# Б. Левит-Броун Несколько сопереживаний статье Бориса Хазанова* "фридрих Горенштейн и русская литература"

Владимир Борисович Власов

Б. Левит-Броун


Несколько сопереживаний статье Бориса Хазанова*

"Фридрих Горенштейн и русская литература"


Горенштейн - это у нас с Борисом Хазановым общая любовь. Ну и поскольку с 2001 года, когда писалась статья эта, ситуация усугубилась, а суждения обострились, хочется мне развить и подкрепить буквально пару-другую фрагментов этой статьи, в которых я с Гиеронимом Моисеевичем солидарен или почти.

Так я буду прямо цитировать кусками его текст и уже потом свои дополнения и размышлизмы присоединять, сдобренные обильно цитатами из великого Фридриха - как бы поддакивая... ну, или солидаризируясь... ну, или соглашаясь... ну, или вторя...


Борис Хазанов:

После событий конца восьмидесятых годов сочинения Фридриха Горенштейна, прежде публиковавшиеся в зарубежной русской печати и во французских и немецких переводах, стали появляться в России. Напомню, что он автор нескольких романов, среди которых в первую очередь нужно отметить упомянутый выше "Псалом", "Искупление" и "Место", большой пьесы "Бердичев", которую можно назвать сценическим романом, пьес "Споры о Достоевском", "Волемир", "Детоубийца", многочисленных повестей и рассказов, разнообразной (и в целом уступающей его прозе) публицистики. Десять лет тому назад в Москве, в издательстве "Слово" вышел трёхтомник избранных произведений с предисловием Л.Лазарева; пьесы Горенштейна шли в московских театрах. Но и сегодня в отношении к нему на родине есть какая-то двойственность; писатель, наделённый могучим эпическим даром, один из самых значительных современных авторов, остаётся полупризнанной маргинальной фигурой.


Да отчего ж "какая-то"... Гиероним Моисеевич? Не "какая-то" а очень даже конкретная и внятная... и не двойственность, а враждебность.

И это потому так, что очень не любят русские, когда им говорят правду в глаза. Глаза у них ибо узкие... монгольские... и много в них ибо ненависти ко всякой правде о себе, ибо правда о себе - правда о них - есть мучительная, позорная... оскорбительная и жестокая. Правда нераскаянности. Для русских и Чаадаев до сих поЛ поРумаЛгинаР. Даже сАмошечим был объявлен при царизме. Чаадаев говорил с убийственной интеллектуальной честностью, Горенштейн - с убийственной художественной силой... - вот и маЛгинаРы.

Не любят русские слышать о том... например, что они рабы, что даже и буйство их рабье, недостойное и позорное, вот как тут вот Горенштейн выразился: "Буян в России всегда горазд плакать, когда дело свое закончит, покалечит кого-либо или убьет. Тогда сердце его стразу распускается от напряжения, ребятеночком становится - пожалейте меня, люди добрые... И жалели. Один знаменитый русский литератор увидел в этом вообще ценнейшее национальное качество". Так прямо и хочется запеть: "Буян в России больше, чем буян!.."

А ещё культивирующие себя как доброхотов и всечеловеков (с лёгкой руки заблудившегося в эпилепсии классика), - не любят оне слышать об органическом своём антисемитизме. А оно им, и правда, зачем?

Ну вот хоть вот это, к примеру: "Смеялся Вася всегда с клокотанием и переливами, а способностью портить воздух был известен в широких кругах, помимо своего страстного ежеминутного антисемитизма.

Вообще антисемитизм городского транспорта резко отличается от антисемитизма железнодорожного транспорта. В городском транспорте расстояния коротки, теснота, быстрая смена действующих лиц, и все это влечет к динамизму, к крику, к коротким, ясным формулировкам-лозунгам. В железнодорожном транспорте наоборот. Тут и посвободнее, и времени достаточно, и с людьми сжиться успеешь. Тут обстоятельные размышления "по правде", здесь анализ. Тут и первая заповедь антисемита соблюдается, если он не покричать, а порассуждать хочет. Первая заповедь антисемита - сказать, что у него много друзей евреев. И про братство порассуждать. Именно в стиле убаюкивающего железнодорожного антисемитизма, под перестук колес, написал в марте 1877 года Достоевский свой "Еврейский вопрос".

Это у меня цитаты были из романа "Псалом", т. ск. в солидарность и подтверждение Гиерониму Моисеевичу, которого я люблю и особо уважаю после прочёта статьи "Фридрих Горенштейн и русская литература"

Или вот ещё красивый, даже замечательный, можно сказать, отрывок про пьянь и дрянь русскую имею оттуда же, из "Псалома" (или "Псалма"... как правильно, я и не знаю), вот: "...вдруг явился и Павлов, выпивший, конечно. Подошел он к гробу, сел рядом, посмотрел и как схватит покойника за руку.

- Андрюша, ты чего, фронтовичок... Пойдем, выпьем. - Лежит молча, как истукан, покойник. Выпустил Павлов мертвую руку, упала она опять на мертвую грудь. - Пойду я, - говорит Павлов, - а то еще заплачу. - И ушел.

Меж тем часовые нации, старухи на скамейках, рассказывали:

- Во втором номере, у Копосовых, сам помер... Жена распутная довела... А в тридцатом номере, у еврея, дочь пропала, второй день ищут. Еврей этот совсем с ума тёпнулся, оттого что дочь ента, видать, в Волге потонула...

А Сергеевна добавляла от себя:

- Хотя б они все с ума тёпнулись и хотя бы все в Волге потонули...

Сын Сергеевны, Сергей Веселов, будущий продолжатель рода Копосовых, о чем он еще не догадывался, услыхав такое высказывание матери, засмеялся и сказал:

- Маманя, ежели они все в Волге потонут, рыба переведется от ихнего духу... Еврейка ж та не в Волге вроде бы потонула, в лесу заблудилась... Там ее в последний раз видели...

- Ничего, - отвечала Сергеевна, - лес, он тоже ничего... Оттуда без понятия не выберешься, а в чаще, где подальше, медведь задрать может или веселый человек обидит... Ничего...

....................................

Так спящей и застал ее Павлов, тот самый веселый человек, который всегда готов в лесу девочку обидеть, еврейскую же девочку, согласно надеждам старухи Сергеевны, в особенности.

После похорон Андрея Копосова пил он, поминал и плакал, а женщин не посещал, так что накопилось у него много мужского напора... Пьяного унесли его с поминок, и лишь слегка протрезвевшего унесло его в лес с ружьишком. Забрел он в чащу, где еще не бывал. И словно мираж перед жаждущим в пустыне, предстала перед Павловым спящая девочка, совершенно беззащитная...

Увидел Павлов, что не по летам развиты и крепки обнаженные ноги ее, свежа и крепка в зародыше грудь ее. Изнеможение и страх, которые испытала Руфь в лесные дни и ночи, соединились с покоем от чистого сна, и лицо девочки соблазняло сейчас доверием своим к человеку и зверю в лесной чаще... С нечленораздельным рычанием кинулся к ней Павлов, и, когда наклонился, она открыла глаза. Если б мог Павлов опомниться, если б пришли ему на память мгновения, когда он сам просыпался под забором в одиночестве и покое, в ожидании единственного Слова, к нему обращенного, которое ищет его в этом мире! Но не нашло на Павлова это Слово, и даже обрадовался он пробуждению еврейки, в веселую ненависть впал насильник от слабости того, кого ненавидел.

- Ох и попорчу я ж тебе, Сарочка, передок, - в упоении крикнул Павлов, - ох и сделаю я ж тебе ваву... Ох и азохен вей... - Ибо, как всякий славянин в подобной необузданной страсти, он знал, он изучил два-три еврейских выражения, главным образом печальных, которые казались ему особенно смешными и которые славянский язык его молол действительно очень смешно. - Ох и азохен вей... - повторил Павлов и вдруг ощутил за спиной своей чье-то горячее влажное дыхание...

То были две медведицы, которые вышли из чащи подобно тому, как вблизи Вефиля вышли библейские медведицы из леса казнить по призыву пророка Елисея злых детей-обидчиков. Хоть висело у Павлова на плече ружьишко, да дрянненькое оно, а медведицы рядом. Худо, если помнут ребра, если вовсе задерут, и того хуже. Заплакал Павлов. Ни рукой, ни ногой не шевелит, стоит и плачет, капризничает.

- Жить хочу. - Кому это говорит, сам не знает, - девочке, которую изнасиловать хотел, или диким неразумным существам".

Страсть не любят русские и о хамстве своём беспримерном, до окончательности и бесповоротности животном слышать, хотя сами же и злоупотребляют этим словечком направо и впротивополож. Но чуть только им картинку нарисуют с их рожи, то очень оне обижаются и просто даже пышут недоброжелательством. А Горенштейн вот возьми да и прямо вот так вот без пардону: "Торговала в этом павильоне буфетчица Нюра, с которой когда-то Павлов жил. Была у Павлова привычка первоначально перед выпивкой с этой Нюрой вступать в препирательства на почве недолива или обсчета. Но ни в чем она ему не уступала, достигла эта женщина полного равноправия.

- Ты, - весело говорит Павлов, - сука...

- А ты сам падло, - весело отвечает Нюра.

- Ты воровка...

- А ты хрен с бугра...

- Ядрить твою мать...

- Ядрить твою, дешевле будет...

Тут Павлов под влиянием увиденного и пережитого говорит Нюре:

- Ты еврейка, жидовка...

Заплакала Нюра.

- Какая я еврейка, за что он меня, братцы, так оскорбляет.

Вмешались завсегдатаи.

- Брось, Нюра, обижаться на Павлова... Нашла на кого обижаться... А ты, Степа, пойди сюда, выпьем..."


Ну если вот так без пристрастий размыслить - ну зачем им, русским, всё это вместе взятое у Горенштейна, когда оне с уст классика давно уже клюют сладкую водичку легенды о русском народе-богоносце. Зачем им просыпаться к сознанию, что они - "куча" (хуа)... и живут как куча, и мыслят кучей, и неразлепимы, точно куча не скажу чего. Уй, ну даже и Фридриха цитировать не стану, мож потом когда-ньть.

И по что им этот еврей со всем его вместе взятым? Да незачем! Однозначно! Оттого и враждуют с мёртвым, оттого и замалчивают (а скоро забудут вовсе) величайшего прозаика, на русском языке писавшего со времен чудовищного... страшного, непостижимого, запредельного Андрея Платонова, которого и вовсе не то, что достигнуть... осмыслить даже невозможно. Ну если только ооооочень религиозно. Потому что внерелигиозно Платонов не отворяется. Ни одна атеистическая отмычка этот замок не берет.


Борис Хазанов:

В 1988 г, в интервью, помещённом в книге американского слависта Джона Глэда "Беседы в изгнании", Фридрих Горенштейн говорил о Ветхом Завете: "Библейский взгляд обладает ужасно проникающей и разящей больно силой. Он не оставляет надежды преступнику".


О! Так вот же именно... же!

А русский классик, измученный падучей, всё норовит оставить. Тоже по результату не оставляет... ну а как тут быть, если: "Час тому назад повесился Смердяков, - ответил со двора Алеша...". Классик бы, может быть, по-зосимовски и подарил надежду преступнику, да вот Лёша со двора... - а русский же классик, хоть и всечеловек и доброхот, но реалист же он, он же правдолюбец, вот и пришлось отказать по-еврейски преступнику в надежде. Мучился, видимо, классик ужасающе, чувстуя себя натуральным жидовином.


Борис Хазанов:

Мы знаем, что ветхозаветная литература стала питательной почвой его творчества. Можно предположить, что чтение Библии повлияло на становление его личности.

Горенштейн был трудным человеком. Если я осмеливаюсь говорить о нём, то потому, что принадлежал, как мне казалось, к сравнительно немногим людям, с которыми Фридрих умудрился не испортить отношений. Я горжусь тем, что имел честь быть одним из его первых издателей (до того, как роман "Псалом" впервые в России был опубликован в "Октябре", он вышел небольшим тиражом в Мюнхене) и, кажется, первым написал о нём.


Вот за это спасибо Борису Хазанову.

Наше искреннее...

А также и уважение! Хотя вот я осмеливаюсь говорить о Горенштейне, совершенно даже и не зная его, не будучи знаком, ни представлен... хотя в те же годы сидел за своим рабочим столом. Он сидел в Берлине, а я - во Франкфурте-на-Майне. Но не это осмеливает меня... нет! Меня любовь осмеливает.


Борис Хазанов:

Горенштейн слыл мизантропом, в своей публицистике никого не щадил, был уверен, что окружён недоброжелателями. Но трудно найти в современной русской литературе писателя, который выразил бы с такой пронзительной силой боль униженных и оскорблённых. Прочитав "Искупление" и "Псалом", иные сочли автора злопыхателем-отщепенцем, ненавидящим родину. Между тем именно о Горенштейне можно было сказать словами Пушкина: "Одну Россию в мире видя..." Эту Россию он поднял на такую высоту, до которой не смогли дотянуться профессиональные патриоты.


Ой, вот тут противоречиво вышло. Не могу смолчать при всей даже любви к Борису Хазанову! "...был уверен, что окружен недоброжелателями". Так а он и был окружен, Гиероним Моисеевич! И не мог не быть. И написал об этом. Ясный перец, он одну Россию в мире видел. Ещё не хватало, чтоб их было две. Как подумаешь... А вот про то, на какую-такую высоту он эту самую одну-единую Россию поднял... вот тут я бы с превеликим удовольствием ещё послушал Бориса Хазанова. Или, как щас выражаются - с этого момента, будьте добры, поподробней... или просто - подробнèй. Чтоб было повнятнèй. А то я, чесслово, никак в толк не возьму, и где ж она, эта высота, на которую Горенштейн воздел "эту Россию". Как по мне, так он её не воздел, а раздел. Хотя тут, конечно, сразу же и напросится образ раздетого праведника, на крест воздетого. С неожиданной в лубочном патриотическом контексте "мы самыя лучия!" прямотой Горенштейн вдруг беспощадно заголил кромешную русскую нераскаянность, грозным предостережением напомнил народу этому о тяжких его грехах, да и свой народ не пожаловал.

Напрасно!

Напрасно напомнил!

Как и Владимир Соловьёв, в своё время напрасно пытался мягко вменить православную невменяемость: "Иудеи всегда и везде смотрели на христианство и поступали относительно его согласно предписаниям своей религии, по своей вере и по своему закону. Иудеи всегда относились к нам по-иудейски; мы же, христиане, напротив, доселе не научились относиться к иудейству по-христиански. Они никогда не нарушали относительно нас своего религиозного закона, мы же постоянно нарушали и нарушаем относительно них заповеди христианской религии"(Вл. Соловьёв "Еврейство и христианский вопрос"). Нераскаянные остались нераскаянными. Так что с высотой, на которую взошла Россия усилиями Фридриха Горенштейна... с этим остаётся у меня неясность. Но поскольку едва ли Борис Хазанов станет возвращаться к своей давней статье, то я, буде мне позволено, уж выскажу на правах предположения, частного определения или рабочей версии свой докумек на этот счёт: глубочайшей, органической принадлежностью России Фридрих Горенштейн поднял на ещё одну малодосягаемую вершину не Россию, а великий русский язык, возвёл ввысь русскую литературу, одну из величайших мировых литератур... voi dire - (в смысле, сиречь!) - расширил поле того немногого, абсолютно ценного, чем можно и дòлжно гордиться, но чем никогда не догадаются гордиться профессиональные патриоты.

А знаете, Гиероним Моисеевич, почему? Потому что внутри себя - там... посредь дымящих углей бессрочного своего resentment - содержат эти патриотические профи неукротимую потребность заставить тотально любить Россию и гордиться ею целиком. А невозможно это... невозможно! Душа - сказал бы тут Томас Манн - "в муке отворачивается" от этой безобразной претензии, ибо столько позору, столько низости, столько зверства и звериной жестокости, что... - а как любить всё это?.. как гордиться всем этим?


Борис Хазанов:

Его имя никогда не было модным, журналисты не удостоили его вниманием, никто не присуждал ему премий, критиков он не интересует, - похоже, он для них слишком сложен, слишком неоднозначен. Не зря сказано: "Они любить умеют только мёртвых", - многие просто не читали его и только теперь начинают догадываться, что проморгали крупнейшего русского писателя последних десятилетий.


Ой, ну Боже мой... Гиероним Моисеевич, дорогой мой, да кто ж на критиков-то надеется? И как можно надеяться на критиков в стране победившего критику кретинизма? Это ж настоящие малохольные. Те у кого в новых классиках ходит Пельювин... ну что вы, дорогой Борис Хазанов, разве можно о них вообще говорить серьёзно. Там нету критики давно. Не то, что литературной или вообще художественной - никакой. Там нынче чудеса. Там леший бродит, там некто на ветвях сидит... а то свисает. Там теперь значимость "пЫсателя" определяется ТВ форматом. Попроханов и Взъерофеев... вот которые там теперь пЫсатели. Ну и, разумеется, примкнувший к ним Веллюр. Об них теперь если серьёзно, так только как о больных. А они и сами всё чаще жалуются. Тяжело - говорят - больны мы! Ну, одним словом, клиника.


Журналисты не удостоили вниманием?

Так это ж вообще царство мокриц и таракнов.

А Горенштейн - слон.

Ну какого, скажите, внимания могут удостоить слона мокрицы и тараканы на разных скоростях снующие у его гигантских стоп?


Да, был в России Фридрих Горенштейн - вы совершенно правы - крупнейший писатель.

И не последних только десятилетий, а как минимум полувека, потому что и ретроспктивно ему не сыщешь весового адеквата, пока вспять до Платонова не долистаешь.

От горы к горе...

А на поверку - одно горе.

Потому что и та и другая, и Платонов и Горенштейн - вершинами уходят за облака. Ну а если принять во внимание, что над Россиею духовная и интеллектуальная облачность уже давненько сплошная и крайне низкая, то какой там, я вас умоляю, Горенштейн?

Они любить умеют только мёртвых???????????????

Ха! Если бы!

Горенштейн умер... ну и?..

Нет, уважаемый Борис Хазанов, они любить умеют только низких.

Это и есть доминирующая в России экзистенциальная типология и преобладающая нравственная морфология.


Спасибо вам вновь, Борис Хазанов, за вашу статью, и за то, что она мне дала искорку чуть-чуть высказаться о моём любимом Фридрихе.


_____________________________________________________________


*Борис Хазанов - наст. имя и фамилия Гиероним Моисеевич Файбусович, род. 16 января 1928, Ленинград - русский прозаик, эссеист, переводчик (Википедия).