# Матадор

Аноним Ayv

... Шоколадный карлик Пушкин...


Э. Лимонов. Другая Россия. Очертания будущего


Пушкин написал ответ задолго до выпада со стороны Лимонова. Вот он.       Иная брань, конечно, неприличность,    Нельзя писать: Такой-то де старик,    Козел в очках, плюгавый клеветник,    И зол, и подл: все это будет личность.    Но можете печатать, например,    Что господин саврасский старовер,    (В своих статьях) бессмыслицы оратор,    Тяжеловат и даже глуповат;    Тут не лицо, а только литератор.       Полемика великих впервые в жизни вызвала у меня странную охоту к поэзии. Итак, "Матадор".       Вам образец я представить хочу из поэмы,    Самым великим поэтом из ныне живущих начертанной ярко.    Песня моя, нарушая табу и каноны,    Призвана плесень стереть, прах отряхнуть    От поэзии русской убогой, забытой и скучной.    Я, Абрикосов, свой подвиг потомству оставлю,    Живопишу его яркими красками с чувством глубоким.    Горечь свою изолью на страницы и доблесть прославлю.       Жил я, великий поэт Абрикосов, с женой молодою в Мадриде.    Много я видел корриды кровавых боев на арене.    Праздным своим наслаждался досугом, погодою теплой,    Видом прекрасных быков, матадоров, а также любовью    Страстной, которой с женою своей предавался    Денно и ношно. Но стал замечать временами,    Что от супруги моей тонконогой дух исходил    Человеку весьма не приятный. В ревности сердце    Заныло мое, и решил отыскать я разгадку.       Вот объявив, что иду за пособием в мэрию снова,    [В тесной толпе там обычно свои получал я песеты],    Сам же вернулся поспешно в каморку обратно.    В ту, где с Еленой мы ночи и дни проводили    В жарких утехах любви на скрипучем матрасе.    Что же застал я? Вполне омерзенья картина достойна.    Мною любимая пылко супруга, нагая,    В позе, которая больше животным прилична, чем женщинам гордым,    Грызла, огромную кость со следами копченого мяса.    Сзади пристроившись к ней, наслаждался любовью животной    Аглицкий дог светло-серый утробно урчавший.    Сердце забилось мое, и хотел я немедля    Правую месть совершить и смерти предать    Тварь похотливую, что оскверняла семейное ложе.    Но не случилось при мне никакого оружья.    Сладить же с догом руками одними не мог я помыслить.    Громко стеная, Елену я стал упрекать за измену.    Но отвечала моя молодая супруга,    Что натерпелась нужды и лишений довольно.    Впредь же сносить она голода муки отнюдь не желает.    С догом уйдет, где на вилле просторной    У благосклонных хозяев живет он в достатке.    Я же, ничтожный поэт Абрикосов, умру под забором, как шавка,    Вирши крапая свои, слогом неловкие, бедные мыслью.       Вынести сердце могло бы измену супруги,    Даже с собакою мерзкой смирилось бы кротко,    Но оскорбленья своих гениальных стихов не стерпел я.    "Что ж, удались, прихвати и собачий подарок,    Благо и дог насладился любовью, как видно, в избытке.    Я же умру под забором, быть может, ты правду сказала.    Только забор этот будет кремлевской стеною высокой.    Буду посмертно наркомам я равен и людям великим,    В космос дорогу открывшим и делавшим танки".       Был я обижен женой и проклятым животным глубоко.    Счастья хотелось мне остро и чьей-то любви беззаветной.    Свел меня случай с бычком, крутобоким трехлетком.    Был он прекрасен, как Зевс, когда в море пустился    Вплавь, унося на широком загривке Европу.    С ним я предался утехам любви, наслаждаясь    Спермою свежей обильной его, что намного    Вкусом своим молоко от коров превосходит.    Но об Елене не мог позабыть и о мщении грезил.    Дога же чтоб одолеть, из обломка ножовки немецкой    Выточил нож, обмотавши его рукоять изолентой.    Этот клинок самодельный носил в голенище кирзовом.       Новый удар нанесен был внезапно мне в самое сердце.    Подлый бычок мой, прельстившийся телкой младою,    На спину ей заскочил на глазах у меня, не скрываясь.    Кровь мне глаза налила, помутила рассудок.    Крепкой веревкой его привязал за рога я    В стойле пустом и зарезал ножом самодельным,    Словно на бойне скотину обычную режут.    Вспомнив труды на саратовском мясозаводе,    Вырезал малый кусок из спины у бычка я.    Тушу остывшую пнул, заявив: остальное, мол, здесь несъедобно.    Грузчики так поступали всегда на заводе,    К трапезе тонкий ломоть вырезая заточкою острой.    Было решил я костер развести и изжарить кусок,    Но вернулся фаллос отрезать быка, пораженного в стойле.    Больше из мести, хотя и для трапезы также.    Ибо учили меня мясники в гастрономе:    Фаллос есть самая вкусная часть из говяжьего тела.       Но не успел я уйти, как охрана нагрянула в стойло.    И за убийство бычка повлекла меня вдруг в казематы.    Мяса куски приложила уликами к делу.    Нечем мне было платить за ущерб нанесенный.    Дорого стоил бычок, а хозяин хотел возмещенья.    Но доказал адвокат, что убийство свершилось невольно.    Ревностью горькой мой ум помутился внезапно.    Встала из мрака с перстами пурпурными Эос.    С нар приподнялся и я, знаменитый поэт Абрикосов.    Самый великий из ныне живущих пиит и быков победитель    Счастливо спасся из мрачных застенков испанских.    Много усилий к тому общество прав сексуальных меньшинств приложило.    Этим и песнь завершу, славу себе пропою,    А развратной Елене вечный позор и в веках порицанье.    С догом своим и поныне живет, ненавидима дочкою-сучкой.       Да простят меня Гомер и Жуковский за невыдержанный размер.       /-\/