или сопутствующее склонностям и увлечениям друзей и знакомых. И хотя накануне Рождества магазины из кожи лезут вон, чтобы угодить покупателям и предстать перед ними во всей красе, американцы днями и часами колесят по улицам в поисках того единственного и неповторимого, что придется по душе и по вкусу, даже если цена кусается.

Наконец, наступил самый долгожданный, доставшийся из далекого детства, момент, когда зашуршала красочная оберточная бумага и раздались радостные восклицания. Сначала все созерцали свои подарки в одиночку, а потом начали показывать друг другу.

-Ой! - Радостно воскликнула Джейн. - Какая прелесть!

Все невольно повернулись в ее сторону и увидели, что с ее руки свисают изумительные малахитовые бусы необычной расцветки. На всех камнях, от малых до самого крупного, светились на зеленом фоне белые точки.

Николай встретился глазами с женой и улыбнулся. Эти бусы он привез из Киншасы, куда его командировали освещать выездную сессию Экономической комиссии ООН для Африки. По случаю скопления в столице Заира большого числа именитых гостей городские власти устроили в здании мэрии торжественный прием, на котором были представлены местные сановники высшего ранга. Все в униформе, прозванной "маоцзедуновка", которую ввел в моду президент Танзании Джулиус Ньерере, когда заигрывал с китайцами, пока не придумал собственный "африканский социализм". Наряд состоял из рубашки навыпуск, отдаленно напоминавшей офицерский френч, и брюк того же цвета - черного, коричневого либо темно-синего. Выглядело строго, скромно, почти по-военному, если бы не выпученные тугие животы, а стоячие воротники распирали толстые шеи, плавно переходившие в сытые самодовольные шоколадные лица. Новые хозяева Африки напоминали своим нарядом сталинские времена, когда все - от школьников до министров - были затянуты в форменную одежду, а те, кому мундир не полагался, щеголяли в гимнастерках и кителях.

С открытием сессии международные чиновники слов не жалели, но перейти к делам не спешили. Толкли воду в ступе, как принято на подобных сходках. Уже к концу первого дня утомительных заседаний Николай понял, что писать пока не о чем, и отправился прогуляться по городу, хотя на улице было невыносимо влажно и душно. По пути в гостиницу случайно забрел на знаменитый "воровской рынок", где все товары контрабандные либо краденые, а продавцы - исключительно мужчины, способные дать отпор и бандитам, и полиции, если та осмелится навести на рынке свой порядок. Предлагали в основном изделия из малахита - фигурки людей и зверей, мундштуки, пепельницы и великое многообразие бус. По краям площади торговали масками из красного и черного дерева, а также шкурами зебр, антилоп, гепардов и обезьян, занесенных в "красную книгу" и добытых браконьерами.

К Чумаку на рынке проявили особый интерес, потому что иностранные туристы в те годы обходили Заир стороной, памятуя о кровавой бойне, последовавшей за провозглашением независимости. С тех пор в столице стреляли только в тех случаях, когда состоятельные граждане оказывали сопротивление грабителям в форме солдат национальной армии. А что прикажете делать человеку с автоматом, если жалованье регулярно задерживают, в то время как кочан капусты величиной с мужской кулак стоит семь долларов и только светлое пиво местного производства держится на низкой цене? Президент Мобуту Сесе Секо посчитал пиво народным напитком и повелел цену не поднимать под страхом смертной казни. Этим указом его забота о благе народа и ограничилась.

Расхаживая по базарной площади, Чумак неспешно приценивался к товарам, блюдя первое правило местного рынка - не выказывать излишнего интереса к тому, что понравится, и не выражать никаких чувств, услышав, какую цену запрашивает продавец. Он мог заломить в десять раз больше, а то и вовсе несусветное при виде белого человека, и ему следовало дать понять, что он имеет дело не с новичком. Положение вначале осложнялось тем, что жители бывшей бельгийской колонии Конго изъяснялись по-французски, а французского Николай не знал. Зато довольно сносно болтал на суахили, языке стран Восточной Африки, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вписаться в крутые повороты трудного пути местной торговли. Для непривычного европейца это был изнурительный и, по сути, бессмысленный процесс, а для аборигенов - удовольствие, искусство, сравнимое разве что с обольщением прекрасной дамы. Николай торговался вдохновенно, уходил, возвращался, ударяли по рукам, снова расходились и, наконец, договаривались. Продавец был убежден, что надул покупателя, но, естественно, не мог себе представить цены на изделия из малахита за пределами Африки.

В конечном итоге, Чумак приобрел три низки бус, которые Лена надевала крайне редко из-за их тяжести, и вот Джейн любуется подарком, не осознавая, какой долгий путь он проделал. Но для нее это не имело никакого значения. Она порывисто встала, подошла к Лене, обняла и поцеловала.

-Спасибо, большое спасибо, - горячо заговорила девушка. - Никогда не думала, что на свете существует такая красота.

-Я рада, что вам понравилось, - ответила растроганная Лена. - Носите на здоровье. Говорят, малахит - теплый камень и приносит счастье. Давайте пройдем в гостиную, дадим мужчинам возможность покурить и обсудить сугубо мужские вопросы.

Дамы уединились в гостиной.

* * *

-В приличном доме хозяин достал бы сейчас из тайника заветную бутылку и угостил бы нас чем-то вкусным и необычным, - мечтательно проговорил Фишер. - Но здесь, как на грех, подобрался народ мало пьющий.

-Не ворчи, - осадил друга Каменский. - Ты среди пьяниц тоже не числишься. А раз уж мы в кои-то поры собрались вместе и никуда по-моему, не спешим, давайте действительно обсудим мужской вопрос. Но вначале последуем дельному совету, наполним бокалы и выпьем за наступающее новое тысячелетие. Будем надеяться, что жить станет лучше.

-Лучше или хуже, а жить надо, - философски заметил Фишер, разливая вино. - Так, чокнулись и до дна, пожалуйста.

Иван Васильевич осушил бокал и откинулся на спинку стула:

-Пора подвести некоторые итоги, - начал он. - Работа над рукописью завершена. Книга передана в московское издательство и с божьей помощью выйдет в свет весной. Тираж небольшой, пять тысяч экземпляров, но если он быстро разойдется, можно удвоить, утроить и так далее. Там видно будет. - Каменский сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. - На достигнутом, как говорится, останавливаться не будем. Думаю написать еще одну книгу и очень надеюсь, что Николай Владимирович не оставит меня наедине с бумагой.

Чумак открыл, было, рот, но Иван Васильевич жестом попросил его пока помолчать.

-Я знаю, что вы хотите сказать. Естественно, вы не можете жить в Америке на птичьих правах. Вам следует получить вид на жительство и со временем американское гражданство, что сопряжено с некоторыми трудностями. Однако процесс можно упростить. Для этого достаточно обладать недвижимостью и кое-каким капиталом. Мы с Семеном посоветовались, и я решил отписать вам мой дом. Содержать его, конечно, дорого, так что я выделяю на эти цели соответствующую сумму. В банке будет открыт счет на ваше имя. Если, конечно, у вас нет возражений.

Николай заерзал на стуле, но Каменский снова его остановил.

-Пожалуйста, не спешите дать ответ. Я еще не закончил. Наследников, как вы знаете, у меня нет. Оставлять деньги государству я не намерен и решил создать фонд помощи начинающим русским писателям, живущим в эмиграции. Именно писателям, а не литераторам.

-Не понимаю, - признался Чумак. - Какая разница?

-По-моему, большая, - усмехнулся Иван Васильевич. - Писатель изливает душу и очень хочет быть понятым. Литератор творит для собственного удовольствия, и ему глубоко наплевать, как реагирует публика. Есть еще сочинители, которые стараются всем понравиться и заработать как можно больше денег. Отличить одного от другого не всегда легко, но можно, если читать внимательно. Однако мы отвлеклись. На посту председателя фонда я хотел бы видеть вас, уважаемый Николай Владимирович. Вместе с Семеном подберете членов правления и можете приступать. За работу, естественно, вам положено жалованье. Когда примете решение, поговорим.

Перед сном Николай пересказал жене содержание разговора с Каменским. Лена задумалась, переваривая услышанное, и вынесла вердикт:

-Мне кажется, надо соглашаться. Сбылась затаенная советская мечта - в Америке у нас появился богатый дядюшка.

-Дядюшка - это хорошо, а как быть с твоими родителями?

-Сюда они, конечно, не приедут, а нам дома ничего не светит. Таких денег, как здесь, ты никогда не заработаешь в России, где сейчас все решают именно деньги. Единственная возможность помочь старикам - оставаться на месте. В конце концов, в любое время мы можем слетать в Москву.

Сергей поддержал мнение матери, и Чумак сообщил Ивану Васильевичу о решении, принятом на семейном совете. После чего жизнь потекла своим чередом. Разбирали и сортировали архивные бумаги, продвигалась работа над новой рукописью, подбирали кандидатов в члены правления фонда, задуманного Каменским, разрабатывали устав и прочие документы, необходимые для регистрации. Сразу же решили, что в состав правления должны войти русские писатели, хлебнувшие горя на чужбине, влиятельные журналисты и литературные критики, а также известные американцы, для которых Россия - не пустой звук.

Задача оказалась не из легких, потому что бывшие советские граждане, узнав, о чем идет речь, сразу начинали требовать ощутимое вознаграждение. По-иному жизни на Западе не представляли. Все были твердо убеждены, что при капитализме за любую услугу следует платить. Видимо, брали пример с российских властей, которые с приходом рынка откликались на просьбы населения, выставляя счета в долларах. Самых алчных Николай попробовал передать в руки опытного Фишера, но тот резко воспротивился.

-У вас больше шансов, - заявил он.

-Почему? - Удивился Чумак.

-Потому что еврей еврею всегда откажет.

-Ничего не понимаю.

-И понимать нечего. Меня сразу начнут подозревать в том, что я на этом деле намереваюсь нагреть руки, а наш контрагент останется с носом. По его мнению, чистые помыслы мне чужды. А вы вне подозрений.

-Сэм, вы антисемит.

-Вы мне об этом говорили еще в Лондоне, - напомнил Фишер. - Но мой отец не адвокат.

-В таком случае объясните, пожалуйста, почему практически все русские писатели за рубежом евреи?

-Во-первых, не все. Некоторые на половину. Во-вторых, ваш вопрос можно расценить как антисемитский выпад. А в принципе все просто. Евреи владеют русским языком лучше русских. Они вообще должны все делать лучше других, иначе растворятся в общей массе, и никто не вспомнит, что они евреи.

Разговаривать с американцами оказалось намного легче. Они давали согласие, не ожидая материального поощрения, как только убеждались, что фонд Каменского будет служить благородным целям. Вначале это удивляло Николая, но потом он понял, что такое поведение естественно вписывается в местный образ жизни. Без подсказки и принуждения американцы ежегодно жертвуют миллиарды долларов на благотворительность. Сотни тысяч добровольцев участвуют в предвыборных кампаниях соискателей постов от шерифа небольшого городка до президента страны, в сборе денег в помощь голодающим в Африке и прочих общественных мероприятиях. Люди разного возраста, в основном молодежь, лишенная комсомола и сопутствующих стимулов социализма, щедро тратят свои силы и свободное время за спасибо, по своей воле и желанию.

Они выгодно отличались от сверстников Чумака, которых со школьной скамьи немилосердно гоняли копать картошку в колхозных полях, перебирать гнилье на городских овощных базах и поднимать целину. Все это преподносилось как молодежный почин, порыв души, а на деле сводилось к мобилизации даровой рабочей силы ради выполнения задач, которые нельзя было решить обычными методами, стимулируя людей хорошими заработками. В Советском Союзе предпочитали раздавать ордена и медали героям труда тысячам, а не расходовать средства на достойную зарплату миллионам. Так выходило дешевле.

На решение организационных вопросов ушло больше двух месяцев. За это время удалось подыскать небольшое помещение в небоскребе недалеко от штаб-квартиры ООН, где постоянно звонил телефон, и приходилось разбирать груды писем после того, как в русскоязычной прессе появилось извещение о создании фонда. Этой работой занялся постоянный секретарь фонда Джордж Флекс, выпускник Колумбийского университета, филолог и большой знаток творчества русских писателей-эмигрантов, рассеянных по всему миру от Парижа до Шанхая. По его классификации, они делились на две категории: первую интересовали человеческие страсти и переживания, а вторая черпала жизненную энергию в постоянной конфронтации с советской властью. Одних читали и почитали, а других широко рекламировали в западной прессе и награждали международными премиями.

Флекс водил дружбу с молодыми людьми, мечтавшими о литературном творчестве, и знакомился с их трудами, посещал литературные салоны, где собирал сплетни, слухи и чужие мнения. Он быстро освоился на новом месте и вскоре начал самостоятельно решать многие проблемы, возникавшие по мере того, как фонд Каменского разворачивал свою деятельность. Освобожденный от текучки Чумак, наконец, получил возможность передохнуть и оглядеться по сторонам. Первое, что он заметил, - это появление на родине нового президента, избрание которого с трудом укладывалось в голове.

Казалось бы, кандидат, выдвинутый Ельциным, не имеет шансов на успех, потому что при одном упоминании имени Ельцина люди морщились, как от зубной боли. Если на кого-то пал его выбор, значит, товар явно недоброкачественный. Да и в качестве преемника выступал кадровый офицер КГБ, что не могло вызвать дополнительных симпатий. Никто о нем ничего не знал, и никакой программы у него не было, если не считать намерения взять реванш за поражение в Чечне. В общем, пустой крючок, рассчитанный на глупую и жадную рыбу. Однако в России клюнули, и Путин одержал победу в первом туре. Либо все его соперники до смерти надоели народу, либо власти освоили сталинский метод подсчета голосов. Оставалось только удивляться слепоте и неразборчивости избирателей.

На Западе оказалось гораздо меньше желающих приобрести кота в мешке, с которым придется иметь дело на международной арене, и задались вопросом "Кто такой Путин?" В американской и итальянской печати появились статьи, в которых говорилось об отнюдь не бескорыстных связях Путина, когда он трудился заместителем мэра Ленинграда-Петербурга, с подозрительными зарубежными и российскими компаниями. Злопыхательские материалы в России проигнорировали. Возможно, потому, что к тому времени в стране нельзя было найти чиновника или политического деятеля с кристально чистой репутацией.

Избрание Путина по-разному восприняли в доме Каменского. Иван Васильевич и Лена считали, что молодой энергичный президент наведет, наконец, порядок, и положение в стране начнет постепенно выправляться. Николай и Фишер придерживались иного мнения.

-Подполковник КГБ - не лучший выбор для России, - твердил Чумак.

-Да забудь ты о КГБ, - почти кричала Лена. - Нет такой организации.

-Действительно, вывеску сменили, - соглашался Николай, - но кадры прежние со старой закваской. Ты вспомни, что чекисты обладали почти неограниченной властью, и, как мне кажется, именно к этому стремятся вступающие в их ряды.

-Ты-то откуда знаешь?

-А что еще мог предложить КГБ?

-Думаю, квартиру, неплохую зарплату и так далее.

-Правильно, материальные блага, доступные немногим, плюс моральное право считать себя непогрешимым и всесильным. В этом отличие российского ведомства от зарубежных аналогов. Агенты ФБР и ЦРУ не имеют привилегий и не чувствуют себя хозяевами жизни, которым все дозволено, как в России. Хотя, конечно, разведка и контрразведка повсюду используют одинаковые методы для добычи информации, а по-иному не получится. Если руководствоваться правилами морали и строго следовать закону, до чужих секретов никогда не доберешься. Следовательно, для такой работы нужны люди, готовые при необходимости попрать мораль и преступить закон. К таким людям относится Путин. Или я не прав?

-Ты хочешь сказать, что в КГБ нет достойных людей?

-Есть, конечно, но они - исключение. Как, впрочем, и в любой другой конторе. В общем, надо дома побывать, осмотреться и следовать народной мудрости - считать цыплят по осени. Вот решим здесь самые неотложные дела и поедем.

* * *

Лететь в Москву пришлось раньше, чем предполагалось.

По старой привычке Николай регулярно просматривал основные выпуски новостей по русским телеканалам и однажды увидел кадры, заставившие насторожиться. Произошла трагедия, ставшая обыденной в последние годы, - рухнул крайний подъезд девятиэтажного жилого дома. То ли взрыв бытового газа, то ли результат деятельности новых хозяев старых квартир в престижных районах внутри Садового кольца. Им хотелось жить, как на фото в глянцевых журналах о жизни на Западе, и затевался "евроремонт". Бездумно и бесконтрольно сносили внутренние стены, создавая бальные залы и ванные комнаты, оборудованные по последнему слову техники, взламывали и перестилали полы, встраивали кондиционеры. Здания, лишенные капитального ремонта десятилетиями, не выдерживали напряжения, покрывались трещинами и умирали.

Затаив дыхание, Чумак наблюдал за суетой пожарников и спасателей, видел, как из руин вытаскивают пострадавших. Когда на экране появлялся общий план, чудилось что-то знакомое в облике здания. Наконец, назвали адрес, и Николай схватил телефонную трубку, набрал номер родителей Лены. В ответ частые гудки. Попытался дозвониться сыну, но мобильный телефон молчал, а на работе сообщили, что Сергей Николаевич находится в командировке и вернется через две-три недели. Да, вспомнил Николай, сын предупреждал, что уезжает из Москвы, но не уточнил, куда и долго ли будет отсутствовать. Пришлось дозваниваться на главный выпуск ИТАР-ТАСС, куда стекалась вся информация о любых происшествиях, и там подтвердили наихудшие опасения. На следующий день Николай и Лена были в Москве.

После похорон решили задержаться на пару недель и остановились у друзей в соседнем подъезде, не пострадавшем от обвала. Хотелось повидаться с друзьями, побродить по знакомым местам и заодно своими глазами увидеть, что изменилось за последнее время и что осталось прежним, и сразу же столкнулись с трудностями. В памяти сохранилась Москва, славившаяся обилием, разнообразием и дешевизной общественного транспорта, что выгодно отличало ее от Америки. Теперь, по мере строительства капитализма российского разлива, не только резко подняли стоимость проезда, но и отменили многие маршруты.

В молодые годы путь от дома до ближайшей остановки троллейбуса проходили минут за десять, а сейчас он показался бесконечным. До станции метро добирались прежде на автобусе, но теперь о нем напоминала только затертая ржавая табличка на грязном столбе. Видимо, наземный городской транспорт, самый массовый и популярный, выпал из поля зрения властей, пользовавшихся машинами с мигалками под усиленной охраной. Перед их появлением на улицах прочно и надолго перекрывали движение, водителей гнали прижаться к обочине и стоять там, пока не пронесется мимо колонна бронетехники. Надо понимать, "слуги народа" с народом были не в ладу и явно его побаивались.

Чумак решил арендовать "Шкоду-Фелиция", плод чешско-немецкой дружбы, радовавший небольшими габаритами, так что почти всегда удавалось найти парковку. Из окна машины город порой казался чужим. Исчезли старые добротные дома, которые хозяева нынешней жизни поспешили переделать, перекроить и перестроить по своему вкусу и подобию, а хорошим вкусом они не отличались. На смену уютным кварталам пришли нагромождения железобетонных конструкций банков и контор.

Вокруг них суетились лоснящиеся автомобили и повсюду стояли насмерть охранники в траурных костюмах с каменными лицами, глядя поверх голов в недалекое будущее. Издали они походили на новые памятники, возникавшие обычно там, где не хватало места для застройки. Ваятели старались понравиться столичному мэру, и их творения распугивали даже неприхотливых голубей, готовых загадить любое произведение искусства.

В центре и близлежащих районах полыхали неземным огнем вывески шумных казино, дорогих ресторанов и шикарных магазинов с пугающими ценами и клиентурой со сдвинутой психикой. Достоинства покупки не обсуждались, и не имело значения, нравится или не нравится, к лицу или нет. Сумасшедшие деньги платили за ярлыки. Приобретался не костюм или платье, а узкая полоска материи с названием широко разрекламированной фирмы. Прохожих здесь не жаловали и радушно принимали только водителей и пассажиров хищных джипов и изящных лимузинов, одетых нарочито богато, чтобы бросалось в глаза и подчеркивало принадлежность к высшей, денежной касте. Будто все собрались в Кремль на торжественный прием, куда допускают лишь тех, кто берет взятки десятками и сотнями тысяч долларов или способен делать деньги из воздуха, картинно растопырив пальцы.

Чуть дальше ветшали и крошились серые панельные дома и корявые пятиэтажки, наспех сляпанные еще при Хрущеве, когда власти сулили коммунизм и отдельную квартиру каждой семье. Теперь ничего не обещают и строят исключительно "элитное" жилье, что означает заоблачные цены в долларах за квадратный метр и перспективу обрушения здания, которое возводится с нарушением всех принятых нормативов. Жителей "хрущоб" не выселяют и не переселяют из домов с потрескавшимися стенами, дырявыми крышами и полами. Видимо, ждут, пока здания развалятся сами собой.

Город опутан рекламой, как новогодняя елка - разноцветными гирляндами. Вместо игрушек - рекламные щиты, растяжки, тумбы, плакаты, надписи и картинки, занимающие все видимое пространство, кроме проезжей части. Такого напора Чумак не ожидал, и первое время вертел головой, как малыш, впервые попавший в зал аттракционов, а потом ему стало обидно. Мало того, что Москву испоганили, еще и москвичей не пощадили. Если верить бородатым классикам, человек произошел от обезьяны, а настырная реклама пытается повернуть эволюции вспять, чтобы люди, подобно мартышкам, бездумно имитировали все, что им показывают.

Эта цель почти достигнута в Америке, где рядовой гражданин черпает практически всю информацию с экрана телевизора и проглатывает ее, не мудрствуя лукаво. Круг его интересов ограничен карьерой, семьей, работой или бизнесом. Он не силен в грамоте и пренебрегает книгами, историю и географию знает понаслышке, политику в упор не видит и политиков презирает от души. Глубоко убежден, что американская демократия - величайшее достижение человечества, и искренне возмущается, когда другие народы яростно сопротивляются попыткам насадить у них американские порядки, нравы и обычаи.

Конечно, России не привыкать к наглядной агитации. Не так давно все вокруг было укутано красным кумачом, и Ленин в простецкой кепке, хитро улыбаясь, подбадривал: "Верной дорогой идете, товарищи". С тех пор кепка обросла черной кожей и подорожала, улыбка растаяла в воздухе, старую идеологию отбросили, придумать новую мозгов не хватает, и страна зажила по заокеанским рецептам чернокожего дяди Бена.

Качай нефть и гони за границу, а взамен получишь заморские продукты в банках и такие же красивые глянцевые журналы. В России реклама существует сама по себе, как символ роскоши, в которой купалась, по мнению советских граждан, население планеты за пределами социалистического лагеря. Ковбои, красотки и рекламные призывы в российских условиях - это замочная скважина, которая позволяет увидеть иной мир, где можно хорошо зарабатывать, не преступая закон, и прожить на пенсию, не торгуя сигаретами у станции метро.

По насыщенности бессовестной рекламой и предметами роскоши, Москва вышла на одно из первых мест в мире, обогнала Нью-Йорк по числу долларовых миллиардеров и дороговизне жизни. По уровню жизни и зарплаты разворованная Россия могла конкурировать только с беднейшими странами Азии и Африки. Высшее образование не спасало. Кандидаты и доктора наук, бывшие старшие и младшие научные сотрудники торговали привозным ширпотребом в уличных и придорожных киосках, на вещевых и продовольственных базарах, работали грузчиками, барменами и официантами. В магазинах и на рынках товары отечественного производства фактически вытеснил импорт. Российские авиакомпании покупали американские самолеты, заводы и больницы - иностранное оборудование и продукцию. Новорожденных находили в подъездах и на вокзалах, у дверей сиротских приютов и в мусорных баках, а мужчины умирали, не достигнув пенсионного возраста.

Россия выглядела, как лошадь, сделавшая стойку на передних ногах. Украшавший ее двуглавый орел служил символом двуличности правителей, среди которых были четко распределены роли. Президент повышал пенсии на шесть с половиной процентов, и одновременно премьер-министр объявлял о росте тарифов на газ, электричество и железнодорожные перевозки до двадцати процентов. Получалось, что Путин хороший, а Касьянов плохой. Позже можно назначить нового главу правительства, свалив на его предшественника все грехи, а президент останется надеждой и опорой, хотя без его ведома и согласия премьер вздохнуть боится.

Самое обидное - у страны и народа нет своего мнения и вектора жизни, все зависит от того, кто окажется на самом верху. Одно время внушали, что царизм - это хуже не придумаешь, лучше социализма не бывает, и бога нет. Теперь строго наоборот: о царе отзываются с уважительным придыханием, большевиков ругают почем зря, и на все воля божья. Белые, оказывается, - цвет нации, загубленный кровожадными красными, а если ты не православный, то, естественно, и не русский. Правители меняются, и вместе с ними Россия шарахается из стороны в сторону, как испуганный конь, совершая прыжки и перевороты, которые неподвластны мировым чемпионам по спортивной гимнастике.

* * *

-После Москвы Нью-Йорк мне кажется тихой заводью, - сказал Чумак за ужином в доме Каменского.

-Нью-Йорк - это сумасшедший дом, - запротестовал Иван Васильевич.

-Все познается в сравнении, - ответил Николай. - По крайней мере, здесь не отключают центральное отопление зимой и горячую воду - летом.

-А где же люди моются?

-Греют воду на газовой плите в кастрюлях и заливают в ванну.

-А власти это как-то объясняют?

-Говорят, профилактические работы, обычно на месяц. Еще внеплановые перерывы, когда ремонтируют прорвавшиеся трубы, плюс перебои с электричеством. Скажем, сидите вы за компьютером и печатаете. У вас вдохновение, и страница выстраивается за страницей. Вдруг бац, гаснет свет - и все пропадает.

-Ужас какой-то.

-Нет, это чисто бытовые трудности. Ужас в другом. Почти каждый день стреляют либо подкладывают мину в машину мэра или губернатора, депутата Думы или его помощника, предпринимателя или чиновника. Заказные убийства - уже не новость, и о них редко сообщают, так что за границей складывается иная картина, чем на месте, когда дышишь одним воздухом с убийцами и их жертвами. По уровню преступности Москва и Нью-Йорк, наверное, шагают нога в ногу, но по существу они очень разные. Здесь действуют уголовники, а там идет передел собственности, где счет идет на сотни тысяч и миллионы долларов.

-Я думаю, вы сгущаете краски, - вставил Каменский.

-Возможно, - согласился Николай, - но не очень. Если вы увидите у дверей банка на Манхеттене группу вооруженных автоматами людей в черных масках, вы сразу скажете - это бандиты, потому что американского полицейского, которому взбредет в голову надеть черную маску, могут тут же пристрелить его коллеги. А в Москве это называется "маски-шоу", где выступают бойцы спецподразделения, выполняющие приказ захватить банк, завод или фирму, которая посмела ослушаться губернатора, мэра или их приближенных.

-Неужели нельзя цивилизованно, через суд?

-Можно и через суд. Однако налоговый инспектор, полицейский, прокурор и судья не служат, а прислуживают. Подобное место приватизировано и дает право брать взятки с правых и виноватых. По-моему, в местной жизни если не больше порядка, то все же кое-какая определенность. Новые законы обсуждаются, а не диктуются, и легче их соблюдать, чем нарушать или искать обходные пути.

-Не понравилось вам в Москве, - резюмировал Каменский. - А вам как? - Обратился к Лене.

-Друзья, у которых мы остановились в Москве, имеют высшее техническое образование. Сейчас ему время от времени платят зарплату, когда в его институте случается иностранный заказ. Она получает сто долларов в месяц за то, что кормит обедами продавцов магазина бытовой техники. Закупает продукты на рынке, дома готовит и отвозит заказчикам. Другой сосед живет на даче, а квартиру сдает чеченцам, чем и живет. Мои коллеги, врачи, получают меньше, чем здесь уборщица в учреждении. Все, кого я знала много лет, подрабатывают на стороне и едва сводят концы с концами. Никто не стал жить лучше, ни во что и никому не верят и хотят только одного - денег, как можно больше денег любой ценой.

-Это - ваше поколение. Ему трудно или невозможно вписаться в новые условия. А как себя ведут молодые люди? Например, Сергей. Насколько я понимаю, он на жизнь не пеняет. У него, по-моему, все складывается нормально.

-А ведь мы с самого начала были против. У него университетское образование, и работал бы по специальности. Нет, не захотел.

-Может, и слава богу?

-Наверное. Если дети всегда будут слушаться родителей, никакого прогресса в обществе не будет.

-Кстати, вам удалось разыскать сына?

-Да, буквально пару часов назад его телефон ожил. Оказывается, по приглашению Джейн Стивенс он ездил знакомиться с ее родителями. В Лондоне объявили о помолвке, а потом молодые отправились на машине кататься по Европе. Я у него спросила, где они будут жить после свадьбы, а он мне отвечает с недоумением "Как это где? В Москве, естественно".

* * *

Николай завершил разборку и систематизацию архива, с гордостью оглядел плоды своих трудов и взял в руки лежавший в стороне тяжелый темно-коричневый фотоальбом с золотым тиснением. Солидное издание дореволюционных времен хранило историю семьи Каменских, начиная со студийных портретов пухлых мальчишек в матросских курточках и заканчивая любительскими снимками бравых юношей с едва пробивающимися усиками. Их лица казались родными от частого просмотра, но захотелось взглянуть на них еще раз, как бы отчитываясь за проделанную работу.

Альбом, как живой, неожиданно выскользнул из пальцев и грохнулся на пол. Чумак чертыхнулся, отодвинул стул, нагнулся и увидел, что в массивном переплете появилась небольшая трещина, а в щели виднеется что-то белое. Он водрузил альбом на стол, осторожно потянул за край лист тонкой бумаги, развернул и начал читать. Когда до него дошел смысл послания, Николай тихо присвистнул и отправился на поиски Ивана Васильевича.

Хозяин дома дремал за письменным столом в кабинете. Мог бы, конечно, по-стариковски поспать после обеда, но боялся потерять форму. "На том свете отосплюсь", - говорил он всем, кто советовал ему меньше работать и больше отдыхать. При звуке легкого щелчка дверной ручки Каменский распахнул глаза и приветливо улыбнулся Чумаку. Тот молча положил перед стариком лист папиросной бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. Ни слова не говоря, Иван Васильевич надел очки и углубился в чтение. Закончив, вопросительно взглянул на Николая, перечитал текст, усмехнулся и сказал:

-Оказывается, не зря суетились местные бандиты. Значит, золото Колчака все же существует. Теперь надо думать о том, как им распорядится.