Пол Эктоф: другие произведения.

Собрание сочинений Я.1/2эктова. Том 2

Сервер "Заграница": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Пол Эктоф (yarikson-pol50@mail.ru)
  • Обновлено: 11/02/2017. 2500k. Статистика.
  • Сборник рассказов:
  • Иллюстрации: 1 штук.
  • Скачать FB2
  • Оценка: 4.32*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    www.copyright.ru Сборник возглавляет роман "ЧоЧоЧо", а далее - в порядке написания автором - рассказы, повести и эссе. 2008-2013 г.г.

  •   
      
      Ярослав Полуэктов
      
      
      1/2 ЭКТОВ
      
      СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ДВУХ ТОМАХ
      
      ТОМ 2
      
      
      
      КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ТОМА:
      
      Из цикла "ЧОКНУТЫЕ РУССКИЕ":
      
      пазл 3. ЧОЧОЧО:
      чтиво 1.
      чтиво 2.
      
      чтиво 3.
      чтиво 4.
      
      
      чтиво 5.
      
      
      
      КНИГА НА СПОР
      ПУТЕШЕСТВИЕ ЗАДОМ НАПЕРЁД или ЧЕК ЭНД ХУК
      В БАВАРИЮ БЕЗ АВАРИЙ
      КАК НАШ ПЕТУШОК ХОТЕЛ В НЕМЕЦКОЙ КУРЯТНЕ ЩТЕЦ ПОХЛЕБАТЬ
      БУКВА "Ф"
      
      ПРОДЕЛКИ ДАДЫ КИГЯНА
      /сборник рассказов и эссе 2008-2013 года/
      
      АРХМУРАВЕЙНИК /избранное/
      
      РАЗВЕДЧИКИ НАСКИ /избранное/
      
      
      
      
      
      ОГЛАВЛЕНИЕ
      
      пазл 3 цикла "Чокнутые русские" ЧОЧОЧОЧОЧОЧО 6
      чтиво 1. КНИГА НА СПОР 9
      Ингр.1 О ЖЁЛТОМ ЦВЕТЕ 10
      Ингр.2 КЛАССИКИ В ГОСТЯХ У ЧЕНА ДЖУ 21
      Ингр.3 ЭФФЕКТ ЧИСТОПИСАНИЯ 45
      Ингр.4 ПЕНЬ КАК НАСЛЕДИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА 51
      Ингр.5 СЛОВОБЛУДИЕ - НЕ ПОРОК 55
      Ингр.6 ПРЕДИСЛОВИЕ ПЛАВНО ПРЕВРАЩАЕТСЯ... 58
      Ингр.7 ПРО "ТЕ" НЕ ЗАБУДЬ-ТЕ... 67
      Ингр.8 ТАЙНА ПСЕВДОНИМА 76
      Ингр.9 БРОКГАУЗ. ПИВО. ПОПУТЧИКИ 82
      Ингр.10 СОСЕДИ ПО ПОДЪЕЗДУ И ФЛОРИАНА 98
      Ингр.11 ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ ЖАНЧИКА 111
      Ингр.13 БОЙСЯ, АВТОПУТЕШЕСТВЕННИК! 130
      Ингр.14 МНИМОСТРАХИ 134
      Ингр.15 КСАН ИВАНЫЧ СМЕЛО ПЛАНИРУЕТ 137
      Ингр.16 ЩУПАЮТ ВИЗУ 138
      Ингр.17 ТЕМА 144
      Ингр.18 МОГУ СОВЕТ ДАТЬ 153
      чтиво 2. ПУТЕШЕСТВИЕ ЗАДОМ НАПЕРЁД или ЧЕК end ХУК 157
      Ингр.1 ЧУДОВИЩЕ 157
      Ингр.2 ЯДВИГА КАРЛОВНА 168
      Ингр.3 ТРАВКА ПО НЕДОРАЗУМЕНИЮ 178
      Ингр.4 БЕШЕНАЯ ТАМОЖНЯ 192
      Ингр.5 ХОТЕЛЬНЫЙ ПЕРЕПОЛОХ 202
      Ингр.6 ЖАННЕТ НЕИБИСЗАДИ 211
      Ингр.7 НЕСЫГРАННАЯ ПАРТЕЙКА 231
      Ингр.8 COITO A TERGO 235
      чтиво 3. В БАВАРИЮ БЕЗ АВАРИЙ 240
      Ингр.1 БАВАРСКИЕ СТЕПИ, КЛОПЫ, ДРАМ-ЭНД-БЭЙС 240
      Ингр.2 ГРАНИЦЫ, АВТОБАНЫ, ГРИНПИС 261
      Ингр.3 ПОНК 280
      Ингр.4 ЗЕЛЁНЫЙ ГРАЖДАНИН 296
      Ингр.5 КАК НАШИ, РЕГЕНСБУРГ НЕ УВИДЯ, С ФОСТЕРОМ ПОЗНАКОМИЛИСЬ 300
      чтиво 4 КАК НАШ ПЕТУШОК ХОТЕЛ В НЕМЕЦКОЙ КУРЯТНЕ ЩТЕЦ ПОХЛЕБАТЬ 310
      Ингр.1 ДОРОГИ ЖЕЛЕЗНЫЕ И ВСЯКИЕ 310
      Ингр.2 МЮНХЕН БЛИЗОК 315
      Ингр.3 УЛЮ-ЛЮ 329
      Ингр.4 ВОТ ТАК УТРЕЧКО, ИТИ ИХ ДОйЧМАТЬ 346
      Ингр.5 УТРЕННЯЯ ПЕРЕПАЛКА 357
      Ингр.6 БАЙЕРНШТРАССЕ 373
      Ингр.7 КАРЛСПЛАТЦ и НОЙХОУЗЕР ШТРАССЕ 387
      Ингр.8 МАРИЕНПЛАТЦ 397
      Ингр.9 ТЕНЬ СЕЛИФАНИЯ В САЛОНЧИКЕ НА ОРЛАНДЛШТРАССЕ 408
      чтиво 5. БУКВА "Ф" 434
      Ингр.10 БУКВА "Ф" 434
      Ингр.11 ВО ДВОРИКЕ ХОФБРОЙХАУСА ЧТО В МЕСТЕЧКЕ ПЛАТЦЛЬ 443
      Ингр.12 ПЛАТАНЫ И КАШТАНЫ 449
      Ингр.13 АРНОЛЬД ВТОРОЙ 453
      Ингр.14 МАШКА, НАТАШКА И ГРЕТХЕН 455
      Ингр.15 ВИЛЛИ И БИМ 462
      Ингр.16 ЦВАй БИР, ВАйС БИР! 468
      Ингр.17 МОНОЛОГ ИНТЕЛЛИГЕНТА 479
      Ингр.18 ЭЛЬЗХЕН И ВТОРОЙ ЭТАЖ 483
      Ингр.19 СРЕДМАШ И ЕВРОБУБЛИК 497
      Ингр.20 ЭЛЕФАНТ НИКОДИМЫЧ 510
      Ингр.21 КЭБ! ГДЕ КЭБ? 527
      Ингр.22 ТУК - ТУК ! 535
      Ингр.23 НА БОЧКЕ 543
      Ингр.24 32 МИНУТЫ ПО РАБОЧЕй ОКРАИНЕ 547
      Ингр.25 КАК МЮНХЕН ПОЧЕМУ-ТО ПОРФИРИЯ НЕ ТОРКНУЛ 565
      чтиво 6 ПАРИЖ, PARIS, ПАРЫЖ 579
      РАССКАЗЫ ИЗ СБОРНИКА ПРОДЕЛКИ ДАДЫ КИГЯНА 614
      ДАДА КИГЯН, ГРУНЬКА И ЕЁ МАМА ОЛЕСЯ 614
      ДЕВОЧКА-ЛЕБЕДЬ 646
      ПАУЧОК 660
      МАШКИНЫ УНИВЕРСИТЕТЫ 679
      ПЛАФОН 691
      МАСЬКА - НЕДОТРОГА 733
      ОН СЦУКО БУЙ , А Я ТОЛСТЫЙ КНИГ Љ1 769
      СУХИЕ ЦВЕТЫ 782
      ДЫРКА ОТ ШТИБЛЕТ 792
      МИЛЛИОНЕРОВЪ 800
      КОМАРЪ 805
      ЗОЕНЬКА В АМЕРИКЕ 808
      ПИСАТЕЛИ - РЫБАКИ 814
      УГАДАЙГОРОДОК 822
      КОНТРАСТЫ 828
      О ЖЕНАТЫХ ЛИТЕРАТОРАХ ГОРОДА УГАДАЯ И О ПРОЧИХ ФИЛОСОФАХ-УМНИКАХ 831
      ПЯТНИЦА 843
      СЛЕД ЖУИ В МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 850
      ШАМКА КАК КУСОК ЧЕНОВОЙ ЖИЗНИ 880
      КРАТКИЙ ДАМСКИЙ СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК непристойностей и туманных выражений. 886
      И СНОВА О ХАМСТВЕ И МАТЕ 891
      ХВОСТ ОТ КОБЫЛЫ 898
      АРХМУРАВЕЙНИК 901
      ПРОТЕСТНАЯ ТРЕНИРОВКА РУССКОЙ ДУШИ 902
      КИТАЙСКИЕ МАРКИ 970
      ЛУННЫЙ КАМЕНЬ 998
      ГЕРМАНДИЯ И ГОЛЛАНДРИЯ 1028
      ЭФФЕКТ БУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ 1041
      СКАЗ О СОЮЗЕ ВОЛОСАТЫХ, ДВУХ ПИТЕРАХ, ПРИНЦЕ БЕРНАРДЕ И ГОЛЛАНДСКИХ НОСАХ 1045
      РАЗВЕДЧИКИ НАСКИ. Часть 1: С привкусом крови. 1068
      глава: АНДАХУАЙЛАС 1068
      глава: А-БРАХАМ 338-й 1090
      
      
      
      
      пазл 3 цикла "Чокнутые русские" ЧОЧОЧОЧОЧОЧО
      
      
      (В ПЯТИ ЧТИВАХ)
      
      
      
      
      
      +++ К ЧОТЫРЁМ ЧОРНЕНЬКИМ ЧОРТЯКАМ +++
      
      ПЕРВОНАЧАЛЬНО ПИСАНО ЛИШЬ ДЛЯ ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА - ПОРФИРИЯ СЕРГЕЕВИЧА БИМА-НЕТОТОВА, ИМЕЮЩЕГО ИНТЕРЕС ПРОСЛАВИТЬСЯ В ВЕКАХ И ВНёСШЕГО ОСНОВНОй ПИВНОй ВКЛАД В СОДЕРЖАНИЕ ЭТОЙ ВЕЛИКОЛЕПНОЙ, с позволения сказать, ЛИТЕРАТУРЫ
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      ЧТО ЗА СТРАННОЕ НАЗВАНИЕ?
      Название книги по мере её написания по-живому претерпело мно-жество изменений. Одно из первых названий "Галопом по Европам!.
      - Скучно и банально, - сказал Бим.
      Далее появилось "За гвоздями в Европу".
      - Мы только в Мюхене искали гвоздики, а не по всей Европе, - строго поправил Бим. - В остальное время мы квасили и ездили.
      Согласился. Изменил на "За гвоздями в Мюних".
      - Чо это за Мюних? - спросил Бим.
      Словом вопросы "чо да чо" вконец одолели меня. Так я и назвал книгу, вконец замаявшись: "ЧОЧОЧО".
      На самом деле тут есть двойное дно и дешифровка:
      ЧОТЫРЕ ЧОРНЕНЬКИХ ЧОРТЯКИ ЧОРТИЛИ ЧОРНЫМИ ЧОРНИЛАМИ КТО ЧО.
      Вот чо! Понятно теперь? Асфальт, чернушную книжку, нас четверо и т.д.
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      КОМУ РЕКОМЕНДУЕТ ЧИТАТЬ КНИГУ ПОРФИРИЙ СЕРГЕЕВИЧ БИМ-НЕТОТОВ:
      В алфавитном порядке:
      Алкоголикам Артистам Архитекторам волосатым и лысым Бабуш-кам Буратинам Влюблённым Воришкам Выпивающим Гопникам Гра-фоманам Городским Дамам Дворникам Деревне Еретикам Ёжикам Жу-кам Журналистам Звёздам Замужним Иродам Историкам Ироничным Йобану ван Лобу Карманникам Креативным Курильщикам Кинемато-графистам Лесбияночкам Лингвистам Литературоведам Мечтателям Миролюбивым Музыкантам Надомницам Наркозависимым Неверую-щим Нектам Одноклассникам Очаровательным Пенсионерам Писателям Потаскушечкам прелестным Проституточкам неразумным Психам не-полным Психопатам Психологам Путешественникам Разведёнкам Ро-весникам Романтикам Сентиментальным дамам Смешливым Счастли-вым Травопокуривающим Трезвенникам Умным Фантазёрам Филологам Фрилансерам Фомам Художникам ЦРУ Чутким Шутникам Юмористам Юморным
      А равно издателям и жертвам Букера а также всем остальным уме-ющим читать писать творить при этом
      оставаться не зависимыми от штампов удалёнными от сладких доброхотов и ворчунов сутяжных.
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      ПОСВЯЩЕНИЯ ВТОРОСТЕПЕННЫЕ:
      Всем хулиганкам, всем доярочкам по имени Клава, всем представи-телям исчезающего среднего слоя; всем мечтающим, но ни разу не по-бывавшим за границей посвящается. Не спешите копить деньги на биле-ты. Ей богу, нечего там делать!
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ПЕРВОСТАТЕЙНЫЕ:
      А также прошу наше великодушное и уважаемое правительство вы-нести по благодарности, и выдать по медали г-дам С.П.Ф-ву и А.И.К-ву (они поняли), проявившим мудрость и снисходительность при неко-тором моём жалком, ничтожном, нищенском, мелкотравчатом, убогом причёсывании того кошмара, который нам удалось пережить исключи-тельно благодаря скрытой любви друг к другу.
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:
      Деткам до осьмнадцати: - Мальчик, немедленно закрой книжечку и положи туда, откуда только что взял!
      Настоящим Дояркам Клавам: - Не парьтесь! Просто читайте! Муж-чинам: - Мы знаем то, что знают все настоящие мужики, но, давайте до-говоримся: этого мы никогда не расскажем женщинам.
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      И ДА ПРОСТИТ НАС ВСЕМЫХ А ПОМРЁМ ВО МГНОВЕНИИ ОКА ВОСКРЕСИТ ГОСПОДЬ БО ЕСТЬ БОГ ЧЮДОТВОРЕЦ
      
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      +++
      
      
      
      
      
      ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!
      
      
      
      НЕНОРМАТИВ УБИВАЕТ НЕ НАСМЕРТЬ
      
      
      ЕСЛИ СОЛОМОША НЕ НАЙДЁТСЯ,
      ТО ПОСВЯЩУ ЭТУ КНИГУ ЕЙ.
      
      НАШЛАСЬ!
      ИЗВИНИ, СОЛОМОША.
      
      
      -------------------------------------------------------------------------
      чтиво 1. КНИГА НА СПОР
      
      ------------------------------------------------------------------------
      
      Счётчик вклю-чён. Кислород в норме.
      Помогите, по-могите! SOS!
      Меня не слы-шат.
      
      
      ------------------------------------------------------------------------
      
      
      Ингр.1 О ЖЁЛТОМ ЦВЕТЕ
      
      Тогда я рассердилась и напрямик сказала ему, что он дурак, совершил "игнорамус" и "клянчит"; что все его понятия - "инсоммари явис", и слова не лучше - какие-то "аниманинаборы".
      
      Э.А.По
      
       Теги иллюстрации:
      
      Чемодан, деревня, дерьмопровод, жёрдочка,
      микрофон, корреспондентка с подружкой
      
       али доярке книжку. А там пишут так:
      "Хроники эти - роман ли - написаны на основе реальных событий в основном "по-горячему", что является эротической параллелью с жи-вописью "по-сырому".
      Не поняла доярка. И там же, как вживую, как при встрече с дояркой, только обращаются почему-то не как к даме, а как к мужику, пишут:
       - Читатель, ты делал что-либо когда-либо по-сырому? А писал акварелью? Не привелось? Медовыми красочками и только в детстве? Лизал только? А что, думаешь, мазня всё это? Бег Броунов по воде? Ну и дурень, прости меня господи. (Перекрестился фальшиво, а мы видим, видим). Считай, что октябрёнок ты Советов, а стоишь без бабла напро-тив волшебного бутика Камасутры!
      
      Так довольно непедагогично в отношении искусства любви, но, зато с глубочайше пикантным знанием изящного акварельного ремесла и связь его с литературой и журналистикой объясняет нам сей новоявлен-ный продукт повар романов-солянок. Соответственно, добро его трак-тирное - с частями-чтивами и главами-ингредиентами.
      В жизни он маленько козёл, зато в журналистике... Вау, вот и повод для красноречия!
      "Он там редко, да метко", или так "grebiot melko, Ybjot zelko" - всё согласно По.
      Короче, он - polnostyu настоящая сволочь и swinja по отношению к женщинам. А уж как в бумагоиспользовании - вам виднее.
      Yflj ;t^ dslevfk? xnj d kbnthfneht c.;tn yt df;ty/   
      ***
      
      Одна столичная корренспондентша его хорошо знает ещё по школе. А тут она приехала в деревню за интьервью. Выполнив своё дело, замах-нула молочка, и общается теперь с бабами обо всём прочем, что ей из-вестно и интересно. Сплетничает, стало быть:
      - Вот пишет он (обгоняя По и согласно уровню развития цивилиза-ции), к примеру, газетную заметку. Завтра сдавать. Пишет прямо с теле-визора, будто двоечник, а в телике дают подсказки. И хочет местной га-зетёшке или журнальчику своего говнеца продать. А газетёшка та самая, где учат варить макароны. И есть у них жёлтые столбцы, где кляузнича-ют на знаменитостей. Пишет, пишет это писака, но с разрывами текста, так как не успевает списывать подряд, и стенографии-то он не знает, и диктофона-то у него нет. Мог бы и с нормальной газетки списать. Со столичной то есть. А он живёт в провинции. И пишет поэтому с телеви-зора. И ни одной знаменитости не знает, и в лицо-то пару-другую видел. А знаменитости-то как раз знают его хорошо - по его статейкам, ох и злые у него статейки! Столько вранья, едкого-приедкого, вы нигде не увидите. Так зело талантливо позорить людей больше никто не умеет. И вот, все эти обиженные знаменитости боятся постоять за правду. Чтобы не дать ему повода для продолжения будто. Или конкретно не желают испачкаться. Ну вот, например, пишет он в "Жёлтую Жабу", и примерно так:
      (А бабы ухи растопырили и внимают).
      - Ну как, ну как накормить после этого Лидию Григорьевну макаро-нами Андрею Половцову? Она - мать. Причём больная. Живут на окра-ине. А он ещё в студентах Щукинского. Очень переживал. Ну очень пе-реживал. Мать жила на персиках в огороде. А разве на персиках можно прожить в Москве, это ж не Одесса? А он всё переживает. В девятна-дцать лет, мол, а не может мамку прокормить. Гордый! Взял билеты на поезд, и временно исчез. Исчез в Свердловском кинематографе. Стал там в дверях и ждёт случая. Два года стоит. Постучится, спросит чего-то и выходит И стоял бы так в дверях ещё и ещё... Ещё и алкоголик из него вышел. Судьба такая. А тут бац - сухой закон на пороге. Пить нечего. Есть нечего. Коробка кити-кэта какого-то на третьем этаже объявилась. Коробка и спасла. Кушал он этот кити-кэт. Но это позже - на втором этапе мыканий. А тут и счастье подвалило, удача то есть. А щас ему все женщины подряд говорят: "Молодой человек (а он уже немолод), как вкусно от вас пахнет, какие у вас мужские духи, а где шили такой фрак". А тогда он стоял и стоял. А он на самом деле - настоящий кавалер в ду-ше. А жизнь была тяжёлая. А мать на персиках. А ей кефиру надо. А у неё знакомых кефирщиц нет. А он - кавалер. Пять лет в общаге как один день прошли. Вызволяли его и из каталажки, и с психдома. Всё плохо, плохо. Впору удавиться. Мать всё на персиках: сына, ты где? Захирела я, впору умирать. А сына всё нет. Жив ли? Замуж выйти она не может. Жёлтая вы сильно дамочка, говорят, хоть чертами фэйса и красива...
      Тут её перебивают: "А что это за фэйс?"
      - Фэйс - это лицо по-современному...
      - Ага. Понятненько.
      Продолжают:
      - А тут ещё к нему этот журнило-чёрнило встрял, про которого и го-ворю, которому постебаться - хлебом его не корми! Всё не по человече-ски. Через, извините, жопу. А он, который звезда Андрей, ко всему готов и всё может. Он мастер. Талант. Любую роль сыграет как бог. Даже как мадам Баттерфляй может.
      - Кто это?
      - Мужик такой, который шарил под бабу. Он был шпионом...
      - Ой, ой, ой! Уж ни гомосек ли?
      Молчание. Вопрос в игнор. Продолжает своё.
      - ...Попивает Андрей, но при том регулярно ходит на работу. И иг-рает. Ему аплодисменты и бис. А он пьян. А это ему не мешает, а наобо-рот. Ему это вроде адреналина...
      - А это что за зверь?
      - А это, когда вы выпьете и вам хочется пошалить... Ну, вытворить что-нибудь оригинальное...
      - А-а-а, понятно.
      - Он же не бутылками пьёт, - продолжает журналистка, - а стопоч-ками. Директор ему: выгоню из театра. А труппа-то, не будь дура, возь-ми, да вступись...
      - Труппа?
      - Группа такая театральная...
      - А-а-а.
      - ...Пишет этот мазилка после такого вот вступления похвалу: это уникальный дар, мол, а жизнь тяжела. О чём это говорит?
      - О чём?
      - А говорит это о настоящем сильном таланте, который через всё... и через горнило... и, словом, и так далее. А до этого обосрал, извините. Нагадил то есть в душу. Опозорил Андрюху перед миром. А Андрюха прочёл, съездил куда надо... и в морду ему...
      - Это правильно.
      - А наш-то мазило после... - слово правильное ищет, нашла, - взад пятки...
      - Это нам известно.
      Правильные, значит, слова нашла.
      - Пишет покаяние, как бы вторую часть статьи...К матери, мол, вот, Андрей успел и накормил. Похвалил, надо же! Очистился, сволочь! А до этого грязью поливал. И пошли к ней мужики, пишет, а ей уже за шестьдесят... А мужики всё идут, а сын плачет от радости... Ну и что? Кто он после этого?
      - Андрей этот или мазило?
      - Оба!
      - Неужто герои нашего времени?
      - Типа того! Того времени герои.
      
      ***
      
      Слабое сердце настоящей дамы, знающей нежную акварель Кама-сутр и историю искусств, любя Андрея Половцова, а он артист, слушая рассказ этот живьём, от столичной журналистки, конечно же, ёкнуло бы в подшлёпку стринг.
      А всамделишная доярка только ухмыляется. Андрея с матерями она особо не знает и знать не хочет, ибо грязь ей роднее звёзд, а вот Кама-сутры с акварелями её сильно задели.
      
      У неё алаверды.
      - Надо ж, ошело'мил. Доярки кажный бо'ждень ладят по-сырому. Правда, не с акварелью, а с молпро'дуктом, и ворочат не кистьём, а радьатором, и не своим, а коровным. Мать кормят и отца пьяницу. Мо-жет поэтому и не ждет её хахо'ль, а она не тюжит евойных труселей; и он - Пень природы - не имает её по-художному. А она, малёвана и страшна', в сумерке воздуха караулит малознакомца Пы'ря - Трактора. Эт не город. Тут хлеще. У нех - у Пырей - три брата будто со сказки соскочили: все в отца. Херища ого-го! А наших-то малохольных да чахлохеристых неоттопырей - их как собак нерезаных, вон сколь кры-сятничат вдлинь анбаров. Толку с таких бабью' никаково. Одесса, ну и что с неё? Ах, Москва? А никакой разницы! Тут, понимашь ли, дерёвня, а не порт-эропорт, не столица с простигосподиженщинами!
      - Чего ж так вот... без любви, в навозе?... А верность где росписи до-кумента? - кто-то из настоящих дам спросил. - Папиросы есть?
      Одна из деревни, что в уме и догадливости размышляет так: "Пол её не совсем дамский, но не поймёшь какой. Припёрлась, ять, со столицы. Вся в фальшивых цветочках, серёжки, браслет на шее, жемчуги что ли таки бывают? Браслетики на ручонках... а тохонькие, белые, гладёхонь-ки... поди и ведра в руках не держала. Фенечки на ногах, а трусики, тру-сики-то! Мама моя жёнщина - пздень с попой - всё на виду... Лобок не лобок, а как Красная площадь на бугре. Великоват. И голый напрочь. Клин торчит. Как плуг вострый. Будто пашет им землю. Прозрачный сарафан. И обтянул её как покойницу саваном: как ходить? Каблучки по навозу: шмяк-шмяк. Морщится, а идёт. Видать денег понаобещали... Бог мой, как это можно? Мужики-то наши - они ж с глазами..."
      Другая в уме: "В подружках она журналистке. Мужиков сымать? На плёнку, чоль, или как теперча правильно? Или чемоданы носить? Жур-налистка-то с гардеробом прибыла. Вот бы обеих побить!"
      Любовь в навозе забыли...
      
      ***
      
      - Без любви в навозе? Доку′менты? - А как бог даст, - продолжает первая, из главных, передовая которая, - ...с тем и подлюби'мся. А не дастся Пырь, то где приведётся. На то и колхоз. А роспись - чернило. Чего фиалетам молиться? Держи папироску. Чего ешё попросите, да-мочка, окромя папироски? Можеть, молочка возжелаете?
      - Клавк, то бишь, извините, Клавдия Батьковна, а колхозы-то у нас в стране, буржуазно неприспособленной, что ли ещё есть? - спрашивают по-московски наивные городские дамы в количестве "две".
      Средь таких умных имеются депутатки. Тот же толк с корреспон-денток столичных. А она такая и есть. И подружка похожая. Нафуфы-ренная, будто воскресенье щас, и она будто на Тверской стоит и ждёт приглашения на танцы.
      - Если есть по-прежнему дважды орденоносные хозяйства Ильича, - отвечает Клавка, не моргнув целым глазом - другой замотан тряпицей, оттого она типа бабский корсар, - еслифф живы памятники Ленину-Сталину, коли в сохране одноименно исторические проспекты в каждом гэ от миллионника до тридцатки тыщ, не считая нумерных вождёвых переулков, а счёт их идёт от реки вглубь, вы же лучше нас знаете, то и колхоз должен быть где-то рядом.
      Её слова подтверждают остальные две доярки. Все со значком Теху-ча. Кроме прочих пяти. Те просто бабы.
      - А точнее?
      - Маньяшка, слышь, где у нас одноимённый Ильич по отцу, что Во-вкой кличут, а сам-то Цапленко, вчерась-то посклизнулся, что пришел весь в говне? Ну? Спросить надо. Он не соврёт. Чё ему врать.
      И пошёл нормальный базар.
      - В дерьмопроводе колхозном.
      - Я и говорю: есть колхоз.
      - А куда нонче сброс навозного гуавна? Это городским интересно. В Баламутку?
      - Ага.
      - Ха, ха, ха.
      - Купать туда кур чоль ходил?
      - Ага, яйца.
      - Свои? Чё куриные-то купать?
      - Тож у гумны! Там всё барахло наше чешется.
      - А в евойной скорлупе спрело, вот и попёр.
      - А ты, Клавка, где была тем пе'риудом?
      - Я в анбаре. На жёрдочке с Трактором сидела.
      Нам бы такой лёгкий трактор-пташку, чтоб на жёрдочке любить его (и купить любовь за сто тридцать два рубля и огородный закусь - в ре-сторацию ходить - ну его в гузницу ресторан).
      Хохочет колхоз. Значит, есть он.
      Так и пишет корреспондентша. А она засланная. Типа из Америки, чтобы кляузу, понимаешь, на Русь...
      
      А писатель так, тем параллельным временем, совсем непонятно че-шет, будто стихом:
      "Встань боком к солнцу, писака, прислонись к белой стене. Высунь язык, отрежь ему тень под сам корешок".
      Вот как можно обернуть простые крестьянские ответы на культур-ные вопросы методом писательского извращения.
      
      ***
      
      Самого колхоза в том старом понимании, может, уж нет, но запах-то, корень, шкилет наследства сохранился. Выжили и колхозники и ба-бьё их. Помолодели оне теперь, заменясь дитятками. Дитяти мужского пола и тели женские подросли до девок на выданьи и парней чуратых. Парни ещё туда-сюда. Кто без ума и для радостей достаточно лошадён-ки - вцепились в кнуты и погоняют себе; кто в механике силён и запах мазута красив им - пошли в трактористы: работы не меряно, хоть сёдня и не модно!
      А молодух держут на привязи: обещают им кирпичные ёзбы в де-ревне. Всё норовят оне в город бечь в бетонные дома-панельки. А тол-щина у стен, что в сарайчике. Как в них жить? Воздух топить? Мир стал хитёр. Доярок прогрессно именуют амператоршами доильных комплек-сов, свинарей нарядили в менуджоров по БОППСХ .
      Воров окрестили замдиректорами.
      Хапуг - владельцами. Оттопырилися карманы ех от хаповства. Ща лопнут. Буде, буде и смех: не в бабле дело, цыганка нагадала, а мы сами знаем, чем оно кончится. Вот чем:: год в следствиях и в тюрьме десять, и минус один, который уже отсидел.
      
      Нардепутатов звать щас конгресс мэнами. Мэн по-иностранному мужик. Да чтоб мне на дворовом удобстве помереть! Что за конгресс, уважаемая? Ах, кто его знает. Типа мужики поболтать собрались? Зако-ны пишут? А где почитать? А про любовь у них есть закон?
      
      Глав многоэтажек назвали мэрами. Почему не сэрами. А потому, что сэр от срама. А мэр от мэна. А мэн - это серьёзный мужик с винчестером такого-то года выпуска. Вопрос: чем стал плох градоначальник? А тем, что градоначальник не иностранец. А нам вдруг вздумалось стать не хуже иностранцев. Вот и попёрли из деревни Лопухов в страну Тюльпа-нию. Там ещё вкусная травка есть. Голубятен понаразвели и красные фонари будто на каждом шагу. Последним это приработок.
      
      Еслив город считать с городковыми околицами, то будто ж по ста-ринке - губернаторами.
      Если состоит в партиях губернатор и имеет в подполье бизнес, то он корупцонер.
      Если выбирать мэров по кепкам, то самая дорогая кепка у господина Лужка.
      Если из пчёл - то главный пасечный коммунист Зюзя - защитник всех пчёл и обиженных мух. При этом Зюзя частенько бывает прав, и всегда зол, как сокол.
      Законы стали печь как блины: не успеешь привыкнуть - как бац - снова меняют.
      Качается приработок - сейчас он малый бизнес.
      Миллиарды воруются запросто: чаще, чем коров в деревне, и проще, чем еслив соседку обчистить.
      Бюджет опустошается просто, как карманы в автобусной давке.
      Есть в правительстве и зайцы, и кролики, и волки, и львы.
      Космонавтам положили инженерный оклад, и уменьшилась туда очередь. Офисные планктоны зарабатывают больше. Космонавты теперь - космические жуки, работающие за идею. В ракету не затащишь: падают часто ракеты.
      Товарищи одномоментно оборотилися (так говорит Zara-дама, Tustra чоль? Всё покамест движется по г-ну писателю Э.А.По) ...в господ.
      Мужики теперь наши деревенские - мэны. Бабы - дамы.
      Приключения со стрельбой стали экшном. Даже младенцы это зна-ют. - Экшна, экшна хочу! - несётся с колыбелек.
      Во же как, блё!
      Если мэн - пьяница, то определят в алкогольнозависимых.
      Если псих и вышел на площадь, то с отклонением ума от ровной государственной линии.
      Протестовать можно, но при наличии специальной бумажки. И объ-явите нам тему, говорят в милиции. Вдруг не подходит тема. И идите тогда, если тема понятная. Чтобы знать, что с собой брать: палки или шокеры, или поливалку, и сколько милицейского народу выставлять. А милиция с фээсбэ между собой не дружат.
      Свобода: протестуйте, товарищи, мы не против - всё равно будет по нашему и по депутатскому. А милиция (тогда она была ещё) под боком. Охраняет, мол, спокойствие площадного собрания, а у самих палки и шокеры, и поливалка за углом.
      Без палок никак: и там и там люди интересные, оригинальные, раз-ные, не понимающие друг дружку. Ещё и провокаторов развелось. Ещё и с заграницы разгревают. Есть и подлая наука такая у них: как револю-цию затеять.
      Дальше.
      Если ты с ущёрбом, то назовёшься: горбатый человек с ограничен-ными возможностями. Жалеют словом, стало быть, технически уточня-ют, чтобы без обид.
      Борются за пандусы на путях, аж вспрели. Всё равно спотыкаются: не хватает черепиц с полосками на все слепые дороги. Не хватает специ-альных семафоров с пик-пиками на слепоглухонемых. Столь их разве-лось, ущербных-то. Водки-то залейся!
      Жалеем мы их, да столько жалельщиков не хватит, чтобы расста-вить у всех имеющихся ловушек, чтобы предупреждать.
      Совсем без ног и притом спортсмен - паранормальный. Почему па-ра, а по нашему так просто два? Дак, ёпэрэсэтэ, по иностранному лучше.
      Кроссворд: боксёр из шести букв с тремя образованиями и копия йе-ти - Валуев. Хороший, добрый, вежливый человек в маске бомбилы. Успевает везде. Усидчив в парламенте. Символ страны для иностранцев. Побаиваются они России и ненавидят... Две недвижимости у Йети за границей. Словом, молодец, семья, дети. Может запросто фунциклиро-вать президентом. Но, пока не зовут. Будет это позже. Примерно в 2018-ом.
      Лентяи стали безработными.
      Любят иностранную зелень мужья коз, как завидят такую полянку - блеют и мчатся щипать.
      Приватчеки для кого-то оборотились зеленью неме-е-е, ме-е-е, ме-е-ренной-немерянной. Оскаром Нимейером. Аскаридой Оскара.
      (Шутка была дурацкой. Колпак с колокольчиком).
      Для цыган чеки - разменмонета.
      Для нехитрых масс на волне давней делёжки - спасительной (на день) бутылкой.
      Страна, разом развалившись, тем же разом вошла в рынок; и стал на рынке сплошняковый базар-вокзал.
      Вместо продуктов жратвы - жор.
      Жор, потесняясь, уступил важное место жвачке, коке, чупа-чупсу.
      Стало много сахару .
      Сорос, Даллес, он, они, оне тоже, о Боже, зачем ты пускал козлов в огород наш? ...он господин, но только важный, приполз не с пустыми ручищами, а с баблом. Одарил и задурил студентов чисто. Даллес по даллески. Сорос по-соросски. Зацепили и подняли на дыбу мо'лодёж. Теперь они неформалы, гопы и алкозависимые. И смотрят в ки′нах сущу ерунду: порну и стрельбища. Культурную войну на нашей территории выиграли американцы. Инженерную - тоже.
      Одни наши стали вороватыми и принялись растаскивать тайны по заграницам.
      Другие плюнули на работу и столпились у киосков.
      Третьи потащили бабло во Крит.
      Крит тут же зажирел.
      Крит стал скрытым протекторатом и в усмерть как уважает нашу родину.
      А все яйца в одну корзину нельзя. Наши это забыли.
      С приходом прихвостней - менестрелей, сектантов, сидоров - ввёлся в страну презерватив.
      Етитьба стало невкусной и зряшной для демографии.
      
      ***
      
      - Вот помню, припёрся в тот раз с райцентра почтальон. Расписа-лись. Получили по прихватчеку. Дак вон Васёк сразу как за ворота шмыг - так и ищи у него чек семьи! Тут же к Барошке-цы'гану. Через час ужо на рогах. Через два - с ног долой. А в ночь голытьба уже во двор втащивут батьку. А башка по кочкам: бум, бум. По колено в навозе. Ну, от головы по колено. Нырнул-таки, как грозился, на спор. Без сабли обошлось. И не угадал судьбы: мало принял кабывздоху. А эти, мальцы его, кричат: мамка-мамка, батянька наш помер! Лопаты давай скорей: шибко он воняет! Разве ж это жисть рядом с скотиной? В землю ему дорога. И то жаль земли для его. Лупцевал своих без передыха. Морды мои и задняя тоже дак всё в синяках. Ну! Ну на меня посмотрите, чего отворачиваетеся-то, похожа я на бабу... с костылями-то? А глаз где? Вот то-то и оно говорю. Мужик-то сволочь. Покинул нас. (Пустила слезу). Ойеньки! А наш каплун-то исдох, а мы живы. И как? Ох, горе-то горюшко! (Шмыгнула ещё, всхлипнула дважды, что зелёное из носа - растёрла по щеке). Дак и говорю: коровьи детки не множатся. Угадай вот загадку: бедный на землю бросает, богатый в карман собирает. То-то, не знаешь. Сопли это, дурашка. Милая, прости уж меня. Прямая я: как чурбан от сосны.
      - А дальше что?
      - Дак чё дальше: курьё разбёглось. Уголь не возют. Мёрзнем каж-ную зиму. Валенки прохудились. Снег в носках. Носки в заплатах. Чуни на печи сгорели. Тяжко. Да выживем всё равно, ты не боись. И не зави-дуй. И не хоти даже. Мы русские; еслив из деревни, то всегда так. Если хорошо, так конец света и скукота. Пусто в кармане - дак работать надо больше. Отсюда и сила у русского человека. Без работы не останемся. Вот сено с утра грести. Пойдешь за компанию? Ну и что, что в платье, сапоги дам, огородный сарафан с чучела сымем - кто тя тут увидит? - Это к городской американской даме вопрос. - Пойдёшь, нет? Ну как хо-чешь.
      
      Облокотилась Клавка на оградку, а оградка возьми да рухни. И сно-ва смех в колхозе. Корреспондентша тут же всё это на карандаш и в микрофон. Пишет, а писатель (а он сверху) переводит на свой простой, мужицкий.
      
      Далее. Понятие "советский народ" само собой упразднилось, и все стали Простонаселением. Без поясняющей приставки "народо-".
      Укороченный несоветский народ на виду морды катастрофы со страху и в мгновенье ока превратился в простолюдинов с колом и дво-ром сначала в восемь, девять, десять, а после и в тринадцать квадратов на нос. А чё, по бумагам достатошно!
      Крышу государству снёсло, и голый пейзаж связал интеллигентов, рабочих и не нищих депутатов в одно капиталистическое целое. Под солнцем места не стало хватать, а всё тащут, тащут, всё себе. И все по разному.
      А до того картина имела унифицированную раму советской сыто-сти, а хлеб натюрморта рисовался с маслом под колбасой. И общий дух был: свобода, равенство, земля будто бы общая... Только государство землицей руководит. А всё равно наша.
      Да, чуть не забыла (или не забыл? разбираться некогда, всё по По): пёзды стали влагалищами или ещё умней - вульвами, всё короткое с ленцой - пенисами и хххххх. Кто ещё мог, трепыхаться стал на виду. TV с Cinemой стали учебником сексопатологии. Упразднилась - а чё! лю-бовь, кому она нужна щас?
      
      ***
      
      Ваучер для рвущегося в писатели 1/2Туземского Кирьяна Егоровича стал декоративной частью обоев при очередном обновлении интерьера.
      Первые его обои моднее. Они составлены были из цветных страниц ж-ла "Nekkermann", привезённого из Германий близкой сродственни-цей. Ну, совсем близкой. Германии на то время снабжены были Берлин-ской стеной. При Горбачёве стену растащили на сувениры. Родственни-ца проживала под Бонном в качестве жены сотрудника миссии очень хороших советских войск при штабе совсем плохого NATO. Родствен-ница покупала немецкие колясочки и заполняла их русскими детьми. Вырастали детки хорошенькими - все как на подбор: красавы и умнич-ки.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      Ингр.2 КЛАССИКИ В ГОСТЯХ У ЧЕНА ДЖУ
      
      Теги иллюстрации:
      Интерьер офиса Чена Джу, классики, Лефтина, Чен Джу, магазин на Будапештской, лингвоанализатор
      
       а одной из лекций, прочитанной во Франции перед чи-тательницами русского филиала Клуба Воинствующих Ночных Бабо-чек, живой псевдоним Чен Джу объясняется с ними по поводу жанра его произведения и сходства с другими столь же известными писателями.
      - Странное дело, но по мере написания книги с моим стилем проис-ходили некоторые метаморфозы . Понимаете, там (в лингвоанализаторе - прим. ред.) есть разные списки, - объясняет он читательницам про то, как окунувшись в него с первого раза, вынырнул грамотной, но хитрю-щей какашкой и навсегда прилип в качестве сравнительного эталона Борис Акунин.
      (Это один из самых читаемых в России современных писателей, ещё и лингвист, ещё и японист, вдобавок грузин - прим. Чена Джу для пере-вод. изд.)
      - А во Франции читают Акунина? - спрашивает Чен французских мамзелей с удивленными и выпученными глазками. Они стараются по-нять переводчика. - Нет? Только изредка? Как же так? - сильно удивля-ется Чен Джу. На самом деле русские во Франциях почитывают Акуни-на.
      Он мастерски специально заремесленен, заострён на бабки, настоль-ко мастерски, ради угождения всем подряд, что простак не отличит его от гения: ах, сколько много он знает, ах, как он старинно выражается, его читаешь, а по столу прыгают лягушечками редкие вещички такие, ну про которые можно знать, только живя рядом с тем именно столом, и именно в том веке и даже в том же числе, месяце и году. Нет, непременно гений. А как интересно, а во всём у него тайна, а сюжет, а фабула, бррр - всё это есть. Классик, классик, а что вы тут мне наговариваете в микрофон? Чепуховые ваши слова!
      - В интернете всё это можно нарыть, в других книжках, - говорит им Чен Джу. - Хотите, посидим завтра в сушибаре - будто в китайской фанзе - и поговорим о Конфуции? И вы не отличите меня от китайца.
      - Да ну, не может такого быть.
      - Что ж не может, может. Только мне для этого нужно две ночи. Я и физику и строительную механику учу за двое суток, а, между прочим, один молодой мой друг из ВДВ успевает то же самое сделать за ночь. И не боится, что его здание рухнет.
      - Не вешайте мне лапши, - говорят. - Не надо мне такого выученно-го за ночь Конфуция. Пейте свой псевдокитайский чаёк в одиночку. Ваш Фуй-Шуй, к примеру, - полная выжимка из мизинца. Лекарство от дав-ления с добавкой порошшка из китайского земляного червя.
      - Специально китайских червяков не бывает. У них нет националь-ности.
      - Что вы мне говорите!
      
      ***
      
      Возвращаемся обиженно в Париж.
      Утверждаю: французы, те, что по-настоящему французские, плюют на современную русскую литературу, что бы там не писали. Франция одна только может писать нормальные книжки. За ними Америка, немножко Англия, Ирландия (давно), ну, немного Бразилия, чуть-чуть, но ловко - Швеция. Могу назвать фамилии. Италия рядом не стояла. У них мода, Милан, Венеция, Колизей, древний Рим. Современную лите-ратуру они как бы забыли. Франция лучше всех, а лучше России тем более. Она только ошибочно не победила в 1812-м. Француз этим особо не заморачивается. Россия по-прежнему всего лишь глиняный колосс, утыканный ракетами как свечками в именинном торте. Феодалы, прыгнувшие в социализм. Минуя. Рядом с ней лучше не стоять. Рас-сыпаясь, она завалит обломками. Есть, есть признанные мировые штампы.
      Есть о чём задуматься Минкульту: крепчает внутри его туризм, но умывается слезами литературный кулик.
      Сходством с Бэ Акуниным как эталоном читаемого писателя, менее амбициозным согражданам можно было бы гордиться (выпятив сходст-во в первых же строках) и срубать с того сходства деньги.
      Но не тут-то было в случае непредсказуемого Чена, нагловато, иг-рающего в обидное окололитературное регби. У него зелёные рожки. Есть фото его самого, и его папы.
      Чен Джу, как и большинство приверженцев классического русского языка, любят и, насколько позволяет совесть, уважает Бориса. Но после проверки некоторых сочинений других авторов, представленных в сам-издате, Чен Джу дотошно разобрался и определил, что большинство самиздатовцев, имевших, ввиду приличного объёма написанного, право на анализ, точно так же, как и Чен Джу, носили то же самое славное аку-нинское клеймо.
      Растиражированная в миру печать Акунина и пришлепнутая злым анализаторским роком ко лбу Чена Джу, представлялась последнему не только не оригинальным, стандартно-магазинным украшением, а ужас-ной шивоподобной бородавкой, которую надобно бы состричь. А её от-чего-то обожает четверть загорелого, сисястого и бедрастого человечества, полощущего семейное тряпьё в прибрежных волнах Туристических океанов. Если не понятно, то попросту бабы.
      Удивительно, но читать самого Акунина, то бишь получать удоволь-ствие от слога, следить за содержанием и чувствовать в нём внутренний стержень, интересно. А вот читать прочих писателей самиздата, заклей-мённых печатью сходства с этим мастером - не всегда. Если не сказать, что никогда.
      Это говорит что? О полной механистичности анализатора? О без-дарности выдумавших его математиков? Хотя есть в этом сермяжная правда внутренних ритмов.
      Анализатор построен на математических и статистических законо-мерностях, на ритме, выраженном в чёрных значках (ноты, пунктуация) на белой бумаге. Это уже здорово и есть о чём порассуждать.. Но оно вовсе не передаёт то впечатление, которое можно было бы получить, проиграв эти значки-ноты на чувствительном инструменте. Это уже лингвистика. Её к математике за уши не притянуть.
      Так как Чен Джу этот феномен запросто просёк (с подсказки, между прочим, математиков), то интерес к анализатору у него на некоторое время пропал.
      
      ***
      
      И тут на страницах Чена Джу, оттеснив грузина Борю, обосновался А.С. Пушкин.
      77% попадания в сходство!
      Ого! Это случилось неожиданно и прозвучало оченно ЛЬСТИВО.
      - Ух, ты, - подумал тогда Чен, и почувствовал себя римским героем с лавровым венком на голове. Он забраковал мадам Тэффи, которую поначалу любил. Подбирался плагиатом к Платонову. Но не сумел по причине отсутствия событий тридцатого года.
      Снял тогда Чен Джу Ченджу в городе Москве новый офис, на фрон-тоне которого написано не обоснованное ничем, разве что, пожалуй, победой над Наполеоном, число "1812".
      Хотя походить на чопорного Пушкина он не собирался (волосья не те, и нет родословной репутации), но посиживать в аналитической при-ёмной гениальному открывателю поэтических кудес русского языка - в качестве уважаемого гостя, конечно, - Чен Джу дозволял охотно.
      Для имиджа перед прочими искренними графоманами нужно еже-дневно совершать незамаливаемый грех многописания и похожести хоть на кого-либо из известных. Это сродни онону неугомонному.
      
      ***
      
      Вот и сидит Пушкин в приёмной обогатившегося на дурацких своих книжках Чена Джу.
      (Чена с некоторых пор - с 2023 года - покупают охотнее Пушкина. Потому, что он более правдив и пишет с натуры, хоть и гад, и скверно-словит, и с рожками).
      Задерживается он подолгу. Борзеет, поглядывая на вздорную бабён-ку Лефтину. Она - секретарша и референтша в одном юном флаконе. Взята Ченом напрокат: для красоты интерьера и прочих попутных нужд.
      Чаще, чем принято в таких случаях, роняет Пушкин на пол платок с инициальными вензелями "А.С.". Платок тот - от Сологуба.
      Вслед за тем он шарит по жёлто-зелёному паркету африканского чинара.
      Потом снова цедит чаёк, кусает лимонные дольки, забавляется кон-фетками-бараночками. С удовольствием портит офисный воздух мутуа-лизмами и силлогизмами.
      Пристально глядя в бегающие туда-сюда Лефтинины глаза, облизы-вает свой тонкий указательный палец.
      Намекает на что-то африканЪский джентльмен.
      ***
      
      А через недельки две, словно человек с луны, постучался некто огромный, и, как оказалось в двадцать первом веке, совершенно неспра-ведливо понятым в физическом смысле, вопреки всем эталонно мелкова-тым и хрупким памятникам, раскиданным по площадям и скверам некой известной страны, г-н Антон Павлович Чехов.
      Пора тут вспомнить аналитическую живопись позднего Филонова, разлагающего мир на частицы карикатурной красоты и буйной никчём-ности. Это как будто бы отдельные запчасти тела, лица и внутренностей которого были бы каждые в отдельности образцом для любования, а составленные вместе без ума и пропорционирования являли бы собой редкого урода.
      Так вот, тот самый Чехов, не разобравшись в задании, приносит с собой в аналитическую приёмную Чена, результаты анализа отчего-то в тонкой пробирке. Приносит некий, непонятный пока читателю отдаток в пятьдесят пять процентов, и говорит космическим голосом: "Здорово, брат Пушкин. Ты брат мой. Чего ты тут, брат?"
      Пушкин молчит. Насупился тем, что не один он тут гений.
      - А я тут тремя днями кино одно в повторе видел, - продолжает Че-хов, - симпатичное кино, бандюганы молодые - озорники все, патриоты, самопальные поджиги, пулеметы (а Чену это всё известно с измальства) - всё настоящее как в жизни. Крови не видно, это, батенька, вам не Аме-рига... но впечатляет, блин мандатский. Девки плачут... жалко девок; и сгиб режиссёр. Жалко талантища такого. Ну, так я Вам советую па-а-смотреть.
      Тут Чехов, непозволительно для такой величины талантища изобра-зил какого-то своего знакомого по общаге, страдающего заикательной болезнью: "Билеты дорогие, безусловно, но не стоит сокрушаться. Схо-дите, сходите... Не п-п-п-а-а-жалеете".
      - Здрасти-Насти! - перебивает его Александр Сергеевич, круто насупясь в чёрнозавитых бровях, - не до синематографа мне. Я тут жду, когда сейф починят. Не могут вынуть зарплату. Бардак! Представьте себе наше время. Я бы им всем тут... А тебя как занесло? Беда, какая, что ль?
      Запахло дешёвым спектаклем с минимумом декораций. Потолок вы-сотою до неба. Освещён пятачок с людьми. Остальное - во тьме. Герои ступают кошачьи, говорят негромко - как наполовину ожившие призра-ки мавзолеев.
      Хоть один бы раз тренькнул настоящий трамвай, отсёк бы побулга-ковски какой-нибудь вредной твари голову - и тем развеял бы облегаю-щую жуть.
      - Где остальное? - строго и сходу, как ловкий гибэдэдэшник, оце-нивший толщину задатка в трубке алкоприёмника, спрашивает Чехова Чен Джу неожиданно вошедший. Он только что, смывши воду в титано-вом с позолоченным в орнамент сортире, - что сразу же за карманом сцены, - вытирал махровым полотенчиком руки.
      - Лефтина, озаботьтесь, сударыня, чистотой средств гигиены. Я вас прошу, милочка, дочь моя приблудная, кха-кхе, будьте уж так любезны. - С классиками жить, кху-кху, по-ихнему выть. Без чистоты и салфеток уже не могу. Нос воротит.
      Аллергический кашель. Долгий, нудный, окаянный, как зудение кафкинского комара, как рыбья еда - крик инфузории в аквариуме, как скрипоток принцессы Туфельки на обматюганном кучерами морозе. Как когда зги не видать. Когда вожжи бросают, а русские хорхи выбредают сами.
      Чен Джу, частенько сшибаясь с гениями, к их классически длинно-ватому, но весьма лёгкому жаргону как-то весьма быстро притёрся.
      Лефтина ахнула по-бабьи, застопорила каблучком вращающееся кресло, - само собой разумеется, - обшитое шагреневой кожей бальзака, - которое как карусельку раскручивал, с виду невинный, но шалун по жизни Александр Сергеевич Хоть-и-Пушкин. Потом схватила утираль-ник, - по-нашему полотенце - и умчалась с означенными синонимами в интимный сектор.
      Антон Павлович замялся.
      - Это авансец, милостивый государь, первый, так сказать прикид, я потом точнее справочку дам, мне, понимаете ли, ехать надо, - тонким, беззащитным и как бы не своим голосом пытается отшутиться он. - У меня нет детей, я хочу пережениться, свадьба намечена под Эйфелем. На втором ярусе недавно ресторан реконстрировали, но он, сударь мой, дороговат, судя по прессе. Стёклы там шибко особо телескопные. Через них при включенном электротоке ночной город весь на виду. Как чуд-ный Днипр в тихую москальскую погоду. Молодец Гоголь, настоящий молодец, и архитектуру одинаково понимает, и чтит искусство приро-ды... Не постичь цивилизацию - всё так быстро меняется. Мне не по карману будет - школу надобно достроить. Фундамент, тот сразу, как только заложили, взял и треснул в серёдке. А сбоку стена изогнулась дугой в сторону улицы. Пришлось признать этот капризус-физикус, изобразить выступ. Но на всякий случай я подпорки поставил. Как в Стамбуле... понимаете меня? Бывали в Константинополе? Ну а в Тифли-се? Тоже нет? Как же так, батенька! А на седых вершинах Кавказа, или хотя бы в гостях у горцев? Ну, хоть бы на минутку? Езжайте в Томск, он близко, а всё это там тоже есть.
      - Не помню. Секундомера у меня не встроено. На сноуборде не ка-таюсь: дурацкая доска без смысла. И ноги будто завязаны верёвкой. Ле-тишь, летишь, будто на кладбище.
      - Так там в точности так же, дорогой мой! Ага. Ей-ей. Эркеры моим проектом были не предусмотрены. Вот так-то! Эка напасть... Что де-лать? Тут помогли. Я знаю что делать, - кричал мне по мобиле Черны-шевский. А что с этим его "Что делать" делать? Извините меня, ради бога, за тавтологию. Тавтологию с детства не жалую. Он там как-то всё в общих чертах и оченно длинно. Блин, я не сумел разобраться. Сплош-ные метафоры и политика! Как, кстати, правильней: тавто или тавта?
      - Ну и?
      - Нуи? Нуи? Вы так, кажется, выразились? Хорошее выражение, меткое очень, краткое-с. Поздравляю, - надо записать-с...
      И уткнулся-с в блокнот.
      - Я хочу взять билет на по-езд! - заорал прежде спокойный и интел-лигентный Чехов.
      И мгновенно утих. - На поезд, понимаете! Мною не надо манкиро-вать - люблю прямую речь, в смысле литературу... то есть правду-матку, никаких окололичностей, невнятицы. Фанаберии не люблю и тотчас же хочу услышать такой же явственности простой ответ. Я всего лишь русский врач... Постмодернист. Сейчас мне такой рецепт аптекаря', мать их фармацевтику! пишут.
      Чен Джу: "Короче, денег, что ли хотите? Писатель вы наш с саквоя-жем... доктора. Щипчики есть для зубов, а долото, зубила? Есть? Ну и вот. Извольте - вот Ваш сейф. Берите, пользуйте свой инструмент. Если откроете - берите всё. В нём... Хотя лучше вот как... а то мне самому нужно на жизнь... Сколько Вам надобно для счастья? Шурика знаете?"
      Антон Павлович: "Шурика - нет. А вот извольте и поймите меня правильно: о деньгах я после такого... Ни словом... Дас. Разве что сами соблагоизволите-с. А какой у Вас, некстати, рост?"
      - Сто семьдесят восемь , - по-простому сказал Чен Джу и подумал: "Сейчас зарплату переведёт в вес, или начнёт пачки складывать столби-ком. Лучше бы я приврал".
      - О, ja, ja, совсем неплохо-неплохо. Дас-с. Пластическая эллинская красота! Фаберлик! А колики? Нет? Удивительно. А остальное будет зависеть от вас, сударь. Я вам несколько не верю, уж извините. Так при-нято: не сразу всё давать. Растите, растите... тренируйтесь. Пробовали читать Гоголя? Да, Вы же на него ссылались в "Живых украшениях". Есть у него вещицы. Да и у Вас перластые есть выражения. Далее по-смотрим. А чаю, ...чай, простите, у вас теперь чай тут как часто дают? У нас в "Стрекозе", дак в каждой странице".
      - Мы больше по пиву, - мазохистничает Чен Джу, слегка успокоясь. - В каждой строчке только точки после буквы "эл". А в каждой точке по пузырёчку. Ха-ха-ха.
      Запах дешевизны увеличивается. Для этого кто-то в кулуаре открыл бутыль с концентратом соляной кислоты и веером направляет в приём-ную смрад и яд ея.
      - А у нас, так больше, исторически по чаю-с. Послушайте, коллега, - тут же замяв неприятный разговор о деньгах, продолжил Антоша Че-хонте, - для надёжного здоровья русского языка мы с вами...
      - Об этом мы в другом месте поговорим, - грубовато, словно завуч в учительской, перебивает Чен. И тут же меняет тон, скрашивая вырвав-шуюся фразу: "Не возражаете, надеюсь? Могу подбросить Вас до Пари-жа с Полутуземской оказией. И с ветерком. А? Хотите?"
      - Как? Ого! Подумаю уж, коли предлагаете такое. Дайте чуток вре-мени. Так-так. Интересненькое на горизонте дельце. И что же это за туземская такая хитрая оказия? Через Океанию в Париж вознамерились? - скрючил улыбку Антоша, маскируя исключительный заинтерес.
      - В Париж, в Париж, в карете, да-с! В современной карете, под бен-зин, с четырьмя приводами, триста лошадей. Именно в Париж. Ну и ещё попутно в несколько стран. За гвоздями едем, вернее, один знакомый чувак едет. Мы не в Украине? Нет? Так-то вот! Там, кроме вас будет ещё четверо, но место всё равно есть. Для Вас спрессуются. Или Вас спрессуют в толщину книжицы. Хотите на выбор... ну, допустим, в "Мойдодыр". Классная книга для детей. Никто и не догадается. Хотите - нет? Правда есть и другие желающие... но из уважения к тебе, к Вам-с, простите... Там рассудительный человек нужен. Судья. Во-первых, трез-вый ум, во-вторых, знаток, щупальщик вроде Вас. Подумайте, пораз-мышляйте, времени у Вас на раздумья ровно три месяца. Это до фига. Да! Именно до-фи-га! Очень разнообразился словарь за последние пол-тораста лет. Это выражение может Вам не знакомо, но очень точный момент. Хлёстко и коротко. Вот так-то. Не то, что Ваши "дас-с, да вас ист дас". ЗаYбли-с, ё-пэ-рэ-сэ-тэс! Эти "эс", кстати, сильно удлиняют текст. У нас принято изъясняться как-то короче: век информации, ско-ростей, понимаешь.
      - Любопытно, да... выражения эти, скорость жизни иная. И гвозди мне бы лишние тоже не помешали в строительстве. Прямо за гвоздями? Странная цель. В России нынче нет гвоздей?
      - Таких нет! - подтвердил Пушкин, будто знал о гвоздях всё, и от-влёкшись от ухаживания за Лефтинкиными ручками. - Кованых да ржа-вых сейчас не выпускают. Разве что для разных буржуазных причуд красят под ржавчину. Даже краску такую специальную придумали, ко-торая железо ест.
      - Коррозионный раствор, - говорит умнющий Чен Джу.
      - А есть ещё синие гвозди. - Это умничает Пушкин.
      - Ни херрра себе! - голосом Миши Галустяна. И заулыбался сэр. - Миша эту книжку читал и хочет снять с неё кино.
      - ??? !!!
      - А покрасил их кто? - спросила Лефтина.
      - Из золота они, - бросил всезнайка Пушкин. И нелегально сморк-нулся.
      - Интересненько, - продолжила Алефтина, - кому нужно голубое золото? Жёлтое-то оно красивше будет... А так и не понять.
      - Алефтина, не встревай, а! - буркнул Чен, - не хватало ещё, чтобы про наши гвозди в том веке знали.
      Никто не понял про связь гвоздей и синего золота. Ну и, слава богу! Притча о славе. Пахнуло недорогим одеко... детективом. Вся мисс Марпл в одном томе.
      - Как-то даже не задумывался, хоть и ездил на бричках неоднократно... и рессоры давил не один раз, - сказал задумчиво Чехов. - Судьёй? ...Не пробовал этой профессии. Я всё как-то больше по диагностике. По журналистике могу, пишу помаленьку разное... Читает народец крамолу. Удивительный у нас читатель: зубы ему лечить некогда, в дырки вставляет сигареты, чтоб красоту с пользой совместить, в эмаль всверливает бриллианты, а... Кстати, у вас тут есть пианино или флейта?
      Чего хотел Чехов от пианино никто не понял, тем более слушать его неизвестные музыкальные пародии. Может, хотел он сыграть романти-ческий текст на клавишах фортопроводных струй и опередить задним числом Блока?
      - Думайте, да, - перебивает Чехова Чен Джу. - Пианины тут ника-кой нет, и за ним не пошлём, а моё слово - портландцемент эм 900.
      - Не 250? Армяне говорят, что и эм 100 хватит... - вмешивается снова Чехов.
      - Вы что, белены объелись? У вас же ТАМ сейсмика! Но, вот, изви-ните, я возвращаю нас к нашим баранам, дас-с. Вот как же так получается, уважаемый Антон Павлович? Дорогой! Я прямой человек, я ценю ваше и своё время и, уважая Вас, юлить и подмыливать не буду. Вы, ч-чёрт Вас дери, даёте пятьдесят пять процентов под доверие, приносите какие-то результаты анализа. Про свою мочу и её обильное истечение я знаю получше вашего, простите за пронзительность правды. Я просил совершенно другого. Заберите пробирку с собой: зачем вы её вообще с собой таскаете? Коллекцию составляете от знаменитых людей? Я ещё не знаменит и не знаю, буду ли когда-нибудь знаменитым... ха... и любимым. (Любимов, листнув страницу, усмехнулся смешливым смехом. Он, пока жив, и дай ему Бог ещё страдать за свою веру, любит листать крамолу).
      Пушкин зачем-то поискал в портфеле потерянный на днях пистолет. Пистолет, однако же, нашелся в боковом кармашке средь мокрых салфе-ток с пьянки месячной давности. Он слегка пованивал краснопротухшей икрой, сиял чёрными выржавлинами и, вдобавок, оказался незаряжен-ным и вообще игрушечным, тем более из прессованой фанеры. - Та-ак! Куда же я пульки дел? Последнюю потратил на... Ах, забыл. Ну как же! А предпоследнюю? А, у меня же счёт за расстреляные зеркала в Ермо-ловке... Не оплачен... Отпустили под честное слово... Виноват и слова не сдержал. Сдержу позже. Так все делают нынче.
      - И у меня должок, - присоединился Чехов, отвлекая внимание Чена от пробирки, - но махонький. Вы какое стрельнули, неужто в гардеробе, до начала первого бала? Я туда - за зеркальце - рулончик туалетной бумаги засунул, чтобы на обратном пути забрать... А оно возьми да выпади. Всё в осколках - не употребить... Вот так совпаденьице! Пули у вас деревянные или резиновые? Из свинца? Или под букву "U". Да ну вас вообще. Так не бывает. Такими машиниста поезда не подстрелить.
      - Нет, я в кадрили, через плечо, метил в..., а попал в... да вы знаете! Зачем мне ваши спектакли!
      Чен слегка призадумался: "Лефтина, возьмите, пожалуйста, у Анто-на Павловича пробирку, выкиньте её нахер. Только не разбейте. Ещё духа Хоттабыча нам не хватало. Так и кондиционер сгорит".
      - Дайте пробирку, - осуровела Лефтина.
      - Ну, так и берите труд мой... месячный. Чтож! - Чок! - И с Вами. - Чок, чок. - Я ж бокалов ещё не подал! - Мы знаем. - И я тороплюсь, мне б к начальному расчётику дополнительно надбавить.
      - Ну, так, сударь, Антон Павлович, мне нужен настоящий диагноз с доверием, - продолжал Чен, остановив классические телопридвижения к пересмотру договора. - Понимаете? Бу-маж-ка такая. С печатью. Имен-но с печатью, а не рецептик с каракулями. Где она?
      Чехов задумался, понурил голову, снял, протёр и вновь возобновил пенсне на носу. - Нету бумажки, кончились бумажки. Всё в мозгах. Не-когда. Разбираюсь пока. У меня очередь - деревня. Все с сифилисом идут. Падла там одна завелась с сестрой лесбой, мстят мужчинам. Вспо-могните с целлюлозой!
      - Лефтина, выдайте господину Чехову пачку бумаги.
      - А?
      - Белоснежку ему, говорю, дайте!
      - Это дело тонкое, - продолжил Чехов, не особенно обратив внима-ние на презент, но, тем не менее, засунув пачку в потёртый саквояж и при этом специальнозвучно щёлкнув никелем. (Заметьте, мол, и ёмкость старее некуда!) - Ну, как бы это Вам ловчей пояснить... с бухты-барахты тут...
      - Вот сами же сознаётесь. Вы вот великий специалист и гений, - продолжает философствовать Чен Джу, - не будучи мальчиком - про-стачком, понимаете, о чём речь. ...И я ещё, зная сам - кто я есть, не имея бумажки с печаткой, буду выпрашивать у вас остаток Вашего долга передо мной ...в сорок страниц всего? На колени встать? Простите, но это, сударь, невозможное дело-с. Ептыть, да я от рожденья классикс с тремя "с" в конце. Это добавляет вкуса-с. А с Вами относительно "эс" вполне согласен и для того времени тоже. Все добавляют "эс". Во все времена. Только в наше время с ироний, а Вы - с наивной честностию. Я это разумом и чувством, понимаете ли, испытываю. Но я по ходу дела добавляю новаций. В этом разница. Обрезаю слишком уж старорежимные лишки. Жеманные они. Убавляют мужество. Время новое, понимаете? Все - солдаты жизни. Скорострелы. Любовь нынче не в почёте...
      - Да уж! Это зря....
      Все будто Ревизора ждут: "Зря, зря".
      - Хвалят вот этого гражданина, - тут Чен показывает на Пушкина, - Белинский, вот, в него втюрен. А "эс" вы сами не смогли упразднить. Так время, батенька, само много чего упразднило. А чего добавило, то никому у ваших не снилось даже. Скоро живём, торопимся. Отсюда вся дурь, матёрщина, говно. Ценности нынче другие. И продукт жизнедея-тельности тоже другой.
      - Ох, ты! - удивляется Пушкин, сам в юности изрядный шутник, - и чем же народонаселение нынче, извиняюсь, срёт? Чем дышит в совре-менной унитазной уборной? И почто упразднили схождение во двор? Там как-то и мечтается даже лучше... во время живого... процесса-то.
      - Я добавляю специи такие. Я возвращаюсь к литературе. Не к туа-летной вони, хотя вопрос, конечно, интересный. ...Вовсе не такой уж юродивый. Я добавляю "дурки". Злые смешинки такие. Для ощущения. Не для потрафки публике, себе, от души и для души. Мир не стоит на месте - я повторюсь. - Разгорячился Чен Джу жутко. И готов Чехова скушать... - А вы мне вдвоем пишетесь тут... За набросок просите зар-плату, это что, Ъ, за дела? Не успеваете - пишите ночью. Я эскизик и без вашего смогу накидать... Мне расторгнуть с вами договор... Как... ну, понимаете ли, как снег окропить.
      Понимает Антон Павлович, и соглашается с ним Пушкин, что, не умея поссать вот так запросто в снег, не смог бы он пробиться в этой долбаной бандитской стране, где воровство - флаг державы, а уж в обо-ронном аге... аге... аге... Тут его пластинка зае зае зае-е-е-е-е...
      - Прекратить ныть, - велел Чен стихом, ведь жизнь вам доро...
      - Дорога, дорога, доро-о-оги - запел Антоша.
      - А век воли не видать! - встрял Пушкин, изогнувшись двухкамер-ным трамваем что на углу с Пятницкой застрял.
      - И в это время слишком много нахлебников, издателей-шкуродёров, писателишек разных, засасывающих в себя иную альтернативную литературу, - продолжает Чен. - Так засасывает продукты деятельности человека бездонный, безголовый канализационный прибор. Согласны?
      - Слово специальное придумали для оправдания: "альтернативная литература", блинЪ... Ну и что это за явление такое? Объясните, пож, классику.
      Чен задумался. Не ожидал подковырки.
      - Всё, что необыкновенное, то и есть альтернативное. Поперечное то есть. Несоглашательское с запахом ёрничанья. "Бег" в стихах. Балов-ство и онон букв с отсутствием здравого смысла... и вообще без всякого смысла. - Это вдруг выпалила Алефтина, будто из автомата, совсем не свойственное крашенным в белокурое.
      - Молчи уж, - осаживает её Чен. - Не пристало стенографисткам о высоком ононе рассуждать.
      - Подрасти ещё надо умом и гражданской позицией, - поддакнул Пушкин.
      - В эту, как три буквы войдут, сразу, поди, всё забывает, - оживился Чехов. - Вот я дак...
      - Шалава с лицом праведницы, - вслух дуется Чен, потрафляя клас-сикам, на самом деле любя Лефтину русскими вечерами.
      Обиделась Лефтина. Как кошка затаила злобу. На время, конечно. Стала сравнивать три буквы Чехова с окружающим алфавитом. Весь алфавит оказался мелок по сравнению с тремя буквами признанного писателя.
      Приподнимает себя выше всего вишневого садика и шире всемирных татарских хлябей самовосхваленец Чен Джу. - Если что, то, звиняйте, ради бога, но мне вашей грёба... извините, просто тридцатки...
      Чехов остеклил глаза: "На сорок договаривались!"
      - Хорошо, ваших сорока... да ладно, даже сорока пяти не надо, чест-но. Да и эти начальные... авансцы хотите, сразу заберу? - говорит он весьма нелицеприятную вещь великому классику Антону Павловичу.
      Тут Чехов покраснел, так как на авансцы он приобрёл вагон и ма-ленькую тележку гипса на скульптуру себе. А этот чёртов князь Цере-те...
      Ладно, Чехова, так же, как и большинство просвещённого русского мира, Чен, ну, конечно же, ценил выше всех остальных, даже зная Цере-теля, но только при Пушкине он этого ему никогда не скажет. Зачем обижать многодетного коллегу, которого, между прочим, должны грох-нуть на днях. И чужих процентов ему тоже не надо.
      Но всё равно Чену приятно. Слеза родственности, сама собой примазавшаяся к славе Чехова и Пушкина, засела в уголку правого ченовского глаза.
      Пушкин очередной раз поднял с полу платок, успев мимоходом за-держаться взглядом под юбкой Лефтины. Обтёр платок об штаны и про-тянул его Чену Джу. То ли он чего-то не понимал, то ли так оно и есть, но он не заметил под короткой юбкой ни каких-либо дамских выкрута-сов, ни кружевных подложек. Да и сами панталончики вроде бы отсут-ствовали.
      Про стринги у нынешних дамочек, которые порой элегантно прячут-ся в булочках, ему никто не удосужился разъяснить.
      Классик-гений, поэт-родоначальник и директор по производству литературных солянок обнялись; и выпили они для плавности изгиба беседы по пивку.
      - Не такой уж хуёвый напиток, - честно сказал осовременившийся Пушкин в сию же минуту по осушению восьмого бокала.
      Ровно как Бим. Восемь кружек Биму - норма!
      - , Вы хотели сказать?
      - Да, именно так, затейливо и с матом по вертикали. Восемь букв, суффикс енн, есть "ха". А как вы ещё...
      - Друзья, давайте объясним иностранцам разницу и на этом зарабо-таем!
      - Да ну его в гузницу!
      - Зачем Вам деньги нужны?
      - Некогда объяснять. Деньги я сниму со счёта сколько нужно.
      - Нет, нет, мы обязаны. Такими вещами не шутят.
      - Мне всё это до лампочки.
      Пиво сближает. Пиво расслабляет и вытягивает из людей правду внутренностей наравне со здоровьем всех поколений.
      - Бэк энд ю эсэсэо . Лучше бехеровки, - похвалился Чен Джу.
      - Водка пользительней будет, - сказал огромный и ледящий Антон Павлович, при этом зорко поглядывая на Лефтинку. Потом придвинул голову к уху Пушкина: "Его тёлка? На каком месяце?"
      - Сам об этом думаю. Понять покамест не могу. И зачем Вам это? Для нового романа века? Как двадцатый век перескрёбся с девятнадца-тым, это вы хотите людям рассказать?
      - Лефтинка, а принесите - ка нам вот тот экспериментальный обра-зец, что мы в свежий раз изготовили, - перебивает между тем Чен. - Темпо, темпо, аллегро! Это попробуйте! - Буль, буль, буль. - Ну и как?
      - Нештяк цвет. Натюрлих.
      - Охренеть! С пенкой! Монетой можно проверю?
      - Дайте ему, Лефтина, мелочи на пять алтын с возвратом.
      - Не могу без любви, - сказала Лефтина.
      - Монету! Монету! А подать Тяпкину-Ляпкину монету! - издевался Антоша.
      - Так это у нас народный напиток на основе перекипячённой солян-ки с верхним брожением и без катышков, - радуется победному аффекту Чен Джу.
      - Есть, есть букет, - говорит Пушкин, едва соснув пенку. - Букети-ще! Но не хватает лука-порея. Давеча вот...
      - Шибает-таки здорово, - вымолвил Чехов, только нюхнув издали. От запаха ченовского напитка закружило его голову. - Даже без порея хорошо. Буду. Хочу.
      - С волками пить - по-русски выть. А порей - вон он отдельно, в салатной тарелке, - объяснил коллегам новый принцип приготовления русской похлёбки Чен Джу, и приготовился всплакнуть от умиления.
      К правому глазу Чена, - как объяснял интересующимся критикам лечащий профилактик Антон Павлович Чехов, - подведён излишне впечатлительный нерв. Левый глаз у него не то чтобы не солидарен с правым, но обладает меньшей чувствительностью.
      И поэтому известнейшая цитата Чена Джу "...левый глаз не дрогнул, а как-то подозрительно прищурился. Больше всего этот прищур походил на подмигивание, предназначенное для глаза правого. - Не слишком там задавайся, мол, не всё так очевидно, - словно говорил глаз левый" - это всецело может быть врачебной правдой.
      - Называется феномен косоглазием. - Это исследователи.
      - Хорошо хоть не куриной слепотой, - думает в ответ им Чен Джу.
      - Вполне имеет место быть наступление полной слепоты при таком стечении параллельных физиологий. Полный крах, понимаете! Писать надо проворно, пока тонки очки. Не скулить, резать матку. И только днём. - Словно услышав Чена, советует ему врач-доброжелатель. И неловко прячет в карманчик скромное золотое пенсне с бриллиантовым винтиком на переломе, соединённое цепочкой с карманными по-швейцарски часиками.
      - А я вот с мужиками в экспедицию собрался, - промолвил повторно Чен, притворившись на минутку полным Туземским. - Еду в обыкно-венную нынешнюю Европу. Силу евры проверить. Говорят, придумали её специально, чтобы европчан поссорить.
      - Слышали уж от Вас. Знаем, - говорит Антошка, насупясь. Типа надоел.
      - Не собрался, а вознамерились, - поправляет его Саня Пушкин.
      - А хотите, поехали с нами, - предлагает Чен обоим классикам.
      - Не поехали, - я бы написал так: - "поедемте". - Скромно, но с уверенностью в голосе, вымолвил как выдавил Чехов. - Я бы, может, согласился, только мне завтра на Сахалин.
      - Ну, ты, брат, даёшь! - вскричал Туземский Кирьян Егорович - он же временный Чен Джу, или наоборот. - И какой же у вас там теперь год? Поди, ещё "Мужиков" не начал? А как же свадьба на Эйфеле?
      - Какое там "Мужиков", застрял на "Дуэли". Лаевский трудно даёт-ся, гад. После "Степи" всё кувырком. Все герои какие-то новые, мало-изученные. Городскую природу не очень люблю. Договора нет, а всё чего-то лучшего ищу. Топчу заднее место. Не моего завода коленкор. Лучше б сверху придавили... Жалею своих излишне, линию предлагаю, а они как ужи выскальзывают и по бабам, и по бабам. Юбки, любовь, на жалость жмут-с, я им... А у вас-то в двадцать первом веке любовь-с есть? А почта-с?
      Чен Джу: "Первого нет, а второе только для официальных бумаг. Натуральные подписи по интернету не перешлёшь, хотя при старании... щас скан есть".
      - ...Как же без почты в любви, с-сударь? А живая печать разве не нужна, в ней же тепло рук и милосердие? - удивляется Антон Павлович и ворчит. - Ну и культура-с. Во что превратили Россию! Мужики - они и есть... хоть президенты, хоть конюшенные. Эх, директора, ити нашу мать-Россию!
      - Эпистолярию загубили, а это, между прочим, начало всякой тре-нировки, - поддакнул Пушкин. - Бальзам для внутреннего втирания в мозги. Для этого ещё пилочка нужна с алмазным сверлом.
      - Правильно-с. И начинать втирать надо с детства. Да, с детства-с! Потом будет уже поздно: чистота чувств исчезнет, запахов не будете ощущать и всё такое подобное, дас-с... Дайте-ка алмаз, а уж сверло-то я вам достану! (Сам думает о подмене).
      - Ёпть! - вскричал африканским голосом Александр Сергеевич, пе-ребивая Чехову колени на подходе к мёртвенно-туманному будущему эпистолярной литературы. - Дуэль, дуэль! Завтра дуэль.
      - Я не имею возможности стреляться, - перепугался Чехов. - У меня билет куплен. В оба конца.
      - Я бы тоже повременил, - с ещё большей осторожностью промол-вил лишь слегка осоловелый Туземский. Или то опять был Чен Джу?
      Ноги бы оторвать тому, кто первым придумал технологию стреми-тельной реинкарнации! И так всё запутано в нашем мире! Не хватало новой разновидности исчезающих висяков.
      - А я бы с удовольствием посмотрела, - встряла молчащая до поры Алефтинка: она ни разу не присутствовала при настоящей дуэли. Всё какими-то красочными капсулками пулялась.
      - Опять встревает, - сердится Антон. - Почто вот неймётся челове-ку? Хотя, бабы - оно, конешно, не человеки. Нелюди. Что с них взять? Бабино назначение в теперешней Руси - мужиков от водки удерживать, сохранять им пол для возможности воспроизводства.
      - Дура молодая.
      - Всё от того. Согласен. Скажи ей, что пояс шахидов это модно, тут же клюнет и побежит в магазин, - предположил почти-что правду Чен Джу.
      - И где же эта проклятая лавка, - восклицал Чехов огромным вопро-сом.
      - Да, да, где этот прекрасный бутик? - завизжала Алевтина, эффек-тивно подпрыгнув в кресле.
      - Взорвать бы её, - скромно высказался кто-то.
      - Кого?
      - Её! Лавку эту. Вместе с Чечнёй!
      В комнате был точно Чен Джу, хотя бы по той простой причине, что в любовницах у Туземского имени Алевтина не было: "Ей лишь бы развлечься".
      - По небу б развеять всех вредолюдей, - состроумничал Пушкин, по маяковски взрезав воздух. Ладонь поранил. - Мне бы повязку срочно!
      - Мне тебя ещё сколько кормить - балду такую? - ни с того, ни с се-го язвительно произнес Чен. - Молчала бы уж!
      Он прощал её только за складные ножки, особенно в щиколотках. - Прощаю, так и быть, - воскликнул Чен, миллисекунду положив на раз-мышление.
      - И за это спасибо. - Честно и безалаберно соглашается с Ченом Лефтинка. Зарплату ей терять ни к чему.
      - Я не за то ратую по большому счёту, Чечня пусть живёт как может. Она постарается, - спокойно продолжал Пушкин, - вот вы дуэль, говорите. Вот это проблема. Да. Мне же завтра тоже с утра стреляться. Совсем забылось. Сейчас вот и пойду. Вы мне все напомнили ОГПУ: на честную дуэль они не готовы, а как территорию порвать, да как пошут-ковать с карабином по людишкам, так их хлебом не корми! Хотя... в ка-ком это злом веке было? Я этого не должен бы знать. Где у вас тут часы? (Компьютер показывал двадцать один час пятьдесят девять минут 2009 года) Пойду ужо, однако. Лошади-вот должны покушать. Трудный де-нёк завтра-с. Трудный, да.
      - "Ужо, однако, лошадей" - насмехается умом Чен Джу. - Эх, клас-сики, классики... ещё бы с ложечки лошадок-то ваших! Я бы в то упомя-нутое время ОГПУ за ваше "ужо"! К стенке бы инкриминировал. Вот как драматически поставил бы комедию жизни.
      - Ну, прощайте тогда, Александр, не до правописания вам, пони-маю-с... Вы уж не сильно там. Не перестарайтесь. Бегите, если что, пры-гайте вбок. Там есть такой овражек... Впрочем, нет, обрыв это у Миши. Этот тоже - романтик и стреляльщик по пустякам. За пару обидных слов готов бежать в тир. Будете живы, приглашение моё в силе. Это я про Европу. Не забывайте современное творчество. Без заграницы нам с творчеством не справиться. Вот берем, к примеру, Кристи, или Сеттер-филдшу, или Вербера, Брэма ли...
      - Вот у нас сейчас всё не так: усраться, да я б западло с этими... Верберами! Стрелять меня - не перестрелять!
      
      ***
      
      Не стал дальше расстраивать Пушкина Ченджу. Затейливо и как то по-старорежимному добро он обнял Александра за плечи. Вытолкнул многодетного самоубийцу за дверь.
      Створка прищемила Александру край сюртука. Край треснул как границы СССР. Так с надорваным краем сюртук и попал в музей. А все думали: - результат после стрелялки - когда за карету зацепились, втаскивая едва теплящуюся паром пробитую грудь героя.
      - Тело забыли!
      Вдогонку заносили тело с ногами. Соединяли крепко-накрепко как и было должно.
      
      ***
      
      Тихо и невесело проходит оставшееся время.
      - До чего оставшееся? - спрашивает дотошный Порфирий. Он всё это только что прочёл.
      За окном сценария сильно повечерело, чтобы только не видеть про-тивную морду этого вредоносного доморощенного критика.
      - Не может за сценарием вечереть, - говорит Порфирий, - в сцена-рии нету окна.
      - Какой мерзкий цепляло этот Сергеич! Уменьшить на него стра-ничную квоту.
      Чехов, погрустив маленько над Сашкиной судьбой, выпросил ещё рюмку. Рюмка с уклоном и объёма в ней не видать. Хлобыснул, с рас-стояния вытянутой руки плеснув её в свой огромный рот. Чмокнул Алефтину в оба запястья, стал снижаться к щиколоткам. Получив неожиданно ребром ладони по затылку, - приём самозащиты для подъ-ездов, подсмотренный Алефтиной в телевизоре, - загрустил наподобие щербатой расчёски. Подобрал получелюсть, сунул под язык - зацика-ло-зацокало - и свалило.
      Ему надо срочно грузить шмотьё для Сахалина: два чемодана одеж-ды, кожаный саквояж с инструментарием, и собрать дорожную библио-течку.
      - Место в Мойдодыре Вам есть, - напомнил Чен Джу. - Я за эту услугу денег дам, не беспокойтесь. Умеете складываться вдесятеро?
      - Зачем?
      - Межстраничье тонкое!
      Многоточье.
      
      ***
      
      Ушли все. Сцена, что есть страница, теперь другая.
      Туземский-Чен учиняет разборку лефтинкиных полётов, установив её поперек ковра. Пропустил понизу руку и сверяет нахохлившийся жи-вот с временем:
      - Третий месяцок. Эть же каков! Хорош, хорош. Мальчонка по вся-кому. Я желал.
      - Не зря, выходит, старались.
      - Выходит, не зря. А так? Опс-опс! Не опасно ли?
      - А-а! - попискивает Лефтинка под каждый опс, - Ну да, а-а! пока можно. А-ах. Не шибко надавливайте, не в полную силу. Я скажу, когда хватит. Ой. Вот сейчас стоп. А теперь медленно назад. Понятен арбуз? - спрашивает добрая Лефтинка.
      - Что непонятного, - говорит Туземский-Чен, - полголовы в про-рубь, а как закипит, то назад. Хоть сапоги, что ль, сняла бы, Лефтина. Дорогая моя, ну кто же любится в сапогах?
      - Подарок, - с достоинством заявляет Лефтина. - Подарки любви не мешают. Гостинчик - не взятка. Вот в прошлый раз, дак...
      - Сервиз - вот это настоящий подарок, а сапожки - так, тьфу, обы-денность, - в такт поскрипывающим носкам сапожек отвечает пыхти-вый, но сбалансированный весь из себя Кирьян Егорович Чен Джу. - Я тебе на рожденье знаешь, что подарю?
      И задумался Чен, приятно размышляя о подарке. Колечки из трубки его плавно-плавно пролетают. Вертясь, ложатся отточенной литерату-рой вдоль тронутого капельками пота лефтинкиного позвоночника. Рас-пре... нет, просто красное лицо Лефтинки повернуто к двери. Оно вот уже почти слилось с японской обивкой, на которой Славнокаринской рукой нарисован вишнёвый сад с тремя миндалеглазыми бабушками. Все они с бамбуковыми заколками в искуссных прядках париков. Бабушки - японские сёстры-близнецы. Они помнят Чехова, и не раз звали к себе в гости. Они - номинанты Гиннеса (им вместе за 450). Они, натянув ремни тройной коляски, свесились через перила горбатого мостика, что в Саду Скромного нерусского Чиновника. Жуя с веток помытые груши, плюются финиковыми косточками. Целятся, любя, в откормленных, нежных на вкус вуалехвосток. Отгоняют пенсионными криками злых, прожорливых хищниц - красных пираний с жутко восточных озёр.
      И думают исключительно о подснежниках.
      Скоро ими стать.
      
      ***
      
      Вроде всё о старичках... ан нет.
      Хрясь! В аналитический отдел Анализатора, не стучась, входит сле-дующий посетитель, внешне похожий на волосатого Кокошу Урьянова. Это щеголеватый, слегка полный, но приятный во всех фигурно лицевых нервах человек. Он в прекрасных штанах на лямках. Он - Александр Иванович Куприн.
      Он будто бы не замечает странно шевелящуюся в коврах парочку и проходит сквозь неё: дымчатым призраком из параллельного мира. Он, как иной раз фокусник достает из кроликов цилиндр, резко вынул из носового платка тридцать пять процентов. Проценты переведены в ис-тёртые до дыр боны царского времени. И поцеловал их. Видимо, навсе-гда прощаясь. Не так-то легко достаются рубли русскому писателю!
      Туземский-Чен забеспокоился: "Почему не в долларах?"
      Куприн, как-то не особо торопясь с выкладкой на стол, сначала от-крыл выдвижной ящик и пошарил в нём. Ничего интересного не нашёл, кроме перчатки Герцеговины Флор, оставленной ею прошлым летом кому-то забытому на память.
      Потом замедленным методом стал материализоваться и параллель-но приглядываться к обновляющейся обстановке мира.
      Увидев шевелящегося по инерции господина Чена Джу с резониру-ющей Алефтиной, засмущался как-то по-старорежимному. Огорчённо бросил пачку и отвернулся. Увлёкся окном. Ему неудобно. Он не любит групповух и не любит созерцать без приглашения. Обожает кино, инког-нитом, в дырочках скважин. Смотрит, потом расписывает подробно. Держится гордо за спинку кресла.
      - Извините, не заметил, - только и смог вымолвить.
      Он как будто бы дрожал. Уши его, хоть и имели дымовитую сквози-стость, запаздывая от общего процесса возврата в жизнь, заметно по-краснели.
      Что-то не так в этих программах реал-визуализации. Какую-то хрень подсунули Чену Джу за вполне неприличную сумму с семью но-лями.
      - Вы вообще-то по адресу? - спрашивает Чен реанимирующегося Куприна, поднимаясь с колен и отгоняя согнувшуюся Лефтину ласковым шлепком по ягодичным полянкам Олеси.
      Трусики остались лежать незамеченной веревочкой, окрутившей ножку кресла.
      Куприн рухнул в него, придавив туфлёй стринги.
      - Во всех Ваших книгах принято стучаться, - незлобным, но вполне справедливым голосом заметил Чен, и стряхнул с коленки раздавленную чуковским тараканом папиросу.
      - Может, трусы отдадите? - тихо и незлобно спросила Лефтина из-вестного писателя.
      Куприн не понял юмора. Сам он сегодня в полосатых трусах до ко-лена (собирался в баскетбол). Он посмотрел кругом и пожал плечами, не произнеся ни слова, а дальше продолжал сидеть как ни в чём.
      Чен Джу в последний раз читал Куприна лет этак тридцать-сорок назад, аж с самого детства, потому в гости не ждал, а в лиц особ он не помнил.
      Частые гости из классики (все гении, - и пошла глупейшая ревность, не совместимая с нормативом) не на шутку его достали.
      Навязчивые классики словно соревновались между собой - кто из них больше принесет на жертвенник Чена Джу. Не записываясь в оче-редь, они приходили и приходили в течение года чуть ли не каждый ве-чер, брали бесплатные уроки мата. И за бартер, иногда за чёрный оклад довольно-таки чарторно совершали анализаторские акции.
      НДС Чен Джу ненавидел как блок сигарет НАТО.
      - Лефтинка... уж не от этого ли она...? Или они тут из-за неё... моими процентами смокчут. Выгоню суку, ежели дознаюсь. А обидчика призо-ву... - думал он про каждого нового посетителя. - Уж, как пить дать, при-зову.
      Чен Джу желал бы несколько другого расклада в литературе, побаи-вался чахоточных, хоть и сострадал им, но был чрезвычайно обеспоко-ен. Немного ревновал к другим.
      - Зачастили, понимаешь. Я не заказывал... точку поставить... там клапан только в эту сторону (это про реинкарнацию) - подремонтиро-вать, чтобы легче туда-сюда шмыгать, или закрыть его насовсем галоч-кой. Прыжки уже все эти надоели. Полутуземский очертенел. Бросить его, что ли совсем? Лефтине сказать про... она это сумеет. Переправить её туда к этому... Пусть мужичонок повеселится. Сколько можно по порнухам шарить, когда столь живого дебелого кругом! Эх, Лефтина, мне бы годочков десять-двадцать в назад... Молодежь ихняя шустрая - не то, что здесь. - Так он командовал себе и одновременно мечтал о воз-врате памятных и ушедших под сочный перегной лихих девяностых.
      Но, после каждого ухода гостя, Чен тут же забывал поручения. Ис-тории с непрошенными аналитиками, приходящими с готовыми литана-лизами, а также со своими набросками и правками Ченовских глав, за которые полагалась некоторая мзда, повторялась вновь и вновь бесплат-но.
      - Множественность сходств это уже диагноз. Может шизофрения. Не такая, жуть как закрученная у Еевина, - потоньше и прямее, но мало ли что. Там же ещё борода, наросты, резкие повороты, башка. Яйца с чего трещат? В подушке закаменелые коконы шелкопрядов якобы для ума согласно китайским рекомендациям - убрать к чёрту. Мало чего китайцы подсыплют в коконы. Могут и передатчики в чипе. Хамелеоно-вы друзья. А уж не с гайморита ли башка? Нет, вчера только прополи-сом полоскал... или не прополисом. Чем тогда? Просил спрей, дали кап-ли. Слабо и не шибает. В шестидесятых впукнешь нафтизину, глаза навылет, сопли в мозг, мозг наружу. Вот это была сила! Щас сплошной обман. Лекарство для младенчиков. Лишь бы не опасно - боятся все напрасной смерти и делают лекарства из гашёной извести.
      Так думал Чен, одевая неприлично алую лыжную куртку на дворе мороза.
      С порога, наспех, он распрощался с Куприным.
      - Алефтина, накорми и проводи гостя, - только и сказал он про бли-жайшую судьбу знаменитого писателя, щёлкнув для порядка пальцами над головой. - Э-э-эх! Пока, пока, чики-чики, может перепих... может... увидимся ещё разок, повечеряем, а, совместно, как ты смотришь?
      Алефтинка пожала плечами, а вспомнив про подарок, вымолвила "почему бы нет".
      Ничего особенного не обещав Александру Иванычу, Чен далее натя-нул по привычке ошибочную лефтинкину шапочку "Storm", потыкал пальцем в шарфике. Заткнув щели, шлёпнул по карману, проверяя клю-чи. Тут суки! Выйдя на прямую, помчал в "Магазин на Будапештской" перепроверяться с купринской писаниной.
      
      ***
      
      Лефтина вплотную занялась спасением трусов. Для этого ей при-шлось приподнять кресло за ножку.
      Куприн даже не пошевелился, вдавившись в кресло наполовину по-луматериализованного, потому почти что ничего не весившего тела.
      
      ***
      
      Будапештский, мало того, что был в кромешной тьме, оказался на последнем дне ремонта. Там вворачивали экономических, кусающихся ртутным ядом электрозмей.
      - В зависимости от степени сходства с Куприным определю ему го-норар, - так рассудил на следующий день честный и даже порядочный иногда Чен Джу.
      
      ***
      
      Романы и повести Куприна растолканы по тыще двухстам страни-цам одного тома.
      - Тут, пожалуй, половина его творческого бытия распихана, - по-думал Чен. А я за год по вечерам почти столько же накропал, не будучи на иностранных курортах.
      Это спортивное достижение ленивый графоман отнес на счёт ком-пьютерной технологии.
      - Вот же, вся польза писателей, считай смысл его жизни, умещается в страницах. Удобно и наглядно. Гениальная находка человечества. А вот как быть, к примеру, сантехнику? Как запомнить его жизнь и пользу, кроме рожденных с его помощью семерых по лавкам? Как запомнить все починённые приборы и слова благодарности в его адрес? Как запомнить минуты удовольствия, доставленные его более живыми, чем обращение с разводным ключом, взаимодействиями с хозяйками ржавых батарей и текущих кранов? Никак! Писательство - более благородное занятие. Простенькая бумажка с буковками - более долгожительница, чем чугун. Лучше сохраняется, чем ископаемый фарфор и глиняные таблички. Ибо бумажки имеют возможность перепечатывания. В них ценится мысль, а не материал. Мысль важнее глин!
      Про то, как увековечить все остальные сто тысяч узаконенных про-фессий, не говоря уж про полулегальную работу сицилийских реквизи-торов, про опасную и беспрерывную службу продавцов лекарств от головной ломки, про труд курьеров и курьерш с посылками радости в желудках и вагинах, - про это Чен Джу как-то не подумал.
      Для Чена Джу профессия сантехника стояла на втором месте ввиду категорической неохоте её исполнения. На первом месте - ремесло во-лосатого, надоевшее как горькая редька, если кушать только её, как труднодоступный обезьяне банан. Этот эмпирический фрукт, прежде, чем съесть, надо выколупнуть из под потолка палкой, балансируя на спинке стула, под неусыпной слежкой профессиональных натуралистов.
      Чен считался знатоком в области всех видов эстетик. Правда, не для применения их на себе, а абстрактно. Он и пальцем не пошевельнул, чтобы повысить статус самой эстетики. Разве что, умело разрушая её, он напоминал человечеству об её хрупком свойстве. Чен Джу использовал знание эстетики для того, чтобы просто иметь её в виду на чёрный день. А ещё для того, чтобы обоснованно порочить, когда больше не на чем сорвать зло.
      Бумага стерпит всё. А бумаги у Чена завались.
      Неоплаченного электричества в его компьютере накопилось боль-ше, чем на Угадайской ГРЭС, откуда Чен черпал халявную энергию.
      Домашняя проволока с крючком ночевала на уличном проводе. От любви их шли искры.
      
      ***
      
      Страницы купринские (его творчество, его смысл бытия) упакованы в толстую корку. Страницы пребывали в обыкновенном бело-бумажном состоянии, но корка была нахально малахитовой, скользкой, шершавой, прохладной. Лягушачьи шкурки в наше время креативно дороги. Покуп-ка не свершилась. Сверку с Куприным, соответственно, претворить не удалось. Взамен Чен купил простенькую брошюрку. Это воспоминалки о Куприне его современников.
      Придя домой, он бегло пробежал страницы.
      Споткнулся на известных каждому экзамену высказывания Л.Н.Толстого о Куприне.
      - В искусстве главное - чувство меры... - шпаргалисто сообщалось там, и дальше: "достоинство Куприна в том, что ничего лишнего".
      От купринского чувства меры Лев Николаевич мог легко и без вся-кой меры заплакать. Он мог заразить плачем Ясную Поляну со всеми прячущимися за заборами раздевалок дачниками в полосатых майках. Мог наградить слезами любовниц дачников. Все как одна в красивых вафельных пеньюарчиках и с полотенчиками вокруг изумительно пу-стых головок.
      От чувства же меры Чена, Толстой, доведись ему прочесть что-либо из Джу, мог только, разве что, разразиться длиннющими, по-японски изощрёнными непристойностями. Он мог бы разволноваться и раньше времени уйти смотреть небо.
      У Чена Джу было чувство меры, но особое. Оно ограничено эгоиз-мом и сюжетной усталостью. Сюжет он игнорировал сознательно. Голо-дал, питаясь исключительной интуицией. На чистое искусство, корот-кость изложения и на лавры не претендовал.
      - Вот и хорошо, что лягушачью корку не купил, - радовался он. - Лев вовремя напомнил забытое, старое, прекрасное, ценное. Спасибо Льву. Мы со Львом одной крови, одного помёта, в одном русском прай-де рождены.
      Голосуем за права эмбрионов!
      
      ***
      
      Анализатор...
      Анализатор - чистая математика. Алгоритм построен на множе-ственности совпадений. Раз так, любой - талантливый или бездарь - в той или иной степени будет на кого-то, заложенного в базе, обязательно похож.
      Анализатор ловко высчитал в тексте ченовской книги плотность ма-та и быстренько сравнил его с Фимой Жиганцем.
      - Морду бы бить этому г-ну Анализатору парламентским методом. Причем тут мат, зачем на нем обострять, и как его удалось вычленить? Может по одноэтажности фраз и короткости слов?
      Непонятки! Походить на Фиму - знатока "босяцкой речи" не хоте-лось. Чтобы избавиться от Фимы, Чену Джу пришлось замаскировать все приблатнённые жаргонизмы. Неформаты, от которых он так долго не хотелось избавляться, пришлось заменить генетическими менделёвина-ми, латинскими символами и буковками.
      По всему выходило, что лучше бы анализатор вообще никого не определял.
      Ещё лучше, если бы анализатор сгорел, запутавшись в сравнивании произведений Чена с заложенными в базе. Тогда бы это было прямым указанием на неповторимость ченовского творчества, и, стало быть, бывшим для самовосхваления автора гораздо ценнее.
      Шло время. В Анализаторе замелькали другие - менее авторитар-ные личности.
      Вот непьющий помногу на охотах Пришвин (с удочками и ружьём); вот лёгкий на многокилометровые литпробежки Сегаль; тут вот серьез-ный своею фамилией, быстрый, круторогий зверь-поскакун Лосев. Про-несся Тянитолкай. Рожи его, направленные в разные стороны, не извест-ны Чену. А тот скакун, между прочим, был Ильфо-Петровым.
      Чен Джу уже окончательно расстроился и перестал пользоваться Анализатором вовсе.
      Это обидно: с классиками он узнакомился в хлам, а вот померяться с новооткрывателями стилей и специй - актуальных соответствующему времени - антилитературным Палаником, подкожным зудилкой Каф-кой, половым фантазером-затейщиком Набоковым, мальчиковой трои-цей Селинджер-Брэдбери-Харпер Ли, карьерным мордобойцем Амаду, извращенцем и матершинником Уэлшем ему явно не удастся.
      Большая и масенькая, русская и ихняя Букеровские премии даже не подмигивали Чену Джу.
      Не дозрел, видите ли. Как такое можно сообщить моложавому ста-ричку? Каким обманным сленгом не выбить из него слезы?
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.3 ЭФФЕКТ ЧИСТОПИСАНИЯ
      
      Теги иллюстрации:
      
      Перо, чернила, клякса
      
       родолжим нудить.
      - Вырежь это и это! Вырежь всё и оставь только оглавления. Для понимания книги этого будет достаточно, - так сказал Вэточка Мокрец-кий. Вэточка - знаменитый журналист.
      Пометить товарищу литературную бровь, не рассекая глаза, он име-ет право. Вспоминал про пьянку до усрача (с израильским другом) и что не хватит минералки, а ещё надо успеть на баб, чтобы всё это понять с похмела.
      - Не-е-ет. Резать можно и нужно, но только не это. - А это уже Порфирий, сидя дома на эксклюзиве - на пеньке то есть. - Там есть строчки обо мне... и о пиве. О-о, пиво! Любовь моя. Яма-а-йка, Яма-а-йка! О, пи-и-во, тра-та-та да тра-та-да...!
      Порфирий обожает такую ямайскую любовь, а на страницах такой любви залейся - не хочу! Меньшить в книге специфическую его любовь ему жалко. Материализуется в бимовской голове бумажная любовь по-лучше реального желания. Дас ист фантастиш.
      Что же происходит на самом деле? Может ли писатель объективно "защитить" столь ёмкий пивной проект? Нет, не может.
      Потому и объясняет как хочет, не отвечая за свои слова ни перед кем. И нудит, и множит. И буквы, и пиво, и любовь, и трах. И впредь не обязуется подвергать алкосексописанину хоть мал-мальской экзекуции.
      Честно сказать, в плане социальности и учебной пользы - цена кни-ге "ноль". Асоциальности полно. Книга для взрослых малышей. А это половина страны.
      Многие читательницы ошибочно читают книгу от корки до корки. И так же упорно и каждодневно грязнят тексты Туземского. Самые настойчивые предлагают вместо книгонаписания заняться спортом. А почему? А потому, что многие мамы, прощая блядство и личное пиво-употребление, наивно и бездоказательно принимают отдельных героинь Туземского за своих дочерей и подружек. А это им обидно. На пивную же тягу им наплевать. Они лепесткуют розе вин.
      В книге нет ни одной положительной героини: все или ибутся, или плохо учатся. Девяносто процентов девчонок России и десять процен-тов женщин на полном основании сходств могли оказаться прототип-шами писателя.
      - Отрицательных героев маскировать надо лучше: был бы живее всех живых, - делится опытом Миллер.
      Итак...
      
      ***
      
      Итак, самокритика.
      В "романчичеке" Чена Джу ну нет, нет толково состряпанного де-тективного сюжета - одни оборвыши.
      Нет особенных приключений, нет аппетитной любовной (не пив-ной!) линии, которая обычно сопутствует любому литературному произ-ведению, даже связанному с путешествиями. Есть в литмире редкие ис-ключения, например бородатые приключения Робинзона Крузо.
      Даниель Дефо исхитрился с жанром и попал в точку, истребив ещё до кораблекрушения всех женщин острова. Не стало нужды гнуть лю-бовь и расшифровывать ненадобность секса. Между прочим, в век ро-мантизма и последующей за ним волной блЪдства приём стал находкой, позже приведшей к понятию асоциального бестселлера.
      Героев Чена Джу ни разу (ни разу! при полной правоте полицей-ских) не забирали в иностранные околотки. Их не били вполне заслу-женно в морду и не брали с поличным при передаче иностранным друзь-ям оружия, наркотиков и вертолётов.
      - А было ли это всё? - бесшабашно и со знанием дела спрашиваете вы.
      - А ♂й его знает, - так же смело, но притом вежливо и с креативцем отвечаю я.
      - Почему "♂й"? Что это за "♂й"? - спрашивает Порфирий Сергее-вич. - Не проще бы написать просто "хуй", и хуй бы с ним. Всё равно все так и читают. Чего стесняться хуёв?
      (Я вообще-то отвечаю за редактирование и параллельную самокри-тику, а не за правдописание, и, признаюсь, тоже с удовольствием бы по-стучал по мусалам кое-кого из героев, а автору за его многочисленные его "♂и" треснул бы в отдельности).
      Но это не моя компетенция. Меня попросили - я прочёл. Сознаюсь: не полностью (ибо заи... устал).
      Надавили - написал статью. Я не получил за честную критику ни су.
      Попросил написать для него лично и напросился главным героем в книгу: я и черканул, и вставил. Так что книжка эта почти "на заказ".
      Длиннотами достал? Ну, уж, не бог весть, сколько длинно, но в определенном количестве имеет место быть.
      Минусы? Этого добра хватает, но и достоинства имеются - это зависит от того, как читать и чего от автора ждать.
      
      ***
      
      Начнем с минусов и откровенных проколов, являющихся в опреде-ленной части плюсами данного сочинения. Ну, нет в произведении Чена Джу дотошной историко-архитектурной правды в описании достопри-мечательностей. Вернее есть, но не так часто, как хотелось бы любозна-тельному путешественнику.
      - А вам это сильно нужно? Вы реферат пишите или донос? Собирае-тесь за границу? Вам всё разжевать? Младенчеством заболели?
      На всё это дерьмо автор целомудренно не претендует.
      Он не засиживался в архивах. Он не читал специальных книг. Он пользовался только тем реалом, что видел, слышал, фотографировал и пальпировал.
      Совсем в малом количестве присутствует то, что он неискушённой ищейкой торопко вынюхал в туристических справочниках. Чего-то по-набрался из интернет-опусов, что-то надёргал из проституированных форумов, что-то из амурных обрывков в сайтах знакомств с иностран-цами.
      А там иностранцы, вешающие лапшу русским красоткам, довольно забавно и патриотично (как это мило!), в меру жигалова расписывают красоты своей страны.
      Например, вспминают прелести белостенного (из влагостойкой фа-неры) ранчо на берегу Средиземного (Мраморного, Красного, Эгейско-го) моря. Например, особенности вечернего бриза. И то, с каким жаром и удовольствием он будет прижимать к ионической (дорической, ко-ринфской) колонне молодую русскую жену. И, конечно, нет ни намёка о движущемся песке, окружившем его заборы. Замалчиваются смерчи, которые только по счастливой случайности не снесли крышу его дома. Молчат о "прелестях" ежедневного заграничного быта. А это: прожива-ющая в квартире саранча, кишащие в подвале змеи. А под крыльцом перемалывают косточки и сосут кровь пауки - мышееды. В гости надо ходить со своим. А если сынок приглашённого родителя поскользнётся на гостевом крыльце и подвернёт ножку - пиши пропало: затаскают по судам.
      
      ***
      
      В чтиве нет систематизированно полезных советов для автотури-стов. Хотя есть, конечно, некоторые выжимки и беглые наблюдения, приведенные от лица пьянющих в дупель героев. Трезвенницам это должно быть особо интересно. Ибо они переживут им недоступное. Они изучат психику пьяного не по диссертациям, а по стенографированным живым впечатлениям. Им будет легче общаться с пьяным мужьями.
      Но зато, - и это является бертолетовой и глауберовой солью повест-вования, - здесь есть взаимоотношения славяноязычных людишек вкупе с их человечьими недостатками, с миниджентльменским набором до-стоинств и огромным списком отсутствующего позитива.
      Герои-путешественники, - да герои ли?, - все они с симпатичными странностями и придурковатыми одновременно наклонностями.
      Волей импульсивного желания оказались они самоарестованными и самозаключёнными в автомобиль-камеру сроком на один месяц.
      - И что же тут необыкновенного? - спрашивает читатель. - Фильм с этого можно поставить? Или хотя бы комедию положений? Чтобы толь-ко дурить и кидать в экран окурки? Может там смешно до упаду? Нет? Философствуем? А мультик, а аудио? Возим по заграницам гениталии и при том редко ебёмся? Какого тогда хера? Может, одним предисловием обойтись и конец фильме?
      Как знать. И кому как. Автор ни на чём не настаивает. Он пишет не на потеху публике, а своему глубокоуважаемому товарищу Биму!
      
      ***
      
      Фоном хулиганского "романчичека", или "солянки", или "пазлов" (далее будет писаться без кавычек - как новые литформы) служит кусо-чек центральной Европы. Автор намеревался бегло прописать транзит-ный отрезок пути по России времен мирового фин-кризиса и гряд-апокалипсиса. Но не смог: слишком уж длинно и одинаково. Ну нету в русских степях вурдалаков!
      Для связки подзабытых мест автором слегка добавлено беллетри-стики. Какой автор может устоять от соблазна слегка приукрасить, иска-зить и придумать нечто, что добавит произведению откровенности и сочных красок.
      Настоящему читателю пофигу: ему подавай сюжет-чтиво А писа-тель пишет исключительно Порфирию Биму. А Порфирий Бим съест: у него свободного времени много.
      Писатель не согласен с издателем - осторожной сволочью и весьма странным субъектом.
      Издатель - он аскет, судя по его предсмертному и героическому в чём-то поступку.
      Он человек-чистюля, который ни разу в жизни не матюкнулся. А, судя по междустрочию предисловий, ни разу не щупал женщин, кроме своей любимой в период ухаживания, но бессердечной в законности супруги.
      То, что знать полагается не всем, автором опущено или проглажено утюжком с паром.
      В хрониках "прозрачно" изменены имена и фамилии реальных лю-дей. Это сделано лишь по причине жанра. Данная часть произведения является составной по отношению ко всему роману-романчичеку, со-лянки впоследствии. В этом смысле Чен Джу - по жизи Полутуземский (или наоборот) - и оба они - псевдописатели - запутали так, что я не разобрался. Надеюсь и вы не разберетесь тоже. И не надо!
      
      ***
      
      Самый главный правящий бал бес, работающий в преисподней биб-лиотеке, реакционный библиофил, мерзкий сексот, отправивший по навету на сковородку не одну тысячу неплохих писателей русских и зарубежных, чрезвычайно задумался над заинтриговавшей его сборной книжкой-солянкой-пазлами гражданина-графомана 1/2Туземского - Чена Джу.
      Во-первых: на какую полку её ставить, - на какую букву? На "Ч" или "Д", или, может быть, на "Т"?
      Во-вторых, погрузившись в читку и забыв основную работу, он тормозил с выводами.
      - Что делать, что делать? - думал он целый год кряду, - медаль Ебун-рака, орден Антихриста дать? Уж очень многих Чен Джу замарал, опозорил, отпрелюбодеял - вполне в духе чертячих воззраков. Или, мо-жет как обычно пихнуть в сковородку с маслом? Или язык наискось, чтоб молчал паскудник. И руки тож. Дак же вырастет окаянный пуще прежнего. А глазьями будет печатать: техника высока у них.
      Началось, кстати сказать, с хана Чингиза. Именно он таким именно образом делил сотрудников на плохих и хороших. Так же лечил парши-вых солдатушек и заворовавшихся клерков. Одинаково целенаправлен-но выдирал клитора и языки, молодым и старым резал хихи. Словом, исквернял дурные влечения и благодарил за свершившиеся лиха вполне остроумно.
      Черти, не долго сумняшеся, внедрили сии новаторские уроки в свою обветшалую практику.
      Не сумел разобраться главный преисподний архивариус в книге Ту-земского. Закружилась голова у него. Так и не понял он: - найдут ли в конце концов путешественники синее золотишко, лизнут ли за хобот золотомедно-голубого слона, вырастут ли у них от того члены.
      Как поговаривают ныне здравствующие нечистые, исдох главный архивариус в расстроенном неведении.
      
      ***
      
      В классическом земляном литературоведении считается, что чита-тель якобы не должен чувствовать ни скрипа авторского пера, ни при-сутствия автора, дышащего в спину.
      Читателю нельзя подсовывать фальшивые до приторности обороты. Нельзя предлагать высосанные из пальца описания природы. Нет нужды разжёвывать читателю (будто нерадивому двоечнику) непонятные места.
      Вы - не двоечники и под правило не подпадаете.
      В романе всё происходит вроде как бы всем назло.
      Линия повествования то льется легко и беззаботно. То, на манер чертей из коробочки прерывается несчётными ремарками, отступления-ми, вставками из какой-то прежней жизни (нахер она кому нужна!) Ки-рьяна Егоровича Туземского, от лица которого чаще всего и ведётся по-вествование.
      Читателю приходится напрягать и до того перегруженную эксзорци-зами (что за слово, но, блинЪ, красивое - не могу!) и авторскими декла-мациями память.
      Автор постоянно намякивает на какие-то якобы сокровища какого-то якобы GоLоgо якобы Рудника. И ничего об этом толком не сказано. Продолжение что ли будет? Дык и писал бы же отдельно!
      Но, блинЪ, следует отдать должное, Чен Джу пишет порой напори-сто и горячо. Так скачет выскользнувший на приволье красавец - жереб-чик.
      Любо-дорого, не западло перечитать такие места ещё и ещё раз.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      Ингр.4 ПЕНЬ КАК НАСЛЕДИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
      
      Теги иллюстрации:
      Пень, ...бля на пне, перетаскивание пня,
      пепельница с Джульетткой
      
       дин из героев романчичека - Порфирий Сергеевич Бим до дыр протёр только начатый (10%) вариант рукописи. Он мусолит его в маршрутках, предлагает соседке по площадке, цитирует шофёрам так-си.
      Млея на проститутках, Бим пересказывает содержание романа. И множит степень своего там участия. Читает выдержки.
      - Давай ещё, ещё! - кричат проститутки в экстазе. - Ах! Ох! Не кончай. Продолжай читать. Медленнее! Вот так, вот так. О! Быстрее! Е!!!
      И чуть позже, обтираясь в душе: "А нельзя ли познакомиться с этими самыми Ченом и Джу?"
      - Нет, - твёрдо отвечает Порфирий, помогая отжимать рыжие их мочалки, - нет и нет... Чики-чики, может постричь кустики твои дивные? Нет? Ну и ладненько. - Обидевшись: - Заняты Оне очень... Они, вообще-то, в единственном числе. Они пишут продолжение. Поняли? Для меня. А главный мэн там - я! Хереньки бы Чен взялся без меня писать, я для него антибиотик... я это... депрессант... мне Париж вообще не стоял, ещё немного и он название сменит. Будет "Бим в Париже". Во, вспомнил, я - Ингибитор! Катализатор то есть. Поняли, дорогие мои блЪди?
      - Вау! - говорят на американском языке дорогие проститутки из угадайского универа. - Да ты великий прыщ, Порфирий!
      - Ни ♂я себе, столько набросать слов, - говорят на чистейшем рус-ском удивлённые блЪди районные, - денег, поди, может дать взаймы?
      - Хотим ему отсосать, - кричат подорожницы с руэ Одиннадцати Гишпанских Добровольцев, что на пересечении с проспектом Красного Понтифика. - Бесплатно. Дай, напиши адресок! Вот здесь, на прокладке. - Думают, что у писателей член особливой глянцевости.
      Но не пишет Бим адресков почём зря.
      Туземскому некогда отвлекаться: он должен писать, писать, писать, писать, писать, писать до обреза страницы. Они поспорили. Бим даже будет рад, если Чен выиграет.
      Писать, писать, писать.
      До бесконечности. До восьмёрки набок.
      Для себя любимого.
      Для Бима.
      Кто скажет, что это не всенародная любовь к беллетристу Чену-Туземскому? Кто скажет, что вкус к литературе нельзя привить плохим девочкам за недостатком у них свободного времени и десятка баксов из придорожного заработка на книжки?
      - Да прямо на работе и прививайте, - советуют спевшиеся мудрый пьяница и бестолковый псевдописатель новаго, неопознаннаго жанра.
      А вот это уже высшая похвала псевдописателю, тож гиперреалисту Чену Джу.
      Порфирий Сергеевич Бим серьезно и увлеченно, позабыв архитек-турную повинность, перемежаясь с пивом, отодвинув порножурналы и порнодиски, мастурбирует над главками Чтива Первого из общей Со-лянки Чена. Там, где Живые Украшения Туземского Интерьера ходят в трусах и без оных. Вот целебная сила живого слова!
      Какой конкретно странице поклонялся Бим - только ещё предстоит угадать будущим биографам и литературоведам.
      Бим слёзно просит "как можно поскорше" "измыслить" "продол-жуху". В кавычках бимовский сленг.
      А, придя в гости к Туземскому, и не со зла, а из познавательских соображений побивает в туалете керамику (она держится на божьем слове Гипсо Картона). Потом начинает канючить:
      - Вот это что ли та самая дырочка под батареей, в которую ты...?
      - Да, Порфирий, вот это и есть та самая дырочка, - говорит ему по-льщённый Чен.
      - А это та самая сексуальная пепельница с Джульеткой?
      - Да, та самая, Порфирий. А что?
      - Выкинь её нахер.
      - ??? (Как так, мол).
      - А я подберу.
      - А я не дам.
      - А я тебе Пенька не дам.
      Уникальный домашний пенёк у Порфирия, в назидание пеньку его собственному, дряблому как высоленный в материале онона корешок, имеет ноль целых девяносто сотых метра в диаметре по верхнему срезу. В основании корневища - сто двадцать сантимов. Высотой "в три чет-вертухи порноклизьменного стола". Звать его Пень. И это не обидное слово, а благородная Суть его.
      Занесеёный как-то раз в квартиру Бима пень (тогда он не был оду-шевлённым) является провокационным козырем при обмене на сексу-альную коллекцию пепельниц Чена.
      Пень верно и долго служит хозяину стулом для оздоровительно-профилактического действа, совершаемого перед стационарно прикреп-ленного гвоздём зеркала накануне выхода в рабочую среду. Каждая среда у Порфирия - среда рабочая и она же всемирно еженедельный праздник Мастурбации. Чтобы хорошо отметить праздник, надо немало потрудиться над собой.
      Пенёк выручает хозяина в паранормальных играх с весёлыми ше-стидесятилетками, укладываемыми то вдоль, то поперёк универсального изделия.
      Кроме того, и в случае чего, Пень повлияет на продажную стои-мость хаты.
      - Это мой эксклюзив. Наследство, - утверждает и небезоснователь-но в течение десятилетий Порфирий Сергеевич. - Я его даже за долги не отдам. А в аренду могу. В виде исключения, разумею.
      - А я и не прошу твоего пенька. Нахрен мне твой пенёк: у меня вме-сто пня есть нос от носорога. И скоро ремонт. Рог некуда пристроить, а ты всё про пень талдычишь.
      Но ему хочется поиметь в аренде пень, и он поправляется: "Авось подумаю ещё".
      Туземскому жалко расставаться с пепельницей даже по временному бартеру (мало ли чего натрухает туда Порфирий). Но, попробовать пе-нёк нахаляву в качестве сексодрома он не против.
      - Я к тебе как-нибудь в гости зайду. Готовь плацдарм. Пробу будем с товарища твоего брать.
      - Приходи с Дашкой, - ррраскатывает губищща Бим.
      Он затрагивает насущную тему. Очень уж он смокчет по Дашке. Но для Кирьяна Егоровича эта тема наисвятейшая.
      - С Дашкой не получится.
      - А чё так?
      - Она моя.
      - Ёб? Сколь раз?
      - Ещё чего! Моя и всё.
      - Ну и прощайся с Пеньком, - шантажирует Бим, веселясь.
      - Я и не здоровался.
      - А всё равно попрощайся.
      Льдина трогается, ибо подпёрта эрегированным багром сексуаль-ной в тот раз весны.
      - Ч-чёрт! Тогда может так: с Жулькой приду. А чё? Жулька пойдёт. Насчёт взаимоёбли сами решите. А ты проституточку вызовешь... для меня. За твой счёт. Или с Щёлкой приду. Он забыл, что Маленькая Щё-лочка (в телефоне тупо О-щё-щё) на пятом месяце беременности, и по-тому на пенёк может не сговориться. А на Щёлочку у Кирьяна Егорови-ча встаёт сразу, стоит только подумать...
      - Жаль, жаль, - говорит Бим. - Дашку всё равно хо'чу. Ой, как до чрезвычайности хо'чу ебсть ея! - Дашка ему - как валерьяна котишку'. Так же извивается и лижет что не попадя. Просит, как минимум, чтобы по пYзде пошлёпали и чтоб драли шкирку в день по пять раз: до кити-кэт и после сливок. Глаза при этом бешеные.
      Но не продаст Дашку её телохранитель и недобрый эскимос ни за какие коврижки, ни за сметану и даже золото. И не только жаждущему, исстрадавшемуся Биму, но никому и никогда. И ни как подарок лучшему другу Джеку Руби.
      Планы пеньковой передислокации, надо сказать, оборотились бы сверхпроблемами. Ну, очень комлеватый пенек, ну очень-оченно комле-ватый!
      Выпилен Пень из старой лиственницы, весит под двести кило. У него с точностью до одного пересчитаны кольца. Самые важные отмечены шариковой ручкой. Там даты особой толщины наростов и анализ пого-ды тех треклятых лет, когда крестьянам приходилось туго-натуго затягивать пояса и гадить жидкими опилками.
      Чтобы внести-вынести Пень в квартиру через дверь потребуется очередная пилёжка. Его - если целиком - надо грузить в грузовик, под-нимать-опускать на этажи как минимум вчетвером. Если порезать, то снова склеивать. А если не пилить, то потребуется подъёмный кран. А все перемещательные операции "квартира-улица-квартира" претворять в жизнь через окна. Хлопотные все дела. А если везти в Париж, то... о-о-о! А Бим и до этого додумался.
      Обмен прославленной пепельницы из обыкновенного итальянского городка Вероны на Пень из сибирской тайги вероятно никогда уж не состоится. Причины просты: лень, возраст обменщиков и приближение к границе половой катастрофы, когда уже не только лекарства, но даже волшебные пни не помогают.
      Имеет значение и другая ежевечерняя привязанность: Бим на него молится. Пень - это тотем Бима, Бог жилища Бима, Домовой электро-счётчика Бима.
      Разговор об обмене для Бима - к красному словцу. Для Кирьяна Егоровича - к проформе: лишь бы поперечить и подзудить Бима.
      Пень Бима величав даже в убийственном флёре матового лака.
      Это образец природного наследия Земли, превращенного человече-ством в лице Бима в культурно-сексуальный символ.
      
      ***
      
      - Ну, назови какую-нибудь букву, брателло. На эту букву - како-нибудь слово. И на эту букву поговорим! Я знаю всё. Ну всё-всё почти. Я - титан, я словарь.
      Бим любит повторять этот тест после каждой восьмой забитой лун-ки.
      Пень для Бима это ещё одна из предстариковских забав, почти что ребёнок. Когда Бим трахается на Пне, он просит у него извинения:
      - Ну прости, мил дружок, ты же видишь, что по-другому не получа-ется.
      И это второе любимое слово на букву "П". Первое его любимое сло-во на "П" пусть угадает читатель, потому что редактор (где-то ниже) обяжет Чена это по сути прекрасное слово всуе не употреблять.
      Пень живее всех живых. Он друг и товарищ Бима. Бим никогда не бросит Пень в беде. Бим в родительном падеже предыдущего предложе-ния сказал бы лучше так: "Пня не брошу".
      
      ***
      
      
      
      
      
      Ингр.5 СЛОВОБЛУДИЕ - НЕ ПОРОК
      
      Много россиян не бывало в Лихтенштейнах.
      К Скрымник ещё не подключили французскую разведку, а коррупционный клубок уже на виду.
      Исключая президентские виды.
      Благоволь ворам.
      Не доказано судом - не вор.
      Соболезнуем неторопким президентам.
      
      Теги иллюстрации:
      
      Набоков дерёт Лолитку, солянка,
      краткость - сестра таланта
       орой Чен Джу утомляет читателя словоблудием графа Льва Николаевича. Но только порой!
      Тут у Чена имеется неплохая отмазка: словоблудие Чену - как вя-зальные спицы или как число крестиков на вышивке. Словом, доступный и незатратный отдых между серьёзными натуралистскими главами.
      К соборной пазловидной солянке Чена Джу в кожаной обложке и четырьмя засовами, сцепленными между собой стальными замками, по-началу прилагался интеллектуальный ключ.
      Солянка - лидер модных эротических рейтингов до самого сконча-ния веков (то есть до времен всемирного потопления, если не сбудется более близкий и мрачный прогноз Нострадамуса. Катрен X, часть Y, стих Z). Книжка, благодаря толщине и переплёту крокодиловой кожи, чрезвычайно подходит брунеткам и блондинкам оставшихся веков, оде-вающихся на траурное прощание с человечеством в прозрачные безо-дежды. Брунетки выходят на пляжи в шубах и с томиком в руках, чтобы продемонстрировать совершенные физические качества, милую взгля-дам со стороны сексуальность, а более того (о, боже - как меняется мир перед концом!) свои умственные добродетели.
      Иногда Чен строчит что-то невразумительное и детское, коряво, как молодой школяр с перепоя. Реагент сболтливости. Результат взбол-танки: яйца, хрен, сметана, ийдржих. Конвульсия. Просидишь в недви-жимости ещё столько же, а минус десять уже, а ты в неглиже на лавке - вызову неотложку.
      Эти простые, легко лузгающиеся главы и предложения - ровно как это, по-видимому, рассчитаны автором для ещё недозрелых молодых людей - гопников, учащихся в старших классах, будущих кочегаров и дворников, засиживающих штаны на задних партах технического учи-лища и там, где в ходу шприцы одноразовые, таблетки во рту, шпаргал-ки на коленках, морской бой, девочки в гольфиках, шприцы некипяче-ные, шпаргалки в таблетках для головы, девочки на коленках с презервативами во рту, двойки, колы, армия, тюрьма.
      Или те строки написаны просто с перепоя. Это по замыслу сближает автора с гопниками всей страны, да этого точно никогда и никому не узнать! Гопники (вот же кэпитан-бладское выраждение) не читают книг!
      Запятые у Чена одинаковы хоть до, хоть после перепоя. А тексты Чен отточит после.
      "Камушком по бережку, ножкой босой по песку, камушки не де-нюжки - счётом не проверишь..."
      Кирьяновская водица доточит камушки до кругляков, - главное не останавливаться. Это вопрос лишь времени.
      Порой Чен Джу пытается умничать как состарившийся в слабочита-емом мало просвещённой публикой "Даре" Набоков, обшаркавший свой некогда гладкий язык о сладкие бёдрышки Лолитки. Умничать Чену удаётся. А вот сотрудничать с краткостью - сестрой таланта - не все-гда. Вообще Чен дружит с сестрой таланта под настроение. На крат-кость ему в этом смысле наплевать. Любитель крупных форм, чёрт его дери!
      А вот соревноваться с ранним Набоковым начинающему графоману Чену Джу кажется вообще пока рановато...
      - Не рано, а поздно! - уверяет Порфирий Сергеевич, желая зацепить писателя за живую рану и разбередить и без того томящуюся распадом душу. - Не сможешь, Кирюха, ты так, никогда и ни за что. Извини, брат, но це есть аксиома. Моя аксиома. Я её Аффтар. Не путай с Аватаром 3D.
      - Я и не смотрел.
      Бим обожает строки Набокова в описываемых им моментах интим-ной близости с Лолиткой. Бим может наизусть процитировать строки оттуда. Но Чен Джу такого дерьма не пишет. Он не педофил (как это слово на "п" бумага терпит). Он не занимается интимом с кем попало. А если нечто случается, то это не есть повод для немедленной разборки. Ну, трахнулся. Это не любовь. Писать: как ты медленно вводишь... а её влажный (по ходу поезда А.Толстого) глазок смотрит на твой алый...
      - Тьфу! Мерзопак! Пусть сочиняют такое ответственные в деталях черепаховоды. Пусть лижут слова неумытые юноши. Пусть вставляют их в свои Гудки поэты рабочих окраин.
      Бим не вполне прав. Да, действительно, русские Лолитки десятиле-тиями не попадаются в дырявые сети нашего доморощенного графома-на. Нет Лолитки, нет и любовной линии. На пожилых подружках хоро-шего романа не построить. Разве что для чтения таких книжек старуш-ками, пытающимися оживить свои древние, далеко не беспорочные воспоминания.
      Но Чен настойчив и упрям как паровоз. Каждое, даже самое малень-кое путешествие по жизни прибавляет ему знаний и ловкости в литера-турной навигации. Любовный роман в псевдотворчестве Чена Джу при-ближается неотвратимо, так же, как если бы, будто кем-то, не был бы описан Казанова, то данный типаж придумал бы и оживил кто-нибудь другой.
      Всё в мире делается по принципу вакуума: где пусто, туда и тянет. Там глубоко. В глубине тайна.
      Иногда как настоящий маг и художник Чен льет слова правдиво и выпукло (гиперреализм - новомодная акапидемическая хворь!)
      Бедный читатель, между делом матерясь, ближе к первой трети про-изведения считает себя, как минимум, соавтором и лучшим другом бе-долаги 1/2Туземского. А к середине читателю кажется, что уже не герой пресловутой книженции, а он сам, собственной персоной, бродит по улицам европейских городов, выглядывает собственное отражение в витринах, таращится в окно автомобиля, пьёт на остановках пиво, в ста-ционарах - водку и виски с колой. Попутно матюгается сапожником. И, если даже не приспичило, вместе с автором ссытся авансом на каждом углу.
      При этом не забудет вместе с "аффтаром" обмусолить какую-нибудь архитектурную деталь.
      Он пожалеет и спасёт распятую в паутине жужелицу, на которую раньше просто бы наплевал.
      Он вытянет палец вдаль и как настоящий волосатый примется вы-числять расстояние до фигурки какой-нибудь окаменелой Святой Ма-рии, выбитой в нишке между контрофорсами.
      Пользительней, познавательней, жизненней книг не бывает! Три в одном. Мирчеловек в футляре.
      
      ***
      
      
      Ингр.6 ПРЕДИСЛОВИЕ ПЛАВНО ПРЕВРАЩАЕТСЯ...
      
      ...плавно превращается ...в повествование, Ёж ты Кэ-ЛэМэНэ.
      
      Теги иллюстрации:
      
      Язык, болтовня, Чен Ёкский, решётка Муз, кроватка двухэтажная, примерка пиджаков, море шрифтов, мама ЖУИ
       но уже давно идёт с самого-самого начала при.
      - Это такая шалость, - изволит так заметить веселый пакостник и эротоман Чен Джу 1/2Полутуземский.
      Подобных путешествий, каковое описано в этой книженции, ёк ма-карёк, ежегодно совершается тысячи.
      Бывают неизмеримо более экстравагантные экспедиции, но не каж-дые из них из-за ленности путешественников попадают на страницы самиздата, а ещё реже на стол настоящего цензора с прокурорскими очками на гневом изморщённом лбу.
      Ежедневная датировка событий поначалу была честной, потом слегка изменилась, потом исчезла совсем.
      Пусть тогда запомнят все Дорогие, Уважаемые, Внеземные Мудилы и Целомудренные Человечки. Пусть планктоны и мыслящие в туманно-стях Чёрные Дыры, читающие эти глиняные таблички знают: то, что описано здесь, случилось за три года до Шестого Конца планеты Земля.
      То бишь, была весна XXXY года, nach, что означает "вперёд на"! Дальше попробуйте сосчитать сами.
      - Откуда в море Ариала Нарроу, океана Таймса, островах Курьера взялись глиняные таблички?
      - Читаем дальше и не задаём пустых вопросов!
      
      ***
      
      Читателю мало что говорит фамилия Ченджу. Ещё меньше ему го-ворит имя Чен.
      Несмотря на созвучие имен, это совершенно разные люди.
      Чен Джу Ченджу - это Чен вымышленный и родился он совсем не-давно. Короче, это просто-напросто вредный и наглый Псевдоним Ту-земского, сросшийся с Туземским настолько, что уж и не понять где кто.
      То есть, это вовсе не тот известный всему Ёкску, а также половине Угадайгорода маленький и щуплый как сушёная килька, добрый и лы-сый напрочь от злоупотребления антирадиационными лекарствами Настоящий Чен. Настоящий честный Ёкский Чен самым бессовестней-шим образом живёт в историческом городе Ёкске. Он спит на верхнем ярусе двухэтажной кроватки, притворяясь Звёздным мальчиком. А, соб-ственно, зачем ему притворяться - он и есть Звезда. Только корейская. Портняжная. Швейная. А Звезда всё равно. В отличие от яркого, нахаль-ного и прямого как след кометы Звёздного Мальчика, немальчик Чен с тридцати лет стал спать во втором этаже детской кроватки. На первом этаже у него склад готовой портновской продукции. От непомещения в этаж целиком звезда звенящего зуда лежит изогнувшейся в скрипичный ключ:
      
      ...на нотном стане будто бы с рожденья
      и та-та-та-та .........будто бы людей
      и та-та-та-та ......... будто в окруженьи
      ...жемчужно белых простыней...
      
      Не фонтанист стишок. И некогда его шлифовать: проза Чена глав-нее, а главное всегда толще стиха.
      Чен Ченджу - Псевдоним и реально живой Полутуземский, слив-шийся с Псевдонимом Неразлейводой, проживают в обыкновенной, раз-ве что с тёплым полом, угадайгородской квартире чуть выше уровня тротуара.
       Чтобы заглянуть в квартиру Чена Джу надо неприлично низко под-прыгнуть. Или вытянуть, наклонив, шею Третьжирафом. Или, переступив решётку приямка, приподняться на цыпочки и попробовать превра-титься в Стеклолоба.
      Если и удастся прислониться, то не получится увидеть.
      Прежде всего, надо помыть окна, иначе прыжки с прочими колеба-тельными движениями пойдут насмарку. А ещё не Первое мая, чтоб их мыть. И не проявляют инициатив молодые подружки Чена. Ибо не роди-лись ещё те волонтёрши, которые полюбят Чена настолько сильно и по доброму, чтобы драться за право мыть его окна. Сумерки в сознании. А зря. Воздалось бы всякими местами.
      Прислонить лоб не удастся тоже, потому, что окна Чена Джу защи-щены необычайной красоты решёткой. Рисунок её похож то ли на кри-вую, бесконечную лесенку, ведущую в небо, то ли на спуск для небожи-телей (бесплотных проституточек - муз) в квартиру Туземского.
      Комната, кухонка и сортир в квартире Настоящего Чена - полновес-ном примере экстремального авангарда - по прихоти хозяина не имеют перегородок.
      Экстравагантно расчленённый интерьер объединён общим запахом, неразъединяемым на части даже умной системой вентиляции маде ин ЗАО "Sapach&net".
      Настоящий Чен из Ёкска, в отличие от Чена-Туземскоге не имеюще-го сверхдостатка, имеет экзотически медный сервиз. На завтрак ест красную соль. В обед хрумкает наперчённую морковную стружку и не-многочисленные дары личного его Северного моря.
      (А я догадался: "Холодильник, ё моё! Тож мне гиперболист хренов, а сам тыквы пустей!")
      ...Чен не чурается чайных церемоний с трёхкомпонентным куско-вым сахаром.
      Ещё он безнадежно глюх, тюп и невежлифф на оба уха. Загибает тут автор. Чисто для словца!
      По причине последних трёх укороченных форм длинных глаголов Настоящий Чен из Ёкска никогда не переспрашивает собеседника. На любой вопрос Чен, не заморачиваясь и совершенно не стесняясь, даже если выскажется невпопад, отвечает исключительно утверд. частиц. и нареч. типа "да" и "конечно".
      Иногда Чен пользуется утончёнными синтаксическими конструкци-ями, отработанными в студенческих кельях ёкских гуманиситетов; таки-ми, например, как "а позвольте сделать отказ невозможным" или "а разрешите-ка ненароком с вами согласиться", подразумевая: "а потом уж только соизволить взаимно познакомиться в постельках".
      В просящих чего-то глазах Чена практически всегда безысходное: "не изволите гневаться, но я nichua не понял и никогда ужо теперча со своими буркалами, однако, не пойму. Да и к чему мне теперь всё: про-щевай, счастье-мать, наливай доверху".
      Чен Ёкский широко пользуется редкими и великими словами "от-нюдь" и "однако", которые вовсе не означают отрицания. Они предпо-лагают детальное обследование вопроса, а также изучение связей и непохожестей между сиими древними словами.
      Они свидетельствуют о некоей, совершенно нелепой в наше время жуковско-пушкинской утончённости и жеманности эпох Кати и Лизки Великих, с которыми, "однако и отнюдь", Чену видеться не довелось.
      Занудные слова "однако и отнюдь", весьма распространенные в Ёкске, пожалуй что могут говорить о некоторой значительной культур-ной среде, привнесённой в этот город ссыльными интеллигентами с их доблестными жёнами, грамотными заводчиками и купцами. Они охотно восприняли нравы свежеприбывшей из Цивила элиты. Более того, они общались, иной раз приглашали на танцы с пельменями, с ухой и мазур-кой. И звались отпрыски высоких и богатых сословий к свадебным вен-цам чаще обычного. Чаще стали бегать по улицам кони с цветами и лен-тами в волосах-гривах. Чёрный человек в котелке, с белым бантом в лацкане полюбил новую свою работу: стоять по сентябрям на ступенях дрожек, засовывать руку в подарочную корзину и нагребать там, и сы-пать оттуда веером разлетающиеся банкноты. Рады граждане, рады нищие, веселятся детишки и довольны родители: нежданно-негаданно в доме их появится горячий супище с курищей, а некоторые - самые лов-кие родители - с такой царской оказией даже смогут отложить на чёр-ный де... да днесь ты ж балашов еси.
      А если развернуться сгоряча и пошире, то можно замахнуть на гипо-тезу, в которой прародителем данной культуры и этих двух редких слов мог быть некий старец-отшельник, каковой по некоторым слухам и фак-там мог быть самим императором - дармоедом, некогда сбежавшим в глушь от не по фигуре пришедшегося ему трона.
      Трон, как известно, неудобная в обращении штука: штука требует неустанной работы, трон накладывает непосильную ответственность перед согражданами.
      Если рассуждать далее о заманчивой силе "отнюдя и однака", - это дьявольски, изощрённо обтекаемые слова, которым даже нет перевода на другой язык.
      При всей их исключительной принадлежности к знати, даже г-н Бе-линский, рассуждающий о бессмысленности жеманства в литературе и поэзии (по современному "литпаркур"), сам, собственной персоной применял эти словеса не раз. Что же тут говорить о маленьком человечке Чене!
      Частенько, не расслышав ровно ничего, и, вместо того, чтобы хотя бы что-то ответить, и если даже исключить всякие отговорки типа "от-нюдей и однаков", Чен, не мудрствуя лукаво, хохочет уморительно. Булькающий колокольчик Дзень. Есть такой? В Ёкске есть. Но: всего один!
      Он, будучи совсем небольшого ростика, едва совместимого с огром-ностью щуплости, следовательно лишённым возможности дать сдачи, во всякой фразе и вопросе собеседника подозревает исключительно доб-рую шутку. А шутка - такая вещь, которую достаточно оценить, а отве-чать на неё не требуется; реагировать мышцами скул тоже не обязатель-но.
      Можно, маскируясь под улыбку, вслух обматерить Чена. И Чен съест, потому что читать по губам его не учили.
      Кто скажет плохого глухому Чену из Ёкска, сладкому как спелая тыква и радостному как невинный, но обиженный Россией корейский преступник? Его защищают, потому как это приятно - защитить слабо-го. А слабенький гражданин в ответ одаривает молчаливой любовью, а иногда даже преданностью. Перед сном он - расслабляя верёвочку шта-нов - садится в раскоряку йоги; но не делается с того сильней. Это про-сто дань традиции.
      Талантливый по-заморскому Настоящий Чен шьёт гражданам Ёк-ска дорогущие пиджаки, брюки и жилеты из качественнешего европей-ского сырья, по лучшим иностранным выкройкам, выписаным по почте с Парижа, а бывалычи и из самого Лондона.
      
      ***
      
      Как-то, а точнее, ровно 8 мая 2009-го года, буквально накануне отъезда Полутуземского за границу, по-ёкски скромный и не по-угадайски богатый Чен в составе группы наглых интеллигентов, воз-главляемой дизайнером, автором и соавтором местной архитектурно-художественной лепоты Жоржем Кайфулини, стучался ночью в гости к начинающему графоману. Фискалили партизански в стёколко, приняты были в дверь по-монастырски открыто, по-царски радушно, диплома-тично по-свойски.
      Тогда Туземский ещё не обзавёлся псевдонимом, считая что... Впро-чем, он и не догадывался даже, что
      без псевдонима хорошей книги не напишешь (!!!)
      И попили они тогда все вместе простой белоозёрной водки от Иван-да-Марьинского ликёрводочного завода. Посидели по древней русской прихоти на чемоданах. Не забыли добавить за Победу.
      Хрупкие ручки Настоящего Чена, дрожа от немыслимого напряже-ния, занесли в квартиру крупногабаритный и при этом эксклюзивно скрученный предмет.
      Предмет по причине развёртывания оказался флагом.
      Универсальный чёрно-пиратский флаг, принесённый Ченом в Ки-рюхин дом, изначально был сооружен его дружбанами для поддержки некоей команды: в какой-то особо редкой игре, про которую Кирьян Егорович даже слыхом не слыхивал. А также для попутного предпразд-нования Дня Победы. А тож "для понтов обыкновенных" в прогулке по ночному Угадаю с целью привлечения в интимсети ночных бабочек ав-тохтонной закваски.
      Кроме того флаг был успешно применен для разгона несанкциони-рованной демонстрации майских жуков, прилетевших в избытке на праздник слегка преждевременно и привлечённых на бесконечные набережные реки Вони пробной иллюминацией упомянутого дизайнера и мастера городских подсветок Жоржа Кайфулини.
      "Ещё не Чен", а только-только начинающий графоман 1/2Туземский в то время и не думал писать никакого романа. Он только что завершил, а вернее скруглил повесть про ЖУИ на половине, то есть на кульмина-ции, если так можно назвать тему хаотической ёбли с поркой ремнями виноватых задниц и крушением личной мебели. Работа такая утомила его. И он решил позволить естеству его отдохнуть. А лучше всего отды-хается за границею - там подальше от начальства.
      Чуть пораньше - да что пораньше - практически одновременно, а позже окажется, что и весьма кстати, к "Ещё не Чену" зашла переканто-ваться по старой привычке иногородняя Мама Жуи, оказавшаяся по вине неустроенной дочери без ночлега .
      Понимающие кратковременность и редкость сексуального момента в личной жизни Кирьяна Егоровича, и потому лукаво ухмыляющиеся товарищи, попив почти-что на ходу, - кто чаю с ванильным пряником, - кто водки с волосяным занюхом, как бы нежданно-негаданно засобира-лись по делам.
      Произведя на скучающую Маму неизгладимый эффект чрезвычайно интеллектуальными посылами и исцеловав ей руки по локоть, товарищи Жоржа прихватили с собой на память сытного ужина три четверти ка-пустного кочана. Кочерыжку Мама оставила себе на завтрак. Исчезая с глаз долой, гости забыли прихватить некурящего Чена, который, поко-чевав по туалетам и рассмотрев кирьянову недвижимость с вставленны-ми в неё музейными экспонатами, мирно расстелился под диваном. Да так и заснул с погасшей трубкой в "устричной щели корейских уст".
      Примерно через полчаса кэптан д'Жорж заметил пропажу. И снаря-дил поисковую экспедицию. По первому же требовательному стукотку в стекло, не испытывая особых затруднений, Кирьян Егорович с Мамой ЖУИ подали испрашиваемое тело выпрашивающему опекуну, просунув щуплого человечка сквозь прутья знаменитой лестницы муз.
      Могучий Жорж вставил отыскавшийся и бесценно живой груз себе подмышку. Галантно раскланявшись перед собственником аж двух окон в первом этаже полунемецкого дома и прилабунив Чену чепчик-котелок "чарли", удалился в окончательность.
      
      ***
      
      Скорей всего в спешке, но, может быть, в качестве подарка (вымо-тавшийся Кирюша в тот день был слишком слаб умом, чтобы запомнить причину) знаменосец и портной Чен оставил в прихожей графомана нечто похожее на флаг.
      Нечто представляло собой комбинацию из дубовой гардины про-шлого века, окрашенной фломастером "под некогда модное мербау", и суконного полотнища с намалёванными на нём скрещёнными костями и улыбающимся черепом на фоне пиратской тьмы. Череп до чрезвычайно-сти похож на автопортрет лысого знаменосца. Из такого флага не по-шить рубашки Кирьяну Егоровичу, ибо водянистые краски такого чере-па не годны для жестоких ручных стирок, которые применительно к но-сибельным тряпкам употреблял хозяин дома.
      Томящаяся похотью Мама Жуи, не дождавшись окончания кирья-новских сборов, угомонила страсть. Укутавшись кринолином, скрестила ножки в недоступный замок.
      Наспех собрав дорожную кладь и даже не перебросившись с Мамой Жуи любовью, - за дефицитом времени и ввиду неудобности располо-жения замковой скважины, - графоман примостил негабаритный нечто-флажок в единственно свободный (свадебный) угол. Он прилёг вымо-танным каликой перехожим на холодный по-церковному пол, подсунув под затылок вместо подушки рюкзачок с предметами утрешной надоб-ности. Где он теперь этот знаменитый рюкзачок? Окончит ли свой зна-менитый путь в музее краеведения? Там ему самое место!
      Поглядывая ежеминутно в мобилу с малонадёжной петушиной функцией, графоман с утреца само собой встрепенулся. Он смахнул с лица грёзы водицею бездушною, ледяною. Он наскоро вздрючнул тель-цем неутешным. Разбудил Маму, удовлетворившеюся сном, не запят-нанной грехом утрешним и ночным, потому довольною донельзя.
      Не доверив Маме ключей от дверец железных (мало ли что), Кирьян Егорович спешно умчал за иностранный рубеж.
      Мама помогала нести заграничному путешественнику матрас то ли матрац. Матрасц по причине негабаритности в машину помещён не был. Кирьян Егорович съел обиду молча, и спал в дальнейшем как придётся.
      
      ***
      
      В мгновение ока промелькнул кривой Месяц над чужестранными горизонтами, влача за собой ничтожные, усталые от борьбы с вояжёра-ми, скрюченные в пятидневные спиральки обрубки жал.
      
      ***
      
      Вернувшийся из дальних странствий усталым, но довольным, как после школьных каникул в фамильном огороде, Кирьян Егорович озабо-тился поручением, отпущенным сверху коллегами. А именно: графоман должен был по горячим следам, и не с кондачка, а с любовью и эпитета-ми донаписать художественное сочинение о только что по добру по здорову закончившейся экспедиции.
      Идею написания сочинения выдвинул сам себе 1/2Туземский задол-го до поездки. На одной из иностранных посиделок неосмотрительно засветился вновь. Он хотел стать знаменитым. Он был расстроган че-тырьмя литрами. Воодушевлён бельгийскими устричками. Подзадорился адюльтером с аппетитными женщинками неодинаково заграничных национальностей, горячо, зазывно, провокаторски сидящими на расстоя-нии эрегированной ноги.
      Он ослаб духом и излишне фантазировал, забыв о пользе умеренно-го сопротивления.
      Товарищи идею ратифицировали. Но началось с другого:
      - Не смогёшь!
      - Блёй буду!
      - Спорим!
      - Мадамы, разбейте спор!
      - Что, что?
      Объяснили. Мадамы не поняли, но и не отказали. Спор разбили жен-ские ручки.
      - Может, теперь это?
      - Что это?
      - Ну по махонькой! Чики-чики. Поматросим. И разойдёмся кораб-лями-яхточками. У нас бабло есть.
      - Нет-нет! Что вы! У нас дома мужья-капитаны, детки-юноши, юнги, не поймут они.
      - А если быстро, ну как черепашки?
      Кто же не согласится на черепашек!
      Почерепашили да и разошлись по обещанному.
      Фаби уже появлялась на горизонте. Но в ту ночь спала в отдельной гостинице. Потому пацаньим приключениям не противилась.
      
      ***
      
      Фигуру произведения доверили определить инициатору. Не хватало условий.
      - Чтобы было не хуже чем "Трое в лодке", тем более что нас тоже четверо, - это единственно первое из блюд, чем потчевали, напутствуя писателя, друзья.
      Список аргументария убийственен по множественности и по точно-сти совпадений. Их в описи аж два и каждое - единственное. Первое уже сказано: чтобы не хуже. А оно не хуже. Единственное второе, а это "псина в лодке", слегка не вписывалась, ибо четвёртым в кампании был православный человек, а не глупый домашний скот Монморенси. Фаби покамест не засчитана.
      Он (православный) отчасти слыл несмышлёнышем, отчасти являл собой тише травы и чуть выше воды молодого человека по имени Малё-ха (он же Малюха) Ксаныч.
      - Опа, про траву, пожалуйста, поподробнее, - сказал Бим, едва про-читав эти строки; и тут же напросился соавтором. - А вообще, если ты следуешь стопам реализма, а не плутовству букв, то я бы на этом этапе написал "тише воды и ниже травы".
      Кирьян Егорович согласился, но сторнировать не стал. Против Клапки Кирьян Егорович вообще ничего не имел.
      - Пусть не комично, но пусть будет хотя бы правдиво! И в масшта-бах заставляемого нами очерка! Много нам не надо, главное и третье единственное (второго третьего в той столовой не наливали) - БЫСТРО!
      В такой форме изрёк своё пожелание жутко святой праведник Жан Жаныч (Ксан Иваныч - французск.), напрочь уверовавший в неспособ-ность Кирьяна Егоровича вживую шутковать и внекнижно улыбаться. Тем более в компьютере, а не в бумаге гусиным пером. Тем более после пережитых закордонных злоключений, усеянных взаимной руганью и эпизодической ненавистью. Так ракушки порой насильничают кильва-тер затонувшего по нечаянности корабля дураков.
      - Имя кораблю как? - спрашивал назойливо Бим-читатель и поначалу скромный критик.
      - Тебе какая на...й разница?
      - Ну прости.
      - Вот так-то! Зануда!
      - И про "ТЕ" не забудь...- ТЕ, - в каждую встречу напоминал Кирь-яну Егоровичу Бим-Нетотов Порфирий Сергеевич.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      Ингр.7 ПРО "ТЕ" НЕ ЗАБУДЬ-ТЕ...
      
      Теги иллюстрации:
      ТЕ, круговое движение, небесные Машка и Катька, рулоны текста
      
       иму Сергеевичу нравилась задумка с уважительной при-стройкой "-ТЕ" к заднему фасаду глаголов повелительного наклонения единственного числа. Вовремя приляпываемая либеральная пристройка помогала выкружить даже в тех горячих ситуациях, когда разговоры шли на повышенных тонах и все обращения осуществлялись на грубое "ты" (козёл, идиот, сука распоследняя, блЪ).
      А также Биму импонировало и грело душу тела уёмистое словечко "клумба", которое спонтанно родилось где-то на полпути и "вдля спро-ку сжотом" виде обозначало "любое круговое движение" по трассе или улице независимо от диаметра огибаемой колёсами окружности. Огиба-емая окружность составляла размер в два пи и, как правило, охреневаю-ще малого Rадиуса.
      Термин "круговое движение" произносится категоричными навига-торшами - иностранкой Катькой и русской Машкой с некоторым пре-небрежительным оттенком. По их мнению, круговое движение из типо-вого набора - примитивнейший элемент дорожного испытания по срав-нению с прочими трюками мат-анализа, достойными профессоров биро-биджанского конного цирка.
      - "Кру-го-во-е дви-же-ни-е"... - едва шевеля мозгами и долбя смёрзшиеся губы изрекает далёкая космическая дама. Вставить бы ей в трахею ускоритель! Шлёпнуть бы её в трахало!
      При этом Машка словно камнедробилка по ошибке жуёт металличе-ский огурец. При этом вертит двенадцатью телескопами (она много-рукая Шива) и сидит сразу в четырёх спутниках (она миллиардерша и катается за свои).
      Она частично отвечает за культурную заграницу. Она сердится оттого, что все русские едут за рубеж исключительно для того, чтобы жрать водку: "Они "ду ист, зи зинд крайне тупой рашен дядькен".
      Для большего понимания её слов ограниченными людишками, едва тащущимся в своих крохотных коробочках по планетной поверхности, она произносит скверно вызубренный текст по слогам. Так дают диктант для полных идиотов (сиречь американских шулеров и русских неграмот-ных, скудоволосатых мужиков, оседлавших едва подсильный им колёс-ный механизм передвижения).
      Машка на самом деле не русская. Она на самом деле всего лишь де-шёвая переводчица на русский. Она не проститутка, но она презирает русских шоферов, русский синтаксис, русский метод расстановки знаков препинания и русские окончания падежей. Тем самым испытывает не-безграничное водительское терпение. Она (сука, сука, ладно, пусть про-сто маленькая, вредоносная, но чрезвычайно симпотная сучка!) напряга-ет не только человека за рулём, но и ему соболезнующих пассажирофф.
      Фразы на окружностях формируются ею до того неторопливо, что на произношение номера поворота у неё, как правило, не хватает то ли времени, то ли желания.
      Сидящие в авто перебирают озвучиваемые ею номера по пальцам. Малёха декламирует вслух с запозданием по фазе: "Вот третий прошли сейчас будет четвёооооортый чёрт пап заворааааа да клёпаный же в лоб папа ну чт... зззаа... блЪ!"
      - Круговое дви-и-и... - заморачивается Машка.
      На окончание " - же-ни-е" Ксан Иваныч нужный поворот традици-онно промахивал. А по оглашению Машкой номера Ксан Иваныч из клумбы уже начисто вываливался. И естественно, что в другую дырку, и, естественно, что в самом неподходящем месте, что удлиняет суммар-ный путь. Порфирий ставит крестик в графе огрёбок маршрутного жур-нала. (У поворота на Бремен - это будет позже - в журнале кончатся страницы, и он плюнет в последнюю. Всё, заYбало!) Поэтому Бремен будет пропущен.
      Следующие сто метров поглощаются молча, угрюмо, расстрельно.
      Чтобы вернуться к истоку и попытать счастья ещё раз, надо или пропахать десяток километров до следующей развязки, либо тупо со-скользнуть в просёлки и продираться по залесённым местам, имея в ви-ду конечную цель. Их вообще-то две: это Эйфель и колонки в Гамбурге.
      Экономя время, съезжают в коноплю. (Из конопли в Амстере Фаби изготовит им нештяковые пирожки. Фаби в этом смысле мастерица ист).
      Джипиэс взбешён и начинает дрыгать местностью перед глазами Кирьяна Егоровича - главного навигатора.
      Кирьян Егорович утыкается в карту и, не понимая ничего в мельте-шащих жёлтых полосах, орёт: "Ксаня, ни хрена не видно, Катька (Маш-ка) блукавит!"
      - Чё так?
      - Спутник нас не видит. - И сексуально-поэтически предохраняет-ся: "Мы находимся в презервативе крон".
      - Выезжай в поле, - командовал тогда Порфирий Сергеевич. Вылазь "с своего гондону". Езжай туда вон, и стань там вон. Подумаем вместе. Машка покамест образумится. Выключай его, дранный, ист бучий джипиэс. Пусть перезагрузится.
      Послушный желаниям общества "неплохая мужчина Рено" некото-рым средним образом останавливалась.
      - Ну что, навигаторы, - говорил тогда (если пребывал в благодуш-ном настроении) Ксан Иваныч. Он почёсывает затёкшие хихи (да чё уж там: яйца и всё тут!) освободившейся от руления рукой, - опять в клум-бе спим... с Катькой?
      - С Машкой! - кричат.
      - Похер! На два часа говорите поворот? Без четверти, да? Матушки ваши перематушки, бля!
      - Мы всё по часам делаем, - говорит Бим, - ты, брат, тоже повинен. Ты нам брат? Или стреляло чекистское?
      - Повинен? Стрелки, господа, поменяйте! Пол-второго, четверть пя-того! Куда теперь ехать? Возвращаться будем или постоим? Кирюха, часу хватит, чтоб перезагрузиться?
      - Пять минут. Я в том, про что говорите, НЕ ПРИ ЧЁМ!
      - Может пивко на опушке начнём пить-бля?
      - Сами виноваты, сударь Ксан Иваныч, - говорили ему навигаторы. - Вот куда неслись? Просили ведь, гоните потише, клумба слишком ма-хонька.
      - Клумба, клумба! В Saibali - вот где делают ваши клумбы!
      - Понатыкали. Да уж.
      Так и есть. Иностранцы, жадные на светофоры, повёрнуты на ис-ключении перекрёстков, заменяя их миниатюрками круговых развязок. А самыми маленькими клумбами славились соответственно ничтожные размером государства: Нидерланды, Швейцария, Австрия. (Им не в обиду сказано. Простите, государства).
      - Заранее надо предварять. На опережение думать. Форсмажор нам, зачем, nach, придуман? - учит Ксан Иваныч.
      - Мы орали даже, а не предупреждали. Горло криком драть? Нас нужно слушать, а не Катек-Машек разных, - возмущается галёрка в едином порыве.
      - Не поймешь, кого слушать: этот, блЪ, не в адеквате, Катька - тор-моз, Кирюха... ну ладно, Кирюха иногда бывает прав. Малёха в рот воды набрал...
      - Слухайте меня! - кипит Кирьян Егорович. - Последнее слово все-гда моё. Я в навигации главный! Бим просто помогает... он второй штурман. А я первый. Малёха третий. На случай, если мы с Бимом за-снём.
      А такое бывало. Салон доверху забит пивом. А пиво расслабляет дорожных труженников.
      Ююю. На самом деле это точки.
      
      Ленностью и ненавистью залита сцена всеобщей насупленности. Затянутая сцена всеобщей насупленности. Насупленностью затянута сцена, и все в общую насупленность затянуты. За занавесом - насуп-ленные. Затянута сцена и потому даже читатели втянуты в насуп-ленность. Занавес. Хорэ!
      
      - Прочли?
      Ровно столько времени психично молчали пассажиры.
      Ююю. На самом деле это опять точки. Ю не я, она (Юля-баба, юшка-кровь, юла-вертушка) с точкой в одной клавише. Отсюда путаница с Э (эпизодами).
      
      - Да, quёvая тут планировка, - размягчает обстановку Ксан Ива-ныч, словно сдавшись, - клумбы-бляди на каждом шагу.
      Тишина прервана новой волной потасовочного спора.
      - А не мы проектировали! - резонно отвечают Бим с Туземским.
      Инцендент до очередной издранной-переиздранной крепким рус-ским словцом клумбы, исчерпан.
      И то верно: Бим и Туземский, а заодно и Ксан Иваныч были всего-навсего угадайгородскими волосатиками, а не планировщиками ино-странных дорог.
      Правда, были они волосатыми не простыми, а с погонами. Типа, ес-ли сравнивать с армией, то где-то на уровне от майора до подполковни-ка; если судить по волосам, то с косами до пят.
      Ну, уж, а если настроение у Ксан Иваныча было похуже, а не дай бог, если Ксан Иваныч в тот момент уже был чем-то до того накручен (например, очередной разборкой с Малёхой или лекцией о вреде распи-тия алкоголя на заднем сиденье) и соответственно возбуждён (а это слу-чалось чаще, чем на Ксан Иваныча снисходило благодушие с времен-ным прощением нетрезвости), то Кирьян Егорович с Бимом получали по полной. Вот один из перлов, запечатлённый неподкупным диктофоном (тогда он был ещё цел):
      - Так! Клумбу просрали, мазохакеры фуевы! (Диктофон трещит от вогнанных в него децибелл). Куда смотрим, господа хорошие? В до-нышко, блЪ?
      
      ***
      
      "Господа" в понимании Ксан Иваныча имели только два оттенка: чёрный и белый.
      Контрастные оттенки чёрного применялись по ситуации.
      Протестовать и оспаривать в такой момент чёрный оттенок, дабы не огрестись чернее чёрного пYздюлями, было небезопасно: каждая авто-клумба обозначала испытание терпимости. Клумбы, словно ключи от тюрьмы, открывали те страницы воровского лексикона, в которых по-рой обозначались и начинали сверкать неожиданностью новые клички штурмана и его советника и подсказчика (ранг правой руки) Бима.
      Ксан Иваныч будто наизусть знал "Книгу Тюрем" и пользовался этим знанием на полную катушку, не разбирая должностей и гнобя архитектурные заслуги перед Отечеством.
      Малёха в этой тюрьме служил надзирателем и оскорблениям не подлежал. Его позволялось только ласково журить; а журить по на-стоящему позволялось только папе.
      Малёха был "на измене", как говаривал Бим.
       - На воспитании путешествием, - поправлял справедливый как ма-тематическая константа К.Е.
      
      ***
      
      - Только не очерк, - слегка горячился графоман Кирьян Егорович, беспокоясь о конфигурации произведения, которое в будущем должно принести ему всемирную славу и верный денюжный запас на могилку с мраморной крошкой в бетоне. (Полн. назв. шлиф. мозаич. бетон. сам. распростр. отдел. матер. полов - Справочн. совр. материалов. 1961 г. изд.).
      Естественно он знал, что лавры и деньжонки свалятся не сразу, а немного погодя - после легитимного этапа оплёвывания и ношения христонашипованой шапки страстотерпца. При всём при этом он - заяд-лый матершинник, извращенец фактов и неотёсанный срамоциник; сле-довательно судьбу себе готовил известную.
      
      - Я вам не Антон Павлович, чтобы коротко писать, - возмущался Кирьян Егорович. - И не Мокрецкий. (Мокрецкий, повторяем, - славный наш угадайский журналист. Ему ещё попадёт за комментарий и за Джойса тоже). И не добрый, а правдивый и реальный. Напишу вам по-весть... Стоп! Нах повесть. Не впишемся. Много всего, вот смотрите.
      И Кирьян Егорович перечислял, загибая пальцы:
      - Девять стран, блЪ. Плюс Россия, блЪ. Плюс Белоруссия, а она большая, блЪ. Плюс Татария, блЪ. А хуже их, блЪ, гаишников в мире нет. Сами знаете.
      Словно внимая предсказанию Кирьяна Егоровича, список приклю-чений, напрашивающихся в роман, расширился благодаря изменению план-маршрута генералом. Добавляя себе сроку, К.Е. перечислял:
      - А Хельсинский паром один чего только стоит, а Киль, а Гамбург, а Прага, а Люцерн, а Брюгге! А кемпинг Зибург с голыми нидерландскими задницами. А как я на унитазе санитарного домика ночевал за своё же бабло? Все помните?
      - Ну было, - говорил Бим, - ну прости меня, а. Ты же ведь ещё тогда простил, правильно? Чё вот два раза по одному месту, ну, а-а-а?...
      За вопросом с троеточием (а троеточие само по себе уже предложе-ние) - десятки достойнейших событий, просящихся в великую литерату-ру, а вобще-то нацеленных на собирание коллекционно ржавых гвоз-дей.
      А ещё надо бы грохнуть карлика, отведать Фуй-Шуя, купить задар-ма шедевр Селифания, шмякнуть девчонку из Того, утопить Шона Пена, порадовать проституточкой Гоголя, выпить по паре бочек на каждого, пообщаться с пьяным призраком Гитлера, Порфирию съесть в одиночку кастрюлю улиток, Кирьяну Егорычу - писателю заплутать в бельгийской тайге и понырять в болоте, Биму упасть со стула в швей-царской церкви, поболтать с наркоманочками Брюгге, отловить в Люцернском озере лебедя, накормить уточек и приподнять их плавучий домик, спасая от наводнения, переплыть и обрызгать через перила Балтийское море, позубоскалить меж собой в Мамлинге, уфотографировать Лувр на фоне Бима, выпить фонтан Найнтринквассера, сциллить в Хофброе картинку однофамильца Гёте, промокнуть под сущим ливнем то ли в Любеке, то ли в Ростоке (К.Е. путает эти приморские городишки, поэтому, доаерив себя кирьяновскому джипиэсу, команда чуть не промахнулась с портом), далее дать бомжу украсть фотоаппарат, подраться с чешскими землеко-пами, помочить коленки в майском Северном море, проглотить с хво-стами сорок шесть волендаамских селёдочек, посмотреть футбол с немецкими фанами, потерять в Праге, Париже и Амстердаме Малёху, посолить памятник Кафке и побить на нём скорлупу, насрать на Амстер-дам вообще, заменив город Амстердам посиделками на одном месте с девятиградусным Амстелом, кушая фабины пирожки, куря купленное в чёрном кафе, поболтать с нидерландскими пидорами они же передвиж-ные строители-халтурщики, поковыряться в их жопах теоретически, поддаться на провокации бедного чешского шпиона Вовочки, прожива-ющем в Люцерне, потом заставить его отработать поваром и выделить ему же еды и денег на проживалово.
      Про Вовочку вообще надо писать отдельную повесть. Правительст-во не в состоянии оценить Вовочку за достойное пополнение страниц "Шпионского искусства Чехии".
      (Путешественники готовы побожиться, что всё, что перечислено, так оно и есть).
      И так далее... - какая, nacher, повесть!
      У Кирьяна Егоровича башка пухнет только от перечисления горо-дов и героев, не говоря уж о сохранении детективных традиций:
      - Роман будем писать, - повторял он как попугай. - РО-МАН! Рома вздрогнул, извини и Рим-город. Римм уж не живой, но теперь ты, друг, увековечен на века. Друзья поймут. Читатели спросят. Кайфуллини рас-скажет в Энтиви и по Рентиви. Уже говят микрофон и пишут команди-ровочную бригаде. Дорого обойдётся романчик телевидению. Хоть TV не виновато. Роман, сокращенный до попурри и размешанный до сбор-ной солянки. Про "-те", дорогой Порфирий Сергеевич, обязательно вставлю. И не для вас, а для всемирной справедливости... Пусть заграни-ца знает, что про них думает средняя часть Азии. Средняя часть Азии по мнению Кирьяна Егоровича, это как раз Сибирь-родина.
      - Белоруссия это не страна, - поправляет Бим. - Это батька Лука-шенко. Про него можешь не писать и в список покорённых стран не включать. Меньше будет на полста страниц. Мы же знаем, что ты разве-зёшь... Любишь чоль Лукашенку?
      - Как, как?
      - Дык к стенке бистро каком прислоним. Хкек! - и Бим прикрыл рот ладонью, чтобы не слишком горько обидеть Кирьяна Егоровича.
      - Мы не азиаты, - говорит дальше Ксан Иваныч. - Монголы - азиа-ты. А мы евразийцы.
      - Посмотрим, какие мы будем евразийцы лет через пятьдесят. На Китай внимательно посмотрите. До Урала глаза у всех сузятся. Мирным путём, - возмущается Кирьян Егорович, который не желает своим детям, внукам и правнукам восточных жен и мужей, а также он сочувствует своей стране в целом.
      Бима успокоило обещание про вставку в роман частички "-те", ви-димо, это было одним из самых приятных впечатлений от путешествия и волшебной формой, после которой любой смысл самой гнусной фразы приобретал пусть не честно заслуженный, но зато извинительный отте-нок.
      - А что? Роман так роман. За язык вас, Кирьян Егорович, ведь никто не тянул, - сформулировали, подумавши, добрые друзья.
      - Ты какую по счёту пьёшь?
      - Шестую.
      - Я седьмую кончаю.
      - А я восьмую! - Это аргумент победы.
      И ненадолго отстали.
       - Только своё имя сократи до "К.Е.", - сказал Ксан Иваныч. - А то на него ещё плюсом полста страниц уйдёт. А Порфирия Сергеевича для краткости бумаги назови просто "Бимом".
      Кирьян Егорович согласился на короткого Бима.
      "Бим. Бим. Бим".
      - Бим, ты доволен?
      Но иной раз спорили между собой на пивных планёрках Бим Серге-евич с Ксан Иванычем на тему "Подведёт К.Е. товарищей, или нет". Очень уж им хотелось проведать о себе как бы со стороны побольше. - Спорим, что не напишешь книгу. Всё это твои понты. - Спорим, что напишу, - говорил Кирьян Егорович.
      (Читатель уже знает, что К.Е. не подвёл и спор выиграл, раз он до-брался до этой фразы. Но наши-то герои ещё не знали! Они даже не знали, что на самом деле являются героями - и книги, и по жизни... столько всего испытать и вернуться живыми... С их характерами нужно сильно постараться).
      - А вы себя всё равно не изведаете, - говорил К.Е. - Я вас там за-маскирую. И приукрашу... И обострю. И добавлю лишнего. Чуть-чуть, самую малость, для перчику. И не оскорбляйтесь, блин. Это литература, а не диктофон.
      - А-а-а... Подслушивать что ли будешь? - и Ксан Иван вновь кло-нит голову, и снова вопросительным знаком. (Других поз головы на про-тяжении всей книги он не знает).
      - Боитесь проколоться словом?
      - Нет.
      - Ну и вот... если не боитесь... Что я хочу сказать-то: если хотите очерк... для вашего дурацкого интернета, чтобы перед бабьём покрасо-ваться, - сами себе чиркайте очерк, а мне до этого дела не станет.
      Покривил душой Кирьян Егорович: - первые же свои мокрые опусы стал развешивать и сушить на мировой паутине.
      - Читает народец, - радовался он как ребятёнок. - Только что-то отзвуков маловато. Совершенно никак нет комментариев. В чем-ять, дело? Где окаянный корень зарыт? Пенки-заголовки снимают, а навар-то весь внутри. Дефектив если надо - слюнявьте Марью Бобцову. Про любовь, что ли, маловато? Или жареного на тарелочке? Ybalni поменьше, невинных страстей поболе? - так что ли? Не соединяется никак. Маты подчистить? Тоже мне... застеснялись, понимаешь. Как членом волтузить каждую ночь - это типично, а как хер увидят на бумаге - уже не нравится. Художники на простынях! От слова ху. Один сквозняк головной! Ханжа - шаг вперед! Мы, БлЪ! И полстраны шагает. Призывников в Чечню! Есть кто против?
      
      ***
      
      - Ничего, наша нигде не пропадала! - утешал себя К.Е., поостыв, и выскрипывал - знай себе - звук пера, елозя мышкой по коврику.
      Интересно было Кирьяну Егоровичу вот ещё что: - как вот посту-пать с теми шуры-мурными и прочими неблаговидными поступками своих друзей, которые творятся ненароком и с радостью, а потом весь этот "ненарок" хочется утаить? С мешком в воду и с вежд долой? Вставлять в роман, безбожно врать, украшать или тупо многоточить?
      Вопрос сложный. Вся книжка покрылась бы многоточиями. Как зо-лотой псалтирь под стеклом - серым мушиным сраньём.
      - Будь, как получится, кривая - она выведет, - гладил себя по го-ловке К.Е.
      Как настоящий мэн он задумывался о влиянии будущей солянки на судьбу последующей дружбы. Он думал также о судьбах литературного мира, который после пробы его солянки круто и всяко должен был изме-нить вкусовые предпочтения и снова начать вставлять вуалированный мат. Такова жизнь на Земле! Что ж её игнорировать в части норматива?
      Что его солянка положительно или вплоть до наоборот повлияет на мир - он не сомневался ни грамма. Особеннно на литературный.
      Мат-перемат. А с этой временной составляющей как быть? Пригла-живать? Уничтожить начисто?
      И сам себе отвечал: "В тюрьму за сквернословие не посадят. Ну, пожурят немного, а сами всё равно втихушку прочтут. Ложечкой, мед-ленно, медленно... Станут бодаться критики - а мне это надо?"
      И отвечает за К-на Е-ча Чен Джу - а он немного предатель: "Надо, ять, надо. Только бодаться надо на первых страницах ведущих газет, а не на кухнях с женками! В пЪзду-борозду!"
      "В борозду!" - лишнее, по-старинному ёмкое выражение, не добав-ляющее никакого смысла сказанному и не делающее чести Великой Пизде.
      Но для солянки Чена Джу это как последняя капля финишного кет-чупа. Как восклицание серьёзно обозлившегося актера, играющего в триста тридать последний раз надоевшую ему роль бедняги Желткова и только что пристрелившего отечественную княгиню Веру Николаевну вопреки сценарию. После этого брызжет натуральная кровь и окропляет будто вишнёвым вареньем белое платье актрисы. Красиво! После этого спешно и непредусмотренно падает занавес, а ожидавшие привычной развязки партер и балконы разваливаются от грома аплодисментов.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.8 ТАЙНА ПСЕВДОНИМА
      
      Теги иллюстрации:
      Доблестные шкурки эпосов, флаг с черепом Чена, пули-дуры, пули-слова
      
       рузья Кирьяна Егорыча интересуются количеством. То-варищи его вообще любят количество.
      Качество их интересует меньше.
      По ихнему: мятое бабло - тоже бабло.
      К.Е. не такой: он любит выглаженные двухсотевровки и старается их экономить. А если и тратить, то в последнюю очередь.
      Тем более любить количество, наваиваемое не ими самими, а бес-платным трудоголиком Кирьяном Егоровичем совсем не трудно.
      
      ***
      
      За вырвавшееся бесплатно слово - а оно не воробей - как в любом базаре требовалось отвечать делом.
      
      ***
      
      В отношении реальности написания в меру несмешного и не особо длинного романа у графомана сомнительных колебаний нет: он на твёр-дую тройку с плюсом знал правила расстановки запятых. А это в рома-нописании едва ли не главное.
      В исполнении договорного срока исполнения редкой по бессмыс-ленности письменной угрозы человечеству он покамест сомневался.
      Но и плевал бы он на этот договор так же изящно, если бы за каж-дой непридусмотренной договором лишней строкой или просранным днём стояли твёрдые бонусы перекупщика. Качество запятых и точек в таком случае обещало бы перейти в количество бабла. Тем не менее, пришлось заняться расчётами.
      Ещё до начала путешествия написано тексту впрок страниц сорок. Прок вмещал предстартовое состояние и суетливый быт, вообще не имеющий отношения к круизу. Из пользы: лишние страницы очерчивали характеры будущих героев. (Эти страницы вы скоро станете листать не глядя по просьбе писателя).
      Что они (путешественники) - 100%-ные (правда, в будущем) герои, никто из них не сомневался. Каждый готовился на героя, примеряя доб-лестные шкурки эпосов, штудируя Сервантеса, Гашека, Рабле-Пантагрюэля, Джерома, Дефо, Свифта.
      Угадайгород, узнав готовящееся, взбудоражен не на шутку. А вдруг они стопроцентные твари? А вдруг они расслабятся простотой нравов и уронят престиж города Угадая, а за ним и страну в целом?
       "Характер" в любом романе - один из столпов книгонаписания. Поймаешь характер и сюжет уже не нужен! - так наивно считал Кирьян Егорович, прозаик, счётовод девичьих ошибок и поэт путешествий.
      Характеры на этапе подготовки он оставил: "Читатель заранее бу-дет знать, на что идёт". У Джерома уже в начале забивания дядюшкой гвоздей читатель понемного знакомился с племянником. Читателя в Джероме интересовало содержимое чемоданов, количество вёсел, длина верёвки и размер лодки. Полезные рецепты, печень, рецепты, состояние коленной чашечки, возраст Монморенси, - всё интриговало любознательного читателя в самой смешной книге двадатого века! Понятно дело, наша книга претендовала на век двадцать первый.
      Сорок заранее заготовленных страниц были неплохой форой Кирья-ну Егоровичу. Благодаря форе он спал совершенно спокойно и всё меньше сомневался за благоприятный исход.
      - Шестьсот разделить на сорок это будет пятнадцать, - следовательно, часть романа уже написана, - думал он.
      Когда за ночь приплюсовалось двадцать страниц, стало шестьдесят - это уже одна десятая. - Вау! Как быстро растут проценты!
      - Дотяну до ста через пару суток и станет одна шестая, - радовался он как ребёнок. - Какая скорбь человечеству и какой кайф в быстропи-сании!
      Бабы отвернулись от Кирьяна Егоровича. Кирьян Егорович враз ис-портился. Фаллос надолго спрятался в штанах и стал недосягаемым для правильного по светски, и паразитарного по божескому секса.
      - Подождут, - резюмировал он, считая пропущенное, не отходя от касс... от клавиатуры. - Книга теперь - моя самая любимая женщина.
      Выходило, что роман двигался со скоростью океанского, а то и воз-душного лайнера, а он в нём был водилой. Вождение лайнеров и вожде-ление в кабине не совместимы!
      - Нацарапаю с божьей помощью!
      Кирьян Егорович высчитал скорость написательского лайнера.
      Посчитав количество нужной информации, которую надобно было бы вставить в книжку (а набегало), и, сравнив этот объем с прочими тво-реньями мировой литературы, срок обозначился в семь месяцев.
      Расчёт производился нижеследующим образом.
      Кирьян Егорович перевёл свой объём в формат Кода да Винчи Дэна Брауна. У Кирьяна Егоровича имеется сказка Дэна с дырой в обложке. Через дыру попеременке голографировали то жёлтый череп самого Дэна, то всемирно известная улыбка психиатрической Моны, по неко-торым версиям списанной с зеркала самим маэстро.
      Кирьян принял Код Брауна-Винчи за эталон минимальной массы сравнительно ненадоедливого чтения (Mn). Кстати, книжка была доро-гой не за содержание, и не из-за толстой корки, а из-за дырки в обложке (то есть за бесплатный воздух) плюс цветная с объёмным голография.
      Далее Кирьян Егорович высчитал среднюю скорость чистого фор-мотворчества и перевёл его в идеальное время M/V=t.
      Добавил чуток времени (Td1) на правку текста, побольше на болез-ни и пьянства (Td2).
      Помножил итог на русский коэффициент Rln.
      Русский коэффициент Rln - это производная лени и нескладух. Рос-сийский Rln порой достигает абсолютной величины от двух до трёх.
      Роман писать это то же самое, что стройку строить. Кирьян Егоро-вич цифру Rln взял из опыта того строительства, которое он имел несча-стие наблюдать лично и регулярно.
      Получившийся срок написания никак не бил с графом Львом Нико-лаевичем в плане пресловутых Войны и Мира.
      - Долговастенько писал старичок.
      Поскребя за ухом, Кирьян Егорович решил, что Лев был по большо-му счету не виноват: в то время не было компьютеров, убыстряющих процессы расстановки букв и зн.преп. даже с учетом последующих пе-реписок. Жена - переписчица, и даже ушлая скорописица секретарша, процесс существенно не убыстрили.
      - Пусть будет девять месяцев, пусть десять, двенадцать - никакой принципиальной разницы.
      Кирьян Егорович позволял себе отсрочки сдачи объектов. Заросшие виски и иностранные прыщи, заведшиеся в темени, как мерило ума и вседозволенности гения, намекали на наличие такого права.
      
      ***
      
      Не тут-то было: нет спокойствия в королевстве, равного по силе спокойствию короля.
       - Нас устраивает только "шесть"! - кричат рупоры его неподкуп-ных товарищей, единодушно спевшихся, словно в лучшем педерастич-но-школьном хоре Ватикана.
      - Через три месяца устроим коллективную читку. Правки свои вне-сём. Что забыл-те - напомним. Готовься-те, Кирьян Егорович! Пиво за нами.
      - Это вам не блины печь, - торговался К.Е., - на пиво у самого хва-тит.
      С первыми розгами по спине зачат насильнический роман.
      Роз не предвидится и достойной клумбы нет для них.
      Молчат лучшие рейтинговые издательства, боясь этой сумасбродно великой книги как черти ладана.
      Потекли будни казематные. По вечерам и ночам, в свете стеарина (ибн для romantic), Кирьян Егорович вначале взахлёб, потом по необхо-димости, но почти что успешно продвигал книжонку. Он усердно нажи-мал жёлтеющие от старости кнопки клавиатуры, сердился на пожилую, родившуюся в Китае мышку Джениус , которая от злоупотребления потеряла часть ног. Правильно двигаться мышь могла только влево. Хе-рово: махонькая, плюгавенькая мышка тормозила мировой словоблуд-ский процесс.
      Это половинка беды. Мышкин шарик, прочищенный зубочисткой, заработал вполовину от "как надо". Образовалась беда другая: Кирьян Егорович попросту не знал, как подписаться в конце творения. Под своей неудачной фамилией графоману вступать в мировую литературу не хотелось.
      - Полутуземский, - ну что, Ъ, за фамилия такая. Ладно бы - полный Туземский... Это бы ещё туда-сюда.
      - Нормальная фамилия! Чего вот застеснялся? - Бим утешал как мог. Он не властен над фамилиями: это компетенция отцова!
      - Нет, нет и нет. Надо сочинять псевдоним, - подумывал графоман К.Е., нагоняя истерию, составляя варианты на клочках бумажек. А бу-мажки по закону малой неживой природы имеют свойство непременно теряться.
      И приходилось возвращаться к вопросу сызнова. "Сызнова" повто-рялось неоднократно и сызнова, ызнова, знова, нова.
      Время убывало, а псевдоним всё никак не придумывался.
      
      ***
      
      Как-то раз, во время приборки домашней территории, Кирьяну Его-ровичу попал на глаза вечно мешающийся чёрный нечтофлаг с нарисо-ваным черепом Ёкского Чена, временно стоящий торчьмя между окном и столом. Креативных мыслей по поводу переопределения места нет как не было. Полотнище скручено компактно, но древко великовато.
      Гарнитур в сборе насвербливал тоску в мозгах бедного К.Е.
      - Слоника привели в посудный бутик. Отпилить чоль палку под са-мый корешок? - думал он как в песне про ёлочку.
      Никак не вписывался флаг в крошку-интерьер. А выкидывать жалко: флаг - почти что гостинчик. Чен напардонил на славу, будто забыв слоновью вещицу в трёхкирпичном домике кума Тыквы!
      - Чен, Чен... О, Чен. О-Чень. Очень-осень. Скоро осень. Подожду. Жду. По дождю, дождю-дождю... - напевал иногда сам себе Туземский. - Вот расплачусь с кредитом, а в январе затею ремонт. Тогда и выкину, а пока подожду-жду-жду.
      Флаг с портретом Чена бесконечно долго перемещался по углам. Журчащие и шипящие буквы то скакали в мозгу как кони, то останавли-вались табуном в позиции военной раскоряки, вписанной в овраг. Сви-стали над конями пули: "Ж-ж-ж, Ч-ч-ч!"
      Полили августовские дожди. Шипящие согласные пули "Ж" и "Ч" внезапно и насквозь полюбили друг друга. Спать и летать стали вместе: "Ж-ж-ж, Ч-ч-ч!" Задевали друг дружку, попадали по капсюлю и лете-ли быстрее: "Ж-ж-жууу, Ч-ч-чеее!"
      Внедрились в их тела гласные звуки "У" и "Е". Переженились пули, пули-дуры, пули-слова. И, как полагаетсого после такого любезоб-разия, родили ему под Новый Год малыша ПсевдоНИКа.
      - А что, в Чине я был, поднебесную водку пил, фуражку милицио-нера, - хунвэйбина, - купил, по олимпийским гнёздам шарил, оперу-пузырь над водой видел, в сети под инородным именем жил, чужие фо-тки пользовал, согласно биографии в Инете имел в Тибете сестрицу, фо-тку китайца предъявлял как свою,- зелёные рожки китайца примерял, одного и того же человека дважды в Китае встречал! Казус! Неспроста это! Звали китайца Джу. Корейского Чена зовут Ченом.
      А назовусь-ка я Ченом по фамилии Ченджу.
      
      Так Туземский породнился со своим Псевдонимом - ПсевдоНИКом.
      ПсевдоНИК Чен Джу был поначалу схож с подкидышем.
      Потом сыном.
      Потом братом, отцом и матерью.
      Потом стал параллелью Кирьяна Егоровича.
      Но так и не стал ни товарищем, ни напарником по службе.
      Полуподкидыш Чен Джу зачастую поколачивал отчима.
      А потом и вовсе сел на шею.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.9 БРОКГАУЗ. ПИВО. ПОПУТЧИКИ
      
      ...А это что за "БЛЯТЬ"? Это из какого Брокгауза ты нако-пал? Человек в слове "♂й " четыре ошибки делает.Короче, вот тебе задание: просклонять слово "♂й", проспрягать глагол "Yбать" и вызубри что-нибудь матерное из Есенина...
      "Из "Дневника тестировщика"
      
      Теги иллюстрации:
      Брокгауз, молодёжная субкультура,
      Бим - сноп-сопротивленец, ссаньё на микроинопланетян, Машка - ра-ботница турбюро, трахающаяся на столе с Ксан Иванычем, Кирьян Его-рович бежит, петляя, домой
      
       з дополненного Брокгауза 21 века:
      
      Убодой:
       - представитель молодежной субкультуры. Находится в параллель-ном ряду с обрыганами, говнарями, уибонами. Убодой в принципе чуть мягче уибона. Блюёт в общественных местах реже обрыгана, дерётся без причины, бъёт не жалеючи, тупой пуще остальных. К музыке и металлу, как прочие, не имеет отношения вообще - нет слуха, но пару фраз ска-зать может - после этого сразу в пах! Остальное - то же самое.
      
      Хана:
       - арестован, задержан; здесь - безвыходное положение, "кранты" - конец (воровск. жаргон). Образованный гражданин употребляет это сло-во только в чрезвычайных обстоятельствах.
      
      Говнарь:
       - (говнопанк, обрыган, одесск. абрыген, патлатый гопник, моск. быдлонефор).
      
      Уибон:
      - термин чисто угадайгородский, употребляется ко всем быдлам противоположных группировок. Автора этого термина по кличке Ярик, которого шапочно знавал К.Е. 1/2Туземский, в то время, когда происхо-дило описываемое путешествие, целенаправленно и крепко треснули по башке. Ярик специально напросился - хотел покончить с жизнью в чест-ной драке. Спровоцировало его то, что он увидел своего не пальцем сде-ланного младенца в чужих мужских руках. Теперь он ходит со стра-дальчески просительным выражением лица как части наклонённой надолго теперь головы. Гитара непроизвольно трясётся, выпадывает из рук. Уличная карьера великого музыканта на сологитаре (струнный со-литер) исподволь приходит в упадок. Попытка вылечить башку жарким солнцем Геленджика потерпела фиаско. Вышло ровно как всегда. Зна-комые Осенней улицы - бродвея Угадая - умирали, так и не войдя в кни-гу интервьюируемыми символами. Кирьян Егорович плакал ими, игно-рируя процессуальные торжества.
      
      Сука:
       - К блатному жаргону и обозначению половой принадлежности не имеет никакого отношения. Часто вырывающееся у мужиков не особен-но злое слово, значения которому в этот момент не придаёт. В ближай-ших текстах заменено на "Hünde-Frau". Дальше забудется.
      
      Сволочь:
       - от слова (с) волочить груз, сволочь груз, сволочь=плохой, тяжё-лый, обрызгший напрочь груз (гнёт, бремя, тяжесть). Русское слово, от трудной (тяжкой, тяжёлой, нелёгкой) жизни "волочивших" превратив-шееся в популярное, но мало кому прощаемое ругательство (брань, мат, крепкое словцо, сильное выражение, скверносло... хватит). От неодного-значности пониманий обычно предваряет драку.
      
      Мент:
       - милиционер, охранник ИТУ. Вполне приличный, вошедший в со-временный обиход (до переименования милиции в полицию - прим. ред.) термин. Менты на "мента" в базарах между собой (особенно за рюмкой с тонким дном) не обижаются. После выпуска фильма с одноимённым названием слово достигло пика славы.
      
      ***
      
      О-о-ох! Ещё мчась по тротуару, Туземский начал шарить по шта-нам. Ключ! Где ключ? Сознание выкатило детский образ Королевства Кривых Зеркал с двумя огромными убодоями - стражниками у ворот в башню - тюрягу, которые от всех посетителей требовали ключ - иначе хана всем говнарям и уибонам .
      Кирьян Егорович погибал морально и физически.
      Вот арка, вот дверь в подъезд. Вот и ключ в кармане джинсов. Ско-рей, скорей!
      Оба-на! Ключ на место-то встал, но не проворачивался, Hünde-Frau, не зацепляя за что-то нужное внутри.
      А вот и оно... ну вот уже тепло, ты чувствуешь как горячо!? - под-сказала из могилы тень Александра Башлачева .
      Родоночальник русского рока был прав: по ноге Кирьяна предатель-ски растекалось тепло. Кто-то в районе драмтеатра прыснул на него струйкой горячей воды. Потом привязал к ноге животрепещущий шланг со сломанным наконечником. Потом Кто-то сказал: "Беги, Hünde-Frau, домой быстрее, сломи голову, включи крылья безисхода, иначе хана! Защеми пипку силой немеряной, не выпускай силу из рук сколько мо-жешь. Держись и лети, не отпуская пипки, крепчась, кряхтя молча внутрь".
      Шланг не отключался, сука, прыскал министерски порционно, целко и башлачёвски горячо. И с каждым прыжком пятнышко на штанине становилось всё больше. Грело и солоно пощипывало ляжку. Дома был разводной ключ и исправно работал сливной колодец. А тут улица. Ас-фальт. Камни и люди. Среди них женщины и дети. Штанина потемнела от колена до щиколотки. Такое интеллигентам стыдно.
      - Смени штанину, перенаправься!
      Какое!
      Дом, фонарь, аптека. Блок, блЪ! Пушкин! Где угол безлюдный? Нет, нет и нет его. Специально для тебя построен этот Безугловград, писа-тель сраный!
      
      Явилась взору лужа срама.
      Кому-то смех, кому-то драма.
      Кому-то боль, кому-то сор,
      допишет критик иль цензор.
      
      Кирьян Егорович нагнулся к порогу. Говнарь (короткое имя его из-вестно: сука он распоследняя) оставил на память вонючую метку.
      - Плохо тебе станет сейчас, убъю и похороню тебя, плохая собака женского пола !!! - орал Кирьян Егорович немецким голосом Сигала.
      - Сам ты говнарь! (капана в рот).
      - Кирьян Егорович ворвался в квартиру на последнем издыхании. И... И в прихожей хлынуло. (Трубец. Водец. Привет котёнку!)
      Не спросясь разрешения, вырвался горделивый индейский "йа!", пе-решедший в обоснованный русский и примитивнейший "ха-ха-ха".
      Да уж, давненько не брал он в руки разводного ключа! Причиною аварии, конечно же, была не любимая призывниковая болезнь, не отсут-ствие ключа, а слишком кукуёвое пиво. Много-много слишком кукуёво-го пива.
      Так утешал и бранил себя Кирьян Егорович: всяко лучше валить ви-ну на Внешторг.
      
      ***
      
      Вовсе не кукуево, но очень уж живое и пенное, рвущееся наружу пойло до последней капли оплачено Ксан Иванычем Клиновым - у него деньги куры как просо клюют.
      А у Туземского до конца апреля оставалось на жизнь и на загранич-ную поездку в аккурат три тысячи, и к этим денюжкам надо было доба-вить ещё тысяч сто двадцать - сто сорок и ещё сверху сто пятьдесят руб-лей в обратку, которые Кирьян Егорович осмелился, по-идиотски юмо-ря, испросить у многочисленных подружек из "Одноклассников". Никто, разумеется, не прореагировал. Эх, девчонки, девчонки! И он отправил самых молчаливо вцепившихся в нераздаваемые кому попадя кошельки, в чёрные списки.
      Долг огромного размера (аж две тыщи рэ), срочно и в самый по-следний день выданного Дашке на учёбу, - ах-ох, а как иначе, как сту-дентка она погибла бы, - я верну, Кирьян Егорович. Конечно, верим, вернёшь, как же иначе. Мы честные люди. Не вернётся. И Пох. То есть Боккх с ним. И Вакх. Без девахх.
      ...А как-никак это полдня жизни за границей. А если дома, то, с при-влечением картохи... Если привлечь в помощь картоху, то хватило бы свести каюки с капутами до зарплаты.
      (Позже Кирьян Егорович Дашкин долг зачтёт как подарок на её же день рождения. - Спасибо, Кирьян Егорович, Вы настоящий мужчина. - Пожалуйста, я был рад помочь. По пивку и в койку? - Ой, ёй, ёй! - Не стесняйся, Даш, дело обычное. Не проканало. Шутка. Не было этого. А этого было надо может).
      ...Кирьян Егорович нынче пил не в складчину, как принято у друзей. Он пил на дармовщинку как некий стеснительный вор из напрочь забы-того им художественного произведения.
      И было стыдно. Стыд внешне незаметен. Как улыбка и песни раста-явшего в тумане ёжика. Там ещё лошадь была и пугала, жуя что попало.
      Продукты переработки Туземский сливал у гаража Ксана Иваныча раз... Статистика изнурительна, забудем её.
      ЭТО происходило в осторожной форме: ЭТО пряталось за гаража-ми, криво сложенными из украденных, бэушных бетонных блоков с отколами по углам и граням, пока более опытный в этих делах Ксан Иваныч с таким же количеством кукуёвого чешского в пивном волдыре спокойно сидел за рулём авто. Ксан Иваныч, попивая пивко не в пример задёрганному ливнепадом К.Е., успевал фильтровать звонки, решая и углубляя проблемы, нарождающиеся из телефона как из рога изодеби-лия.
      Перед тем сволочь - мобильник, напугав до смерти Ксан Иваныча, вдруг исчез. Иваныч, выскочив из машины и зачем-то согнувшись в коленках, судорожно ментовскими хлопками трижды простучал себя сверху донизу. Обшарил положения карманов. Нет телефона! - Да чтоб его! На прилавке оставил. - И сбегал до прилавка. Правды там не на-шёл. - Я на вас в суд подам: обворовываете клиентов. - Пошли бы Вы НА!
      В вороватом заведении Ксан Иваныч, не отвлекаясь от созерцания янтарно источающихся струй, названивал П.С. Нетотову. Порфирий Сергеевич в этот день оставил совесть дома с целью дискредитации планёрок, проводящихся без него.
      Уже с утра розовощёкий, бритый и чистый как выставочный поро-сёнок Порфирий Сергеевич начал вхождение в неадекват. Уже к обеду розовость поросёнка обратилась спелостью помидора. Послеобеденный куст был уже вял и немощен, словно его целый день поливал нефтяной дождь. Если вернуться к поросячий мир, то к вечеру он уже свинья. Ночной покой нашей свиньи расположен в собственноручно произве-дённых помоях.
      Словом, Бим к Оргвстрече не то чтобы должным образом не гото-вился, он с Оргвстречей в тот день принципиально пил порознь, чтобы повысить степень своей нужности наперёд.
      
      ***
      
      Порфирий Сергеевич Бим-Нетотов, кстати о птичках, любит свою Родину почти так же, как Пиво. Но по давно заведенной привычке он любит Родину только до одиннадцати дня. А после одиннадцати ей из-меняет. Начинается, как правило, в "Молве" (Молвушка в простонаро-дье), а заканчивается тогда, когда Молву начинало покачивать. Даже самую отпетую клиентуру Молва к ночи валит с ног. Расправляется словно злая буря с жиденькими снопами ржи.
      Рожь, ржа-ржать, зга-згадить во двор, гать - твою мать, мгла могла згу статить, да ни зги ржи не видать.
      Порфирий из рода снопов-сопротивленцев. Сбить его - тяжёлая за-дача. Для удержания на ногах в качающемся заведении Порфирий включает прибор допкоординации и чаще обычного триангулирует руками пространство.
      Вопреки законам рестораностроения палуба Молвы к вечеру имеет крен в пятнадцать градусов. Горизонт Молвы тож необычен. Он откло-нён от теории на все тридцать. Перемещаться между закреплёнными столами можно только держась за них. Бим так и делал, за что неодно-кратно огребался. Кнопки управления личными триангуляторами при-крепляются ко дну бокалов, но не к каждому, а индивидуально. У Бима они находятся в интервале между восьмым и десятым. Второе пред-смертное дыхание открывается аж после тринадцатого.
      
      ***
      
      Бим не был ни канатоходцем, ни фокусником, ни клоуном, ни вун-деркиндом от рождения. Таковым его сделала жизнь.
      Переосмысленная юмористами глава ЖЗЛ в части Бимовской био-графии, а также в швейцаhском справочнике Who is Who говорит ниже-следующее. Взятое далее в наклон сказочно правдиво и потому не вы-брошено как пример. Если Вы и без того поняли Бима и выделили ему место в этой истории, то без ущерба можете пропустить.
      
      Когда Бима в дальней молодости лечили от коклюшей, врачующий его молодой лекарь сдавал экзамен по натурфилософии. В голову юного пациента хирург (чисто для пробы) поместил детские часы с боем. Обещал, что с годами часы станут естественной частью тела, а сам Бим станет гением пародоксов. Ранка заросла. Гением Бим не стал. Вырос непомерно добрым и крайне любознательным. Проштудировал науку архитектуры, ужасную и огромную, как Древняя Греция с Древним Римом вместе взятые. Неуправляемые извне парадоксы разрослись и дали ростки в голову. Корни парадоксов пошли в пах. Ежедневный секс стал нормой жизни яиц. К юбилею чёрный пах с седой бородищей соединился мохнаткой. Лес макушки стал расти внутрь, заголив вершину. Закустились ушные раковины и собирать серу стало неудобно. Денег на такси от Молвушки до дома у Бима уходило в два раза больше, чем на пиво. Деньги не убывали. Бим работал не покладая рук. Нахлебники, которые тоже люди, стояли в очереди к Биму, чтобы за-писаться в друзья. В одной очереди с Бима требовали угощения, в другой потчевали сами. Каждый возврат натюрдолгов требовал повышения планки возврата. С годами обмен долгами в пивной валюте прирастал массой. Честно сказать, отказников и хитрецов в Бимовской компании с гулькин фуй да маленько. Обмен долгами у Бима - прекрасная послера-бочая традиция. Работа у Бима - главный герой остаточного принципа. Герой остаточного принципа сам себе пишет рабочее законодатель-ство. У Бима было и есть (живут же люди!) три лучших знакомых таксиста - все три Вовы. Все они любили и любят Бима до сих пор. Но один Вова любит Бима больше остальных. В благодарность он постав-ляет Биму тёлок, которых Бим любит почти так же как Пиво и Родину, а иногда и больше. Слоняясь по Европам, Бим, не изменяя самому себе, будет менять Родину на тёлок.
      
      ***
      
      Маршрут путешествия, разработанный Ксан Иванычем пролегает по лучшим пивным производителям (Чехия-пльзенское, пражское, Бава-рия-Lowenbrau...). В Швейцарии, Бельгии, Голландии - пиво Amstel, пивные точки не менее достойных марок (не забываем добрый ирланд-ский эль) расставлены на каждом шагу как жёлтый пунктир, прилеплен-ный к дороге. "Орфографию" Быкова, естественно, никто до конца не читал (кроме любителей букеров) ровно так же, как и это сочинение.
      Поэтому диллему "жёлтый" или "жолтый" никто не просёк. Отбра-сываем диллему за ненужностью.
      Дома требовался пивной отчёт. Чтобы отчёт выглядел достоверно, нашим друзья приходилось коллекционировать рецепты вживую.
      Без всяких иллюзий гипотизировалось, что по этой причине:
      - добряк Бим будет набираться часто и безмерно.
      - пошаливающее сердчишко и попорченое на Байконуре здоровье, выраженное лямблями на умном бимовском лице, не станет помехой для дегустаций.
      - вопреки дорожному этикету он станет долбиться лупоглазой ры-биной об заднее сиденье.
      - просыпаться будет только для добавки градуса.
      - каждые полтора часа будет молить остановку для вытряхивания человечьей нужды на обочины мира.
      - до ближайшего леска не будет хватать терпежа.
      - правила автострад не дадут возможности останавливать авто в угоду Биму.
      
      Что ещё касаемо поведения Бима в машине, то ясно нижеследующее.
      
      1. Он должен:
      - он должен быть нагружен обязанностями такими, чтобы на остальное говно не хватало бы времени.
      - он должен быть обложен санкциями такими, чтобы кусалось кро-кодилом.
      - он должен быть сменщиком на длинных прогонах.
      - он должен взять на себя роль спецсобеседника, отвлекающего шо-фёра от сна.
      
      2. Ясно, что:
      - что Порфирий не будет напуган временными санкциями.
      - что Порфирий грубо наплюёт на крокодиловой силы обязанности.
      - что будет терять носки, сандалии, очки, деньги, кепки, градусни-ки и аптекарские принадлежности.
      
      3. Каким образом будет мешать.
      Он будет:
      - клоунничая, смешить публику.
      - с душой провоцировать, развращать по естеству, искушать жаж-дой.
      - мешать навигации, суя под руку нетрезвые подсказки.
      - безбожно тратить свои евры, чтобы ближе к концу пути запустить руку в общак.
      
      На основании перечня ожидаемого ясно как божий воскресный день, преувеличенный субботой: жди бед и взаимонепонимания.
      Ксан Иваныч, прикинув к носу стратегию, решил количественно и качественно расширить экспедицию.
      Главное удобство, вычисленное Ксан Иванычем с математической приблизительностью это то, что с друзьями будет дешевле в плане об-щих затрат на бензин, на паромы, на платные стоянки, на неминуемые штрафы и пыр и пыр.
      Следующее удобство: с друзьями (пусть пьяницами) значительно веселее. Что немаловажно, в случае непредвиденных обстоятельств вме-сто себя - полутрезвого, но с правами, легко подставить настоящего алкаша с правами просроченными. Что и как это делается - звоните.
      По-настоящему большой проблемой было отсутствие водителя-дублёра.
      Порфирий Сергеич Бим-Нетотов хоть и имел водительские права, но практику ездьбы давно прекратил. Его автомобиль, самый первый среди волосатых Угадая (так же как и телефон у Кирьяна Егоровича), давным-давно ржавеет у скупщика металлолома. Нарываться на штра-фы за вождение в нетрезвом виде за границей как-то не хочется. Это в загранице неподъёмно дорого.
      Не долго думая, Ксан Иваныч решил взять к совокупным растратам своего сына - Малюху Ксаныча двадцати одного-двадцати трёх годков от роду. Малюха (он же Малёха) слегка (совсем слегка) дружит с рулём.
      (Заодно попрактикуется на жизнях пассажиров, цена которым есте-ственно, что копейка).
      Он совсем закис у заплесневевшего волшебного инструмента, сочи-няя километры небесной музыки в General MIDI (самопишущие пици-каролы) в редком, на любителя, ужасном по монотонности, зато в чрез-вычайно модном стиле драмм-энд-бэйс.
      Кроме того, Ксаныч решил засунуть сына в компанию настоящих (?) мужиков, чтобы тот понял - почем стоит фунтик худа-лиха у лиц воз-мужалых. А, глядишь, можно будет незаметно подсказать о пользе ба-рышень в жизни вьюношей, и о смысле бытия вообще, - смысла, которо-го на самом деле нету: надо просто жить и ликовать, плодиться и защи-щать потомство.
      Словом, по целому ряду существенных причин Малёху надо было прогульнуть по Европам.
      - Как прекрасно осознанное бытие, - думал Ксан Иваныч, сочиняя формулу искупления отцовской вины.
      Ксан Иваныч наивно полагал, что именно он, и только он, а никто другой упустил Малёху, своевременно не направив на пусть истинный. Под путём истинным Ксан Иваныч подразумевает путь труда и самосо-вершенствования без тычков и материальной помощи от родителей.
      Понимайт он грос как правильно, но следовайт выводу айнмаль, зондер маль не торопится.
      
      ***
      
      Кандидатура Туземского выплыла естественно-историческим обра-зом.
      Дело в том, что Ксан Иваныч до того уже избороздил с Туземским немало заграниц, и чувствовал себя в этой компании комфортно. Соот-ветственно, всегда мило сердцу и уютно с Ксаном Иванычем Кирьяну Егоровичу.
      Близких интересов много: оба глубокоуважаемые зодчие; оба вхо-дят в местный рейтинг зубров; они частенько сходятся во взглядах, ко-гда касается оценки прожектов. Оба - члены градосовета; оба адекват-ны к этическим ценностям и ключевым постулатам "не грабь, не убий".
      Насчет "не прелюбодействуй" - у каждого особое мнение. Не оди-наковое, но уживаемое.
      До появления на горизонте Туземского Ксан Иваныч в столь дале-ком путешествии сомневался. Как основной вариант истребления денег и тёрки колёс поначалу планировался затрипозный Иссык-Куль. Но, что там хорошего, кроме природы и подозрительной высоты вершин, с которых нельзя даже толком скатиться на лыжах?
      С появлением в списке кандидатов фамилии Туземского решение о замене Иссыка на Западную Европу приобрело статус окончательного. Туземский крепок духом, надёжен при дележе бед, исповедуя принцип "каждой сошке по ложке", непоколебим в труде и обороне, терпелив как лев, прописанный на венецианской колонне. Плохого слова он зря не скажет, а если скажет, то только правительству, которое всегда крайнее и плохое, и желает того же другим.
      Составлен набросок другого маршрута.
      Набросок Биму понравился как рекламный постер на Советских проспектах. Кирьян Егорыч пришёл в восторг. Ближайшее будущее Ки-рьяна Егорыча и его друзей теряло очертания бессмыслицы и станови-лось постером, ежедневно мозолящим глаза в любого вида СМИ.
      
      ***
      
      ...Туземский изо всех сил пытался поспеть за Ксан Ивановичем.
      Ксан Иваныч гораздо крупнее Туземского в плечах и животом. Он пьёт большими порциями и выпитых бокалов не считает.
      У 1/2Туземского слава "питка медленного". Дабы не отстать от шустрого Иваныча, 1/2 мельчит частыми глотками.
      - А хочешь, дак я скажу отчего тебя так тянет во двор?
      - А дак скажите.
      - А от того дак, голубчик, что надо чаще закусывать солёненьким.
      - Да ну? Так просто?
      Теорию "Частоты мочеиспускания при злоупотреблении слабоалко-гольными напитками" обосновал Академик. Академик - он академик не только в строительстве. Он понимает во всём. А Ксан Иваныч верит Академику во всём. Ни один их совместно реализованный проект пока не рухнул. Фундаменты и стены, посчитанные Академиком, крепчают во времени.
      Кирьян Егорович тоже верит Академику: он настраивался на "Ча-стоту" Академика и закусывал солёненьким. Но, если теоретические неторопливые лошади Академика несли сено во двор, то практические лошади К.Е. несли сено со двора и весьма прытко.
      Каждые минут десять, извиняясь за органические позывы, Туземский объявлял рекламную паузу. Рекламные паузы напрочь затеняли передачу. Он неловко выбирался из машины и иррационально ходил до ветра. Поливая скособоченную ограду, недоумевал:
      - Зачем между оградой и сараем оставлено такое узкое простран-ство, что в него протиснется разве что худосочная собачонка. Зачем собачонке протискиваться за ограду, если можно приспособиться рядом, как он, К.Е. Непорядок. Лишняя трата оградного железа. А это бабло. Ему бы столько бабла.
      Он стеснялся каждого выхода и проклинал оргазмы пузыря. Народ-ный санузел работал на полную. В паре с Ксан Иванычем поэтично и на год вперёд полита трава. Тускло зелёные оттенки её и тающие снежные околышки, вкрапленные в траву, напоминают микроНЛО. НЛО - мёрт-вый, каёмки обледенели, трупики марсиан... Ожидающие марсиане. Ко-нец ихнего света и неподготовленное знакомство. Какого размера бег-лые марсиане? Разного размера! Почему не знакомятся и не любятся? Потому, что вместо приятельского знакомства на них ссут. Потому, что у них нет оружия, чтобы стрелять по ссущим на них землянам. У них нет времени, чтобы задать тупейший вопрос: где фанфары, где радость и любопытство встреч? На них элементарно ссут. Потому, что они ма-ленькие и прячутся под весенними ледышками Земли в самом затрипоз-ном городе на свете, в котором живёт не держащий мочи в себе волоса-тый с совсем маленькой лысинкой Кирьян Егорович 1/2Туземский.
      Сидели в машине. Обсуждали проблемы. Проблем выше крыши:
      - с заграницей,
      - с фальшиво сочувствующим турбюро,
      - с симпотной (ровно до обозначения суммы услуг) и юморной со-трудницей Катей (трахать - не трахать),
      - со сроками выдачи визы и количеством опаздывающих докумен-тов.
      
      ***
      
      Главный волчок - Ксан Иваныч. Главный волокитчик - конечно же, Порфирий Сергеевич. Он ещё (представляете!) не выправил загранпас-порта и даже не сходил в ателье за фоткой.
      Фотокарточки других сфотаны зря, потому как неправильно.
      У Ксан Иваныча фотки обрамлены в овал, у Туземского по чешским требованиям: белый фон, 3,5х4,5, с плечами, расстояние от носа до под-бородка в мм - в норме.
      - Ан, нет, - радостно сообщала очередная турработница (звать Машкой): "За границу , если не по мультивизе, можно попасть только по визе страны въезда".
      (Собирались въезжать через Финляндию).
      - Эта Ваша версия, извините, несколько мутна, - сопротивлялся Ксан Иваныч.
      Девушка вскакивала из-за стола и начинала носиться по периметру, а то и выбегать куда-то, и спрашивать незнамо кого-то.
      - Если фон не голубой или расстояние от носа до подбородка не тринадцать с половиной миллиметров, то это станет большой пробле-мой при получении документов. Хотите, чтобы вас развернули на гра-нице?
      - Не хотим. (Хотим тебя шмякнуть).
      Позвонила. Там ответили. Обрадовалась. Наклонилась, выставив нечто тугом обтянутое, и принялась вышвыривать из-под стола документы. В документах подтверждение сказанного: "Пересядьте, пожалуйста".
      - Зачем?
      - Вы мне мешаете.
      - Мы можем обратиться в другое агентство.
      - Зачем, вы не правильно поняли, я на стул выложу доказатель-ства.(Стол забит бумагами. Бумаги сплюснуты как лучшая в мире мно-гослойная фанера ФСФ).
      (Лучше бы на стол. И раздвинуть ноги).
      - Чего?
      - Что тринадцать с половиной.
      - Чего?
      - От носа до подбородка.
      (У Ксан Иваныча и Кирьяна Егоровича член такой же типовой, если в сантиметрах и в спокойном состоянии).
      Нашла документ. Показала. Убедились: "Ну дела!"
      - Ну и вот. Что будете делать?
      - Подумаем. (Всё равно хотим шмякнуть).
      - Думайте.
      (Всё равно думаем о другом).
      - Ещё, финские пограничники не любят фоток со стандартами, ко-торые не вписываются в программу их компьютеров.
      - Ну и пусть не любят. Нам-то что!
      - Если фотка на визе с фоткой в паспорте не совместятся - можешь поворачивать обратно.
      - Чёрт!
      (Шмякаться будешь-нет?)
      
      ***
      
      Дожили финны до жирных времен. Разленились! Не любят русских. Или просто финны хорошо помнят сталинскую кампанию и те времена, когда кусок их территории был отторгнут в пользу СССР. А теперь мстят. А когда-то и Гельсингфорс был типа нашенского, императорско-го, с неплохим статусом хорошей автономии. Какого-бы ляда тогда ставить памятник Александру Второму на сенатской площади в городе Хельсинки?
      Словом, финны не жалуют русских путешественников вообще, тем более впервые въезжающих в Европу. Подозрительные они какие-то.
      Финны наивно думают, что лес, оставшийся на нашей стороне, луч-ше леса их стороны. И они хотят его оттяпать обратно.
      Финны, кроме россиян обыкновенных, не любят дальнобойщиков. Русские дальнобойщики не ночуют в мотелях. Соответственно не по-полняют казну.
      Финны не любят молодых русских девушек: это предвестницы мас-совой проституции. Это потенциальные невесты, соблазняющие пожи-лых, наивных, богатеньких финских бизнесменов. На своих девок биз-несменов не хватает!
      Финны не любят молодых русских парней. Это разносчики педофи-лии, гомофобии, СПИДа, национализма, православия, травок и грибов (нет трюфелям!) сушёных.
      
      ***
      
      Проблем с заграницей много: выше крыши. Проблем же с пивом, рыбкой и пакетированными кальмарами у К.И. и у К.Е. нету вообще.
      В стекле соседнего здания образовался любопытичающий курящий мужик. Он в штатском одеянии. Нацеленный на любовь к человечеству Кирьян Егорович послал воздушное приветствие. Ксан Иваныч из со-лидарности собезьянничал. Мужик в стекле автоматически ответил тем же. Типа "может, щас спущусь. Ждите". Потом застеснялся и задви-нулся вглубь коридора. Полноценно знакомиться не вышел.
      - Пидор, что ли? - удивлялся К.Е.
      - Это тут отделение милиции, - констатировал знаток окрестностей и непидор Ксан Иваныч. Он хитро заулыбался, проверяя реакцию непи-дора Кирьяна Егоровича. - Если хочешь знать, в нём карцер есть.
      - Странные в милиции сотрудники, машут, кому не попадя, - сказал удобренный пивом по самые уши К.Е.
      Карцеры Кирьяна Егоровича не волнуют: "Тут пить-то можно во-обще?"
      - А ты думаешь, они что тут по вечерам вытворяют, гаражи что ли красят? Сами пьют.
      Вот так милиционеры! Менты и есть, тихушники, бля! Не зря их не любят.
      
      ***
      
      
      Руководство, подумав и взвесив плюсы с минусами, неожиданно и совершенно справедливо отпустило почти-что безработного Туземско-го в отпуск.
      Первый намек на предстоящую вскорости заграницу и на прилич-ную требующуюся сумму, львиную долю которой Кирьян надеялся по-лучить со своей фирмы, вначале был воспринят как прелестный юмор, повышающий статус генерального директора - умной, практичной и веселой женщины N-ки, раздающей иногда денюжки запросто направо - налево. А иногда наоборот. И ещё она строит крышу над баней.
      Денюжки лучше всего обещаются по пьянке. По трезвости обещания забываются.
      
      Судорожно написанное заявление Туземского на отпуск выглядело примерно так:
      
      "Убедительно прошу отпустить в экспедицию по Европам сроком на один месяц с девятого мая по одиннадцатое июня, блин.
      Напоминю, Вы обещали (тогда-то и тогда-то).
      Обещаю привезти какую-нибудь херню каждой N-ке типа сушёной рыбины на стенку в золотой раме. По результатам написать двухста - шестистастраничный отчет не хуже Джерома К. Джерома, который мы продадим Географик Интернейшнлу за 5000 Σ и дружно денюжки пропьем.
      Работа не волк и в лес не убежит.
      Вспоможите как сможите.
      Ещё дайте справку о реально получаемой зарплате размером не менее 50 тыс. руб/месяц.
      Добавьте денег. Не хватает!
      
      Мозгокрут и сердцеед
      (подпись)
      
      
      
      Вместо подписи Туземский живописал факсимильный знак. Он же - древний детский талисман, успешно используемый на экзаменах и кон-трольных. Изображён талисман в виде овальной рожи Пифу с двумя "г" - образными ушками, с тремя торчащими волосинками-чубчиком, с ды-мящейся трубкой, с высунутым языком. Пифу и тут должен был его вы-ручить. Выручил. Не напоминает ли это намёчную клинопись?
      
      ***
      
      ...Закрылся наконец гаражный ресторан.
      Посошок сварганили в подвальном кабачке. Согласно рекоменда-ций Ксан Иваныча это неплохой аналог голландской ilpopolo - порто-во-рыбацкой забегаловки. А тренироваться пивом перед пивной заграницей просто необходимо.
      
      
      
      В полном соответствии с рекомендациями там посиживают и поку-ривают весёлые люди - сухопутные угадайские рыбаки: пожилые фрае-ра в фуфайках и кожанах, молодые парни без фраков, по-весеннему раздетые женщины с минимумом пуговиц на грудях. Мирно спит и ни-кого не трогает гражданин благообразнейшего прикида. Рука его обнимает недопитую кружку с отбитой об писсуар ручкой. МЖ неимоверно суров по интерьеру. Уникален по акустике: за тонкой его дверью прекрасно слышны зальные шумы. Заходя в туалет, разговоры не прекращали, ибо такая же слышимость в обратном направлении. Кирьян Егорович ведёт себя предельно грамотно. Он слабит струю и изучает фактуры. Не забываем, что он у нас ещё и интерьерщик. Словом, талант, обустраиватель среды выживания русских хомосапиев.
      Без особого азарта и как бы нехотя (по старой подростковой при-вычке) стены МЖ исщерблены автографами посетителей (я тут ссал), монограммами, гениталеесодержащими символами, мыслями мудрецов, санитарными правилами (предметы личной гигиены в унитаз не бросать, мочиться аккуратно - хренов им!), пожеланиями отцов семейств любов-ницам, посланиями любовников чужим жёнам, справочными сведениями вендиспансеров, сценками из Камасутры и личной жизни. Библиотека! Александрия! Маяк цивилизации! Колодезь знаний! Стена радости рус-ской!
      Торцевая стена с окном, забитым гвоздями. За другой стеной шумел когда-то мартовскими котами с котихами уличный приямок. При рекон-струкции приямок расширился, присовокупился к отоплению, превра-тился в посудомойку. В окошке - стекло цвета молодого шпината. За стеклом поёт санитарную песню стеклотара. Пластмассовая труба эле-гантно выходит из стены. В уровне колен она пересекает туалетное про-странство и со знанием дела врезается в канализацию.
      Это "не есть хорошо". Не по нашим с советских времён нормам. Наши нормы до сих пор воруют бывшие соцреспублики, не гнушаясь плагиатом и не выплачивая откатных.
      Какую икру с ветчиной тут ела санэпидстанция с пожарниками, ка-ким славным напитком запивала и что пела набитым ртом, К.Е-чу не известно, но К.Е-ч, отвлёкшись на критику, переступить трубу на обрат-ной дороге забыл.
      Мочу, харчки, говняные бумажки и девственное гуано со свежими микробами словно примагнитили пожилые коленки Кирьяна Егоровича. Прекрасный шишак украсил провинциальную голову Кирьяна Егорови-ча.
      Размножились в туалете Hünde-Frau, хозяйки влажных красных кварталов. Застеснялись Кирьяна Егоровича, ибо стал их во все окна имать многоэтажный язык Кирьяна Егоровича.
      И стало пYздатым хозяйкам не уютно. Выскочили они в зал и рассе-лись на ушах посетителей.
      
      ***
      
      Ксан Иванычу до дому три шага. 1/2Туземскому - двадцать минут.
      Риск навиду: уличные клозеты по участку кирьяновского пути (а это самый Центр - центрее не бывает) отсутствуют. Географический нонсенс неединыжды проверен практикой.
      - Huinya - вопрос, дойду, где моя не пропадала!
      Проблема обозначилась через пять минут. Через десять загорячело. Через двадцать превратилась в персональную катаклизму.
      ...Кирьян Егорович второй раз ворвался в дом... (Первый раз был не-сколькими страницами ранее).
      (Далее в рукописи идёт подробное описание проблемы и её разре-шения, перед которой мы злонамеренно пасуем).
      Телевидение вещало страшные вещи. Текст телевизионной трескот-ни в книге вымаран. Издательство понимало - и это правильно, что ни-чего хорошего в телевидении нет и быть не может. В телевидении даже динозавры, хоть и медленно, но умеют думать.
      Всё, что динозавры не совершают, по мнению телевидения соверша-ется сознательно.
      - А не снес-ти ли мне я-ич-ко? - думает телевизионная динозаври-ха. Вон та - чешуйчатая и симпатичная, с глазами кобры и улыбкой до затылка, ростиком с каменноугольный экскаватор.
      - А что для э-то-го нуж-но сде-лать? - думает она копотливо и долго, потому как мозг масенький. Но всё равно она ду-ма-ет: "А по-дой ду-ка я во-о-н к то-му. Кра-а-а-а-а-сава. Пах-ну я хо-ро-шо. Ф-ф-ф. Пусть он ме-ня в э-той свя-зи трах-нет".
      Пьяный в дупель динозавр замкнул Туземского изнутри и потерял ему ключ. Туземский теперь не смог бы выскочить даже при пожаре. Ключ отыскался не сразу. Ключ спрятался в штанах, а штаны мокли в тазу. Нашлись, но не сразу наделись сухие трусы. Ключ К.Е. искал бу-дучи голяком вниз от пояса.
      Над поясом майка с рисунком автомата на груди, а на спине пере-пись тех точек земного шара, где наследило кровью военное творение гения пулеметания.
      Сухие трусы засунулись в сухие штаны. Включился комп. Варился бизнес-суп. В глубине разума вызревала ох... красо... величины статья на тему... Чёрт с ней, с темой... Туземский соответственно теме успоко-ился. Он двинулся к окну, чтобы элементарно вонзить глаз в ароматиче-скую природу весны.
      Вместо природы взгляд упёрся в Флориану.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.10 СОСЕДИ ПО ПОДЪЕЗДУ И ФЛОРИАНА
      
      Теги иллюстрации:
      Соседи по подъезду, Соня, мотоциклист
      
       е Франция ещё. Город Угадай. Место действия: напротив скверика Овала.
      На арене тротуара ровно напротив квартиры Кирьяна Егоровича - эксцентрично жестикулирующая женщина возрастком от тридцати. Оде-та (из соображений ночной мимикрии) в более чем странную одёжку.
      На ней раскидистые штанишки-галифе с мотнёй от вульвы до колен.
      Этот ужастик, способный опустить на самое непривлекательное сек-суальное дно любую симпатичную и стройную женщину, стал бешено популярным с две тысячи седьмого года и буквально за последующие год-два изнасиловал едва ли не четверть прекрасной половины россий-ского человечества. Чего такого сладкого находят прекрасного женщины в галифе - для мужчин, сдавших на склады этот род штанов сразу по окончанию Второй Мировой, останется навсегда неразгадан-ной военной тайной.
      На туловище, как на вешалке "блэкамур ", полностью сожрав по-нятие грудь, примостился бесформенный, креповый полубалахон - по-лукурточка со вставками из кожзаменителя, с басонными по-бабушкиному пуговицами.
      Вокруг головы обёрнута тряпица, изображающая необычной формы шапочку периода неоформившегося декаданса, или тот охранный наво-рот из махрового полотенца, которым защищают свою взлохмаченную причёску только что вышедшие из под душа радикально влажные, от-скобленные вехотками, с пламенеющими вагинами, но жаждущие зерка-ла больше, чем даже фаллопроникновения, женщины.
      - Ах, у них нет мужа - вот в чём дело. Извините. И любовника тоже? Трижды извините!
      
      - Да мало ли что я одеваю, мама! - на днях гундосила Флориана в шнобель. Она перезябла Первого мая, когда на ветру, рядом с рекой, у стеллы Воинам-победителям брала интервью у председателя Клуба ветеранов, ранее бывшего также местным областным, весьма продвину-тым и честным начальником департамента по культуре. Товарищ был интересным и воспоминаниями делился охотно. Флориана тогда увлек-лась и забыла о плохой погоде.
      - Почему я не могу надеть то, что хочу? Жанчику вот нравится, а те-бе почему нет?
      - Я не Жанчик. Не надо меня сравнивать с псом.
      - Я Вас порой не могу понять, мама. Сами Вы что одеваете?
      - Я то, что у меня есть. Ты же не даришь мне китайского пеньюара.
      - У меня нет денег Вам на китайский пеньюар, мама.
      - У меня в твоём возрасте было четыре пеньюара.
      - Вы были замужем, мама, ровно столько раз, сколько у Вас пенью-аров. Вам дарили пеньюары на свадьбу! Какая странная особенность. Вы этого не отмечаете?
      - Ты этого не можешь знать, Флорка! Лучше молчи и подай мне ке-фиру. Я уже неделю как не пила ничего молочного.
      - Жанчик выпил весь Ваш кефир!
      - Тогда дай кофту. Я мёрзла всю ночь.
      - Жанчик изодрал Вашу кофту ещё два года назад. Разве Вы не помните, как сами подложили кофту под Жанчика, когда он простудил-ся?
      - Что ты говоришь, Флориана. Я, право, этого не помню. Тогда при-крой форточку - дует.
      - У нас нет форточки, она оторвалась этим летом. Помните бурю с дождём под Ивана Купалу?
      - Так скажи Коленьке, чтобы он вставил.
      - Колян твой давно ушёл к другой женщине, мама.
      - Это не значит, что Коленька по блату не может починить нам фор-точку.
      - Чем я буду его благодарить? - визжит Флориана, ты же знаешь: зарплату мы потратили тебе на лекарства и грелку. Мы варим суп в но-вой суповарке. Вам же не нравятся мои супы, так кушайте из автомата. А это полторы тысячи. Разделите на полгода. Сейчас всё так дорого! Вы думайте что говорите! Как я рассчитаюсь при наличии у Вас ежедневно-го, извините, нытья и затратных просьб?
      - Ночи любви ему будет достаточно! А то ты не знаешь сама как...
      - Я не проститутка, мама! Больше ни слова, мама: у меня в руках го-рячая сковородка.
      - Вот так ты заботишься о матери. Скорей бы я умерла.
      - Кто же Вам не даёт умирать, мама? Ваши мужья давно на том све-те. Догоняйте, если так желаете.
      - У меня уже сил нет покончить с собой... А ты злая девочка! Я и не знала, что родила такую злую девочку.
      - Вы сами меня доводите, а потом лепите ярлыки, мама!
      - Какая чушь, Флорка, какая чушь! Кто же тебе не давал выходить замуж?
      - Вы и не давали, мама! Вы мне ещё муж и отец. Сами говорили о предательстве. У меня, благодаря присутствия Вас, нет детей.
      Мать Флорианы заливается слезами. Флориана утирает нос фартуч-ком. В квартире гарь, и лепёшки на яйце пришли в негодность. У Флори-аны счастья нет и не предвидится.
      Гражданский муж Флорианы надолго не задержался. Две комнаты в квартире на троих неприспособленных к коммуналкам не лучшая пло-щадка для семейного спектакля, где в главной роли квадратные метры и лежащая старуха в проходной комнате.
      Сплетни и слухи доводили Флориану до исступления. Шептались, что они с мужем травят мать медленным ядом, что они специально от-крывают дверь настежь, когда занимаются громким сексом, чтобы при-близить её конец. Но это всё неправда. Правда в том, что Коля не любил тюрбанов лютой ненавистью. До того, как он закрепился у рыночной стойки, он мыл кисти известному питерскому художнику Г-е. Когда Г-а писал портрет с индийской принцессы М.Н. Коля занимался любовью с прислугой М.Н. В порыве погони за любовью Коля налил скипидару в вечерний тюрбан принцессы М.Н. Затем попытался отстирать тюрбан в машинке, добавив раствору соляной кислоты. Но немного перестарался с пропорцией. Мокрый, потерявший цвет и форму тюрбан принцесса надевать отказалась и оставила его на память Г-е. Г-а соответственно не закончил портрета и не получил ожидаемых денег, которыми хотел закрыть брешь в бюджете. Коля, естественно, получил от Г-и прилич-ный нагоняй (разгон, кошмар, взаимный мордобой) и, как следствие рукоприкладной ссоры, потерял работу. За испорченный тюрбан при-шлось расплачиваться целых три года, ибо тюрбан был с искусственными бриллиантами, которые посерели от кислотной стирки и стали никому не нужны.
      Так что тюрбан Флорианы навевал не самые лучшие воспоминания. Тюрбан Колю душил морально и физически - до спазм в горле. Нервная тряска брала Колю в свои руки каждый раз, когда Флориана выходила из ванной, увенчанная тюрбаном.
      - Я не могу после ванны ходить с непокрытой головой, - убеждала она Колю, - ты тут же меня разлюбишь.
      У Флорианы жидкие чёрные волосики. Тюрбан заменял ей причёску. К тому же она элитных еврейских кровей, почти королева Израиля, а королевы Израиля простоволосыми не бывают.
      Кирьян Егорович искренне считает, что головной убор по названию тюрбан ввиду полной эстетической неприглядности конструкции вооб-ще поломал не только эту, а множество теплящихся до того исправно супружеских жизней.
      
      Но, вернёмся к любопытничающему человеку.
      ...На ногах Флорианы - от колена - сапожки с гамбургским перед-ком, никак не сочетающемся с каблуком низким, оторванным от века XX-го. Вольно трактующая эклектичный гламур дамочка - будто про-дукт наркотической ночи - вынув тряпьё маминого и бабушкиного шкапчика, предпочла наскоро слепить коллаж из фрагментов модных эпох, начиная с последней четверти XVI века и кончая веком XXI-м. Она нацепила всё это на себя как на безмолвный манекен, лишённый права на сопротивление вульгарщине.
      Молодая бабулька (равно: искусственно состаренная девушка), не видя Туземского сквозь стекло, отражающее ночные берёзы и небо, смотрела поверх. Можно было б дрочить ей прямо в глаза и говорить нелицеприятности безопасно как за бронированным, зеркальным мен-товским стеклом: она бы не заметила. Она с пафосом журнальной зна-менитости выговаривала куда-то вверх фразы о некоей "к превеликому сожалению не осуществившейся в реалиях" встрече.
      - Я заняла для этого денег. Когда они мне вернутся, вы мне не гово-рите. Я что, должна верить вам на слово?
      Женщина явно не из серых. Экзальтированная, но без бабла, - раз-мышлял К.Е. - Она человек от искусства, из не самой лучшей интелли-генции, или просто местная "недосумасшедшая", которых в каждом районе по десять особей.
      Пусть мельтешит. С женщиной - девушкой всё ясно. Она на виду.
      
      ***
      
      В параллельном воображении Кирьяна Егоровича теперь рисовался образ собеседницы, соседки, живущей "Над. Он, живя в доме около восьми лет, видел её, естественно, не один раз.
      Тем не менее, он не мог и не старался её толком запомнить. При встречах будто стыдливо отводил глаза, шмыгал. Как человек воспитан-ный приоткрывал ей дверь и пропускал вперёд, имея возможность по-дробно рассмотреть лишь спину. Редко какая спина даёт представление о человеке. И тело как тело: как у всех. сиськи, туловище, ноги. Лицо без особого обаяния, но и без наведения ужаса. Приснись такая серость - даже не испугаешься, и не захочешь завалить, лишь оттолкнёшь как кошку, собравшуюся поспать у тебя на лице: "иди на свой шифанер взад".
      Она донельзя обыкновенна - так незаметны лица лучших шпионок. Не игриво, протокольно - будто фотография в паспорте - она вставлена в оконный проём. Протокол - багет самоварного золота. Багет с удо-вольствием приютил бы кустодиевские грудища с жирными локтями. К.Е. положительно относился к розовым кустодиевским купчихам, жир-комбинатным коровкам, особенным толстопопым методом развалив-шимся в банях, жир сплюснут и увеличивает ширину седалищ, сидящим в веранде под пальмами, вкушающим растопыренными пальчиками чай, разодетым в цветастые платья будто центральные фигуры на выставке брюссельских капуст.
      Но нет грудищ и художественной розовости у соседки "Над"! Одна натянутая желанием нищенская прорезь, и нет особых примет. Убейте Кирьяна Егоровича! Но не хочет он соседку. Скучно с таким её телом эстету!
      Так бы и оставалась она она женщиной как женщиной, не хуже и не лучше других, если бы не подозрительное её домашнее поведение.
      К.Е. сделал оконную щель откровенней. В неё упал сверху дым. Дым засосался в квартиру. Дым деловито принялся гонять клопов и ис-треблять сладкий писательский запах кирьяноегоровичева присутствия.
      Наша недобарыня вертит, длинную и, судя по сомнительной тонко-сти затёкшего духа, дешёвую сигарету из ближайшего продмага эко-номкласса.
      Дымящий аксессуар, обозначивший принадлежность соседки к ми-ру эмансипированных и отверженных от фаллоса женщин, причудился неспроста: проживающие сверху тётушки, как недавно обнаружилось, пребывают в корректно родственных отношениях. Мать и дочь. Итить твою мать! Кто бы мог подумать!
      (Кирьян Егорович, объединяя всяких женщин, живущих по двое и больше, по спальному признаку, привычно думал, что они, как и все, живущие больше, чем по двое, как минимум, сёстры-лесбиянки. Что на самом деле не есть так уж совсем плохо).
      Начиная с момента заселения Кирьяна Егоровича в новое жилье, они (эти "верхние Над") словно испытывали его (К.Е.!!!) небезграничное терпение. Кто-то из них, а, может, по очереди, будто из "катюш" вы-стреливали килограммы бычков. Бычки собирались по приказу позёмки перед кирьяновскими окнами, провоцируя дворников на приставание к Кирьяну Егоровичу: он-то ведь на первом этаже и не раз засвечивался с сигаретой в зубах! Но он честен. Он старался попадать бычками в прия-мок, а эти сволочи...!
      Они, сволочи, а вовсе не Кирьян Егорович, стряхивают пепел нару-жу. Да так, что хлопья недогоревшего табака, повинуясь воздушному потоку, частенько залетают к нему в гости. Они приземляются на под-оконник и жгут на подвенечно белой плоскости чёрные язвы измен. Сам себе такого подарка не сделаешь!
      Терпеть такое нет возможности. Эдак и до пожара недалеко!
      Отмечая зловредные свойства горящего табака, Кирьян Егорович строго-настрого запретил Дашхен и Джульхен открывать то окно, над которым смолили мать с дочей.
      Вы не знаете Дашхен и Джульхен? Я Вас поймал: Вы не читали "Живые Украшения Интерьера"! А там как раз. Много потеряли.
      Толку от запрета К.Е. с Дашек-Жулек мало. Курьи мозги, - что тут ещё сказать! Квартирная собственность тоже не их - так чего её жалеть!
      Поэтому чужой табак в отсутствие дома К.Егоровича продолжал за-летать. Раковин на подоконнике становилось всё больше и больше. По-жара, правда, хвала аллаху, покамест не случалось.
      На седое гуменистое темечко самого Кирьяна Егорыча, как-то раз забывшего о мерах предосторожности, прилетел и плотно встроился размельчённый на капли мерзкий харчок. Мать с дочерью, не будучи мужчинами, привычки плеваться не имели, - по крайней мере, в этом грехе замечены не были. Кирьян Егорович как настоящий следователь легко вычислил, что дочка наконец-то пригласила себе в гости хахаля. К сожалению, хахаля - "выхухоля плюющего". Зато - слава богу - хотя бы подтвердившего принадлежность семьи к обычной ориентации.
      Надо отдать должное соседкам "Над": за редкостью употребления они не бросались презервативами.
      Зато пивных жестянок после каждой пятницы на тротуаре валялось предостаточно.
      Адреса метателя банок Кирьян Егорович точно не знал - только мог предположить. С третьего этажа кидать не могли: там жил замечатель-ный дворник Здрасьте - Бандитский Нос со своей бабулей Дворничи-хой. Из чисто профессиональных соображений они следили за этикой, очерёдностью и частотой выбрасывания из окон хлама.
      На четвёртом этаже жил вредный, скидывающий на тротуар любой попадающийся в руки мусор, неопознанный субъект или группа субъек-тов. Вот это настоящие хамы!
      Кирьян Егорович выше второго этажа ни разу не поднимался. Со-став проживающих выше третьего этажа до поры представлялся нераз-гаданной тайной подъезда. Соответственно, являлась секретом правда о метателях банок и швыряльщиках целлофановых пакетов.
      Мелкая упаковка застревала в карагачах. Месяцами трепетались на ветру Флаги Пренебрежения, поражая эстетские глаза Казановы К.Е. трудноизлечимой порчей уровня сифилиса.
      
      
      Как-то рано утром (по осени) подъехало Авто. Из Авто вывалил мужик с тремя баллончиками краски. Разлил по асфальту розовый фон. Поместил контурное сердечко. Заполнил его алым сиропом обожания. Напрыскал огромную надпись. Публикуем её в масштабе 1 : 40. Шрифт, конечно, не COMIC SANS MS, а гораздее.
      
      С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, СОНЕЧКА!
      Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.
      ПАПА
      
      Без "папы" могли бы подумать на Петю, так как у Сонечки сыпь и прыщи уже поменялись местами, а Петя по папиному незнанию уже огрёбся красноухостью, куда копейку ставишь, козёл, это моё место, я не для тебя тут снег по утрам гребу, я не знал, простите, убирай козёл. Я может зять ваш. Фраза роковая. Ошибка. Такой рок даже рокмэн разлю-бит. Щенок ты после... что-что говоришь, козлина? Нервы, нервы. Сле-дующие подробности не нужны. Обойдёмся парой хрясей ибо ушей два, особенно когда крутишь головой. Петькина машина исчезла, а милая домашняя мышка Соня стала крысятничать по чужим подъездам. На носу зима, дома подглядывающие устройства от воров. Соня живёт одна под охраной глазков. Сигналы с глазков по интернету идут к папе с ма-мой. Но это не конец истории. До свадьбы ещё далеко.
      Качественная и скользкая, как полоски пешеходного перехода, па-пина надпись шибко интересовала прохожих и особенно шоферов авто.
      Влюбленные парочки приостанавливали идущую любовь. Прибли-жались к бордюру. Роняя умиление друг на дружку, читали задушевный текст. Устремляли взоры в четвертый этаж. Тыкали туда-сюда пальца-ми, отыскивая Сонечкино окно, явно завидуя Сонечке. Нахваливали маргинального Папу, столь неистово, до возврата в подростковый ажио-таж любящего свою дочь.
      Молодой пипл - мотоциклист на крутом "чуть ли не Харлее", - неразумно открыл сезон мокрого снега.
      Увлёкшись чтением неудобочитаемого, надпись ему боком, опроки-нулся на полном ходу.
      - Джинк, джанк, - бороздили педали по иностранному. Сияющая никелем выхлопка отмерила двадцать метров и на допфуте останови-лась бесповоротно. Сверк американской красоты заменился старушачьей сеткой изборозди.
      Посчитал лёжа звёзды. Небо не как всегда, а с ехидной.
      Встал, припадая на обе. Бумс, бумс, - вставай, тварь. - Не встало тупое создание, продолжая фальшиво болеть.
      Выставился треугольный кирпич. Где кирпичи хранят мотоцикли-сты? Где, где, где строят на Пиздережье треугольный дом с круглым входом и лопухами, вот где.
      Освоился. Посидел на колесе. Поседел обидой. Отдохнул невинной. Позвонил далёкому Каквсегда Таквсегдатаку. Сходил за шлёмом. Хло-бучил, хлобучил, нахлобучил. Нахлобучив нахлобучку, перевёл выздо-хом дух.
      Сходил к надписи. Перечитал. Обвинил сучку Сонечку. И поискал сучку Сонечку в этажах. Послал четырёхэтажный привет.
      Сонечка не откликнулась.
      Отматерил в телефон вторую суку-блЪ, которая, когда у друзей бе-да, ждать больше не может и идёт в дансинг одна с десятью подружка-ми, а он как хочет, может обниматься со своим железом и дальше.
      На память от незадачливого читателя чужих текстов осталась масляно-бензиновое пятно - кто его знает, чего больше - масла или пятен. Неимоверных цветов! Красиво! Будто асфальт - холст, а он - не меньше чем Хундертвассер.
      Никелевые кольца и пупырчатые стёклышки, рассыпанные на ас-фальте, поутрянке разобрали пацаны. Без определённых целей и надоб-ностей. Слава богу, упала не ядерная головка!
      Надпись Папы поздравляла Сонечку до самой зимы и муслила, дёр-гала расшатанные нервы Кирьяна Егоровича как сорную траву.
      Расстроганный поначалу Кирьян Егорович попытался сочинить пе-сенку на заданную тему. Папина любовь к Сонечке Кирьяну Егоровичу творчески не передалась. В рифму сложились только две строки, а как известно, две строчки - это "ещё не песня, ещё не дождь", а элементарно творческий выкидыш.
      Тем не менее Сонечка прекрасно рифмовалась с подоконничком в род.падеже. Сонечка могла рифмануть с клубничкой в песенках, где вольно трактуется ударение.
      Возьмём, к примеру, репертуар Гарика Сукачева, или Башлачева:
      
      "Сядем рядом, сядем ближе
      и коснемся белыми заплатами к дырявому мешку.
      Строгим ладом, тише-тише,
      мы переберем все струны да по зернышку..."
      
      Ударение в "зёрнышке" смещено на последний слог. Это не класси-ка. За такое надругательство учительница словесности в нормальном режиме поставила бы двойку. Но при пении в умеренном блюзе энд рус-ском фолькроке результат был бы вполне приличным. Училка, войдя в экстаз и оглушённая громом барабанов, ошибки бы не обнаружила.
      Детали а ля Набокофф:
      "Соня неважно сидела в телефоне, зато прекрасно участвовала в погоне, по сути оставаясь тихоней".
      Короче говоря, так: если учесть склонения с безгранично ласка-тельными суффиксами "-ечка" с бесконечными возможностями риф-мовки, то "сонины" возможности могли бы быть достаточными (при условии сексуально должного внимания), чтобы прославиться в стихах и песнях от Туземского навсегда.
      Ан не вышло! Чувство растроганности и умиления проходило. Ви-ной неустроенности песен была Соня. Могла бы спуститься и помочь вульво(лучше пYздо)присутствием. Она - бедная - и знать не знала и ведать не ведала, что несколькими этажами ниже ломает голову над проблемами её отцов и отцовых детей знаменитый рифмоплёт, певец и графоман.
      Табличку что ли повесить на дверь типа такой:
      
      
      Графоман и волосатик Туземский К.Е.
      Прием по пятницам.
      Похмел соотв. совместно в субботу.
      Девушки, естественно, обслуживаются без очереди.
      Работает само собой душ. Бывают пельмени.
      К вашим услугам вне сомнения перцовая.
      По особой просьбе, конечно, сбегаю за пивом.
      
      
       Любимая папой Сонечка с четвертого этажа всю зиму, - ага, вот и она простучала каблучками по лестнице, вымахавшая за лето в трости-нищу. Ничуть не опасаясь социальной пугалки местного отделения Гринписа "Если ты кинул мусор мимо урны, значит ты не угадайгород-чанин" (дальше подразумевалось: "...а невоспитанный козёл"), без грамма стеснения швыряла на тротуар жевательные резинки, обслюняв-ленные тронутыми пылкой юношеской любовью губками.
      Расплющенные в лепешку изначально белые жвачки проявились вместе с нежными собачьими какашками ранней весной, не удаляемые метелками и несоскребаемые лопатой. Заниматься вытравливанием ле-пёшек бензолосодержащими растворителями в список обязанностей дворника Здрасьте-Бандитский Нос не входило.
      Пожелтевшие, прорезиненные пятна от Стиморола, Орбита и Со-нечки в окружении россыпи весело перекатывающихся бычков от безы-мянных "верхних соседок" - вот та ежедневная картинка, которая мусо-лила Кирьяну его высокохудожественный взгляд каждый раз, когда он устремлял его на улицу в поиске положительных эмоций и любопытных сценок из жизни. А они могли бы пригодиться для лирических стишков и вставления в гиперреалистические романы.
      Соответственно характеру получаемых впечатлений стихи и песни непременно рождались. И рождались они в немеряных количествах раз-мером с десятки.
      Так у Кирьяна Егоровича 1/2Туземского по весне 20XX года родил-ся злобный цикл стихов-пасквилей (11) и одна паскудно-ненормативная оперка (1, но гениальная), насквозь пропитанная ненавистью к молодым девицам легкого поведения, презрением к школьницам, воспитанным в традициях неуважения красоты и чистоты городской природы. А также к тем членам Живых Украшений Интерьера, которые особенно яростно и со знанием дела рыгали в душу Туземского.
      За мастерский, вулканно изверженный "Рэп для девочек" Некто в Самиздате предложил Туземскому оторвать и съесть свои яйца. К.Е. не последовал совету Некта. Яйца ему были нужны для поддержки эроти-ческого отсека литературы.
      Бедный и приземленный Некто, по-видимому, не обладающий ни-каким юмором и несклонный к иносказательности молодой человек, по-нял это произведение буквально. Значит "задело", - справедливо считал К.Е. Значит "рэп" - талантливое творение, хоть и построено на реалиях отечественного негатива (чернуха - так по инерции говорят) и излишне перегнуто для не сведущего в стёбе.
      Перед такими кулакообразными Нектами лучше поэтами не зна-читься, "своего" вслух не читать, не светиться фамилией и вообще на глаза не попадаться.
      
      "Эти наши бесхитростные капитаны угольных подворотен, начи-нающие бакланы и сявки в школьных бобичках, тубики, которым до честных босяков остается сделать всего лишь два шага, едва научив-шиеся читать и не следящие за своей метлой, способны ещё до прибы-тия в кичу прилепить бирку каждому, кто не вписывается в их понятия о любви к собственным дешёвым лярвам и биксам...."
      
      Из тюремной прозы диссидента Никоши Себайлы, 1937 год
      
      
      Может за эту фразу якобы Кирьяна Егорыча лингвоанализатор по-женил его с Фимой Жиганцем?
      
      ***
      
      Кирьян Егорович как-то встретил у подъездной двери одну из верх-них соседок, - какую из двух - Кирьян не смог тогда различить, да и не обременял себя этим - они - он уже говорил - были похожи внешне и по образу жизни как две разновозрастные близняшки. Они абсолютно безынтересны как объекты притяжения. Писателю и трахальщику дви-жимого имущества не стоило тратить времени на выяснение экстерьер-ных деталей.
      "Тётки Над" не имели имён собственных. Кто-то из них был мате-рью, а кто-то дочкой. Они вполне могли оставаться сёстрами, могли именоваться бабкой и внучкой, могли поменяться местами - смысл бы не поменялся. Секс и любовь - не ходоки в их квартиру, тем более в гости к К.Е..
      Количество комнат в их квартире не поддаётся Кирьяновскому учё-ту. В те времена расположение квартир одна над другой не означало идентичности планов. Перепланировки с продырявливанием капиталь-ных стен и сносом перегородок цвели буйными реконструкционными сорняками. Самодельные бреши и городушки (норма 800 кг/1м2) грози-ли обрушениями квартир, подъездов, трещинами в стенах и штукатурке, отслаиванием обоев, поливанием священных спален и кухонь чужерод-ной гигиене мыльной водой с каротиновыми нитками волос, ископае-мыми тушками тараканов и фекальной канализацией.
      Спали они врозь, или - будучи откровенными лыжницами с икрами - предавались ли межфамильному разврату по туристической схеме в мытарном хотеле "Ольга": две койки в розницу - 700 рублей, или одна общая за 750. Ценообразование хотеля "Ольга" до сих пор имеет таин-ственную природу.
      Кирьян Егорович толково, но с совсем неуместной в данной крими-нальной ситуации шаловливой развязностью, объяснил младшей на вид Соседке-Над про потенциальный и фактический вред, который причи-няется стряхиваемым пеплом.
      Просьба и намёк, прозвучавшие для данного случая излишне интел-лигентно, не возымели на Соседку-Над никакого воздействия.
      - У нас самих подоконники прожжены.
      - Я живу не с Вами и мне на ваши подоконники плевать. Пощадите окна бедного волосатого.
      - Архитекторы зарабатывают больше, чем мы - служащие, - таков был ответный резон.
      Никто не знал, что в их доме живёт писатель=злопыхатель.
      Бычки впредь продолжали летать. Пепел сыпался с удвоенной ча-стотой на "больше зарабатывающего волосатика", норовя при удачном стечении обстоятельств сжечь дом Љ NN вместе с соседками "Над", ра-ботниками двора и Сонечкой. Были ещё три пожаровероятные квар-тиры, про которые К.Е. знал букву "х" и ещё маленько. Они жили в Мальдивах, Канарах, Грециях, и им по большому счёту любой русский пожар по кошельку особо бы не ударил.
      Кирьяну Егорычу по поводу бычков на тротуаре пришлось поиметь нелицеприятную беседу с женой Бандитского Носа.
      
      ***
      
      Это упомянутая уже Дворничиха, пожилая женщина циркульного сложения и послойного жирка, бывшая в прошлой жизни забавной хохо-тушкой на миру и, сто процентов, сексуальной прелестницей в постели. Она подменяла на летнее время Бандитского Носа в их совместно бла-городной борьбе за уличный глянец.
      Здоровый как бык-производитель Нос (Носорог) подменял жену зи-мой. Он выручал её в межсезонье, когда требовалось орудовать неподъ-ёмными для женмускулов инструментами: лом, кирка, штыковка для подъёма тонкого льда и снежных корочек.
      1/2Туземский предъявил Дворничихе убедительное алиби. Алиби выглядело, во-первых, как другой сорт сигарет (соседки курили тонкие).
      Во-вторых, он продемонстрировал Дворничихе коллекцию пепель-ниц самых разных мастей.
      Пепельницы эти уворованы, куплены или привезены из заграницы в виде сувениров. Но это не волновало Дворничиху. Её убило количество. Они расставлены по всей квартире, напоминая чёрные кофе-бутики пе-пельниц, наркоты и международного разврата.
      Они использовались К.Е-м в ностальгическом порядке, известном, пожалуй, только самому К.Е-у, да и то не всегда.
      Когда ностальжи вспыхивала по Италии - применялась искусствен-но-травертиновая пепельница с Ромео и Джульеттой, приобретенная под стенами Веронского Колизея. На китайские церемонии приплывал лысый карлик в лодчонке. Лодчонка напоминала высохшую кожуру экзотического фрукта, применяемого вдобавок как духовой инструмент. Удивлённый К.Е. приобрёл в Пекине и пепельницу и инструмент, чтобы разобрать их суть в домашней обстановке.
      Карлик этот - восточный аналог Дюймовочки мужского пола, вполне мог быть родоначальником подпольного искусства травокурения в законопослушном государстве династии Минь.
      В память о Питере вынималась фарфоровая треуголка с изображением "Спаса на Крови" и надписью для иностранцев Saint Petersburg.
      И т.д.
      Внушительная коллекция алиби в итоге подействовала. Дворничиха стала изображать улыбку и здороваться. До этого она, словно не замечая К.Е. молча проходила мимо. В лучшем случае - как обиженная пинком собачонка - цедила скулящие звуки, неуверенно, бесталанно изображая собачье рычание.
      Так здороваются сокамерники противоположных рангов.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.11 ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ ЖАНЧИКА
      
      Теги иллюстрации:
      Флориана, Жанчик, французский поцелуй с собакой
      
       о тротуару, проверяя носом обоссанные поребрики и ты-каясь лапами в осклизлые края лужиц, из которых пристало пить разве что только воробьям, да и то с великого бодунища, скакало животное собачьего вида.
      Рядом с ней... тьфу, запах гоголевщины! Сам маэстро Васильев, пе-реписывавший множество русских писателей-классиков, чтобы вник-нуть в стиль их, не смог по-гоголевски; зачем же Кирьяну Егоровичу соревноваться сразу с двумя?
      Другими словами (его словами), чтобы придвинуть события к чита-телю и не тратиться на украшательства, под окном попросту то ли ходи-ла, а, скорее, просто-напросто топталась дама с собачкой!
      А Кирьян Егорович уже лет двести не ёб дам с собачками! Чехов! А не пошли бы вы...
      Во! Вот этот текст по нему. Ёб, ёб, не ёб... Могу, можно, цензура не видит. Вот тебе язык, Цензура! Ты кто - баба иль мужик? Или офис? Карты, видит бог, сами сложились в ясный пасьянс, отодвинув в сторону классиков и напрочь выблював прелюдии с сантиментами. И Кирьяна Егоровича переклинило. Снова: ёб не ёб, ёб не ёб? Не ёб!!! Но можно. Удача его и её верблюдами переминались с ноги на ногу. Ища способ и место для выпрыска адреналина.
      Он будто приободрился, открыл настежь окно и набрал в грудь воз-духа:
      - Э-э-э!
      - Вы мне?
      - Э-э-э!
      - Не поняла, простите.
      И тут чужой голос, не согласовав ответ с Кирьяном Егоровичем, опередил его следующую фразу, самопроизвольно вырвавшись из груди.
      Самодовольный, не важный, чужой наглый голос окликнул хозяйку пса - самоходящую переносчицу непотребной моды. У Кирьяна Егоро-вича фраза была пооригинальней. А решительный Голос от имени Кирь-яна Егоровича (ну чёрте что!) попросил сигаретку.
      Если честно, то заначка у Кирьяна Егорыча имелась. На столике, передвигаемом по комнате сообразно обстоятельствам, притулился початый Пэл Мэл.
      
      ***
      
      Про столик отдельно. Многофункциональный столик служил то подставкой для гитарных партитур, то обеденным столом, то чайным, то плоскостью для раскладывания бытовых предметов.
      По нему гуляли ложки и беспринципные стаканы, наливаемые равно как жидким добром, так и срамом.
      Памятничками торчали склянки из-под соли, сахара, перца. Ночевали пульты, табачные упаковки, трубка в мешочке и металлический метр, тройники и резачки, штопоры и ножнички, коробочки и упаковочки разной мужской надобности.
      Блудили, спариваясь, меняясь местами, именами книги. Вчера вот Гоголь лежал на Блаватской.
      Сегодня уже Блаватская, выскользнув из под Гоголя, валялась сразу с тремя мужиками -Ильфами и Моэмом.
      Налеплены и разложены стикеты, реквизированные из пивных ба-ров. Шнуры электрические, разные; змейками и удавами окутывают они стол.
      В Новый Год столик седлал французский геридон .
      Всем хорош столик. Только для секса не гож - слаб ногами и раз-болтан донельзя.
      Это не Пень Порфирия Сергеевича! Бери ниже, клади больше, но мельче.
      
      ***
      
      Будучи в объятиях алкоголя, инде в ветреном и игривом располо-жении мозга, Кирьяну Егоровичу познакомиться с любой заинтересо-вавшей его девушкой на улице не составляло никакого труда. Для шкур-ной атаки этой нужен был сигнал "фас". Фас проявлялся спонтанно. То ли это от шуткующего в глубинах души несовершеннолетнего чёрта, то ли от специальной извилины головного мозга, настроенной исключи-тельно на секс, и не желающей заниматься ничем другим кроме этой лучшей в мире чувственной акции.
      Из скрытых резервов появлялось лихое бесстрашие, предусмотри-тельно настроенное даже на то, чтобы не расстраиваться при отрица-тельном раскладе.
      Из засады выскакивало вооруженное скорострелом и доселе прячу-щееся красноречие.
      Как из рога изобилия сыпались по дон-жуански манерные, прелом-лённые силой русской действительности и понятные каждой русской бабе глумливые интонации.
      Добавлялись прибауточные словеса-специи, обозначающие могу-чие позывы внезапно затвердевшего показателя желания. Руки находили своё место; следя за словами они кидались туда сюда, то наперерез, то параллельно выходимым звукам, но каждый раз вовремя и точно, словно у гениального артиста, подчёркивая доносимую мысль и угорячая кровь свою, а вслед за ней кровь слушательниц, попавших на крючок красно-речца.
      Появлялся азарт карточного шулера, а в артерии неимоверными до-зами впрыскивался адреналин или что-то ещё, что валило напрочь уте-шительные свойства гипофиза.
      Это что-то появляется всегда: как только чуть пахнёт эротическим приключением.
      Независимо от того, потребна тебе женщина для долгого знаком-ства, - а это в начале никогда не известно точно - или её просто захоте-лось завалить в траву, а попользовав, тут же бросить, зубатое внутрен-нее существо в Кирьяне Егоровиче всегда в боевой готовности.
      
      ***
      
      Женщина-девушка-бабушка пересеклась взглядом с визирами Ки-рьяна Егоровича. Так снайперы-враги иной раз видят друг дружку в прицелы и ... - и тут уж кто вперед нажмёт.
      Она первой спустила курок: "Я тебя знаю, - сказала она, - ты - во-лосатый (архитектор то есть, это весь город знает). Сигарет, говоришь, нету?"
      Она первой обратилась на "ты". (Ах же сволота!)
      - Кончаются, - промямлил смертельно раненый в переносицу, - а откуда ты (сволота на раз возжеланная) меня знаешь?
      Женщина - снайпер была условно знакома в том самом минимуме, когда люди долго проживают в одном квартале и время от времени, встречаясь случайно на улице, попадают в ловушку автоматической зрительной памяти.
      - Тебя зовут Кирьян, - продолжала интриговать страшновастенькая незнакомка.
      - Ага, Егорович.
      - Пусть Егорович. Тысяча извинений, Егорович.
      Совсем не интересно: "Мы где-то пересекались?" И совершенно уж неожиданно для себя, не дождавшись ответа: "Заходи в гости, поболта-ем" (ага, хером в пепелке).
      - А что, можно?
      - А что, боишься?
      - А у меня собака.
      
      Кирьяну Егорычу на собаку наплевать. Его заинтересовал мелкий и подленький, в сущности, вопрос - откуда эта странная женщина его знает. Может он уже знаменит? А он не в курсе. Одно только предполо-жение уже приятно, являя свойство ингибиции с катализацией.
      И тема вторая посложней: может доведется трахнуть? (При условии, если на такую - в галифе - встанет).
      
      ***
      
      ...С 1/2Туземским на улицах здоровались десятки человек в день, из которых он знал или помнил едва ли не четверть. К.Е. был популярен в молодёжных кругах, приближенных к профессионально идеальной окружности ветеранов. Второе: ввиду его популяризаторской деятельно-сти . Третье: благодаря старанию и умению напоить бедную студенче-скую братию, томящуюся бездельем в тёмных, но порой трезвых аллеях Угадайгорода.
      Будучи самым древним в любом кабаке или молодежном дансинге К.Е., веселясь на полную катушку, собирал толпы наблюдателей. Ретиво и не сообразуясь с возрастом он то выплясывал хип-хоп, то пародиро-вал верхний брэйк, совмещая его с умеренно тянутыми шпагатами и фальшивым кручением на жопе брейка нижнего. Движения его сугубо индивидуальны, вертихлястость неповторима. Изучение музыки в дет-стве и чувство ритма давали о себе знать. Возраст и опыт добавили изощрённости поз и импрессии смен.
      Он популярен среди тинейджеров обоих полов лучше других стари-ков. Бомжи - миллионеры, педики-велосипедисты, редкие гермафроди-ты, педофилы скрытые непойманные, ононисты сухих фотографий - все они завидовали Кирьяну Егоровичу лютой ненавистью: К.Е. будто бога-тый хирург игнорировал формалиновые музеи и тренировался исключи-тельно на живом материале.
      Если он находился в компании с его любимой девочкой Дашей, то тинейджеров было не оттащить. Подплывали на дармовщинку взрослые - их посылали на. Кирьян Егорович руководил процессом и успешно. Малыши слушались и сами напрашивались на бега в магазин: "Кирьян Егорович, что Вы сегодня будете? А мы бы не прочь троечку".
      На что К.Е. отвечал сурово: "Берите Амстел, Гиннес, Хайникен и побольше луковых чипсов. Вам же сегодня с Дашей не целоваться!"
      Даша пользовалась успехом красоты, стройности ног и богатством Кирьяна Егоровича. А Кирьян Егорович пожинал заработанные ею пло-ды, оплаченное трудом пиво, вино, водку, заодно внедряясь в среду и изучая молодёжную жизнь изнутри по-горячему. Литературе импресси-онистского момента это полезно.
      С некоторыми тинами Кирьян Егорович знакомился по нескольку раз, ибо путался в изобилии меняющихся лиц, забывая антураж и усло-вия представлений. Условия каждый раз бывали разными.
      К.Е. в зависимости от Дашиных прихотей, украдкой нашёптывае-мых ему на ухо, бывал то её папашей, то меценатом и финпокровителем, то менеджером с её подиумной работы. Иной раз честно рекомендовался арендодателем-нейтралом. И совсем уж в виде исключения и с какой-то оригинальной Дашиной стати совсем неплохо играл роль то ли любов-ника, то ли честного студенческого спонсора.
      - Вы сегодня были молодец, - говорила Даша, - я ухахатывалась над Вами. Этот мальчик ко мне пристаёт, а мне он не нравится. Вы меня сегодня классно выручили.
      Тины не возражают терпеть Кирьяна Егоровича. Им лишь бы при-лепиться к Даше, или накрайняк отведать халявского пивка.
      Даша умело играла свою роль: то она ходила в милых девочках и просто изучала от скуки жизнь, то она легкодоступная девка-куртизанка. То она платная девица под контролем важного и доброго сутенёра Кирьяна Егоровича, который вот-вот женится на ней. А пока то да сё, он выбирает ей розовый мерс, а она - вот незадача - не любит розовых мерсов, но опасается ему сказать, чтобы не обидеть.
      Кирьян Егорович по своему внутреннему убеждению знал внутрен-ний мир Даши почти на сто.
      Завистливые подружки и брошенные парни наговаривают на Дашу всякое.
      К.Е. же любит Дашу такую, какая она есть, и ему этого достаточно.
      
      ***
      
      Ближе к Флорке.
      - Заходи с собакой. Не съест, поди, - продолжал К.Е. - Давай, да-вай, ты подходи в угол, подъезд четвертый, а я тебя встречу.
      Бесстрашная женщина неопределенных лет и очевидно таких же не-ясных прЫнцЫпов, прицепила собаке кожаный ошейник, забитый клёп-ками, и исчезла в арке.
      Собака залетела в квартиру, не удостоив её хозяина светом карих семафоров. Скользя, но не падая, цокая когтями, вращая вкруговую лю-бопытной и мохнатой харей, она мгновенно обшарила апартаменты. Оставила на полу бурые отпечатки мокрых лап. Будто мелкие крапча-тые кошки застлали пол, ибо отпечаток псинищы размером с крапчатую кошку.
      Деловито встав на задние конечности, псина, будто проделывала этакое и на этом самом месте тысячи раз, высунулась в окно. Обложила случайного прохожего громовым лаем.
      - Фу, Жанчик, фу! Как не стыдно!
      - Интересуется псинка, - по-доброму комментировал Кирьян Его-рович. - Любой зверь сначала разведует обстановку, потом уж... Приро-да!
      Глупая Жанчик, не слушая хозяйку, дурниной орала в окошко и трясла в такт собачьей песне куцым хвостом. И!!! Ё-моё - бесстыдно раскачивала овальными тестикулами... с белым с рожденья неподбрива-емым мехом.
      - Вот так ни huya себе, - антилитературно мелькнуло в К.Е.. Вопре-ки произнесённым синтаксисам это было не сукой. Это, натурально, бы-ло псом!
      При более точном фэйсконтроле у пса должна была обнаружиться порода. Сказано-сделано. - Лабрадор, блЪ, - ассоциативно сжав давно не кусанную простату, слёту определил трижды орденоносный знаток собачьего мира однаблЪвторая Туземский К.Е..
      В его понимании все лабрадоры были квинтэссенцией убийц, полу-чившейся от скрещивания динозавров с крокодилами. - Этот перекусит и горло и присовокупит прочие нежности съедобного тела враз. Как пить дать - лабрадор!
      Хлипкий по типологии полуостров Лабрадор, если не смотреть на карту, - был всего лишь половиной острова, или отрыжкой от материка. Если на карту смотреть, то остров был в треть Канады. Псина была раз-мером в треть Кирьяновской квартиры и едва успевала разбежаться, как пора было тормозить.
      - А где у тебя тряпка? - перебила гостья, поимев железное намере-ние вытереть нашлёпанные милой собачкой следы.
      - Да нету у меня тряпки, - грустно догонял К.Е.
      Он вспомнил, что последнюю тряпку после недавнего казуса с пи-вом и штанами приспособил в мусорку. - Кончай, блин, ты гость, я (хо-зяин) сам уберусь... после. (После чего, интересно?)
      Тряпьё одежды метнулось в туалет. - Сама найду.
      - Не найдёшь, нет у меня тряпки как и не было. - И успокоился.
      А зря: "А это что? Не тряпка? ...А можно я пописаю?"
      Ополоумевший от быстрых перемещёний и такой же смены желаний его новых знакомых Кирьян Егорович даже не успел удивиться тому, что нашлась забракованная тряпка Љ2, которую он на веки веков похо-ронил.
      - Конечно, ссы, зачем спрашивать. - К.Е. умел переводить разгово-ры в народный жанр.
      Женщина моментом, быстрее, чем читается эта строка, ловко по-пользовала туалет.
      Вошла в зал, опуская балдахонистый подол над галифе и похлопы-вая себя по ляжкам.
      - Обоссалась на улице, - злорадно раскинулся умом Кирьян Егоро-вич, - нехер по часу воздух трясти. Руки сушит об себя. Западло поло-тенцем вытереть.
      (Полотенце Кирьяна Егоровича, давно не стираное, пованивало до-рогим рошфором. Не в этом ли причина стеснительности?)
      Облегчившееся Чудо-юдо опустилось на корточки и промчалось по всему полу, мотая тряпкой, подскакивая лягушачей иноходью. Голова её направлена в сторону К.Е.. Дама намекала на наличие шикарного де-кольте. - Содержимое выреза должно интересовать мужчину! - веро-ятно думала она. - Декольте всяко интересней, чем спрятанная в гали-фейных штанах интимная часть спины.
      Ошибка Љ1! Кирьяну, как авангардисту, запросто превращающему в квадраты и треугольники любую живую и мёртвую натуру, а также наоборот, интересны как содержимое декольте, так и художественная конфигурация упомянутого заднего компонента.
      Однако, сколько-нибудь серьезного содержимого в декольте Кирьян Егорович не обнаружил. Гузковатая попа в толковой мере продемон-стрирована не была, скрытая складками эклектики и прокладкой про-межности. Менс! Вот так повезло!
      К домашней радости Кирьяна Егоровича, собачьи следы на корот-кий промежуток времени исчезли. Добавлялись они порционно.
      - Жанчик, ну-ка иди сюда, милый.
      Подошел Жанчик и нехотя дал вытереть мокроступы.
      - Ты извини. Я же не хотела с собакой заходить.
      Кирьяна Егоровича несколько удивило, что пса называют собакой.
      - Да ладно, всё равно пол не мытый.
      - Ну, так и как, где же мы пересекались? - спросил К.Е., с заметной опаской поглядывая на псособаку.
      - Да ты не бойся. Он не кусается. Это мой любимчик. Жанчик, по-дойди-ка сюда! Поцелуй свою мамочку.
      Жанчик облобызал мамочку. Мамочка обмусолила блестящий нос Жанчика и (о, ужас, о светопредставление! где свидетели?) засунула свой язык в слюнявую пасть собаки.
      То был знаменитый, но редко применяемый в Угадайгороде фран-цузский поцелуй.
      Кирьяна Егоровича передёрнуло. Едва не стошнило. Кислый намёк блевонтина удержали надёжные мужские гланды.
      БлЪ! Как такое возможно! И Кирьяну Егоровичу вспомнилась теле-передача про тяжелую псиную жизнь и её связь с медициной.
      В ней было упомянуто количество населения глистов, проживаю-щих в собаках.
      Вспомнилась жесть немецкого интернета. Там неутомимые овчары, плотно ставя задние лапы на пол, а передние сложив на спинах хозяек, обихаживали гнусные немецкие подолы.
      Извращенное телевещанием воображение подрисовало злого, стору-ковосьмипалого шведского Доместоса, перебирающегося из псиной па-сти в рот мамочки.
      Из нижней норки выглянул решивший глотнуть свежачка подгуляв-ший свиной цепень. Оценив разницу температур наружного воздуха и внутреннего (апрель!) цепень всунулся обратно.
      - Ну, блЪ, везёт мне на извращенок! - запоздало думал К.Е.: "А те-бя как зовут-то говоришь? (ну ты сучка из редчайших!)"
      - С утра числилась Флорианой.
      (Ну, ни хрена себе! Любопытное имя. Точно - извращенка, - на крайняк лесбиянка).
      - Отец придумал.
      Последовала история про отца, мать, бабушку-дедушку, Колю - по-лоскателя кистей и про левое колено родословного скелета.
      - А ты знаешь такого Маркиза Апполоньевича?
      - Аплошку, что ли? Конечно, знаю. Классный чувак.
      Классный и лысый от шеи до макушки чувак снял не так давно единственную за последние полста лет рекламно-познавательную филь-му про Угадайгород и про его распрекрасный муниципалитет.
      Это был не город, а столица! Да что столица, братья-кролики, бери-те больше: Сан-Фриско и Гринпис в счастливом браке - не меньше! В городе ни соринки. Кругом супермосты о трёх пролётах. Нетрахающие-ся на газонах студенты. Редко какой ворон приземлялся в Угадайгороде оттого, что в нём страшно чисто. Всё больше лебеди и утицы чистоплот-ные садятся на острова и поймы, отдыхая меж дальних перелётов. Все горожане - некурящие спортсмены. Бомжи там ходят в театры. При этом в костюмчиках белых и с блестящими бабочками. Завив кудри, сидят они в первом ряду, про себя фильмы снимают и в Каннах призы берут. Заводы там - все чистюли, все с серебряными ситечками над трубами. Ситечки перерабатывают дым в денюжки, идущие на оздоровление населения. И так далее. И вообще все иностранцы, а первее всех амери-косы противные и ненаглядные китайцы скоро переедут жить в Угадай-город.
      
      ***
      
      - Ну и что? - продолжался разговор. - Как же мы знакомы?
      - А вы как-то летом на Прибрежной пиво пили с друзьями, Аплошка был, с вами ещё Светка сидела, а я подошла.
      - Ну а дальше? - Кирьян Егорович напрочь не знал никакой Светки и знать не хотел, - ему по жизни чаще попадались Ольки и Ленки. Они сексуальней, а Светки только лижутся, сосут и норовят пальцем в анус. Не помнил он и этой, не обозначенной ничем особенным, встречи.
      Пиво в те времена разливалось стопроцентными паводками каж-дым тёплым вечером. Два года подряд на Прибрежной улице стояли наспех сработанные пивные редуты пивного генерала Балабанова, за-маскированные под деревню. Тростниковые развалюшки огорожены плетнями и пнями, отделяя людей уже наканифоленных от людей только лишь свербящих носами, но, к их сожалению и завистям, безденежных. Трезвые, рассудительные, трусоватые парочки старались побыстрее миновать пьяную в усмерть деревню Балабановку-два.
      Другие парочки, - великовозрастные парочки, - они изредка оста-навливались позубоскалить и плюнуть в ненавистно пьяный огород, раз-веденный, надо же, в послесоветское время. В лучшем случае - поди-виться многообразию хмельной разновидности. - Это настоящий зрелый капитализм, - думали мужчины, не имеющие средств. - Это полный пи-сец, и мужа тут прогуливать нельзя, - думали их заботливые супружни-цы.
      Напитки слабоалкогольные откровенно насмехались над минерал-ками и мороженым, как негры над остальным Парижем. Дети и взрослые сладкоежки плакали в этой питьевой деревне от неисполнимости слад-ких их желаний.
      В многословных жёлто-зелёных этикетках пивного ассортимента значились императорски звучащее имя пивного генерала. Лихая телега с опрокидывающимися бочками на крутом повороте в окружении хмеля-стых вензелей деревни Блатняково являла собой центр композиции.
      После трёх литров пива из деревни Балабановка-два требовался не обычный, а шумозащищённый сортир и килограммы мягкой бумаги.
      Кирьян Егорович знавал этого генерала лично, был шапочно знаком с его семьей. По фотографиям в элитном журнале "Дорогие хотелки" запросто распознавал его дочку-красавицу. Он пил водку с его подшеф-ным попом - бывшим десантником трёх сажен в обхвате мышц. Пил наравне и всё помнил. Он - писатель, уходить в аут ему нельзя.
      И совсем нешуточно общался с заместителями генерала - сверх-сильными питками и юбарями , изучая командировочный мир в иного-родних и местных банях и в подпольно весёлых домах мгновенного ис-полнения нетерпежа.
      Кирьян Егорович может достоверно утверждать, что пиво на При-брежной и с тем же названием генеральское пиво в Балабановке-один суть две больших разницы. Это примерно как "Лёвэнброй" в мюнхен-ском дацане и "Лёвэнбрау" в синеющих алюминием банках любого го-рода нашей великой полубосяцкой родины. Снимайте штаны, клизму буду ставить. От ботулизма. Биотин е?
      ...
      - А дальше ты меня послал. Далеко-далеко.
      Вот даже как? Кирьян Егорович обомлел. Такого редкостного, с дальним посылом знакомства он даже представить себе не мог. Гори-зонт замаячил местью и вскрылся смысл приглашённого Жанчика.
      Флориана не стала вдаваться в подробности и объяснять чем это она тогда провинилась. И не стала натравливать Жанчика: "Дело дав-нее, прощённое".
      Кирьян Егорович подумал, что для посылания "нах" была причина. Просто так "нах" Кирьян Егорович не посылал: не так-то просто выве-сти из себя Кирьяна Егоровича
      - Классная у тебя майка, - определила женщина.
      Читатель помнит: чистую майку К.Е. надел в конце какой-то главы. То была черная майка с короткими рукавами и автоматом Калаш-никова на груди. Дизайн - что надо! Майка Кирьяну нравилась самому: мужественная и редкая. Эксклюзивную эту майку он купил, будучи в Питере. Он старался пореже её надевать, чтобы не потрепать раньше времени. Под правильным временем носки подразумевалось быстро приближающееся лето.
      - Нормальная. Майка, как майка.
      - Не то слово. Занижаешь. Суперская майка! Может, подаришь?
      БлЪ! Ну что за манера у женщин с улицы - при первом же знаком-стве, без всякого задатка за кредит тянуть с мужчины презенты.
      
      ***
      
      ...К.Е. помнил встречи с девицей (вроде бы по имени Ванда), вечной студенткой, будущей гениальной литераторшей и игруньей в азартные автоматы. Она не дура за чужой счёт попить и как бы невзначай допол-нительно облапошить того, кто поит её за свой счёт. Кирьян Егорович "купился" слёту. "Баш на баш" (игра в "не глядя") обменял содержимое своего кармана на тайное девкино имущество. В кармане Кирьяна Его-ровича к его великому несчастью тогда оказалась фирменная зажигалка Зиппо, щедро подаренная самому себе на день рожденья. Зажигалка прослужила Кирьяну полгода. У Ванды в обмениевом кармане были многолетние хер да каждодневное нихера.
      В тот раз с горя, подразумевающего радость, К.Е. избавился от Ван-ды. В тот же раз, и с той же радости напился сверх меры. В честь радо-сти снял Калашникова и сплясал на столе лезгинку, блестя русобрюхом. Стол рядом с обочиной. В этот момент его заметил любезный дружок - съешь пирожок - заказчик. Он, не выходя из машины в полной мере оценил танцевальные способности Кирьяна Егоровича. Подойти постес-нялся. Стыдно ему было отчего-то не за себя, а за Кирьяна Егоровича. Свидетель преступления, мать его...
      Через пару дней уже абсолютно трезвый гражданин Кирьян выслу-шал бесплатную лекцию о необходимости достойного поведения Ис-полнителей, знакомых с богатыми Заказчиками. Ибо через недостойное поведение Исполнителя потенциальные заказчики могут отвернуться от потенциального Исполнителя (хучь даже семи архипядей во лбу). Они перестанут уважать того Заказчика, пусть даже коллегу по бизнесу, ко-торый необдуманно и во вред своему бизнесу станет общаться со столь недостойным Исполнителем. И он расскажет про этот случай всем про-чим бизнесменам и бизнесвуменшам, и даже положит на то часть жизни - то есть оторвёт от себя - в ущерб своему бизнесу, если Кирьян Егоро-вич не исправит порочащего его бизнес поведения.
      Через полгода Кирьян посвятил Ванде пять строк послесловия в со-вершенно матерной опере. Нормальных слов в опере было как изюмин в столовском кексе.
      Ванда же тем послесловием немеряно гордится, причисляя себя к соавторам и совозбудительницам творчества Кирьяна Егоровича 1/2Туземского.
      
      ***
      
      ...Кирьян Егорович, вспомнив бесполезность опытов, ничтоже не сумняшеся, мужественно стащил с себя Калашникова. Поступок обна-жил намедни постриженные седые волосишки груди. Следует тут при-совокупить к сказанному, что К.Е. умел втягивать живот. Благодаря та-кому умению - в постели ли, или в начале знакомства, - на это пресса хватало, - он оказывался в роли терпимого, молодящегося старикашки вполне даже на уровне "прокотит".
      На фоне ровесников с пивными бурдючками поверх штанов он про-сто красавчик Рики Мартин. И, ежелив пронаблюдать вниз и сравнить, то и головка ничуть не хуже.
      А в части цвета, являя собой чистейший колор ЉХХ по RAL (цвет утренней французской нимфы), даже лучше. Не говоря уж про сохра-нившую девственно мальчиковую гладкость. Класс поверхности "шел-ковистый глянец".
      Для знакомых или постоянных партнерш льгот по втягивание живо-та он не оказывал.
      Опытные женщины обычно поглядывают в другие, во взаимно сов-мещаемые места. В отношении любых пуз женщины придумали замеча-тельную отмазку: "Любимого тела должно быть много". Без комментов.
      Пару месяцев назад Кирьян Егорович заволок в дом гирю. Пользуя её по утрам и вечерам он ежедневно прощупывал те места, где по прави-лам должны находиться мышцы. Благодаря гире и обречённому упор-ству Кирьян Егорович почти обоснованно считал своё вместилище ду-ши не таким уж старчески безнадёжным.
      ...
      - Да ладно, я пошутила, - сказала Флориана, словно не замечая го-лого по пояс русского мачо с недюжинным прессом Рика. Угадывалась натренированная головка Рика. При этом она разглядывала майку. Сна-чала бережно держа на руках, потом примеривая на себя. К сиськам подошло идеально.
      Не дождавшись ответа, Флориана сложила маечку в несколько раз - образовалась компактная масса поклажи. Засунула массу в сумочку. С такой тщательностью мамы складывают в чемоданы одежды отпры-сков, отправляющихся на поселение в бурсу.
      Судя по восторженному взгляду Флорианы, майка пришлась по нраву.
      - С такими прыщиками майка каждой будет в пору, - обречённо ду-мал К.Е. и считал в уме остатки гардероба.
      Он отставил дверцу шкафа в сторону. Дверца, благодаря упоминае-мым жиличкам Даше и Жуле, давно уже слетела с петель. Она перестав-лялась с места на место ручным способом. Слегка пошарившись в анна-лах глубины нашёл и надел майку хлеще первой. Теперь на Кирьяне Егоровиче было написано: "Водка сближает людей".
      Водка сближала людей на английском языке и всего за сто пятьде-сят рублей. (Калашников угождал вкусам за двести). В Угадайгороде Калаш стоил четыреста. СПБ удивил Кирьяна Егоровича дешевизной шмоток.
      После первой носки и последовавшей утренней стирки на алкоголь-ной майке в уровне шеи образовалась дырка размером в пятак. Во вто-рую стирку пятак превратился в купюру. В третью дырка стала проре-хой. В неё, если бы К.Е. был Змеем Горынычем, уже можно было про-сунуть единовременно две головы.
      Тем не менее, маечка-мечта Кирьяном Егоровичем не выбрасыва-лась и одевалась исключительно в самые торжественные моменты жиз-ни. Она до сих пор ждёт своего нового звёздного часа, имея проект швейной реконструкции.
      Так он с похмела приплёлся в ней на шведский завтрак во время со-ревнований по слалому. Председатель Лысогорского СА Осип Виссари-онович Калинин, дерзкий мыслитель, богохульник и модельер отреаги-ровал достойно. Речь была классически длинной, но в кратком переводе означало одно: "дрочить девкам - не передрочить".
      Фраза Осипа Кирьяну Егоровичу понравилась. Её услышали иного-родние коллеги. Авторитет Кирьяна Егоровича вырос до той божествен-ной вершины, которую Царь Небесный назначил столицей большого слалома и спасительницей мира от потопа.
      Именно в ту ночь К.Е. целомудренно и практически спал в одиноче-стве. Майка помогала ему в здоровье, но игнорировала в помощи дру-зей. Его друг - бывший разрядник по гимнастике и реставратор картин по призванию тогда сломал лыжину, раздавил очки и повредил ногу. Так же уверенно всё это починил. Наплевав на ранение, он докатал сезон и маечным подвигам Кирьяна Егоровича не радовался и не сочувствовал.
      
      ***
      
      Оказывается, с майкой было ещё не всё. Кирьян Егорович уже по-прощался с майкой. Но не так-то просто было с Флорианой. (Вот дура!) Флориана смотрела в честные глаза Кирьяна Егоровича, не веря своему счастью: "Я сейчас у Аплошки спрошу, можно ли мне у тебя взять май-ку".
      Не успел К.Е. глазом моргнуть, как Флориана поколдовала в теле-фоне и нажала кнопку.
      Судя по всему, телефонный Аплошка, был не в духе, или просто за-нимался любовью, или просто потому, что потому. Ночь была, едрёный кролик.
      Телефонный разговор был по-жалкому короток. Недавно женив-шийся на долголетней пассии - настоящем эталоне русской женщины - Аплошка что-то хищно буркнул и выключил трубку, прокляв Флориану и заодно послав Кирьяна Егоровича в песню "Далёкое далёко".
      Другое: дочь Аплошки. На неё Кирьян Егорович положил-было как-то свой дрягающийся туд-сюд полпохотливый глаз. Итогом был отказ Кирьяну Егоровичу в приглашении побыть переводчицей в путе-шествии на Венецианское Бьеннале. Пару раз Кирьян Егорович пытался довострить коньки и познакомиться с ледяной дочкой ближе. Дочка, уразумев ситуацию и причисляя К.Е. к собутыльникам отца, каждый раз отсылала от себя Кирьяна Егоровича на херов каток (катись ты, отвали, дедушка, а не пойти бы вам... ) в самом дальнем углу Угадая.
      Поделом узурпированный младшим поколением Кирьян Егорович на отсылы не обижался. И катался посланным в тяжкие.
      
      ***
      
      - Что читаешь? - Флориана стащила с подоконника "Треугольную жизнь" Полякова.
      - Да так, почитываю, то да сё....
      Закладка уж месяц как задержалась на шестьдесят третьей странице и не хотела двигаться дальше.
      - Что там потерял? Мне не нравится Поляков. Он председатель.
      - А я читаю. Мне интересно, за что его так женское население лю-бит. Председатель тут ни при чём.
      - Секрет хочешь узнать?
      - У меня лучше секреты.
      - Чаю попьём?
      - Что ж не попить. Тебе чёрный, зеленый?
      - А вон тот набор, что на холодильнике. Китайский?
      - Китайский.
      Флориана озаботилась поверхностным рассматриванием коробки, а Жанчик обнюхиванием содержимого. - Ого, четыре варианта! Я вот этот хочу.
      Жанчик захотел тоже, причём всё и сразу. Он занялся извлечением вариантов.
      Туземский, не без возни отобрав у Жанчика игрушки, озаботился чаеприготовлением.
      Жанчик ощерился и рыкнул.
      - А гитара зачем? Играешь что-ли?
      - А nach ещё гитара нужна, - думал Кирьян Егорович, не для декора же! Хотя на самом деле больше для декора.
      - Поигрываю иногда. Для себя. Для публики не играю. Не созрел.
      К.Е. не стал хвалиться успехами, чтобы не ввязнуть в концерт по за-явкам.
      (Перед публикой на самом деле он играл. Аж два раза. Самая боль-шая публика в его звёздной практике была человек в тридцать. Одна публика была своей в доску, другая в радио пьяной. Кирьян Егорович тоже. Поэтому было не страшно).
      Перед Жанчиком с Флорианой петь не хотелось. Вроде как бисер метать, заранее зная никчемушный исход.
      Умолчал он и новые свои песенки, отшлифованные за последний месяц до блеска в каждой ноте струны и в волне утробного воя.
      Чтобы сменить тему, он вспомнил о намерении в ближайшем време-ни покружить по заграницам. Умело втянул Флориану в разговор и об-народовал маршрут.
      Флориана выразила... за границей не довелось... волосатые зараба-тывают... выше крыши... а им журналистам...
      - Я не виноват, - извинялся зачем-то Кирьян Егорович. - Мне нуж-но... я роман... мне сюжеты... Про экспедицию... очерк...
      Он намеренно уменьшил мировое значение будущего бестселлера и понизил роман в звании до неаппетитного жанра.
      - А дай роман почитать.
      - Не дам. Он в работе.
      - Ну и ладно.
      Флориана безмерно... опечалилась... глотнула... кручина... чаю.
      - Сахар в доме Е?
      - Сахар Е, и конюшня в одолжении долженствует.
      - Как, как?
      - Шучу. Даля недавно читал. В голове мусор.
      А на самом деле одновременно писалось три романа. Без последо-вательности и в той неразумной очередности, которая зависит от настроения и событий.
      Именно в событиях, а не из абстрактных измышлений, Кирьян Его-рович черпал сюжеты. Флориана вот... и Жанчик этот... Что к чему!
      
      Освоившийся Жанчик разлёгся рядом с К.Е. Любопытна, блЪ, изоб-ражённая им египетская поза: невместившиеся передние лапы Жанчик собрал в столбы и поставил их на пол. Столбы поддерживали половину свесившегося с дивана огромного тела. Сказочно выпуклочашечные глаза в блюдцах орбит, не моргая, любовно смотрели на Кирьяна Егоровича. Плотоядный язык на дециметр свесился с наботулининых губищ.
      - Поцелуй меня по-французски, как мама, - думал Жанчик. - Ну хоть скупо. Я толк в этих делах знаю.
      Но не дождался.
      - Х...й тебе, пидору собачьему, - мысленно унижал пса Кирьян Его-рович, уже без всякого церемониального настроения прихлёбывая став-ший неэстетичным чаёк. - Лучше с моста в реку!
      Пёс всё понимал. Нужных слов для ответа не находил и периодиче-ски взрыкивал утробой. Он обдумывал - с какой части тела начнёт ку-сать на прощанье этого наглого дразнилу и обзывальщика.
      
      ***
      
      Обиженая непотрахом Флориана перед уходом держала кирьянов-ские руки в своих: "Холодные". Ловко связала бесчувственность кистей с болезнью сердца, с бляшками в системе и неправильным давлением.
      Болезни сердца у Кирьяна Егоровича сроду не отмечалось. Про бляшки ничего не знал. Давление - да, бывало. Неслыханное дело: он даже не знал, пониженное оно или повышенное. До лампочки! Кирьян давлением особенно не озадачивался и слабо понимал в их цифрах.
      - У меня сердце горячее, - мямлил он, почесывая в усталых грудях чёрную "водку, сближающую людей".
      Флориана, не особо испрашивая разрешения, насильно вычислила по руке ближайшее бытиё Кирьяна Егоровича. Кирьян Егорович и без того знал свою судьбу. (Пошла ты нах). Он сам творил судьбу, плюс - минус трамвайная остановка. Он не хотел знать дату кончины. (Отвя-жись, а!) Безмерно любящий человечество интернет на первой же до-машней странице предлагает эту услугу. (В жопу услугу!) Кирьян Его-рович ходил на правильный свет светофора, без надобности не ездил в автомобилях, за буйки не заплывал, потому что едва умел держаться на воде, являя собой топор в луже. Он губил себя куревом ежедневно, не запуская дым в лёгкие, и в то время позволял себе пиво только раз-два в неделю. Повыпадывали зубы и по утрам воняло кариесом остатков. Стометровку он осиливал максимум быстрым шагом. В таких условиях не надо ему знать судьбу. Netnach, нет!
      - Чувствуешь, теплее стали?
      Руки в руках это намёк. В самый раз приступать к раздевательной или иной предшествующей любовной раскачке процедуре.
      Сволочь Жанчик отбивал охоту даже дефрагментировать флорианины мозги, не говоря уж про извечные проблемы с пуговицами, колготками, застежками и поиском фальшивых, замаскированных искренностью фраз. Снятие трусов представляет проблему. Кто их должен снять первым? Или тупо содрать, как делалось всегда? Вечная проблема. Шекспир про это не пишет. Радостный Джеймс не пишет. Замалчивает Ницше, а Фрейд им не читан. Трусов дамы тогда не носили. Или сначала не носили, а потом начали. Именно так. В каждом процессе развитие идёт по спирали. А когда начали - кто его знает. Если молчит Шекспир, спрятанный во втором ряду полок, то тем более плохо знает Сервантес с закладкой на 7-ой странице.
      ...
      Как-то по пьяни К.Е. заспорил с друзьями о том, носят ли трусы настоящие турчанки. Те самые, что носят паранджу, скучают в мага-зине, добросовестны в постели и молчаливы в момент оргазма. (Это красивая донельзя цитата.) Но никто про восточные трусы не знал. Тогда Кирьян Егорович залез в один из сайтов знакомств и устроил опрос стамбульских проституток. Звать их, если кто не знает, наташками. То, что с маленькой буквы - это не ошибка, а факт.
      Не слабо подкованное в этом вопросе большинство славяноязыч-ных наташек тоже не знало. У них трусы обычные. Зато точно знала одна из одиозных Наташек (эта с большой буквы, Тварь), видимо неплохо устроившаяся в турецкой жизни. Она не заочно, а онлайн, послала Кирьяна Егоровича далеко-придалеко, между делом сообщив, что это шибко интимное восточное дело и его с друзьями не касается. - Приедешь, объясню. Не приедешь, пошёл ты в свой русский зад. (Это, учитывая слабость читательских ушей, специально слабо переведено).
      Паранджа это почти что религиозная тайна. - Будешь приставать, - писала Наташка, - нашлю моджахедов. IP - адрес вычислю в момент. Они уже к тебе идут как ваш грёбаный стиральный порошок.
      К.Е. не хотел ни моджахедов, ни порошка. Он хотел эту конкретную Наташку, но ещё пуще желал тут же сменить IP-адрес.
      От такого мазохистического ответа наташки у Кирьяно щипало в причинном месте: он живо представил побронзовелую под турецким солнцем наташку в позе созвездия Рака с расшитой бисером кисеёй и закинутым на отблёскивающую голым солнцем спину подолом.
      Одноклассник К.Е. Б.Сидоров - известный знаток и историк всякой моды про эту интимную подробность ведал наверняка. Но беспокоить его о женских трусах было неудобно. Да и тема была кошмарно необъ-ятной. Да и жил Сидоров далеко в Париже. А в Москве вёл дешёвую одевальную передачу. Занятой человек словом и делом.
      Больше спросить было не у кого. И тема канула в лету неопознан-ным трупом.
      
      ***
      
      ...Интересно, как бы выглядел процесс совокупления с Флорианой? А вставление пистона? Пёс бы смотрел или отвернулся? А как бы среа-гировал на стон? Сто процентов, что Флориана в экстазе не станет мол-чать. Такие, в балахонах, не молчат. Она заорёт белужьим криком и по-будит зверинец подъезда. Нет уж, пардоньте!
      Жанчик расценил бы простой секс по взаимосогласию за насилие. Он, герой, блЪ, с клыками вступился бы за хозяйку. Исход драки чело-века с животным заранее предрешён. Без всяких вариантов. Варианты были только в количестве откусанного. Псы не предусмотрены для наблюдения за любовью людей.
      
      Давненько Кирьяна Егоровича псы не кусали. - Лучше это не вспо-минать! И роман К.Е. потоньшел на страницу.
      
      ***
      
      На посошок Флориана вытерла свежую блевотинку расшалившего-ся мальчика, нюхнувшего ненароком кирьяновы тапки. Тапки лежали под велосипедом в прихожке, никого не трогали. мирно испуская копившиеся годами мужественные запахи.
      Жанчик нюхнул, блевнул. Пометил собачьим восторгом заскоруз-лые Дашкины туфли: реакция на чужие шмотки у щепетильного Жанчика была весьма своеобразной.
      Флориана, судя по всему, была той ещё девицей. А Жанчик был для контраста непутёвым неженкой.
      - Пидор, пидор. Кто ещё!
      Про возраст Флорианы Кирьян Егорович, так и не набравшись наглости, и не спросил.
      - Дашь свой телефон? - сообразила Флориана.
      - Зачем? - соригинальничал Кирьян Егорович.
      - Номер дай. Телефона.
      Кирьян Егорович смеялся: тупой и ещё тупее.
      - Придёшь без собаки?
      - Зачем? (Вот дура!)
      Псина смотрела настороженно, будто чуя подлую человеческую мысль.
      - Ну, звони, если что.
      - Угу.
      - Вот и почаёвничали.
      - Ага.
      - У меня порвался лифчик.
      Кирьян промолчал. Ему-то что с лифчика.
      Флориана ушла во тьму как живительный туман из внезапно про-рвавшего плотину ассенизационного отстойника.
      
      ***
      
      Кирьян фортиссимо, словно последний раз в жизни, "проблеял" себе (так называл его пение Трофим Митрич) арию Караченцова из "Юноны, блЪ, Авося": "Ты меня на рассвете разбудишь, на порог необутою вый-дешь".
      Подходящая песня! Намек самому себе и ушедшей Флориане на не-дальновидно зачатое и скоротечное будущее. Особенно хорошо песня звучит, когда педалируешь на словах "ты меня никогда не увидишь". Зачем вот тогда звал? Чудак ты человек!
      
      Он притулил к спинке дивана концертную гитару от Щипка, давно уже подло присвоенную Жулькой, а потом надолго застрявшую в хате Туземского. Подсунул под поясницу подаренные Дашкой йоговские иголки. Смежил очи неудовлетворённым лукавым.
      Ночью гитара хлобыснулась. Она вонзила колки с отбитыми перла-мутрами ровно в серёдку лба Кирьяна Егоровича.
      И, ептыть твою мать, дорогой читатель! Это было больно!
      
      Утром Кирьян Егорович едва поднялся. Болела продырявленная го-лова, снилось плохое. Он опять летал. Ему мешал чемодан, спрятавший-ся в подкрылках. На полпути к чему-то важному чемодан раскрылся и из него посыпались гвозди.
      Кирьян Егорович подошел к ящику, в который была ссыпана кол-лекция гвоздей, и пощупал те, что лежали сверху. Ему показалось, что они лежат как-то по-другому, нежели в прошлый осмотр. Не было гвоз-дя из Ёкска, который он купил в антикварном магазине. А за полчаса до прихода Флорианы он помнил, что держал его в руках, и вроде бы кинул сверху.
      - Украла, тварь.
      Кидаться вдогонку за Флорианой уже поздно. Поискать можно. Уже завязывая шнурок, вспомнил сволоча и извращенца Жанчика, его дзю-доистские мышцы и зубы лабораторно гипертрофированной крысы. Ис-кать правду расхотелось.
      - Потом найду, - решил он, и за неимением лучшего варианта жиз-ни поплёлся на работу.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.13 БОЙСЯ, АВТОПУТЕШЕСТВЕННИК!
      
      Главы (ингр.) 13-18 можно, дорогой читатель, пролистнуть, не глядя.
      Но если ты собираешься на днях ехать за границу, то они именно для тебя.
      Это кратчайший и притом полнейший в мире справочник для соби-рающихся за границу!
      В каждую правку писатель сам стыдливо пролистывает эти тек-сты.
      Выкидывать идеальный справочник начинающего путешественни-ка-автомобилиста ему жалко.
      Для отделения справочной квинтэссенции от банальщины осталь-ного он изменил кегль на "курьер", наклонил и придал ему силы десяткой.
      
      Теги иллюстрации:
      Бабло, планёрки, разговорчики,
      мечты и страхи
      
       ТРАННОЕ ЖЕЛАНИЕ
      
      Ксан Иваныч любит автомобили и водитель он пре-красный, разве что за редкими исключениями. Напри-мер, Ксан Иваныч страшится заездов задним ходом в узкие стояночные щели.
      При наличии на стоянке исключительно таких мест с Ксан Иванычем происходит натурально ступор.
      Тогда врагами становятся все те, кто попадает в поле зрения и особенно те потенциальные насмешники, которые смогут определить неумение Ксана Иваныча въезжать задним ходом в щель-стоянку и растрезвонить эту новость по небольшому Угадайгороду.
      Проблему собственного ступора в такой ситуации Ксан Иваныч решает просто. Страдая исключительно персонально, он харкает на советы пассажиров так презрительно и изощрённо, как только можно плевать на лучших друзей.
      Ксан Иваныч - добрейший человек, но с ремарочкой: пока находится в расположении духа. А рекомендации лучших товарищей это наихудчайшие советы, которые вообще никуда не годятся. Товарищам только дай волю, чтобы посмеяться над лучшим другом. Ксан Иваныч зна-ет это не понаслышке.
      Он нажимает на газ и уносится в поисках другой стоянки, пусть даже если она находится в километре от нужного места.
      
      Для Ксан Иваныча езда на автомобиле - не только производственная необходимость, но и великое удо-вольствие. На красивом авто - втройне! Ксан Иваныч любит при возможности ездить при открытых окнах. Только при открытых окнах видно серьёзного владельца серьёзного автомобиля. Это эстетическая потребность Ксан Иваныча. Дороговизна автомобиля для него - не цель. Просто любая настоящая эстетика стоит немалых денег. Это знают все.
      Разве никто из читателей не переплачивал за кра-сивые обложки и иллюстрации? Даже тексты тогда порой бывают ненужными. Тонкая папиросная бумага, прозрач-ные вкладыши, масенькая дырочка в корке стопроцент-но решают потребительский спрос.
      За постперестроечные, сытные для удачливых воло-сатых годы, Ксан Иваныч поменял десяток автомобилей, пересаживаясь каждый раз на всё более лучшую иномар-ку.
      Ближе к пятидесяти Ксан Иваныча - любителя пивка, стало интересовать расстояние между рулём и спинкой сиденья. Это тонкий намёк на толстеющее обстоятель-ство.
      
      ***
      
      За границей Ксан Иваныч бывал часто и не делал из этого, по крайней мере внешне, особого пафоса.
      По родной стране Ксан Иваныч наездил тыщи верст. А вот пересекать пограничную заставу на автомобиле не доводилось.
      Чего ради Ксан Иваныч решил махнуть за границу именно на автомобиле со всеми присущими этому виду путешествий неудобствами, - известно только ему. Мо-жет, это было романтическим всплеском человека, осо-знавшим грустную правду жизни? Ксан Иваныч перевалил на вторую половину своего бытия, опыт личной жизни у него не малый.
      Может, это было давней студенческой мечтой - про-сто так вот взять и сорваться, побывать в дальних странах, не связывая себя назойливым туристическим сервисом и специфическими особенностями? А их много этих неудобств:
      - ходить гусячими стайками,
      - сидеть в общем автобусе с единым на всех огром-ным окном с общими заоконными видами,
      - печально кушать единую для всех и не утоляющую утренний голод пищу.
      Желание Ксан Иваныча обкатать Европу на авто и завораживающее действие его помолодевших от того глаз так сильны, что ему не стоило особого труда уговорить вступить в его поначалу тайное предприятие Порфирия Сергеевича Нетотова-Бима и Кирьяна Егорови-ча Туземского.
      Ксан Иваныча деньги особо не интересовали. - Во сколько обойдется - столько и нужно, - считал он. - Причем тут деньги? Хотя если подумать, если учесть... Всё-таки кризис.
      Учёт кризиса заставил Ксан Иваныча несколько по-охладить первоначальный пыл. И появился термин "эко-номическая поездка".
      Никакого особого постыдства в этом термине Ксан Иваныч не усмотрел. А для двух своих менее обеспе-ченных коллег экономпоездка только наруку.
      
      Упомянутых последних двоих цена вопроса интересо-вала достаточно сильно. Пока коллеги околачивали груши трудового фронта, Ксан Иваныч дотошно вентили-ровал проблему. Он добивался стопроцентной достовер-ности. Для достижения цели он с навязчивостью чокну-того тракториста взялся превратить в борозды великое поле Интернета.
      
      Интернетовские практикумы показали Ксан Иванычу: автомобильное путешествие обходится путешественнику, как правило, дороже, чем обычный тур.
      Машину нужно парковать и заправлять. Многие доро-ги в Европе платные и стоимость проезда составляет от десяти евро. За всё путешествие набегает прилич-ная сумма. Но путешественника прямо-таки порадовало гипотетическое предположение, что на своем автомоби-ле он где захочет, там и остановится. Этот плюс в миру порой преобладает над элементарным расчетом стоимости поездки. На этой новости Ксан Иваныч заду-мался вновь, но коллегам до поры не сообщил.
      - "Если денег немеряно, то займитесь визой прямо сейчас", - сообщала ему антиреклама.
      Команда Ксан Иваныча ни над тем, ни над другим способом поездки особо не думала - она доверилась Ксан Иванычу. Команда скребла в кошельках и что-то там находила. Если не находила, то начинала клян-чить деньги взаймы. Но самое главное - постыдное и амбициозное: им просто надо было прокатить по поло-вине Европы. Не меньше! А остальное - похрену. Геро-изм, в конце концов, совершается не за деньги, а за культурно-приключенческий интерес!
      
      ***
      
      
      
      Ингр.14 МНИМОСТРАХИ
      
      Это можно вообще нахрен не читать!
      "П.С. Нетотов"
      
      Теги иллюстрации:
      Кубинцы, финны, Ли Сы Цын
       онкий на всякие такие неожиданности Кирьян Егорович подал одновременно со всеми документы в турбюро, спустил туда некоторую сумму и теперь ожидал звонка.
      - А вдруг что-то не так!
      "Вдруг" выглядело как затаённый враг. "Вдруг" могло выглядеть как неправильно заполненая анкета или какое-нибудь нелепое обстоятельство, связанное с родственниками - мало ли что могло произойти с его отцами и дедами, матерями и тётушками в разные вре-мена. А это в его родословной было. Было - было, что уж скрывать!
      
      Кирьян Егорович знал историю своей родины и ужа-сался тому, сколько в ней имеется обстоятельств, ко-торые могут не понравиться дотошным и несчастным в иностранной семейной жизни клеркам из враждебных (ввиду кризиса) посольств: русские опять тут как тут, всё портят: то своим северным потоком, то за-крывают вентиля хохлам, то пугают народ грызнёй с соседним с Осетией государством, то симпатичный рус-ский еврей "залетает" с английской футбольной ко-мандой, то пудрит Лондону мозги странный и до сих пор не сидящий в Магадане олигарх - друг и советник Бориса Николаевича! И т.д. и т.п.
      Вот смотри автопутешественник и анализируй, а не одолевали ли тебя такие, например, страхи в версии Кирьяна Егоровича Полутуземского.
      Например: ты утаил в анкете, как твои отцы или деды бомбили Берлин (хоть даже есть за что!), как они становились лагерем перед линией генерала Ман-нергейма, как мерзли и засоряли своими кладбищами леса Финдяндии перед Второй Мировой (это было ни к чему, и сидеть бы им всем по тюрьмам - попробуй они отказаться, а теперь свергнутый смертью вождь перед парламентом Финляндии их уже не защитит), как они чинили самолеты с красными звездами на отторгнутом острове Ханко, как твой брат или старший однокласс-ник давил танками мостовые Праги. Как могут отно-ситься к русским в соответствующем зарубежном по-сольстве?
      Кубинцы могут вспомнить историю с завезенными на их остров в шестидесятых годах ракетами, что чуть не привело к ядерной войне. А потом обижались теми же ракетами, но уже вывезенными на американских усло-виях, которые Фиделю не очень-то нравились. Наш батька Хрущев тогда "как бы слегка" предал, или, ес-ли по-честности, то просто подставил Кубу. А рус-ские вновь впали в немилость к мировому сообществу и к Кубе в частности.
      Туркам, не в пример Европам, вообще есть за что обижаться на русских: били и резали друг дружку они вообще не слабо. Но, слава их богу, они анкету даже не спрашивают - шлепают визу прямо в аэропорту.
      Турки понимают, что туризм - дело денежное, и не боятся ни шпионов, ни челноков с тоннами обратных авосек.
      И дружелюбно посмеиваются, когда ты встаешь в короткую очередь на таможню, а она предназначена только для их сограждан.
      Бойся, что когда по названному тобою номеру теле-фона твоей фирмы позвонит ХХХ-шник соответствующего посольства, притворившись алиментным служащим, то какой(ая)-то крендель(иха), до этого считавший-ся(аяся) твоим товарищем или любовницей, от зловред-ности уменьшит твою зарплату, являющуюся, между про-чим, конфидициальной информацией фирмы; но ты опро-метчиво, по пьянке ему как-то пожаловался, что тебе не хватает на жизнь (а ей в постели, что не хватило на презервативы) - тут ты сам виноват - никто более. Будешь в следующем году умнее!
      Бойся, - будь тут особо осторожным! Если ты пил водку на точках или в ШМС РВСН рисовал благородные плакаты про уставные отношения, если там же, не дай бог, между делом учил 8К64У, но ни хера, естественно не запомнил, и, так же естественно давно снятую с боевого дежурства - всё равно бойся гэбэшников род-ных - они могут сразу не разобраться, а ты вовремя не получишь визу.
      И не хрен было тебе торчать в степях Байконура!
      Не хрен было в последние дни перед Беловежской Пущей махать лопатками!
      Кто тебя погнал в соседский Аффган? Какую родину ты там защищал? Мы-то знаем, что, если бы не вошли мы, то вошли бы американы, и утыкали бы они горы ра-кетами, как рождественский торт свечками. А страну СССР засыпали бы наркотой - в три десятка раз боль-шей грудой. Но ретивому клерку этого не объяснить.
      Что Ли Сы Цин делал в Ханое - сбивал самолеты?
      В Сомали, Египте - строил плотины?
      Да ты, должно быть, богат, а что ж такую зарплату смехотворную написал?! Где утаенный миллион? Через Швейцарию едешь, в их банк захотел? Денюжку собрал-ся обналичить? Дык, выкуси визу!
      Если ты прописан у своей бывшей жены и честно дал телефон по месту прописки, а живешь бомжем на черда-ке нескончаемой стройки, - бойся своей жены - ей не понравится, что ты после развода стал мотаться по заграницам - специально, сволочь, развелся, сэконо-мил на чердаке, а мог бы приносить деньги в семью, сука такая!
      Так пугал себя Кирьян Егорович, вспоминая и накручивая себя, - глядишь, почем зря, но впрок, на всякий случай по давней устоявшейся юношеской тради-ции - настраивать себя на самое плохое. А, дай бог, если будет лучше, то оно и приятней, с контрастиком-то.
      ***
      
      
      
      
      Ингр.15 КСАН ИВАНЫЧ СМЕЛО ПЛАНИРУЕТ
      И это можно вообще нахрен не читать!
      "П.С. Нетотов"
      Без тебя знаю, дорогой Нетотов.
      "1/2 Эктов"
      
      Теги иллюстрации:
      Ксан Иваныч, Рено, план путешествия
      
       сли кто-то думает, что уехать в Европу на автомобиле это так же просто как два пальца без умывальника помочить, то он глубоко ошибается.
      Ксан Иваныч это понял первым. Вторым понял Кирьян Егорович, а Бим не понял до сих пор. Бим просто ся-дет на сиденье и поедет в Европу, время от времени пощупывая сохранность золотой карты.
      Начинать нужно с того, чтобы понять самого себя, понять замыслы сотоварищей, приготовить контраргу-менты и вовремя составить, а, - главное, - отстоять свой план на контрольной планерке.
      По плану примерно можно понять длительность путе-шествия, вовремя сократить, образумиться и прикинуть будущие приключения с полицейскими, загадать в гра-фике один лишний день на всякую-такую дорожную неожиданность.
      Если группа лимитирована временем нахождения в Европе, - думает Ксан Иваныч, - в нашем случае - двадцатью двумя днями, то более долгосрочная муль-тивиза потребует в два раза, а то и в три больше де-нег. Да и зачем нам мультивиза, если мы собираемся пересечь зараз всю Европу. За это время она так обрыдлет, что и через два года не захочется. В это суммарное время надо включить время на переезды, определяемые по километражу, ночевки в хостелах или нормальных отелях от двух до четырех звезд. Пя-тизвездочные отели сразу исключим - nach жить в пяти звездах, если условия там такие же, как в трёхзвезд-ных, но мы этого не ощутим, потому что ночью преиму-ществ не видно, а утром всё равно уё... - то есть просто убывать - , а проституток точно так же будем не иметь по ходу движения. А если Биму станет плохо, то придется задержаться. А если Кирьян Егорович начнет в Париже шалить, то придется торчать у фран-цузского околотка. Надо бы пацанов предупредить, или, ещё лучше, взять с них подписку и пригрозить штрафом, высчитываемым для корпоративной полезно-сти, и увеличивая тем общинный барыш.
      Это только начало процесса планирования, - думает Ксан Иваныч. - Как всё сложно оказывается.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.16 ЩУПАЮТ ВИЗУ
      
      Этим можно подтереться!
      "П.С. Нетотов"
      
      Теги иллюстрации:
      
      Шенген, турбюро, виза
      
       иза через Финляндию стоит почти в три раза больше, чем, например, виза чешская.
      Французы в те дни удорожали свою.
      Ксан Иваныч прикинул и взвесил, и только тогда попёрся в турбюро.
      Турбюро попросило примерный маршрут, расписанный по суткам, чтобы составить график проживания и рас-писать отели. Список их, пусть даже фальшивых и почти не проверяемых, должен наличествовать. Может потребовать первая же заграничная таможня. Может, сдурев, спросить вторая, третья, последняя.
      - В принципе: мы же будем в Шенгене, - хитрит Ксан Иваныч, - что захотим, то и сделаем. Но, всякие же бывают обстоятельства. А турбюро должно за это сорвать денюжку: ведь ей же придется отзывать бронь, а отзыв брони что-то да стоит, а если опоз-дать с отзывом, то, извините: - тебе обозначат не-устойку по телефону - турбюро что-ли будет платить? А по приезду станешь в арбитражную очередь, или бу-дешь нанимать крутых разборочных парней.
      Турбюро в лице прекрасной девушки Танюши или Ка-тюши наивно попросило Ксан Иваныча рассказать все его тайны, а Ксан Иваныч так же наивно всё расска-зал. Что ж, спецслужбам это тоже познавательно.
      Ксан Иваныч выудил, что если ехать по приглаше-нию - то тут проще: надо будет отметиться у пригла-шающей стороны и в полиции по месту жительства и nach весь писаный на бумаге официальный график. Про-блемы эти - опять же вполне решаемые, но возникнут они только у приглашающего зарубежного олуха! Но с олухом дешевле договориться, - справедливо считает Ксан Иваныч, - так же легко его "кинуть", если это не друг детства, умыкнувший за границу, и так же легко придумать какую-нибудь похожую на правду бай-ку. Мы же везем с собой писателя. Этот такое навер-тит!
      Кирьян Егорович тут полностью согласен. Это не фальшивые печати в трудовой книжке рисовать и, тем более, не входные билеты на дискотеку в Энске, ис-полненные в стиле почтовой открытки.
      - Ё! Новая, классная идея! - Ксан Иваныч даже вспотел от заскочившей в мозг мысли: "А лучше всего договориться с католическими батюшками - будем ноче-вать в монастырях, а это далеко не хостелы: каплуны жареные, красное монастырское вино, в Мюнхене - Lowenbrau. А оно приготавливается тут же под боком. Здорово же?"
      - Супер-пупер!
      - Девок, правда, у попов внутри не предусмотрено. Это за стенами. А мне девки не нужны.
      - Зато нам нужны.
      Ксан Иваныч засомневался: "Эти козлята слишком стары, чтобы заниматься блядством на полном серьё-зе".
      "Полный серьёз" употреблял в речи даже президент.
      - Если у Нас очень много, или просто достаточно денег, - думает дальше Ксан Иваныч, - то можно долго не думать - мы попросту идем в турбюро и тыкаем пальцем в страну. Там через десять минут сварят лап-шу и повесят на Наши уши. С этой лапшой можем ехать хоть завтра - только иметь надо шенгенскую визу на определенный период. Надо ещё не дать маху с перио-дом пребывания и сортом визы!
      - Если Мы хотим остаться за границей навсегда - лучше угнать свежий военный агрегат и не пудрить мозги турбюро. Но Мы - граждане честные! Мы поедем и вернёмся по правилам.
      Расписание ужесточалось.
      Отставание от графика на час Ксан Иваныч прирав-нял к расстрелу.
      
      ***
      
      Чтобы уехать в Европу на своей машине при миниму-ме денег - всё равно нужны большие деньги в размере двух минимумов и некоторое время на их поиск. Деньги нужны всегда. А их количество зависит от крутизны Наших пожеланий. А время нужно для турбюро, которое за это время должно сообразить - как умело они могут соврать, приукрасить свои специфические трудности и на всём этом дополнительно наварить. Местное турбюро должно подумать и решить: с каким головным бюро, - с московским или с питерским, - они должны срабо-тать. Это по той простой причине, что они никогда не работали с той страной, в которую мы хотим въехать, а отказываться от заказа - не в их правилах. Но мы должны про это догадаться и при этом не делать сму-щенную мину лица, чтобы не отпугнуть им турпомощни-ка.
      - Если Мы хотим въехать в одну страну, а выехать из другой, - рассуждает дальше Ксан Ксаныч, - то это уже представляет некоторую головную боль, которая местному турбюро вроде бы как бы и ни к чему, но за-то от названия страны въезда зависит сколько будет стоить твоя виза.
      Визу лучше (но не единственно правильно) брать в первую страну въезда - ты ж не на самолете! По чест-ности визу бы надо брать в ту страну, где ты больше всего будешь пребывать: нах посольству выдавать визу человеку, который будет оставлять денежки не в твоей стране, а в стране-конкуренте.
      - Ножей с кнопкой не брать, - перечисляет правила Ксан Иваныч друзьям. - Маруську-ваньку в шины не упаковывать: сынок отыграется в Амстере. Выделим его из компании, где-нибудь в Париже высадим, посадим на поезд, и отошлём бродяжничать самостоятельно. Где-нибудь потом подберем. Пусть учится самоуправлению своих ног и тренируется мозгом. Если любишь приклю-чения и не уважаешь ни кошелек, ни свое здоровье, то при таком раскладе сразу всё поймёшь и станешь ува-жать папку, и поймешь цену деньгам.
      - Далее. Из Амстердама ничего этакого с собой не брать. Похожая придорожная трава растет в России в ста метрах от трассы (влево от деревни), коли уж на то пошло.
      Бим Порфирий Сергеевич на одной из подготовитель-ных планерок сказал такую умную вещь:
      - Друзья! Помним, что чем больше у нас будет ве-щей, а тем более, если ещё надоумило прилепить на крышу чемодан, то мы все - клиенты таможни. Нам придется не только отвечать на стандартные вопросы, но и открывать все сумки, закрывающиеся емкости и отвечать на глупые вопросы типа " а зачем вы везете с собой бревно?". Хотя и дураку ясно, что когда в багажнике лежит свернутая палатка, сухой активиро-ванный уголь и газовая горелка, то ответ один: Грин-пис! Гринпис, блЪ! Я буду отвечать за Гринпис и буду самолично торговаться с таможней.
      Так Биму и поверил Ксан Иваныч. И не надо вешать лапшу Кирьяну Егоровичу Туземскому.
      - Как в походе без сухого бревна, как без газет? Туалетной бумагой топить костер? Как в Париже без русских валенок? Что они, совсем тупые. А как же ро-мантика и стёб. Нельзя жить нормально без стёба! Мы ВОЛОСАТЫЕ. Мы - элита! - выкрикивает аргументы Бим Длинный Язык.
      Уважающий Гринпис путешественник никогда не поз-волит себе срубить даже веточку за границей: мало ли чему что покажется. Путешественник едет за границу не уничтожать приро-ду, а охранять ее и пополнять европейскую кассу.
      Всё это умное барахло добавил Бим в следующую планерку.
      - Что ещё важно знать? - Дальше друзей дрессиру-ет Ксан Иваныч: "Про сувениры на память. Порфирий Сергеич, сувениров ты можешь покупать сколько хо-чешь. Можешь покупать бронзовые индийские вазы, если ты без них не можешь жить".
      - А ночные можно?
      - Покупай ночные, хрустальные, всякие. Мне похе-ру.
      Смеются бестолковые люди.
      - Пусть они сделаны в Китае. А где же ещё? - по-смеивается генерал. - Про них никто никогда ничего не спросит. Но если ты везешь с собой подделанный бронзовый колокольчик якобы того века, пусть даже искусной подделки, то, блин, возьми в салоне чек с названием магазина и с яркой печатью - тогда выкру-титься просто.
      - Просто.
      Соглашаются слушатели и выпивают ещё по кружаку. Потом отходят за гараж отлить. У Бима получается красиво. Он может витиевато расписаться струёй на ржавом железе.
      - Бабам такое не под силу. Они даже в умывальник не могут сходить.
      Бим находит в ржавчине узор и фотографирует его как лучший образец паблик-арта. - Кирюха, ты же меня понимаешь? Ты же волосатый!
      - Понимаю, - поливает свою стенку Кирьян Егоро-вич, не видя в ней вскрытой бимовской красоты.
      - Понимаешь, но не так. Я большой фотохудожник. Я красоту ищу и композицию во всём. А ты только в ар-хитектуре своей грёбаной. И ссышь по нужде. А я с красотой и пользой.
      - Так, - продолжает Ксан Иваныч, - если ты, Бим, покупаешь картинку у уличного художника, то бери са-мую херовую, чтобы не было неприятностей. Чек худож-ник тебе не даст?
      - Не даст.
      - Хорошие копии известных картин не бери: будешь ночевать на таможне.
      - Понятно, - говорит Бим, - можно мы обойдемся без излишних поучений? Плювал я на вашу, то есть на ихнюю таможню. Не пустят - при них разорву, а им не отдам. Наживаться на мне вздумали!
      - Кирюха, в Дельфте можешь вытащить на память ни-кому не нужный кроме тебя свой любимый, блинЪ, четы-рехгранный, блЪ, гвоздь. Можешь из фундамента церкви извлечь. Но смотри, блинЪ-блЪ, чтобы там на нём не было выковано меньше, чем тыща девятисотый год.
      - Откуда знаешь?
      - Знаю. В интернете вычитал. Старину они свою охраняют. Но с датой могу ошибиться. Ещё лучше - ку-пи обычный поддельный гвоздь. На блошином рынке их до-чер-та. И возьми чек. В Европе классных подделок дофигища. Не рискуй почем зря.
      - Кому нужен, нахрен, старый гвоздь, кроме меня?
      - Если хочешь найти на жопу приключений - дей-ствуй без нас, игнорируй советы, - проезжай обраткой через Львов, но это тоже без нас. Мы тебя отпустим. Но не снимай с канализации ретрофашистских люков. Ха-ха-ха. Я, конечно, понимаю - они красивые со свастиками, и тебе, естественно, дороги. Но пойми и другое: жовто-блакитные...
      - С трезубцами?
      - Особо с трезубцами. Они не любят, когда тащут их корни. Ну, исторические, понимаешь? Они особенно к русским ревнивые. Ты русский?
      - Понимаю уже: через Львов мы не планируем.
      - Брусчатку в Цюрихе тоже не бери - своей навалом в Москве и в Угадае есть.
      - Что перед арбитражкой?
      - Ну да.
      - Свои деньги нужно считать, - мудро предлагает Бим.
      - Для того, чтобы турбюро правильно могло посчи-тать свои деньги, ему нужно понять: - что мы хотим и сколько с нас можно снять мзды. Сколько с вас мож-но взять - видно из вашей справки о сумме, лежащей на личном счете, а также по вашим честным глазам.
      - Ого, это у кого такие честные глазки, с моими-то зубами?
      У Порфирия с количеством зубов напряжёнка.
      - Заведи счет поменьше и тогда им рапортуй. У ме-ня счёт обнулен. У меня другая справка. Сам себе на работе напишу.
      Бим, кроме государственной службы несёт бремя предпринимательства.
      - Про зарплату можно врать сколько угодно - всё равно проверят, - заключает Кирьян Егорович.
      - Про баб ещё не говорили, - сердится Бим. - А я, может, парижанку захочу.
      - И немочку захоти. Это предложение обсудим в другой раз.
      - А пражечку будешь?
      Это уже лишнее ехидство. Хотеть швейцарочку Бим будет всю дорогу. А денег на это не выделит. Это уже заранее известно, как пить дать.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.17 ТЕМА
      Бабло? Как без бабла?
      "П.С. Нетотов"
      
      Теги иллюстрации:
      Обсуждение бабла, бензин, алкоголь с собой
      
      
      - ема! - продолжает Ксан Иваныч. - Назы-вается "СКОЛЬКО С СОБОЙ БРАТЬ ДЕНЕГ".
      - Хорошая тема. Однако, главная тема, - изрекает Порфирий. - Даже чешечка пусть подождет.
      - В Европе по-минимуму сутки... стоит, стоит... ага, сюда включаются хостелы, консервы, придорожные забе-галовки, биотуалет за кустом со съездом с автобана можно прожить припеваючи за сто €вро, - читает бума-гу Ксан Иваныч, - это утверждение щас разберём по-дробней.
      - Поссать могу бесплатно, - Бим знает где сэко-номить! Карманные расходы - вот где бездна.
      - Тридцать - тридцать пять €вро не хочешь? Ссаньё включено в сервис. Это средний разброс цен дешевых гостиниц и хостелов.
      - И хостелов? А паром?
      - Особенно у хостелов. Там старики со старухами и школьники ночуют. Паром отдельно.
      - Всё отдельно. Хочу знать сколько стоит паром. А машина в трюме сколько будет стоить?
      - Паром делим на четверых, но со скидкой на Малю-ху. Он молодой.
      - На скидку согласен, - спокойно отреагировал Бим.
      Со скидкой на Малюху Кирьян Егорович тоже согла-сен. Это по честности.
      - А в Праге хостел дороже! - орёт Порфирий.
      Он тонкий знаток. Чувствует всё собачьим нутром и не прочь сэкономить также и на проживании.
      - В Праге у нас не хостел, а гостиница. Причем, близко к центру. Ходить можно пешком. У них напря-жёнка со стоянками, - поправляет Ксан Иваныч.
      - Ну, тогда ладно. Гостиница однозначно дороже, но зато там лучше сервис. И Бим удовлетворился аль-тернативой. - Там есть мансарда?
      - Мансарда - не мансарда, а я запрашивал полу-люкс.
      - А если заранее покопаться в интернете, то в особо непосещаемом туристическом городе, подчерки-ваю, можно за двадцать евро прожить в великолепном номере, в здании тысяча шестидесятого года построй-ки...
      - С ненавязчивыми горничными...
      - И с менеджерами!
      - И чтоб все улыбались.
      - Класс! Хочу в заграницу.
      - И без взяток?
      - Там не берут и не дают. Заграница, понимаешь... понимаете-нет! Дальше слушайте и запоминайте. Деньги в маленьком городке нас спросят при выезде, а не впрок. Мелочь мы должны иметь. Банкноты в двести ев-ро будут для нас и для служащих гостиницы большой проблемой.
      - И днем и ночью?
      - Особенно с утра.
      - С утра? Почему?
      - Лавчонки не работают, а магазинчики ещё не наторговали.
      - Понятно. Пусть за этим наш Папа Общак следит.
      - А кто у нас за Общака будет?
      - По дороге решим. Или сейчас. Пусть общаком Бим заведует. Вот такое мое последнее предложение. Рас-поряжение, точнее. - Решает Ксан Иваныч однолично, но внимательно посмотрев перед тем во все соседские глаза. Я за рулём. Понимаете? У меня этих дел выше крыши! Остальные должности между вами всеми надо по-делить. У Малёхи работа уже есть.
      Кирьяна Егоровича на честность он не проверял, а Бим - свой человек в доску. "Да, запросто", - пья-нющий и гордый от новой должности Бим соглашается, не подумав.
      - Так, так, а какая, говоришь, у Малёхи работа? - ехидно прищурился Порфирий.
      - Он будет на связи. Ну, интернет, звонки, карта.
      - Ага, ну ладно. Пусть будет так.
      Порфирий, взвесив цену должностей, успокоился. Работа связиста показалась ему важной, хотя и не-ежечасной.
      Выпили ещё.
      - Кэмпинги в зависимости от предоставляемых удобств и, понятное дело, от рейтинга города, от се-зона всяко стоят... ага, стоит оно... от двадцати до тридцати пяти евро.
      - Ёжику понятно. А это сколько?
      - Помножь на сорок. Это курс.
      - Так, шестьдесят пять тирэ семьдесят Евро соста-вит вполне сытная и нормальная жратва, понятно, без извращений типа устриц, плюс презервативы... Шутка. Ты же всё равно ими набит, Порфирич. Так?
      - О-о-о. У меня полный карман устриц. Пардон, этих, ну устриц, то есть гондонов, которые.... Хотите, покажу? И в кошельке есть.
      Радуется Бим. Хмыкает Кирьян Егорыч.
      - Отстань. Ещё член покажи.
      - Ха, ха, ха! - Бим потянулся к ширинке. Ему по-казать не западло.
      - Ха-ха-ха.
      - Сигареты в начале пути - свои! Это, надеюсь, понятно!
      - Купим.
      - Согласен. Лучше трубочный табак и трубка с со-бой.
      - Возьмем. У Кирюхи есть. Он же спец по трубкам? Посоветует что взять.
      - Я -то спец. Посоветую. Уже знаю.
      - Прошу слова! - восклицает Бим. - Ксаня, уточни ещё разрешённые граммы... ну, это, табака скоко? А норма сигарет? На нос скоко сигарет?
      - Нормы... Знаешь, что случается? Они перед твоим пересечением границы поменяют специально! Вот сколько! В упаковках норма, а не в сигаретах. А та-бак считается по граммам.
      - А граммы на обертке, - догадывается Бим.
      По расчетам Туземского табак и трубка всё равно выгодней, потому что в машине трубку, да ещё часто - хрен покуришь.
      - Это нам не на диване в свей бильярдной, да ещё развалившись!
      - Это нам на здоровье... скажется. Может, бросим курить вообще.
      - Хрен мы бросим. Я не согласен так бросать. Мы же отдыхать едем, а не с курением завязывать. Так весь наш смак смажется. Не согласен. Категорически не согласен.
      - Это нам экономия! Экономия со смаком. Экономи-ка должна быть...
      - Экономной, - враз заключают Ксан Иваныч с Кирь-яном Егорычем.
      - Со смачностью, - строго уточняет Бим.
      - Эй, - кричит Ксан Иваныч, - тема АЛКОГОЛЯ!
      - О-о-о, это познавательно. Давай.
      - Чуть не пропустили! - удивился Кирьян Егорыч Ксаниной памяти.
      - Так вот, красное вино, которое в наших Угадай-ках стоит по девятьсот тирэ тыща семьсот рэ... Это откровеннейшее наебалово... наших перепродавцов.
      - И в Псевдогламуре так же.
      - И в кабаке. Вот в Пароме...
      - Знаем. Дальше.
      - Угробищные супермаркеты... там тоже...
      - Ну, хватит. Короче, в Европе найдёшь вино по стоимости бокала пива. Причём, прекрасное вино выс-шего сорта.
      - Я знаю. Это типа домашнего вина, которое гото-вят в промышленном масштабе, или скупают у винодель-ного населения, - встревает Кирьян Егорович.
      - Проверено на автовокзале в Гааге... или может в Амстердаме дело было. Кстати там вино не принято пить на улицах, но мы же русские... и притворимся не-знающими идиотами. Если не сильно буянить, то можешь пить, сколько хочешь по простой причине. С русскими стараются не связываться. Мы же для них - горькие алкаши, и по-другому не умеем.
      - О-о-о! Это по-нашему. - Тут Бим искреннен.
      - А вот в Мюнхене красное домашнее вино очень вкусное, вкуснее даже, чем в Париже.
      - Чем в Париже?
      - Чем в Париже. Но, блинЪ, - Ксан Иваныч усмеха-ется, - не гонись за дешевизной. Можешь попасть на эффект нашего самого уΣбищного вина, а то и на подо-бие "трёх семерок".
      - Ну да? Я умоляю! Чтобы в Европе три семёрки, это надо всех...
      - Ты это... прежде чем покупать вино, глянь - что как берется местными покупателями. Если бутылку за бутылкой хватают из коробки или с полки, то это добрый знак.
      - Надо брать!
      - Надо брать и особенно даже не раздумывать - бе-ри тоже. Ты уже не отравишься!
      - Возьму три бутылки, - размечтался Бим, - а лучше коробку. Сижу в машинке... Нога на ногу и бу-тылка в руке... Сигарета в другой. А бокал в первой. Красота!
      - В первой у тебя уже бутылка!
      - Тогда в пакете. Сань, а у тебя конвертик в си-денье есть?
      - Поблевать, что ли? Не в самолете.
      - И столик есть, и пепельница есть. У меня АВТОМОБИЛЬ, а не Кацап.
      - Что-что?
      - Москвич, ёпа мама!
      - А я с трубкой, - грезит Кирьян Егорович, - а Малёха...
      - ... С травой! - досказывает Порфирий Сергеевич Бим.
      - Ты можешь послушать! - сердится ревнивый за сы-на Ксан Иваныч, - никакой травы в салоне не будет. Я гарантирую! - Это уже почти криком.
      - Как скажете.
      Молчание.
      - Ещё вот что советуют...
      Ксан Иванович читает пухлые выписки.
      - С пивом в Германии и Чехии можно есть и колбас-ки, и сосиски невкусные, и красные броколи, и обыч-ную, насильно и перед употреблением скисленную ка-пустку, но перед посадкой в машину после биргарте-нов и баров задержитесь и отпукайтесь в туалете как следует.
      - Типа можно понять и простить свой пук, но авто-пук товарища, особенно в салоне авто нам не понра-вится?
      - Не понравится.
      - Теперь о БЕНЗИНЕ.
      - Давай, это важно.
      - Многие думают, что из экономии нужно заправить-ся под завязку ещё по дороге, например, в Белоруссии перед чертой. Ну, перед границей.
      - Ещё в СПБ можно.
      - Это сказки. И мы не через СПБ едем. Заправлять-ся под завязку нужно с целью более редких заправок. И только. Зачем терять время попусту!
      - Цена бензина пусть нас что ли не волнует? - спрашивал от лица народа Бим Глупое Ухо. Он хорошо разбирается в пристрастиях.
      - Волнует, - отвечал народ.
      - Нам всё равно придется заправляться. Так, блЪ?
      - Ну, типа согласны, да, - это скромничает Кирьян Егорович.
      - БлЪ! - договаривает Бим, - какой вопрос, такой ответ. Это стиль!
      - Ха-ха-ха.
      - Где-то чуть дороже, где-то чуть дешевле, - про-должает Ксан Иваныч. - Какая разница! В среднем, ес-ли мы поедем по Европе, блЪ... Ой! Мы просто поедем по Европе, то всё уравновесится.
      - Уравновесится.
      - Как это уравновесится?
      - Бензин покупать? Покупать.
      - Канистру не повезем из России?
      - Нельзя канистру из России. Выбросят.
      - Лучше, блЪ, о безопасности озаботиться. Ну, типа на дорогах.
      - Правильно. И правила не нарушать. Нам любое нарушение, даже без их гаишника дороже обойдется. Там кинокамеры и знаете, какие штрафы?
      - Лучше, чем у нас?
      - В пять раз хуже чем у нас! Тут оно, - штраф этот, - любую экономию бензина затмит.
      - Та-ак, а бензин в Польше дороже, чем во Фран-ции, - это странно.
      - Ничего странного: Польша - слабая страна и отыгрывается на бензине.
      - Наши скважины к полякам ближе. Значит, нефть поляки сами перегоняют и сами бутилируют.
      - Или налоги хитрее французских, - высказался Ки-рьян Егорович, ничего не смыслящий в экономике и налогообложении.
      - Хитрее.
      - Борьба за чистую экологию! - высказался Бим Гринписович.
      - Думайте сами, мужики. Решайте сами. - Этот да-леко не песенный, не пугачёвский вопрос Ксан Иваныч не доработал, а касается всех.
      - Будем проезжать эту грёбаную Польшу - уточним.
      - С чего же грёбаную. Польша как Польша. У них и Варшава и Краков есть. Польша не Бруней.
      - Мы там не будем.
      - Как это, ты же через Варшаву нарисовал?
      - Нарисовал, это не значит, что мы в Варшаве бу-дем останавливаться. Проскочим.
      - У-у-у.
      Заныла большая часть путешественников: "Всё самое интересное пропустим".
      - Мы едем в Прагу. Там реабилитируемся.
      - Чёрт! - слабо ругнулся Кирьян Егорович, - так мы ничего не посмотрим.
      - Не посмотрим, - поддакнул Порфирий.
      - ОТМЕТИМСЯ и этого будет достаточно, - строго пригрозил Ксан Иваныч. - Ну, на остановке там пивка ихнего выпьем по кружечке.
      - По ДВЕ! - поправляет Бим, чуть не проткнув пальцем потолок.
      - Ага, а вот лишний бензин это точно чревато. Там ввозимый бензин таможня регламентирует. Тут можно головную боль поиметь.
      - Лишнее выльем! - грозится Бим.
      - В канаву?
      - А хоть бы и в канаву.
      - За десять километров до границы.
      - Ага, до канадской.
      - Скоко бензина на километр будем тратить, и сколько это будет стоить? - дотошничает Бим.
      - Не приставай. Сколько спросят, столько и запла-тим. Я считал.
      - А ты подробно считал?
      - Подробно. Хватит. Главное: разделить сумму тре-буемых денег на количество сотоварищей, организовать евровый и рублёвый общак, и поручить всё это ТРЕЗВОМУ человеку.
      - Это не я, - ответственно заявил Бим. - На общак согласен, а на трезвого нет.
      - И ещё... - Бима тут проигнорировали, - ...вот едем мы по России...
      - Едем, едем, едем...
      - В России, значит, если мы заночевали в полях, то один пусть спит в машине, остальные в палатке.
      - А лучше - мотели.
      - Спим, говорю, блин, по очереди. Машины у бордю-ра за границей разувают как в Тольятти. Можем, блЪ, без колес остаться.
      - Да ну?
      - Вот те и да ну.
      - Без шмоток останемся, без кошельков. Навигатор снимут...
      - Без навигатора никак.
      - А мы его ближе к телу, - высказал версию сохра-нения навигатора Кирьян Егорович себе на голову, - кладём в трусы рядом с кошельком.
      - В трусы это пусть бабы кладут. А мы мужики, - уточнил Бим, - кладём во внутренний карман.
      - Останемся без стёкол, без фар. А если особо повезёт, то и без номерного знака.
      - Зачем же без знака?
      - Из вредности, понятно дело, - исхитрил улыбку Ксан Иваныч. - Зачем, мол, дверь зашифровали, а?
      - Понятно дело. Без дешифровщика трудно. Только ломом. А там как завизжит!
      - Наличность только с собой.
      - А стиральный порошок?
      - Насчет стирального порошка потом скажу.
      - А итого, сколько итого с собой брать?
      - Итого брать сто €вро с маленьким хвостиком в сутки. Всё, что платим тут - не в счёт. Забыли про русские бабки! Оно отдельно. Отдельно. Как ещё? Та-кие правила.
      - Про БРЕВНО забыли! - орёт Бим.
      - Бревно это потянет на отдельный роман. И на от-дельное место в багажнике. Не предусмотрено лишнего места, поэтому бревно...
      - Не берём что ли? - наивно спросил Кирьян Егоро-вич - тема бревна ему понравилась. И внимательно по-смотрел на бимовскую реакцию.
      - А я без бревна не поеду! - как отрезал Порфи-рий, - и без валенок не поеду.
      - Ха-ха-ха!
      - Отдайте мне визу.
      Бим сильно обиделся такому нетоварищескому рас-кладу.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.18 МОГУ СОВЕТ ДАТЬ
      
      Советам можно не следовать: огребётесь!
      "П.С. Нетотов"
      
      Теги иллюстрации:
      
      Запас на штрафы, триппер, леди N
      
      
      - ОГУ СОВЕТ ДАТЬ, - скромно высказался Кирьян Егорович. И его не остановили. А он может болтать без остановки час.
      - Давай совет.
      - Надо взять запас на штрафы.
      - Эка удивил!
      - Эге. Есть такое дело. В рублях и еврах.
      - Да уж.
      - И не выёживаться на трассе, - особо грозным намеком высказался Бим, имея в виду молодого Малеху, которому тоже отвешана доля учебного вождения за границей.
      Вот так повезло парню! А повезло ли нам? - поду-мал К.Е. - что-то не охота разбиваться в лепёшку за границей.
      - Пусть парень учится, - отверг претензии Ксан Иваныч, - в Европе движение дюже правильнее, чем у нас. Там подрезать тебя не будут.
      - А если подрежут? В Европе балбесов что ли нет?
      - В Европе на дорогах их нет. А в городах как у всех.
      - Не забыть взять гринкарту.
      - Страховку надо...
      - Страховку разумеют в турдокументе, - тут же остриг Ксан Иваныч.
      - А бумажку всё равно надо при себе...
      - Будет при себе, а выпячивать её на стекло не надо.
      - Зубы вылечить, - вспомнил Кирьян Егорович.
      - У меня челюсти. - Это Бим. - Они не болеют. Пластмасса не болеет.
      - И триппер... - пошутил Кирьян Егорыч.
      - Что-о-о? - грозно ощетинился Ксан Иваныч. - Это дело лучше вылечить дома. Время ещё есть. Но поджимает. А это, кстати, у кого триппер? У тебя что ли, Порфирий? Ты так не шути.
      - А триппер за границей букетист! Как в театре буфетист! - с пафосом произнес Порфирий Сергеевич.
      - А мы его с нашим полевым мешать не будем, - успокоил друзей К.Е., хотя на триппер не претендо-вал. И тем навел на себя подозрение.
      - А я триппер в семнадцать лет вылечил. У меня иммунитет. - Это вышколивается Порфирий.
      - Я дам - иммунитет! - сердится Ксан Иваныч. - Не поедешь никуда! Нахер!
      - Да он шутит. - вызволяет товарища К.Е.
      - А ещё есть СПИД. Не гоняйтесь за ним. Наши про-ститутки на восемьдесят процентов ВИЧ-инфицированы. Как патриот, говорю вам, мужики. Зачем нам СПИД за-рубежный? Свой не знаем как вывести!
      - А ещё: не присоединяйся к манифестации.
      - И не фотографируй бритоголовых.
      - Не притворяйся педиком... - шутит Ксан Иваныч, приподняв брови.
       Он думает, что у педиков брови такие.
      - В парламент всё равно не возьмут, - со странной и нелепой логикой продолжил фразу Кирьян Егорович.
      - Собаку могу взять?
      - Почитай в литературе, сколько стоит собака на пароме, - сказал Ксан Иваныч.
      - А если по памяти?
      - А если по памяти, то из Любека в Питер пять рублей.
      - Так я возьму?
      - В 1860 году пять рублей, - сказал Ксан Иваныч.
      - Это полторы коровы, - сказал Кирьян Егорович. Он читал первые страницы Теофиля Готье.
      
      ***
      
      Кирьян Егорович, роясь в интернете по заданию Ксан Иваныча, случайно попал на страничку первой леди упомянутого где-то выше прынца Абрыгалова, оба-ятельнейшую внешне, с греческим профилем лица и натуральной грудью, весьма расторопную и успешную согласно фотографиям, приведённым в общих альбомах.
      Сильно повзрослевшая леди отдыхала от прынца при-певаючи на одном из нумерных островов в жёлтых ки-тайских водах, имела многоэтажную, снежно-белую как в песне яхту, поджаривала тело и циркульные ножки (имеется в виду прямизна и стройность циркуля, а вы что подумали?) восточным солнышком и вела достаточно праздный образ жизни, что не исключало ведение како-го-то бизнеса, помогающего замечательно сводить кон-цы с концами и успевать торчать в русскоязычных "Од-ноклассниках".
      Странно для бизнесвумен, но умный К.Е. связал это с ностальгией по Родине и заценил красотку ещё бо-лее.
      Кирьян Егорович, сраженный красотой N, разумеет-ся, тут же влюбился, заочно познакомился, стал её "другом", поклявшись не надоедать, быть исключитель-но молчаливым воздыхателем и дистанционным поклонни-ком.
      Благодаря битому о грудь обещанию и очередному присвоенному званию "друг" он получил доступ к "за-крытой" папке с эрофотографиями.
      Закрытая папка сильно разочаровала Кирьяна. От бывшей красавицы остался только недюжинный рост и смуглая кожа, заражённая целлюлитом в средней ста-дии. Добавились волнистые складки вокруг живота, но блин, che bestial образ-то остался!
      Верный слову Кирьян, поборовшись с совестью, убедил себя, что он по-прежнему любит леди N, по крайней мере любил на молодом этапе её жизни, и не позволит себе предательства. В закрытую папку, дабы не вредить первым ощущениям, больше не заглядывал.
      Как-то по пьянке, в дрободан расхорохорившийся Кирьян залез в свой горячо любимый интернет и, от-бросив неуместную для продвижения дела любви скром-ность, написал поэтичное и жаркое сообщение пример-но такого содержания:
      "Уважаемая N, ...пара комплиментов, ...если Вы позовёте меня к себе в гости, ...ещё парочка ..., то я немедленно брошу все свои дела и прилечу к Вам на крыльях ...любви, конечно. А также с удовольствием выпью с Вами рюмочку водки на палубе Вашей белоснеж-ной красавицы".
      Несколько дней Кирьян Ег., воодушевлённый будущим приглашеним, ждал ответа. И наконец дождался.
      Леди N нежалеючи выбросила влюбленного Кирьяна Егоровича из списка друзей, видимо посчитав его про-щелыгой - неудачником и туповатым ловеласом, желаю-щим попить нахаляву в восточных водах, на чужой яхте и без пригласительного билета.
      На этом дружба с красавицей закончилась.
      Кирьян Егорович простил леди N - ведь она не зна-ла, бедная китайская подданная, что имеет дело с сочинителем бестселлеров. А сочинитель бестселлеров, как правило, имеет пухлый счет в швейцарском банке и свой грузовой пароход, доверху набитый шампанским и любовью не по переписке.
      Кирьян Егорович, плюнув на несостоявшееся ранде-ву, принялся собирать чемоданы.
      - Где бы взять русскую наклейку?
      В Угадайгороде, как в городе-тупике, такой наклейки днём с огнём не сыщещь.
      
      ***
      
      
      чтиво 2. ПУТЕШЕСТВИЕ ЗАДОМ НАПЕРЁД или ЧЕК end ХУК
      
      -----------------------------------------------------------------------------------------------
      
      ------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      љ "Пусть женщины впредь платят мужчинам не только за секс, но даже за предпросмотр".
      
      
      ------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      Ингр.1 ЧУДОВИЩЕ
      
      Теги иллюстрации:
      Чудовище в Буге. Плюющийся вдаль Малёха
      
      
       010 год.
      Растолстела книга. И издателю сильно не повезло, пристал Некто репьём. Раньше он такого рода псевдописателей не пускал даже на по-рог. А этот выклянчил ещё и аванс. В поллимона.
      В данном случае его просто подставили. Обещали: будет недлинно. Хрена, батя, - принесли "Войну и мир", вставленную между страниц "Rough Guides" - не меньше.
      (Отдать книгу не забыть. Если напомнит - значит читает втихо-молку!)
      Главных героев - по пальцам перечесть, попутных - десятки, левых - сотни. В глазах замутило от пьющей массовки и ссущей на каждом перекрёстке толпы.
      Обещали: почистят ненорматив. Промашка опять: после двадцати возвращений к вопросу и тыщи якобы правок, так называемый "роман" во второй версии ещё гуще зарос чертополохом, или, мягко говоря, пу-стопорожней болтовнёй с антилитературной лексикой в междурядьях.
      А, если говорить по-уличному, то он почти насквозь, за редкими островками безопасности, усыпан низкомолекулярным, бытовым матом и прозаическим свинством. Будто вторглось всё это на землю Европы вместе с заблудшими, издревле немытыми азиатскими всадниками, мо-тающимися на понурых, покрытых степной пылью лошадёнках. От-стали они от основной Орды по причине беспробудного пьянства.
      Старик Рабле удавился бы собственным жабо, если бы ему удалось прочесть это произведение, в котором так буднично, таким наплеватель-ским мимоходом втоптали в грязь целый жанр, взлелеянный и отточен-ный гениальными сатириками, подъюбочными шалопутами, серунами, живописными убийцами , плутами и извращенцами средневековья.
      
      В третьей редакции к русским сорнякам и свежему навозу добавил-ся иностранный канабис , порнуха, сексуальные фантазии любвеобиль-ных мачо - кабыгероев, фонтанирующих перезрелым семенем. Про-явился вовсю дешёвый и неполноценный, если говорить о чистоте жан-ра, хоррор. Обнаружились слабо аргументированные политические де-марши, в которых любовь к человечеству пересекается с исторической неприязнью к отдельным народам, уж не говоря о великих чинах мира сего, кому уготована судьбою перемывка косточек. И нет против того негатива чудодейственного лекарства.
      Затеялось общение с усопшими из потусторонней, жуткой, хоть и весьма любопытной сферы, имеющей под собой не доказанную пока экспериментами почву.
      Засиял, обласканный писателем, прочий бытовой мусор, характери-зующий стиль всякой низкопробной современной литературы.
      Уважаемый господин Еевин - упомянём его мимоходом - тёмный император всех модных литератур, словесный эквилибр и ловкий фа-кир-испытатель читательского долготерпения, с такой позицией изда-теля непременно бы согласился.
      
      В четвёртой редакции с неба свалилась не обеспеченная дотошны-ми алиби, прерывистая и по-сказочному правдоподобная детективная линия.
      
      ***
      
      В пятой редакции на границе с Польшей из багажника Рено Колеос вылезло на свет божий полусонное крокодилье туловище в непромокае-мом пальто с нарисованными в районе брюха кубиками. Оно, подтвер-ждая фольклорные россказни, имеет три непресмыкающиеся головы.
      Одна голова - от незапамятного малорусского писателя - почти-что классического ведьмака, с угольно-сальными волосами до плеч. Другая - от слегка постаревшего киноактёра-красавчика. Третья... треьтья - отдельный разговор. Забудем её на непродолжительное писательское время.
      С первым всё понятно: Гоголь! Ъ!
      Второй, это статистический герой, - продукт Страны Грёз, на деся-ток лет прописавшийся в каждом телевизоре. Он побеждал в звёздных, модных рейтингах, одинаково любимых как городскими тётеньками и их дочурками, так и районными доярками.
      Кажется, то был Бред Пит, может, Шон Пен, или тёмноголовый, вечно голый и вечно на корточках в корыте душа Рик, выставивший хер-головку специально для женской прессы. Рик, ох уж этот Рик!
      Сам Кирьян Егорович Туземский не силён в кинематографии, и, тем паче, не помнит фамилий. К чему ему эти запоминалки? Если приспичит для спора с кем-либо, то он может позвонить лучшей своей подружке Даше Футуриной, прославившейся энциклопедическими познаниями в истории кино. У неё прекрасная память на всё блестящее.
      Пуще всего Даша отметилась в "Живых Украшениях Интерьера" . А здесь она пребывает мимолётом.
      Имя предпоследнего актёра, имеющего шанс на прославление в ли-тературе, прекрасно известно незамужним девушкам. Об этом можно легко догадаться, заходя на экскурсии в их спальни и глядя на вырезки из журнала "Звёздный путь", окроплённые девичьими слезами. Журна-лы покупаются на последние, выданные мамкой семейные деньги. Все эти божественные образа в розовых поцелуях. Сам Иисус позавидовал бы такой искренней популярности. А ещё более удивился бы он экстати-ческой готовности русских мадемуазелей к совокуплению с бумажкой - оживи её хоть на секунду.
      Пришпилены Питы, Пены и Рики также к иконостасному изголовью тех деревенских и пригородных девчонок, что прибывают в города, те, что шумят и веселят жителей по ночам. Живут они кто где, но только не в пятизвёздочных отелях. Там они бывают, конечно, но изредка и не каждая: чисто для снятия пробы со сладенького иностранного овоща. И то, после того, как освоятся и вдоволь наедятся отечественно уличной стряпни, окрещённой обидным словом "блядскость".
      Объявленная цель их прибытия в Большие Города (...большие горо-да... - помните песню у Бодрова) - повышение любой квалификации, - лишь бы предложил кто. А фактически: для улучшения финансовой пер-спективы средствами "заму$€ства".
      Последний (авторский љ) перлвариант привлекателен содержанием в термине долларов, евро и их рублёвых эквивалентов. И потому оче-видно предпочтительней.
      Ища счастья на бытовых качелях, часть девочек пытается надёргать ростков интеллекта в университетских оранжереях. Авось, когда-нибудь, да пригодится: Будущему мужу. Детям. Себе после развода.
      Исконно городские девчонки с богатыми мамочками и папочками дешёвыми вырезками брезгуют. Они покупают толстые журналы, наби-тые истинным гламуром. И, разобравшись по журналам и кабакам в реа-лиях жизни, предпочитают брать реальных пацанов с реальным, а не прогнозируемым баблом.
      Жаль, в литературе не слышно интонаций!
      
      "**" ...Писатель, поставив две звезды на этом самом месте и, набив трубку дешёвым табаком, попытался было поставить звезду третью. А потом собирался ни к чему не обязывающую главу свинтить и перейти к следующей.
      Но тут послышались негодующие крики читателей. Пришлось тор-мознуть, вникнуть. И что же он услышал и увидел?
      
      1.
       Гражданин Нектор Озабоченный сидел на кончике его пера и по-бухгалтерски волновался за расход чужих чернил. А особенно за соот-ветствие их расхода реально правдивому выхлопу. Рентабельность про-веряемого писателя, по его мнению, находилась в отрицательном про-центе.
      
      2.
       - Всех бы этих писателишек определить в налоговую инспекцию! - несправедливо и ровно наоборот считал один, совершенно незнакомый, зато чрезвычайно важный пенсионер республиканского значения, скола-чивающий капитал для своих пышных похорон на карточке VISA GOLD.
      
      3.
      - Вот бы учредить приз от Президента за внимательность, за эко-номию, и, особенно, за участие в искоренении писательского террориз-ма! - думал другой. Этот усат, горбачёват, нечистоплотен, без головы в башке - и он был крайним справа.
      
      4.
      Боковой судья слева, - злобствующий, сутяжный философ В. Бес-чиннов, - или С. Бесчестнов? - ровно так же, как и наш графоман, - пи-щущий человек. Но, не зарабатывающий ни грамма на теме любви среди слонов. "При таких выгодных условиях конкурса, а не поучаствовать ли в дальнейшей ловле писателя на слове? Силён ещё, и, ах как полезен для россиян жанр сексотства! - думает он.
      
      5.
      - А если повезёт, то и на глубокоуважаемую мозоль наступить! - решает завистница и конкурентша на писательской ниве.
      Её НИК... - к чёрту её НИК. Много чести! Эта НИК считает себя са-мым главным критиком Интернета, не написав ровно ничего. Её люби-мый форматный герой и образ, с которым она слилась навсегда - Стару-ха Шапокляк. Она ближайшая подруга некоего графомана сутяжного, который, так же как и Кирьян Егорович, писал про слонов. Но, сутяжный графоман писал про слонов - производителей фантастического интел-лекта, а Кирьян Егорович про калечащие судьбы людей статуэтки, и о слоне - воспитателе юношества, производителе сексуальных мачо. И, хотя НИК с сутяжным графоманом (по всей видимости) спят в разных постелях, но брызжут интерактивной слюной одновременно ровно сиам-ские девственницы.
      
      6.
      - Хватит нам таких псевдографоманистов - реформаторов. Бумаги в стране не хватает. Засоряют, понимаешь ли, Лазурные берега Интерне-та.
      
      7.
      - Довольно! - необдуманно бубнят следующие, нежась, кто на отре-ставрированных Мартиниках, кто на искусственных, идеально круглых Канарах.
      Натуральных Канар, как известно, на всех бездельников уже не хватает. Эти мечтают о других, неиспытанных ещё, местах отдыха. Они ностальгически листают кляссеры с марками бывших колоний. Они по-качиваются в экологических, соломенных креслах-качалках мадамбо-варских будуаров. Они топчут заросшие мусором, тёмные и непонятные им до конца искренние, прозрачные, как слеза Ивана, бунинские аллеи. И плюются, и плюются, аж харкаются.
      
      8.
      - Рано звездить!!! - кричат самые наивнимательнейшие педанты, требующие к себе уважения. - С той стороны двери герой был с только что зажжённой свечой, а с другой - уже с Огарковым Вовой.
      
      9.
      - Третья-то голова у крокодила чья? Забыл элементарную арифме-тику, а писать взялся, - орали настоящие инженеры и счетоводы-статистики. Они сумели точнее всех посчитать и сформулировать усреднённую самиздатовски критическую мысль.
      
      На что наиленивейший графоман (а его короткая личная увеличи-тельная приставка "наи...", не менее значима, а то и выше, чем другие "самые-присамые наи-наи..."), в достаточно неучтивой и малоцарствен-ной для столь важного обстоятельства, как количество голов у пресмы-кающегося героя, ответил нижеследующей фразой:
      "А третья кучерявая голова пресмыкающегося напоминала те чу-гунные памятники, что стоят на каждой площади имени Пушкина".
      И добавил недостающую звезду.
      "*".
      - Шлёп!
      И всё стало на свои места. Чего вот шуметь по таким пустякам?
      
      ***
      
      Мы же - читательское меньшинство, находящееся в молчаливом, почти масонском альянсе, добравшиеся до этой страницы, - аккуратны и вежливы. Мы понимаем суть намёков и недосказок. Мы умеем хранить чужие тайны. Мы читаем и перечитываем непонятное, при необходимо-сти возвращаемся в середину и в конец. Ища растворённую, тщательно замаскированную идею, мы плюём на неё и следим за истоками рожде-ния букв и вытекающего из их комбинаций смысла. Мы углядели разни-цу между первым вариантом рукописи, вторым - сокращённым и сред-ним последним: он ни туда, ни сюда, в нём ни тяти, ни мамы, ни тяги к умному, ни пользы человечеству. И это славненько!
      Мы удивляемся, но не сожалеем якобы потерянным возможностям. Мы не плачем по выдернутым страницам и по стёртому с лица литера-туры трёхголовому герою без точного имени и фамилии. Дай ему имя, так он показал бы всем этим Кихотам, Швейчикам и Сойерам, где зиму-ют жёсткосердые тримордые русские Раки!
      
      ***
      
      Переговариваются между собой взахлёб и три французских мона-шки-читательницы творчества 1/2Эктова, штудировавшие книгу с нача-ла её написания (с целью перевода и правильного внутримонастырского употребления):
      - А вообще-то животное, оказывается, поначалу не было элемен-тарным чудовищем.
      - Оно было не просто сказочным, и не просто безобидным. Оно бы-ло весьма казаново-сексуально и критически литературно подкован-ным.
      - Оно могло запросто, на выбор, высунуть только одну: или самую красивую, или самую умную, или самую поэтическую голову.
      - Вы не помните, сколько у него членов, три или один на всех, но по другой цене? У него рыжие волосы там, или как у Гоголя? Яичек шесть или два? Совместный ум (сенато-палато) влияет на сексуальность? - Им это важно.
      - Я бы с ним...
      - Предлагаю три на три.
      - Оно с целью инкогнито ходило в шляпе-колпаке-полуневидимке, нахлобученной по самые плечи.
      - Оно могло молчать, слушать разговорчики и пухнуть возражения-ми так же бесцеремонно, как пахнет вяленая бензинным перегаром рыба, забытая в багажнике известного вам Рено.
      - А могло, выбравшись на волю и спрятавшись за дорожный знак, чисто, со знанием сопрано, долго и обворожительно петь на трёх языках одновременно: будто яйценоская соловьиха в паре с двумя командиро-вочного вида павлинами.
      - Оно могло швыркать ноздрями, уподобляясь простывшему гип-попотаму, вынутому из Лимпопо и интегрированнуму в продуваемый северными ветрами, замерзающий по ночам ZОО-ОSLO.
      - Оно могло подмигнуть зевакам как на шествии ряженых, а потом, незаметно от всех, сжаться. Оно способно сложить вдесятеро хвост наподобие раскладной книжки и в таком виде спрятаться в любую щель.
      - Неужто в любую? Вот это уже, - натурально, - сказки! - говорят неверующие монашки-читательницы.
      Одна из них, излишне замкнутая, лет сорока, открыв чувственный рот, только-что в упор пялилась на живой член приглашённого за пла-ту натурщика. Член для лучшей запоминаемости свойств эрегирован третьей смотрительницей женского монастыря. Третья лучше всех под-кована в этих делах.
      - Думаете, так не бывает, что такой большой и в любую щель? В наше-то расчётливое, материалистическое время, - когда не то, чтобы за щель, а даже за нано-любовь нужно платить?
      - Ошибаетесь. Бывает. Именно в нано-любую и пролезет, - утвер-ждают современные смотрительницы, дружно сидя лесботреугольником, теребя одной рукой клавиатуру шаловливого компьютера, другой... Не будем народовать то, чем занимались их вторые руки.
      Монастыри-то, в основном, и раскупают все тиражи Туземского К.Е. "Для обучения подопечных редкому и тайному искусству удовле-творения священной похоти". Вот итог их размышлений. И одна из це-лей. Новое время - новые задачи!
      И љ: "Пусть женщины впредь платят мужчинам не только за секс и семяизвержение (семя - товар, эликсир, секс - труд, труд продаётся, по-литэкономия знает), но и даже за предпросмотр".
      За эту яркую межнациональную идею Туземский огребётся по пол-ной, зато умрёт известным на все последующие сексуальные революции. Ход последующих не ясен: распробовано будто уже всё.
      
      ***
      
      Упомянутое в пятой редакции с виду немыслимое дело, - хоть верь, хоть не верь, - происходило на мосту, в межграничной полосе. Вспо-тевшее туловище описанного животного перевалило через перила ж/б переправы и нырнуло в м.реч. Небуг в несколько шагов ширины, кото-рую пехотинцы Рейха, переходя границу в далёком сорок первом, пере-прыгивали, не засучивая штанов и даже не поднимая над головой авто-матов.
      А их генералы составляли планы переправы на речке-ручейке, пе-рекатывающей измождённых своих барашков аж до самого впадения в пограничный Буг.
      Они тыкали сигаретами в тонкую змеистую линию на карте и гого-тали над такой смехотворной дислокационной ситуёвиной (das ist grosse russisch-schwein Parodie auf Maginot ).
      Они не удосужились нарисовать там ни одной двойной пунктирной черты с отогнутыми хвостами, которые хоть как-то могли бы обозна-чать временную военную переправу.
      И зря! На этом основании могли бы истребовать от наивного (так как самовлюблённого) вермахта с десяток Железных Крестов.
      Итак, зелёное туловище о трёх головах нырнуло в цыплячью речку Небуг совсем рядом с накуренным с предыдущего вечера и обомлевшим от такого видения Малёхой Ксанычем.
      Малёха - честь ему и хвала - даже виду не подал, хоть и немало удивился.
      Туловище не поспело вернуться обратно, распластав фалды по тине и оставив открытым багажник, который Малёха, слегка дивясь обороту собственной фантазии и возвратившись от перил, торопко прищёлкнул обратно.
      Мозги - мозгами, а прихлоп закрывшегося багажника, - с какой это стати? - был физически осязаемым даже для сидящих внутри авто.
      Бим проснулся от грохота. Повёл головой: "Где, что? Мы уже в Варшаве?"
      - Херов в Варшаве! Это ты уже в Польше, а мы ещё в Белоруссии, - так отреагировал рассерженный генерал. На самом деле стояли ровно посередине "зелёного коридора", то есть ещё не в Польше, но уже и не в Белоруссии.
      "Малюха-сынок, - что ты там делаешь!?" - Это кричит он же, но уже ласково, примеряя на себя роль нежного отца.
      Малюха: "Багажник захлопывал".
      Папа: "А кто открыл?"
      Малюха: "Почём я знаю. Ты и не закрыл после своей дурацкой та-можни".
      Малёха-Малюха на этот раз не смог утаить своего бешенства, при папе обычно тщательно схораниваемого. И сплюнул в первый раз в этой книге.
      - Сынок, тут нельзя плЮвать! Все бычки - в карман!
      - ПлЕваться нельзя, а про "плЮваться" не написано, - парировал сынок.
      Вот сила русского слова, в котором замена одной буквы меняет всё!
      Отец привык к неадекватным поступкам сына, но некоторые особо яростные наезды воспринимал отрицательно, сердился, страдал и долго после того отходил. Это некоторым образом влияло на регулярность одаривания Малёхи деньгами для невинных детских развлечений. Это мешало незапланированным остановкам и покупкам харча переходного возраста, смачно расползающегося между пальцев в любимых всеми мальчиками мира милых и могучих Макдональдсах.
      - МММ! - масляно ухмыльнулся критик Љ10.
      
      ***
      
      Отец, всего лишь за час, излишне крепко "пролетел" сразу по не-скольким статьям.
      От совершённого лохова, само-собой, потерял флаг непогрешимо-сти и президентской главности, такой обязательной для Малёхи перед лицом прочих старичков.
      Старички - эти, хоть в совокупности и конкуренты папиному уму, но даже более абсолютные болваны, чем его лишь изредка не адекват-ный папа.
      - Кирюха, сына, хорош курить, - прыгайте в машину! - прикрикнул генерал. Он самый важный по ранжиру персонаж этой ужасной книги.
      Фамилия его Клинов.
      Вот профессионально сделанная вытяжка из тактико-социальных данных:
      "Клинов Ксан Иваныч. 53 года. Владелец автомобиля, штурман, не-подменяемый никем рулевой, генерал-капитан над всем прочим сбро-дом самокатчиков, быдлом ленивым. Намотал почти четыре тысячи км, прежде чем доставил на границу шушеру".
      Шушера? Ох уж эти... нелюди.
      
      ***
      
      Шушера - это вызывающе, несправедливое НЕЧТО среднее между палубной вечно пьяной матроснёй, и беспечными, ни хрена не помога-ющими апатичными пассажирами, называющими себя вдобавок ещё и товарищами Клинова.
      Ксан Иваныч - в крайней степени озлобления: как от затора на мо-сту, сравнимого, разве-что, с пресловутыми столичными пробками, так и от поведения подлого, само-собой открывающегося багажника.
      В багажник упакованы жизненно необходимыме вещи и легально ввозимые непреходящие ценности. Багажник, к тому же, вскрыт какой-то сволочью.
      - На таможне что-то у нас явно стибрили, - честно предположил удручённый таким херовастеньким ходом событий капитан-генерал.
      - Да ну, нах! - отвечал ему хор саботажников, которым и хор и хер и всё похеру, в том числе обворованный багажник: бабло-то у них при себе.
      - Очередь двинулась! - кричит генерал. - Шмыгом в салон, мать вашу!
      Малёха, сердясь на отца, в машину намеренно не садится.
      - И я ещё не докурил, - ворчит Кирьян Егорович и смирнёхонько продолжает считать цыплячьи свои шажки. - Торчать нам ещё тут с час, не меньше, - считает он, и он не торопится
      А смысл недовольства прост: папа (генерал, начальник экспедиции) забыл один из двух своих предъявленных паспортов у белорусских по-граничников. Горестный этот факт обнаружился только что, на середине моста, когда повернуть назад уже нет возможности. Машина - член та-кого же неповоротливого стада послушных бычков, загоняемых в крова-вую ловушку по узкому тоннелю, составленному из асфальта, серого неба, металлических жердей и бетонных брёвен.
      Дуясь на нескладухи и крайнюю замедленность процессов, проис-текающих будто в испорченой микроволновке, Малёха продолжает идти параллельно аэрочемодану "Mont Blant". Обтекаемый ветрами чемодан, сверкая новизной, притулился на крыше отличного полупар-кетно-полубездорожного автомобиля "Renault Koleos". Малёха с удовольствием лежал бы в нём, куря в небо, и вкушал бы прелести затя-нувшегося пограничного удовольствия. Но, как бы не так. Пробка, пробка, пробка, равная главному обаянию шофёрской Москвы.
      Багажник забит под самую крышку турбарахлом. Из него торчит ко-нец одеяла. Соседи свистят и показывают пальцем то на левый борт, то на тучи. Но, наши не знают языков и плюют на их насмешки.
      Через каждые три полуоборота колёс Рено приостанавливается. С остановкой вращения замирает послушный движению колонны Малёха.
      От скуки мальчик тренируется плеваньем в высоту через оградку моста, и на дальность - в "мал. погран. реку Буг-Небуг". (Так по кр. ме-ре написано было в фашистской карте 41-го года).
      Кирьян Егорович плетётся на безопасном расстоянии от Малёхиных рекордов, раздумывая о некрасивом кульбите судьбы, случившимся в самом начале путешествия.
      Вообще эта приостановка темпа была не просто плохим знаком, а отвратительнейшим, гнуснейшим намёком на полный провал в самом начале великого похода, так радостно и самоотверженно затевавшегося в далёкой и в доску родной прохладе Сибири.
      Польская таможня, находящаяся в полутороста метрах прямо по курсу, не сулила ничего хорошего: ни милой глазу постсовременной архитектуры, ни радушного общения с людьми в погонах.
      Машина вкупе с колонной, изрыгнувшей из рядов передних счаст-ливчиков, проползла метров пятнадцать и опять застопорила.
      - Раньше надо было вставать, - литературно сердится Ксан Ива-ныч, - засони, блин (в жизни, естественно, в этих злачно-сковородочных местах вместо блинов свирепствует размноженная злая "блЪ"). В век вас не добудишься. А договаривались спозаранку встать. С утра, блин, здесь, блин, машин, блин, совсем, блин, не бывает...
      Ну, вы понимаете живую прямую речь, прямо вытекающую из жан-ра. И Вы не обижаетесь на не повинного ни в чём автора.
      
      ***
      
      Ксан Иваныч перевирает факты. Защитник небесный видел, что все встали ровно по свистку. Но, больше часа ждали хозяйку брестской квартиры, снятой на одну ночёвку у Ядвиги Карловны - важной женщи-ны Бреста.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.2 ЯДВИГА КАРЛОВНА
      
      Теги иллюстрации:
      Ядвига Карловна на переговорах,
      Бим, ожидающий во дворе
      
       двиге Карловне под семьдесят. Она, несмотря на воз-раст, - бойкая, подвижная, типажная женщина с весьма уместным в этом пограничном краю еврейско-польским выговором. У неё шустро бегают глазки. Глазки не лишены былого сексуального блеска. По взглядам Ядвиги угадывается тщательно конспирируемая профессия "мамки". Вы понимаете: она - предводила сотенной рати красивейших брестских девочек. Бабло, естественно, у неё водится. Девочки, соглас-но белорусской традиции, в удовлетворение ревности российским подо-рожниц будет сказано, малооплачиваемы. При этом они востребованы мужским местным народонаселением, а ещё больше шоферами-транзитниками разных мастей. Девочки берут не ценой, а красотой глаз и количеством любвных подходов. Всё делается с улыбкой и искренно-стью. Прекрасная игра. Полна Белоруссия талантливыми девочками. Стоит ли рассуждать - в карманы чьёго пёстрого сарафана заплывали льющиеся с мужчинских гор щедро зелёные, красные, синие денежные потоки! Такими потоками можно двигать лопасти беларуських гидро-станций
      По внешнему виду, поведению и записям в ежедневнике Карловны можно безошибочно писать сексуальную родословную и вентилировать мимозамужние связи лопнувшего (не от того ли?) СССР. Сдача квартир в краткосручную аренду - её второй, не основной бизнес. Минское ЧК любит Ядвигу Карловну. Минское ЧК бесплатно продырявило квартиру Ядвиги в каждом углу, и в случае недоразумений готово представить любой степени подробности видеодоказательства.
      
      ***
      
      Ядвига Карловна, несмотря на "крышу", по инерции советского времени побаивается поэтажных дверных глазков.
      Она по-прежнему страшится вездесущих соседствующих старушек - лавочных надзирательниц. Их наблюдательность может привести только к одному: к очередному заявлению в милицию и вытекающим отсюда разборкам по поводу недекларируемых заработков. Причём, больше в первой, абсолютно неприветствуемой бабульками сфере.
      БелЧК отказывается защищать Ядвигу, предпочитая ненавязчиво оставаться в тени и с пустяшными случаями не связываться.
      Случаются перебранки с бабульками всвязи с эпизодическим игно-рированием Ядвигой Карловной неписаных правил дворовой нравствен-ности даже во втором, невинном бизнесе: "Сдать квартиру неизвестным людям? Ты что, Ядвига, совсем с пупа сдвинулась!"
      Выпячивание богатства в этой почти-что свеженькой стране не при-ветствуется: батько того не велит. А у Ядвиги деньжата в загашнике есть. Не зря она плачется и посыпает пеплом пущи седин, ссылаясь на трудности бизнеса теперешной Беларуси: дамы без огня не бывает!
      Наших же опытных руссиян, переживших не только радости прези-дентства, но зацепивших оттепель и ежегодные похороны генсекрета-рей, на мякине не провести.
      Далее:
      Согласно правил Ядвиги, всем арендаторам и кратковременным съёмщикам в подъезде полагается передвигаться исключительно пооди-ночке.
      Хлопанье дверьми строго-настрого наказывается процентами от арендной платы за каждый соседский доклад.
      С некоторой натяжкой можно сказать, что соседи пребывают в неко-тором сговоре с Ядвигой, так как за их молчание как бы само-собой предполагается некий платёж. А за особо яростное поведение, сопро-вождаемое превышением шумового лимита, с перекрывших планку арендаторов взимается и впредь будет взыматься грозный штраф.
      - Согласны с таким непререкаемым бытовым условием?
      - Согласны. Конечно, Вы бесконечно правы.
      Распивание спиртных напитков Карловной в виде исключения до-пускается. Она и сама - будучи предпринимательницой - понимает важ-ность таких алкомероприятий, но, опять же, в ограниченном цивиле. Степень распития в контексте с беларуськультурой определяется лично ей самой, и об этом докладывается каждому новичку - арендатору перед началом каждой сделки.
      - Да-да, конечно. Мы не против. Понимаем.
      - Вы мне явно симпатичны. Судя по лицам, вы не совсем конченые русские. И не шпионы. (Такие простачки не бывают шпионами). Но у меня есть ещё одно правило. Оно может вам не понравиться, но...
      - Что за правило? - клонит голову вбок Ксан Иваныч. Ему доверено возглавлять переговоры.
      И Ядвига, приняв в сердце острое понимание, с воодушевлением принялась рассказывать:
      - как воспитывали её,
      - как родители наливали ей на донышко столовую ложку кагору,
      - как она, в свою очередь, передала эту традицию дочке...
      - И...
      - Короче, пить что ли совсем нельзя? - осторожничает Ксан Ива-ныч.
      - Отчего же нельзя... Водку нельзя. Коньяк осторожно, рюмочкой, рюмашечкой по вашему. Виски - напиток для меня дорогой. Вы же сами его не пьёте. (Как сказать!) Вот я, к примеру, выпиваю бокал вина, и мне этого хватает. Я не буяню, не пою песен...
      - Мы не знаем песен, - отчеканил Ксан Иваныч, и спешно попра-вился: "Только гимн".
      - Гимн - это похвально. Вот у нас так никто не знает гимн Беларуси.
      - А он разве есть?
      - А куда ему нафиг деться? - удивляется Ядвига. - Есть, разумеется есть.
      - И музыка к нему?
      - И музыка.
      - Вау! - диву даётся Малёха, он же сочинитель музык, и даже при-свистнул от изумления.
      - Я бы с удовольствием послушал ваш гимн, - сказал Кирьян Егоро-вич. Он по пьянке умеет играть на фортепиано. А Бим, кстати, - на всех инструментах мира! Но Бим временно спрятан во дворе и эпохальной беседы не слышит.
      - И я, - сказал Малёха. Он любит драмм-бэйс и все инструменты мира, вставленные в компьютер.
      Ксан Иваныч вздёрнул удивлённые глаза к потолку (ну дают подли-зы, бляди, предатели Руси!)
      - Мы не буяним никогда, - сказал Кирьян Егорович. - Мы - интел-лигенты.
      - Мы вообще-то ещё архитекторы, - поддержал Ксан Иваныч, пере-дёрнувшись от удовольствия. И он почему-то не стал рассказывать Яд-виге про проектирование казино в Алтае, про то, как весело, с топором гонялся за Бимом по Монголии. И не стал вспоминать, как метал в него, будто играя в городки и иной раз, к сожалению не попадая, жерди от овечьей загороди в Хакассии.
      (Волостые это каста, жрецы от искусства, - так искренне считает он. Городки сродни бильярду. Гонки по степи с ржавыми лезвиями - невин-ный пейнтбол). Ядвига в шоке. "Волосатых" она не поняла. Потому как не полная дура и говорит на своём языке.
      - Мы только Rose et Route и пьём, - мгновенно и по-испански со-врал Кирьян Егорович (скорей бы ушла, а там посмотрим!). - Максимум бокал. Как и Вы.
      Ядвига зарделась.
      - Скажите ей, что я вообще не пью, - подсказал Малёха на ухо К.Е. (Кирьяну Егоровичу)
      - А сам возьми, да скажи, - посоветовал К.Е.(Кирьян Егорович: по-вторять больше не будем) так же тихо.
      - А у нас вот этот молодой человек вообще не пьёт, - обрадовался К.И. (Ксан Иваныч) за своевременно подслушанную мысль. Это им плюс. Молодцом у него вообще-то сынок наличием аргументария!
      - Короче, тогда так: много не пить, всем в магазин не ходить. Пусть кто-то один из вас сходит. Магазин почти рядом. Вино хорошее. Но пить рекомендую только наше. Остальное - бодяга и, извините, настоя-щее говно и моча.
      - И российский алкоголь - говно? - слегка обиделся Ксан Иваныч.
      - Тем более российское. Могу дать задание кой кому и прислать ваш заказ. Если хотите. Но не даром. Ноги курьера (обычно курьерши) стоят что-то, но - не бойтесь - не дорого, в пределах разумного. Реко-мендую приобрести белое. Я вот...
      (Зря она не договорила про длину и цену гонцовых ног).
      - Мы не хотим вас зря напрягать.
      Тогда Ядвига Карловна в подробностях рассказала поначалу какие лёгкие вина, кроме насквозь лечебного кагора, она терпит. А далее пове-дала известный всем местным алкоголикам маршрут. Далее рассказала, что если бы путешественники приехали в августе, то десерт можно было бы вообще не покупать: у них в городе есть такая улица, где вишни ого-го... а самая плохая водка... а самая хорошая колбаса... лучше брать коп-чёности... батька за этим следит... а не то им... сертификец им всем... и т.д. и копец. У нас не диктатура, как кое-кто, может быть, считает, а по-рядок.
      - Мы поняли. Спасибо, Ядвига Карловна. Обязательно приедем осе-нью. Мы планируем Португалию и Барселону. Хотим заглянуть в Ги-бралтар и покидать с берега камушки и...
      Ядвига обрадовалась: "Заночуете перед Португалией у меня если что. Я буду рада. Португалия - она же рядом?"
      - Рядом. Ок.
      А далее бытовая инструкция:
      - Так! В постель вина не носить. Стол вот он. Стул возьмёте в спальне. Диван раскладывается, бельё в шкапчике. Курить исключитель-но в окно. С сигаретой на балкон... особенно в трусах не выходить... Надевайте штаны... и... а... лучше вообще не выходите. Особенно ночью.
      - А что так?
      - Соседи увидят. Кондиционер не включать: он много электричества ест.
      - Что ж так много ограничений? - удивляется пацанва. (Они деньги платят в рублях, могут в еврах, не в зайчиках! Жарко тут! Возьмёте денег за кондишен?
      - Договорились. Но эти денюжки особые и пожалте их вперёд.
      - Сколько? - И Кирьян Егорович принялся засучивать курточку с майкой, обнажая чёрный, рублёвый, искусственной кожи общак.
      - Ой, зачем вы изволите совершать демонстрацию живота?
      - Я бухгалтер. У меня тут деньги.
      - Другое дело. - И Ядвига оживилась. - Дайте-ка мне один паспорт.
      - Зачем?
      - На память. Шучу. Страховка. Вдруг вы... Словом, утром при встрече и отдам. Вы же утром съезжаете?
      - Ну да. Мы можем всё отдать. Мы вам верим. Вы же не станете...
      (Почему бы и не стать?)
      - Не надо мне все отдавать. Кто у вас главный?
      - Наверное... я, - сказал Ксан Иваныч, поглядев на товарищей. И не стал неправым. У него три паспорта, автомобиль его собственность, и гонор командира.
      
      ***
      
      Друзья Бима, словно заранее почуяв жёсткость условий, и как вы уже догадались по обронённой фразе, припрятали нетрезвого пассажи-ра Бима. Но, как оказалось, недостаточно надёжно.
      - Сколько вас человек? Как вы разместитесь? Вдвоём на одной кро-вати можете спать? Она широкая. Подоткнётесь одеялами, если что... - Грозно пытала Ядвига путешественников, заканчивая инструктаж и неумолимо приближаясь к цене вопроса.
      - Нас трое. Спать вдвоём любим.
      (Уж не пидоров ли собирается приютить Ядвига Карловна?)
      - Трое? - пересчитала хищнющими глазами: "раз, два, три. Трое. А это не ваша ли случайно машина во дворе?"
      - Чёрная, Рено?
      - Чёрная, с чемоданом сверху.
      - Случайно наша.
      - А почему в ней дверь открыта? Может с вами ещё кто-нибудь есть, может, девочек везёте? С девочками не пущу. Девочки у меня...
      Хотела сказать, что девочки у неё свои, но скромно вымолвила толь-ко: "Девочки у меня сметой не предусмотрены".
      - Нет никого. У нас чисто мужское путешествие.
      (Жаль. Не клюнули. Это приличная добавка к оплате).
      - Я семейный человек, - добавил Ксан Иваныч, - у меня вот этот молд-юноша, к примеру, сын.
      - Я догадалась. Вы похожи.
      (Хренов, похожи!)
      - А я старый уже для девочек, - соврал Кирьян Егорович и подумал про местных бедных студенток. - А у вас тут высшие заведения есть?
      Ядвига сверкнула зрачками.
      - А вам зачем? Там сессия и экзамены на носу.
      - Так. На всякий... Словом, не важно.
      - Раз не важно, молодой человек, то лучше сбегайте и закройте в вашей машине дверь. Там какой-то бухой бомж в тапочках суетится. Морда - страшней не бывает. Бородища - во! Лопатой. Попиз... украдёт ещё чего... Или уже украл.
      Ядвига Карловна показала ширину растительности у бомжа. Подо-зрительно осмотрела бороду Кирьяна Егоровича, уже завернувшуюся в сторону высшего белорусского образования.
      Благородная бородка Кирьяна Егоровича не шла ни в какое сравне-ние с бородищей бомжа, и нахлынувшее-было подозрение Ядвига от-секла как напрасное.
      Молодой человек под шестьдесят слетал во двор и пожурил Порфи-рия Сергеевича: "БлЪ, дедушка Бим, тебе же сказали удалиться подаль-ше".
      - А чё?
      - Через плечо... И кончик в зубы.
      Словом, из-за Бима, вышедшего из машины промять ноги, посидеть на дворовой оградке с сигаретой в зубах, арендная сделка могла рассы-паться впрах. Дверь машины он открыл для вентиляции, ибо перед тем опрокинул в салоне бутылку пятиградусной российской мочи.
      
      ***
      
      Малёха на правах молодого и чистого спал в персональной спаль-не. Он избранный. Один на двухместной кровати. Взрослые спали втроём на одной в общей комнате. Кирьяну Егоровичу выпало почивать в середине, так как Ксан Иваныч принципиально не хотел касаться тела сволоча Бима. Они в очередной ссоре, а Бим в обете молчания.
      Детский сад!
      Честно курили на балконе. К миловидной хозяйке соседского балко-на не приставали, хотя она явно желала сразу всех, а потом по очереди. Бычки бросали кто в цветочный горшок, а кто безуспешно пытался до-стрелить до бордюрины.
      
      ***
      
      Ночью за закрытой дверью спальни папа бранился с сыном. Сын воспитывал отца. Отец неумело огрызался.
      Слышны были только "трава, девки, крэк, сахар, водка, руль, изме-на, сам кто, любовница, бляди, я взрослый, мать, волнение, забота, евры, сто евро, тысяча евро, кончилось, интернет, хер им, балбесы, пердуны, асер-хуясер, крякнуло уже давно, нехер яблом щёлкать, а ты сам, а ты тоже хорош, а ты, а ты, а ты".
      Детали и главные причины часового ругательства свидетель наме-ренно умалчивает, хотя и догадывается о расстановке акцентов.
      
      ***
      
      И снова Буг-Небуг. На мосту едва движется очередь.
      - Нечего было заходить в дьюти-фри, - с хрипотцой в голосе бухтит почём зря разбуженный Порфирий, - вот смотрите: приехали самыми первыми...
      - Ну и что!
      - А вот и то, что купить ничего не купили, а очередь просрали.
      - Я кушать хотел купить, - смущается Малёха.
      - В хате надо было кушать. Жратвы-то сколько недожранной! И всё в утиль. Сколько выбрасываем!
      - Мы богатые.
      - У нас экономпоездка.
      - У тебя карточка.
      - Она на чёрный день.
      - Ненавижу хостелы и чужие квартиры.
      - Ненавидь молча.
      В таких случаях отец сердится, но ребёнок есть ребёнок. С ребёнком не поспоришь!
      - А я просто посмотреть... жвачку. И "макдон" бы купил, если б там было.
      - А я вообще из машины не выходил.
      (Выходил, но забыл. Никто Бима в спешках не поправил).
      - Не в этом дело. Мы были четвёртыми в очереди. А вот показывать лишние паспорта на осмотре - это ошибка! - вердичит Кирьян Егоро-вич, применяя издевательскую интонацию.
      - Ну стали бы мы десятыми - какая нахрен разница. А сейчас мы сотые, блЪ, со-ты-е!!!
      - Кирюха прав. Дьюти так дьюти. Дьюти фри это хе'рово... погоды нам не сделало. А вот покрасоваться и время проибать - хлебом нас не корми, квасом нас не пои!
      - Чё-чё! - привстал Ксан Иваныч. - Как это покрасоваться? У меня было три паспорта, я и показал все!
      - А если бы четыре или восемь? А у тебя сколько? Двадцать? Все бы отдал? А нах им все?
      - Десять бы не дал, - как отрезал Ксан Иваныч.
      - Именно покрасоваться! Одного паспорта не хватило бы что ли да? А как ещё тебе? Вишь ли, показать захотелось: вот мы, мол, какие важ-ные, а какие уж честные! Нас пускают за глазки красивенькие. Мы пти-цы битые! Путешествуем в год по два раза! Мы виртуозы заграницы, блЪ! - Ширится и брызгает слюнями Порфирий Сергеевич по настоя-щему. И Кирьян Егорович вжался в угол кресла, прикрывшись ладонью.
      - Пошёл ты нах! - Ксан Иваныч в усмерть обижен, хотя на самом деле виноват дальше некуда.
      - Простительно, - утешал и сглаживал Кирьян Егорович. - Чё уж там. Ну ошибся слегка. Ну не подумал лишний раз. Кто знал этих... сук. Каждый может сплоховать.
      - Нахрен вот было паспорт разным, блЪ, таможням оставлять!
      - Только хлопот нажили и больше ничего! - сказал Малёха. (Он то-же ничего не купил, потому как там далеко не Макдональдс, а дешёвый кусок заграницы. А за своим паспортом он следит. А эти стариканы снова лоханулись... тем более отец. Отец не должен выглядеть плохо перед этими скалозубами).
      Генерал на долгое время потерял доверие не только перед угрюмы-ми, помятыми, обвяленными с бодуна товарищами, но даже перед свя-тым и несчастным оттого сыном-малолеткой.
      У мальчика отобрали любимую коробочку с травкой. Какая боль, какая боль!
      Наивному малолетке - тут стоит оговориться ещё раз - на днях стукнуло то ли двадцать один, то ли двадцать три.
      
      ***
      
      Безпаспортную группу (если бы белоруссы замылили паспорт) по-ляки бы в Европу не пустили. Ещё с треском и на пинках выпроводили бы обратно. Обида!
      Малёхе с Кирьяном Егоровичем, как наиболее трезвым физкультур-никам, для выручки главного удостоверяющего личность документа пришлось изрядно попотеть, стрекоча пчёлками между машинами, а также между Польшей и Белоруссией. А это метров восемьсот в одну только сторону... без пчёлкиных крыльев.
      В исходной границе спросили номер машины и пожурили за невни-мательность. Поинтересовались, почему, мол, за утерей явился не сам хозяин.
      - Он за рулём. А у нас прав нет. (Враньё. От папы слегка попахива-ло). И зажат в колонне. Выехать вбок ну никак невозможно. Он нас сам попросил. По другому не получается.
      - Понимаем.
      - А это его сын. Проверьте фамилию. Малёха, покажи свой паспорт! Да вы же помните. Сами же нас шмо... проверяли, - ласково объяснял Кирьян Егорович.
      Нестандартное поведение стада ослов во главе с бараном чрезвы-чайно расстроило щепетильных пограничников. - Нас тут за деревен-ский киоск держат что ли!
      Слегка поскулив и прорентгенив для порядка лица жертв собствен-ной халатности, белоруссы паспорт-таки вернули.
      На другой границе толстая польская мадама, исполняющая дополнительно к основной профессии роль переводчицы, в до самых ушей нахлобученной кепке при парнях докручивала причёску. Смеясь, хлопала по опухлым бёдрам: таких растяп, причём взрослых, она в жизни не видела. Кроме того, как же так, как жаль! - растяпы не знали её распрекрасного польского.
      (Конечно, польский - он лучший в мире. Это только для неучей он пукает шампанским... - думал К.Е.)
      - От вас столько хлопот, - выговаривала она, - нам за дополнитель-ные хлопоты гонораров не дают.
      К.Е. грязные намёки с клянчем пропускал между ушей, на некоторое время сделавшись пулебронеслонословонепробиваемым. У него миро-вой уговор такой нахальной формы сметой не предусмотрен!
      - Как же вы дальше будете покорять Европу при таком-то безалабе-ре? - продолжала она. - Мы вас целый час ждём. Нам соседи позвонили сразу. И на вас пожаловались. С обеих сторон объявляли в репродуктор. Не слышали что ли? Оглохли или как?
      - А мы не понимаем по-польски. И белорусский не знаем. Потерю обнаружили... Ну, спохватились, но совсем недавно. И сразу же забега-ли, заволновались, ей богу.
      - Когда стояли в середине моста, - уточнил Малёха.
      - А очередь у вас "ой-ёй-ёй" - сами изволите видеть, - добавил Кирьян Егорович, - как за колбасой... в Елисеевском.
      - Ай-ай, как остроумно, - ехидничала чиновница, и тут же: "А я-то в Елисеевском не была. И что, хороший магазин?"
      - И я не был, - встрял Малёха.
      (И хорошо. А то бы расстроился: Елисеевский это, батенька, не Макдон).
      - Классный магазин.
      - А по-английски вы что, не понимаете разве? Мы и по-английски передавали...
      - Надо было по-грузински, - резонно шутил Кирьян Егорович.
      - Тут у вас ни хрена не слышно, - бурчал Малёха.
      Он слегка знает английский. Снисходя, употребляет разговорный русский. Но, чаще всего помалкивает в тряпочку. Всё от искреннего нежелания общаться со старыми пердунами, пьяницами причём. Куре-ние травки, как применяемое единолично, из списка пороков им исклю-чено.
      - Бибикают и мычат все кругом, как голодные, - продолжал нудить Малёха. Коров в обвинительной речи предусмотрительно опустил.
      - Сами-то вы кто! Догадываетесь?
      - Извините, мы нечаянно, - сказал Малёха.
      - Ещё скажи, что мы больше так не будем, - съехидничал К.Е.
      - Не ссорьтесь. Вините самих себя. Дальше-то как намерены жить?
      - Белоруссы больше виноваты! - возмущается К.Е., - они только один паспорт вернули, а он был старым и просроченным... а его мы по-казывали только для доверия... - что часто, мол, ездим. А нормальный паспорт себе заны... оставили. Зачем вот нам так... такие пассажи?
      - Так-то оно так. Но не знаю, не знаю... - сказала переводчица, - у Самих-то где голова?
      Вопрос поставлен справедливо и конкретно. На конкретный вопрос всегда есть конкретный ответ.
      У большинства Самих голова на месте.
      Виновата только самая главная голова. Это замороченная черепуш-ка Ксан Иваныча.
      Замороченность его не снимается ни стиморолом, ни антипсихозной конфеткой, засовываемой по утрам в ротовую полость.
      Он целиком и полностью живёт под страхом гиптетических и неми-нуемых дорожно-процессуальных неожиданностей.
      Жуть и ожидание беды непроходимой раскорякой стоят поперёк ге-нерального мозга.
      Прилипший к зубу леденец тоже не к добру, - говорит телевизион-ная примета.
      Ксашин рот перед каждым шлагбаумом напичкивается антипсихоз-ными конфетками.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.3 ТРАВКА ПО НЕДОРАЗУМЕНИЮ
      
      Теги иллюстрации:
      
      Бим босиком в московском офисе, паровоз, голые девки в вагоне, трубка с травой, Бим спит - яички наружу
      
       орфирий Сергеевич сидит в машине и не выходит даже для покурения.
      Он думает думу. Он вторые сутки кряду озадачен. Причина: появле-ние его взору голубого ночного экспресса фантастического вида, забитого голыми и колышущимися как эфирные облачка пассажир-ками.
      Повторяем, ларчик открывался просто: в трубку Кирьяна Егорови-ча, целенаправленно для Порфирия, дабы отдалить его от бутылки, сбить с ног и уже спокойного уложить в постель, была подсыпана сло-новая доза дур-муравы.
      Порфирий со следующего утра, отсчитывая от момента занятного искурения, самостоятельно мыслить уже не мог. Он то глупо похихики-вал, то до буквоедства точно следовал приказам сверху. От безысходности он будто стал сверхпонятливой обезьянкой, но с некоторым отставанием по фазе. Он нога в ногу повторял общественные акции, и с отрешённым видом копировал телодвижения товарищей. Он будто старался не попадаться на глаза - насколько это возможно, чтобы не очутиться в списки на элиминирование . Он как больной хамелеон слился с задним сиденьем, отличаясь от него только мёртвенным цветом кожи и запахом денатуратов.
      Реальную пользу и автономию самодвижения Бим проявил при вы-нужденной остановке в Москве.
      Крюк в столицу пришлось сделать для того, чтобы отштемпелевать недостающими печатями проездные бумаги.
      
      ***
      
      Казань. Мотель. Москва. Кремль. Башня. ГУМ. Пробки. Езда по за-мкнутому столичному кругу. Ворчание Малёхи по поводу херовой Ки-рьяновой навигации. Соответствующий обмен любезностями.
      Доехали-таки.
      Бим схватил заготовленный заранее рулончик и, обиженный долгим воздержанием, выскочил из машины. Ринулся куда-то без единого ком-ментария. Но всё без слов понятно. Бедный, несчастный Робинзон Кру-зо! Ни одного приличного туалета на острове. Дефо тему умолчал так же, как не рассказал - чем на островах подтираться, чтобы не позелене-ла человеческая гузка. А это часть необитаемой жизни. Ни одного попу-гая рядом. Ни одного Пятницы. Суббота во всём Московском округе. Возглавляет округ Громов, а тучам потакает и мочит путешественников мэр и пчеловод в кепке. Кругом люди, люди, одни люди. И дома без туалетных встроек, и лишённые биокабин тротуары. Люди без пола и возраста, улицы битком в насмешках. Много, много глупых, спешащих, любопытных, вездесущих глаз, лишь для виду прикрытых зонтами и капюшонами.
      Лишь в километре от стоянки и на последнем издохе нашёлся рас-кидистый понизу куст карагача, который Бим благополучно и оплодо-творил. Две фракции вышли из Думы одновременно, в счастливом воз-буждении от долгожданной и наконец-то обретённой свободы.
      Москву (согласно любому столичному детективу и лужковской вредности) целую неделю, причём беспрерывно, поливало с неба. Так что фракционный грех Порфирия размазало мгновенно.
      Бим не придаёт особого значения своему внешнему виду. Ему в этом смысле на всех насрать! Но на асфальт и при всех он не может. Он ту-рист инкогнито. А вот это уже нештяк. В Москве его никто не ждёт и никто не знает, следовательно не для кого стараться и приглаживать интерфейс. Но только сверкать голой жопой и трещать пёрдом у всех на виду (это его дословные слова) он не согласен.
      Бим ещё не отошёл от последствий курения травы и самозабвенно купался в последственном цимусе.
      Закончив туалетный ритуал, Бим вернулся неторопясь и с беззабот-ной повинной.
      - Здрасьте, я ваша тётя.
      - Обормот. Мы тебя потеряли! Куда ты взвился? Предупреждать надо. Ты мог запросто заблудиться. Телефон даже не взял, - выговари-вали ему товарищи. - Нах тебе вообще телефон? Выкинул бы тогда его.
      - Я как, в машину должен насрать? - защищался Бим. - Машина это родина. А Москва - тьфу. Городишко. Транзит. Телефон верните. Где он?
      - Забери под сиденьем. Нах ты его в ноги бросил?
      - Гумажку искал. Некогда мне. Сгиньте с глаз. - И Бим сильно рас-строился поведением товарищей.
      
      ***
      
      - Я поехал заправляться и рекогносцировку уточнить, а вы с Кирю-хой идите в турагентство, велел Ксан Иваныч, утешившись бимовским возвратом. - Встретимся тут через час.
      - Да запросто! Только в тапках я не пойду.
      Срать в тапках под дождём дак можно было прекрасно!
      - Попахивают тапочки? Бросьте. Я что, не целкий? Я на всякий... их травкой-то протёр.
      - Ну так и не иди в своих протёртых тапках! Тебя заставляют идти в тапках?
      Чтобы почём зря не продолжать мочить шлёпанцы (автоинтерьер-ный вариант) и важные части одежды, Бим бросил псевдообувку в ма-шину и подвернул до колена обе штанины. Его ботинки "а ля при для дожд у де Пари" затерялись в барахле, а Ксаня велел торопиться.
      "С нОгими нАгами" - так назывался этот голый способ прогулки по Москве в записной книжке Бима, купленной давеча в Макао, где Бим с Ксаном Иванычем запускали зелёненьких как намасленную тележку в афедрон Никитских ворот.
      
      ***
      
      Навигатор велел пересечь аллею, посыпанную кирпичной крошкой ещё при Столыпине.
      Шли. Дошли. Позвонили. Открыли.
      Лестница турфирмы благодаря находчивому сибиряку покрылась отпечатками мокрых ступней. Цвет отпечатков - прогнившего кирпича "Царьгорохового Обжигзавода ЛТД".
      Потрёпанный внешний вид посетителей поразил охранника в самое сердце. И он настроился категорически. Посетителей такого образа с такой убийственной силой срама далее себя он пустить не мог.
      Для решения проблемы он набрал номер дежурного менеджера. Суббота - полурабочий день, менеджер специально прибыл для обслу-живания транзитных гостей. Спрятавшись с головой под стойку, Евсеич шопотом объяснил заминку телефону. А телефонное ухо покорно, и изредка огрызаясь, чикало едом волны несъедобных евсеичевых, замыс-ловатых крепдышинов.
      - Они, как бы это вам поточнее сказать, Анастасия Ивановна... не-сколько не по форме одеты. Один... Второй чуть получше... Но тоже мокрый насквозь.
      - Что-что? Это идут ко мне. Мы договаривались загодя. Запускайте немедленно.
      Дедушка взвивается. Никаких поблажек! Он на службе!
      - Я таких вообще ни разу не видел. Один вроде бы культурный, но прилично выпимши. По глазам и поведению видно: прыгает зайчиком, суетится, шутит... при такой погоде. Другой вообще... будто наркман... И он босиком, Анастасья Ивановна. Ногти как у тигра - вы бы видели! Жёлтые ногти, кривые... Бородатые оба, щёки обоих не бриты... Четыре бока не брито! Анастасья Ванна, слышьте меня, они будто с крыши упа-ли. Не люди, а натурОлисты, босЯжи голякастые. Опасно! Вы таких что ли... с блохами дожидаетесь?
      - Они одеты? В шортах? В майках? С рукавами или в спальных? Спросите у них фамилии.
      Одеты. С рукавами. В брюках. Без манжет. Назвали. Совпало.
      - Это мои, мои. Точно мои, - свирепела молодая да ранняя Анаста-сия Ивановна. - Что им, в бабочках сто ли ездить! Они из Угадайгорода приехали. Из да-ле-ка! Пусть заходят. Непременно! Слышите, Евсеич! Они едут в Европу через Москву... Понимаете! В Е В Р О П У! Они торопятся. Давайте уж без этих... своих. (Закидонов).
      Проплаченное вперёд невчёрную бабло решило и простило всё - даже экстравагантную экипировку. Офис передумал. Офис, распрягши тоску, гостеприимно встречал Бима с Кирьяном Егоровичем - великим путешественником, писателем, любимчиком дам с девочками, гашеком 21-го века.
      Сразу же за дубовой дверью четыре мокрых ноги встали на пёстрый ковёр. Турецкий ворс скрыл мокрые пятки и разогнутые для вентиляции пальцы Бима. Пахнуло разбавленным потом. Ворс наполовину поглотил кроссовки Кирьяна Егоровича. Сами собой развернулись и обмякли по-луметровые шнурки, засунутые в дыры и крюки, обмотанные вчетверо вокруг самих себя. И угадайским ногам в комнате стало теплее.
      С Бима тёк конец осени, со спины шёл намёчно летний пар. Кирьян Егорович, ещё поднимаясь по лестнице промакнул причёску кепкой, а теперь приглаживал неудовлетворённые такой сушкой грудные волосы, вздыбившиеся от холода и воспрявшие с секунды жаркого приютенья.
      - Тапочек, к сожалению, у нас нет, - извинялась девушка. - Фена тоже нет. Чайку?
      - Ничего, ничего. Мы как-нибудь.
      - Я ноги об ковёр вытер. Не беспокойтесь, они уже поиштиштио сухие. - Как мог утешал заботливую и приветливую девушку Порфирий Сергеевич Бим. Он щас джентльмен, хоть и босиком. Если олигарх бро-дит босиком по спальне, он же не перестаёт быть олигархом? Так и Бим: при девочках он всегда джентльмен, и готов всех по джентльменски лю-бить, и так же по джентльменски трахать.
      Ногти его больших пальцев ножницам не подвластны; кстати поэто-му для них в кроссовках вырезаны дыры. Дыры за оригинальность мож-но определять в Географический музей босого хождения по льду в варя-ги. Но, кроссовки в машине, а ноги тут.
      - Лучше всего по Москве ходить вот так как я, то есть босиком, - убеждал Анастасию Ивановну Бим, показывая ей накирпиченные пятки и когти столетнего тигра, выцарапывающего в граните памятник прайду, совмещённый с зимней квартирой. - Кожа она нарастёт, а обувка-то попортится.
      - Как я вас понимаю, - говорила девушка наилучшим московским акцентом, - сама бы с удовольствием... засучила бы брючки. (Чего-нибудь бы ещё засучила. А сегодня, как назло для сексуальных мачо, она в юбке, уж извините за нелюбезность).
      - Дак, пойдёмте! Купим тебе штаны... нет, трое штанов... и поедем смотреть Париж. У Вас есть с собой сменка?
      (Трусов, что ли?)
      Смеётся: "Я замужем и только что из отпуска".
      - Нам Ваш "замуж" как бы пофигу. Правда же, Кирюха, берём Настьку?
      - Берём, - скучно соглашался Кирюха. - Чёб не взять. Поехали! (А сам хитёр бобёр!) Ксан Иваныч если позволит. Будем на заду втроём. Ты как? Нормально это?
      - Нештяк, нормально, - убеждён Порфирий Сергеевич. (Цимус тра-вы работает во всю силу). На коленках попеременках! Нештяк, мы доб-рые. Кирюха, позвони Ксане! Вы же махом сделаете визу, так?
      - У меня есть Шенген на три года, да я не могу, - отнекивалась Ана-стасия. - Муж у меня, понимаете ли, нет? (Ослики дорогие мои).
      - У меня бабло на телефоне крякнуло, - беззастенчиво лгал Кирьян Егорович, жмя вовсю неправедные кнопки. Слышишь как пыщщит!
      
      ***
      
      Не вышла поездка у Насти. А зря.
      
      ***
      
      - Слышали, наверно, про такой город Угадай, - выговаривала охраннику Настя, - это богатый угольный регион! А это их лучшие во-лосатые. Собрались в месячную прогулку по Европе. Это здорово! Я честно... я завидую.
      - Про каски шахтёрские знаем, про город-то, может и слыхивали. А вот про таких горожан, да ещё волосатиков, архитекторов, - поди, ещё интеллектуалами себя кличут, - не очень, - бурчал, взятый за живое, старик. - Вытирать полы опосля их не буду. Хоть убейте меня. Вызы-вайте техничку. А я всё равно позвоню шефу. Так дело дале не пойдёт.
      - Наверно, так у сибирской интеллигенции принято, чтобы босиком - соображала типичная пуританка, чистюля, девушка-москвичка. - У них тайга, медведи, и трава в городе по колено. Вероятно.
      - Не знаю, не знаю. У нас не так. Тут Москва и приличный асфальт.
      - А клиенты эти... ну вы посмотрите, они такие оригинальные и ко-мичные... Угадайгородчане... Предлагали трубку покурить. И с собой звали ехать.
      Хмыкал дедушка и хохотал головой от воротника до полировки стойки.
      - С этими хлыщами! Прохиндеями. Пьяницами. Ха-ха-ха! Насме-шили!
      - Ещё немного и я бы согласилась... - деланно расстраивалась Настя, протирая гипсовый богинин нос, установленный при входе как символ познания мира методом сования куда-либо. - Звенит, как живой! ...Евсеич, правда же, Евсеич, они ведь такие любопытные... А какие смешные! Положительно: они добрые люди! Вот передумайте своё пер-вое впечатление! Пожалуйста!
      - Ага, как "тупой и ещё тупее".
      - Я видела это кино. Смешное.
      - Ну вот, так оно и есть.
      - А Вы, Евсеич, простите меня, разве в студенчестве босиком не бе-гали что ли? Вспомните!
      - Я в эти годы по Гулагам развлекался, - скромно отвечал старик, дёргая пуговицу за оловяшку. - Вот же старая, говорил же: поднови френч!
      - Чёрт! Ивините, Евсеич, я не знала. Простите ради бога. Пожалуй-ста. Пожалуйста, простите!
      Чмок в щёку.
      Евсеичу такое обращение в новинку.
      - Да ладно, что там.
      - И, пожалуйста, не звоните шефу. Зачем ему знать.
      - Да будет. Ладно. Дело обыкновенное.
      - Денег у них, Евсеич...
      - Догадываюсь. Не в деньгах сила. В правде.
      - Бодрова смотрели?
      - Видел, что уж там. Жалко. Хороший он был паренёк.
      - Уж не найдут.
      - Уже не нашли. Сдались. Там миллион кубометров...
      - Не в том даже дело.
      - А как?
      - Мы там впервые Америку сделали.
      - Да что Вы говорите!
      - Что говорю, то знаю. Сознанием русские перевернулись.
      - Вы, Евсеич, лишней силы фильму придаёте.
      - Сами потом увидите, если доживёте. А Бодрова поэтому америка-ны и грохнули.
      - Он-то причём? Фильм-то Балабанова.
      - Эх, девушка, девушка!
      
      ***
      
      Заверещали пружины выхода в свет.
      - Бим, ёп твою мать, мог бы подождать за дверью со своими мокро-ступами, - завозмущался Кирьян Егорович, ступив в слякоть и чуть не содрав упомянутую с петель, - что они могли о нас подумать? Да и по-думали наверняка.
      - Мебель их не ломай! Побереги силушку для Варшавы.
      - Сам бы и помог, видишь, я с бумагами.
      - Печати веса не весят!
      - Плевать. Ты всем сибирякам масть поломал. Чё вот попёрся! Я бы и один...
      - Оплочено всё сполна, - расторопно отвечал Бим, - и терпенье, и за ковёр тоже. Я что, под дождём должен мявкать? Я кошка тебе? Они, бляди, кланяться нам ещё должны... А, если совсем по-приличному ве-сти, то обязаны ещё по коньячку налить и в кожаный диванчик усадить.
      - С чего же бляди? У них работа такая... ясная. У неё, у Настьки...
      - А с того и должны. Правила вежливости.
      - С кофейком и пирожными? С лимончиками? В кожаный диванчик? С подушечками? Одеяльца пухового?
      - А хотя бы и так! Не диспансер.
      - Может и и девочку на диванчике? Гондончик на золотой тарелоч-ке?
      - Естественно, а ты как думал!
      - Ну, ты даёшь!
      - Ха-ха-ха.
      - Диспансер. Бывал что ли там?
      - Смотря в каком.
      - В том самом бывал?
      - Это тайна Тортилы.
      - Ха-ха-ха.
      - Оплочено всё, ты не думай!
      
      ***
      
      Возврат к Делу Домосковскому.
      Идею с тайным подсыпанием в трубку хитрой травы подкинул Ма-лёха Ксаныч в пригородном мотеле "Развесёлые подружки", что сразу за Казанью. Он убедил отца, во-первых, что не резон было просто так - без прощального кайфа - уничтожать его личную (проплаченную, прав-да, отцом), дурь.
      А второе это то, что край как нужно было нейтрализовать Порфирия Сергеевича на время перехода границы. То бишь: отодвинуть его от пива и уменьшить нескончаемый бимовский экстремизм от греха по-дальше Малёха представлял себе только таким единственно результативным способом.
      Идея мести, злоба, насмешка, нейтрализация смешались в одном наиподлючем Малёхином флаконе.
      Ксан Иваныч, подобающим манером улыбаясь и прищуривая хитро-лукавые глазки, сначала засомневался, не долго размышляя, поддался. Ему это показалоь остроумным выходом. Он сам, притом преактивно, принялся подбивать на такой редкости дипломатический выкрутас Ки-рьяна Егоровича.
      Не мерзкий, а наивный до простоты лоха Кирьян Егорович поддался уговору не сразу.
      Но уже через пятнадцать минут он - наполовину убеждённый, напо-ловину сдавшийся - запер себя в туалете. Там - малоопытный, но зна-ющий азы - довольно качественно для подчёркиваемого новичка драл на щепотки траву и мешал их с табаком. Полученную окрошку со-образно наитию классической плотности забивал в трубку послойно: табак, табак с травой, табак, щепотка травы.
      Излишки, жалостливо оберегаемые Малёхой и не мыслимые в усло-виях перехода границы Кирьян Егорович потопил в унитазе. Ручки уни-тазов оригинальностью дизайна и непредсказуемостью поведения не блещут. Вода унесла пригорошню на тыщу-другую рублей в ошалелый весенний Буг.
      
      ***
      
      Надо сказать, что трубка вообще-то готовилась для щадящего куре-ния. И по-честняку на троих.
      Бедный Порфирий трубки из рук не выпускал. Не чуя подлых това-рищеских натур, высмолил четыре пятых от целого.
      - Классный табачок. Ох и хорошо забирает! С первого курка! Нико-гда не пробовал... о-о-о... такого. Пф, пф-ф-ф. А где, говоришь, таба-чок-то покупал? Дыхните... нет-нет... дым понюхайте. Чуете сорт, а! Хороший сорт. Мужики, вот это настоящий табачок. Ларсен будто. Не то что "Капитан". А что мы дома за ху...ню курим? Блэк?
      - И Блэк курим. А что?
      - Так Блэк этот, Кирюха, - настоящее дерьмо. Дерьмее не бывает. Да-а-а. Дерьмецо-о-о. (Как близок он к слэнгу!) А это... О-о-о! Кайф. Забирает табачок. Харрашо-о-о!
      Бим затянулся ещё с пару раз и принялся шататься в стуле. Повалился вбок. Удержался благодаря балансировке руками. К счастью хватило двух. Расставил ноги пошире. Принял позу сфинкса. Это было сигналом SOS. Смерть с косой болталась где-то рядом, ожидая лишь момент сигнала. Бим стоек: как пюпитр с авоськой пива вместо бумажек.
      - Дай нам-то курнуть, - взмолились душегубы. Они поняли пагуб-ную суть происходящего на их глазах. Бим может крякнуть.
      - Щас, щас. Ну, хорошо, дёрните по разку. И хватит, хорош, хорош. Я что-то соскучился по трубке. Хорошая у тебя трубчонка, Кирюха. Мне-то похуже выдал. Дырочка в ней во какая махонькая. Как целочка у... - и Бим показал щепоткой, какая махонькая дырочка бывает у ше-стиклассниц.
      - Это по дружбе хуже, а если на время, то и так сойдет.
      - Ха-ха-ха.
      Шерлок Холмс выкуривал одну трубку за шестнадцать минут трид-цать шесть секунд. Бим ускоренным манером справился за семь минут четырнадцать секунд, не оставив товарищам на братскую взаимопо-мощь ни единого шанса.
      Кирьян Егорович с Ксан Иванычем на вопросы Бима беспомощно переглядывались. Переборщили, однако. Провалили операцию нейтра-лизации.
      - Табак, как табак. Донской вроде. Сигареты всё равно лучше'й и дешевше'й.
      Корявить язык - это такой прикол у взрослых детей. А где ещё ис-кать радость, как не в достойной шуток беседе! В тупиковой Сибири, что ли?
      - Мы путешествуем, потому должны себя развлекать по полной про-грамме! Вот как сейчас. Нахрен я в Европу еду? Чтобы Памиру там по-курить? - бушевал и радовался Бим, не выпуская изо рта восхитительно волшебной трубы, несущей отраду колёсному бытию.
      
      ***
      
      - БлЪ, как бы наш Бим умом совсем не тронулся! Его и так недоста-точно, - тихонько высказался Ксан Иваныч, запершись в туалете вместе с Кирьяном под предлогом острой надобности.
      - Как бы не помер, ей богу. Его растащило. Теперь только этого надо бояться, - поправил товарищ, для правдоподобия нуждоотправле-ния расстёгивая ширинку. - Подвинься-ка.
      - Здоровье-то у него не наше. Теперь спать не придётся. А как тут в скорую помощь, если что, звонить?
      - Какая в лесу может быть скорая помощь! - сердится Ксан Иваныч, - всё, погубили товарища.
      Ксан Иваныч, переживая и сомневаясь за правильность выбранного способа убийства в плане безболезненности, почти сразу же по заверше-нии туалета ушёл ночевать в номер к сыночке.
      - Как там Порфирий Сергеевич? Жив? - пожелал сынок спокойной ночи папе. И протёр слипающиеся глазки младенческим кулачком, попа-хивающем немеряной величины дерьмецовым газоном.
      - Жив пока!
      Папа дёрнул бровями, глянул в честнейшие смотрелки изощрённого убийцы и нервно отшвырнул пару лишних стеклянных глаз. Целко по-пал в спинку кровати, о чём с утра пожалел.
      При утренних сборах Ксан Иваныч наступил на осколки и порезал стопу. Очки-дубликат, конечно же, нашлись не сразу. Для этого при-шлось переворошить вещи. Стрелки татарских часов рыдали, глядя на своё местоположение в российском циферблате:
      - Поторапливайтесь, ребята.
      
      У вас, мать вашу,
      Г Х А А А А Ф И К !!!
      
      ***
      
      В то же самое время, когда семья за стенкой укладывалась спать, Кирьян Егорович, пристроившись в щели между кроватью и шкафчиком, вытаскивал и перебирал шмотки.
      Бим, качиваясь китайским болванчиком, бродил по комнате, держа в спецдырке нижних зубов закончившую наконец-то дымить трубку. Остановился в ногах кровати. Оттуда посмотрел в сторону окна. - Мо-жет ещё курнём?
      - Хватит, сколько можно!
      (Умрёшь ведь от передозировки!)
      И тут зашевелились портьеры.
      Из-за портьеры стало выдвигаться большое НЕЧТО.
      Бим вгляделся внимательно. Не разобрался. Дёрнулся от кровати и влип в стену. Опрокинув стул, смахнул с подушки очки, поднял и бросил их на нос.
      Нечто проявлялось стремительно. Так прыткорезво, словно отпеча-ток в кювете фотографа, давеча битого за медлительность.
      Проявившись, Нечто содрогнулось. Рявкнуло громче телевизора.
      Бим втянул голову в шею.
      Нечто совершенно отчётливо и независимо от Бимовского желания принимало вид неразговорчивого, но до чрезвычайности живо шевеля-щегося и орущего благим матом жэдэ состава.
      - Дёргай, Кирюха! - закричал Порфирий Сергеевич. С ловкостью щёлкнутого по черепу кузнечика он запрыгнул на постель и потянул на себя одеяло, - щас задавит!
      - Что задавит? Кого?
      Кирьян Егорович стоит на коленях, руки его погрузились по локти в баул.
      - Нет, стой, - вопит Бим, - он поворачивает. Во, остановился. Поезд! БлЪ! Паровоз! Ибите меня: на парах! Рельсы! У нас тут рельсы... Вокзай, дверь! Милиция, блЪ, кругом! Стреляют!
      - Где, не вижу? - Кирьян Егорович поозирался. - Успокойся, нету никакого поезда. Ты что! Где вокзай? Какой ещё вокзай! А! Белены съел... - и прикусил язык. Правда семейного предательства - всё как в реальной жизни - чуть не выплыла наружу.
      - Вот! - Бим совершенно конкретно показывает в среднюю точку прострации и в дырь окна, откуда выезжал раздваивающийся натрое поезд.
      - За окном? Ты сдурел что ли? Мы в лесу под Казанью. А рядом трасса. - Полутрезвый Кирьян Егорович честен и пунктуален как всегда. Ему градус ум не отбивает. Ему градус - честь и совесть эпохи!
      - Да вот же, вот. На стене. И рядом. Пощупай. Вагоны! Зелёные! Гринпис! Знаешь как переводят Гринпис... я на нём собаку... как Гриш-ковец...
      Гришковца не читают. Он валяется на полках для виду, подчёркивая индивидуальность типизации.
      - Не вижу, свали, нечистый!
      - А в нем девки, не видишь что ли? Вот, в тамбуре. Девки-и-и! А вы куда едете? - Бим протянул руки в сторону девок. - Сюда, сюда, девонь-ки мои, хорошечки, золотки!
      Голые напрочь и пригожие девки столпились в настежь открытых тамбурах. Грустные и белые девкины лица со сплющенными носами прилипли к окошечкам. Молчат и голые, и сплющенные. И не желают с Бимом продлевать беседу.
      - Не вижу никакого поезда, - строго произнёс Кирьян Егорович; но, на всякий случай, потрогал обои и подёргал портьеру. Пусто!
      Попробовал представить паровоз. Нет, не получается. Мало выку-рил! Совсем забыл, как выглядит паровоз. О, это чёрный кошмар Кирья-на Егоровича. Кошмар с красно-масляными колёсами в три Кирьяши-ных роста! Наводящий оцепенение рык. Череподробилки коленчатых валов. Оберегающий нервы склероз предусмотрительно затолкал весь этот ужас на дно древних воспоминаний. Ужас младенчества всплывает по ночам после каждого великагольного пенделя.
      А ещё - страшно подумать - К.Е. забыл, как выглядят голые девки (взрослые женщины не в счёт - это другое). Кто был последней? А, - вспомнил, - Маленькая Щёлочка. Давненько, давненько не тёр он Ма-ленькую.
      Лишний раз подтвердилась проверенная истина, что пиво лишает фантазии, а из пользы только лишь на время раззаразом щепляет язык. Но от девок, - если бы это только оказалось правдой, - он бы, ей-ей, не отказался.
      - Ну и дурак, - сказал Порфирий, глядя на дядикирюшины мытар-ства, - не там щупаешь.
      - А может, вызовем местных? Мотель-то, помнишь, как наш назы-вается? С большим намёком наш мотель! - выдвинул здравую мысль Кирьян Егорович. И подмигнул.
      Бим, с чего-то обидевшись, не ответил словом. Поглощённый внут-ренними видениями он объявил себя в усмерть уставшим. Снял панталон и не с первой попытки, но таки улёгся в одной майке на совмещённое спальное место. Развалился по диагонали.
      - Бим, а-то я как лягу?
      - Плювать. Ты же вумный, Кирюха. Дюже вумный. Подумай сам.
      Для размещения тела Кирьяна Егоровича, тут же сочинив и доказав сказочное умение Кирьяна Егоровича при необходимости сокращаться и складываться доской от шахмат, он оставил небольшой по площади, но зато вместительный по периметру (!!!) острый треугольник. Катет треугольника свешивается с края.
      - Тут у тебя резерв, - так жалел Кирьяна Егоровича добрейший че-ловек и настоящий товарищ Порфирий Сергеевич Бим.
      - Вот козлик!
      Бим ещё с минуту переводил взгляд с потолка на стены и наоборот, сообразуя вымысел с реалиями, с трудом и кряхтеньем подтянулся к из-головью, ещё раз ткнул пальцем в стену и тут же отдёрнул его, будто сильно обжёгся.
      - Не судьба поросёнкам жить! - сказал он агонизирующим тоном и глянул в сторону копошащегося задами псевдотоварища.
      Заднее место Кирьяна Егоровича уже не реагировало на идиомы.
      Потом Бим свернулся калачом, натянув на колени майку и выказав миру пожилые по сути, но вполне молодцеватые и розовые яички.
      Что Порфирий Сергеевич подразумевал под искорёженной поросён-киной судьбой, Кирьян Егорович не понял.
      Бимовские яички своей редкой художественностью Кирьяна Егоро-вича ничуть не взволновали. И он не стал тратить на них место в фото-аппарате. Он был обеспокоен собственной безопасностью в связи с из-лишне наромантизированным мозготворчеством товарища.
      
      Гостиничный номер наполнился постепенно усиливающимся би-мовским храпом, приближённо напоминающим стартовое дыхание па-ровоза. Словно железные колена вскрикнули спрятанные по-партизански кроватные ноги и стали топтать пол. Исчез потолок, наго-лив мерцающие точки. Множество звёзд и три Луны со спутниками бом-бардировали Бима. Проститутки отплюснулись вглубь стены и встали в очередь. Бим был главным Красным Фонарём. Белые заходили в ухо Фонарю, чёрные чесали Красному тестикулы и гурьбой сосали огром-ный - с Эйфелеву башню - сморщенную в конце бимовскую вервь. - Кирюха, у тебя тоже так? - спросил он, привстав на локоток, пробиваясь сквозь дрёму видений.
      - Чего говоришь?
      - Ты кого ибёшь? Нотр-Дам или Парижскую Мать? - и снова упал.
      Кирьян Егорович приблизился к Биму? Цыплята его поникло сби-лись в кучку, петушок, вервь, кончик канатца сморщен. Кирьян Егорович вгляделся в ставшее незнакомым, совсем болотное лицевое имущество Небима.
      Ракушечного вида небимовские глаза закрыты. Углы уст испускают пузыри. Страдальческое, предпоследнее биение лёгких тужится между щёк жертвами абортария. Вместо плоти выскакивают "пфшы-кшыш" котёнка, в раннемайском сне которого бродит за своим задом и лижется лесбой зрелая, хотящая хоть какой-нибудь отрады кошка.
      В затемнённой комнате, освещённой полумёртвым грибом-ночником и бимовской музыкой стало необычно.
      Одиноко, тошно, скушно Кирьяну Егоровичу. Не нравится ему рас-строенный канабисной починкой такой клавесин.
      Кирьян Егорович выключил моргающий волнами TV.
      Минут через десять включил его снова, вознамерившись снять слив-ки с новостей, для этого взбодрив с бодуна все шестьдесят четыре про-граммы. Теребя брючину, искал порноканал. Нашёл развод на бабло. Снова отключился. Отринул пульт.
      Вытащив на видный участок интерьера утреннюю сменку, он улёг-ся в периметр предназначенного треугольника, предварительно закутав-шись в одеяло. Подумав ещё, встал. Воздвиг между собой и Бимом вави-лонской высоты с красотой ступенчатый барьер из кресельных подушек.
      По опыту предыдущих ночёвок в одной постели с Бимом, вечно во-рочающимся и ярко красным по ориентации, добавочные гарантии на этот раз были нужны как никогда.
      Картинка Поздеева. Еле живой калач с омертвевшими яйцами и костлявый кокон с живым нутром в виде сложенного втрое Кирьяна Егоровича. Соприкоснувшись позвоночниками, неотдвигаемыми локтя-ми, прижатые к подушному барьеру застыли в статуарной неподвижно-сти белого шорского мрамора Бим и Кирюха.
      Тёмно, грустно испорченным суткам на этом участке Тартарары-рии.
      
      ***
      
      - Если и в Париже Бим будет спать без трусов, то, Ксаня, ты сам с ним спи. Я предпочту страдать на полу. Или буду всю ночь, извините, почивать на французском балконе, - сказал он утром невыспавшеся бод-рым тоном.
      - На французском балконе не сможешь. Вспомни сам, что такое французский балкон.
      - Я смогу. Даже стоя. Как утренний дайджест буду...
      - Чего-чего? Как это?
      - Стоять буду. Сидеть на горшке буду. Мокнуть в душе. Думать ро-ман буду. Срочную статью в номер. Ссать буду ходить всю ночь. И об-легчаться через полчаса. Лишь бы только не с Порфирием в одной кой-ке... Обжиматься! Нахер мне такие путешествия. Я и подумать не мог... В машине лучше! Будешь давать мне ключи и...
      Не даст Ксан Иваныч ключей.
      - Приедем в Париж, покажешь свой способ. Если там будет, конечно, французский балкон.
      - Я смогу.
      - Ну и смоги. А я буду спать по-человечьи.
      - С Бимом по-человечьи не получится.
      - У нас эконом-путешествие. Чего ж ты хотел?
      - Человечности, а не экономии на физическом здоровье, - сказал Ки-рьян Егорович. - Дурдом! Какого хера я поехал!
      - Дак вернись. Никто не держит.
      Кирьян Егорович криво усмехнулся: "Да ладно, Ксан Иваныч, шучу я".
      - Вот и я говорю, нечего из пустяков шум ворошить.
      Ксан Иваныч рад разрядке.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.4 БЕШЕНАЯ ТАМОЖНЯ
      
      Теги иллюстрации:
      Бешеная таможня с нашими старичками-пацанами, пень в багажнике
      
       орогу от татарского мотеля через Москву до Бреста Бим помнит. Но помнит смутно. Звуками как путешествие ёжика в тумане как путешествие ёжика как путешествие ёжика в тумане тумане тумане.
      Он преимущественно молчал и, странное дело, после Москвы даже не требовал пива. Преданный огласке его босой поход по Москве разве-селил одного только Малёху. Кирьян Егорович дулся. Ксан Иваныч счи-тал, что пронесло: милиция легко могла обвинить Бима в неуважении столицы.
      - Надо же, даёт! Сверчок Сибири!
      Всё шло по маршрутному графику, прописанному генералом, един-ственно только, что с приличным отставанием по времени.
      Своё необычно вялое и по-депрессивному непивное настроение Бим объяснить толком не мог даже себе.
      Раз десять интересовался сортом Кирьяновского табака.
      Пару раз полюбопытничал: "А не подсыпал ли Кирьян в трубчонку (ну, случайно, ошибочно как-нибудь, так он разумеет) чего-нибудь лишнего?"
      Конечно же, Кирьян Егорович ничего не подсыпал.
      Прочие двое заговорщиков с рыльцами в ещё большем пушку (на правах заказчиков), само собой тоже ничего не подсыпали, и слышать подобных наговоров на честных мэнов они не желают.
      Тайна до поры оставалась скрытой семью печатями.
      На границе Бим вёл себя предельно послушно и даже несколько преувеличено любезно. Ни белоруссы, ни поляки не расчуяли в Биме не только следов наркотика, но даже последствий распития славных брест-ских напитков. Такой уж тип человека. И не важно, что без зубов. Челю-сти Бим оставил, кажется, дома. Во всяком случае поиски ни к чему не привели.
      - Если вам при обыске случайно попадутся челюсти, то непременно скажите, - вертелось у Бима фраза. Но смолчал, так слово "обыск" в данном случае не являлось корректным. А замену "обыску" Бим не смог подобрать. Трава наглухо отбила основную память. Бимовская голова теперь работала на полудохлой оперативке с жутко древним интерфей-сом.
      Надо отметить, что битком набитый автомобиль Рено взору лука-шенковских таможенников понравился больше остальных.
      Машину подняли в значимости, выдернув из общего потока.
      Велели вырулить на спецстоянку, устроенную в укромном уголке задворок.
      Четверо чинов, не считая пятой подошедшей женщины с поводком, но без положенной собачки, - чему поначалу угрюмый Малёха неска-занно обрадовался, - начали длительный досмотр. Досмотр походил на милицейский шмон в засвеченном напрочь наркопритоне.
      Фэйсконтроль остановленных лиц не дал таможне ничего, кроме убеждённости в наличии не раскрытых до поры преступных замыслов.
      Испытанному в пьянствах и потому наиболее адекватному Кирьяну Егоровичу за всеми действиями чохом не усмотреть. И он сосредоточил-ся на главном: за передвижением денежных масс. Особенно возвратом личных накоплений.
      Деньги были отняты таможенниками под странным предлогом. Их считали и по нескольку раз пересчитывали, передавая из рук в руки. Деньги группы порой исчезали из виду как кролик в цилиндре, потом появлялись снова в другой конфигурации и очерёдности листажа.
      Лукашенковские таможенники с пограничниками на нормальных служивых не тянули. Они больше напоминали весёлый цыганский бала-ган, а цыгане будто увлечены были делёжкой только что и "по добру подаренных" им денег.
      Содержимое набитого ерундой багажника их заинтриговало больше всего. Лучше денег. К плохо скрываемому сожалению, ничего этакого особенного найдено не было. Даже шины, бамперы и днище были в по-рядке. Ничего лишнего они не содержали. Засучить рукава, чтобы про-верить целостность вен, просить постеснялись: в правилах досмотра такого нету.
      
      ***
      
      Лёгкое недоумение вызвало сосновое полено, пень, бревно. Отно-шение к нему у всех разное.
      - Это что?
      - Полено.
      - Больше похоже на пень.
      - Пусть будет Пень, - и Бим заулыбался. - Он мой товарищ.
      Дама незаметно покрутила пальцем у виска.
      - Куда везём?
      Хором: - Никуда. - Это всё для растопки. - Мы туристы.
      Печаль у одних. Недоверие у других. А в основном усмешка.
      Путешественниками расшифровывается: "Май на дворе. В России в мае холодно".
      Подозрение во лжи:
      - А почему не использовали?
      - Холодно ещё ночевать в палатках.
      - Что, и палатки есть?
      - А как же.
      - Где?
      - Вот.
      Царапаясь о пень, пощупали прямо в багажнике.
      - Можем развернуть, если что, - подсказывал Ксан Иваныч.
      Не желают. Лень ждать:
      - Ладно, не надо. Верим.
      - А зря: в палатку ВДРУГ завёрнут динамит или БОНБА.
      ???
      - Шутка!
      - На десять суток хотите?
      - Нет.
      - Значит, палатками, говорите, пользоваться будете на обратном пути?
      - Вроде того.
      Потеплело.
      - Что в этом железном ящике?
      - В алюминиевом. Самое ценное и желанное для сказки жизни - еда и питьё.
      - Откройте. Мы посмотрим.
      Открыли. Покопались. Вкусно. Много.
      - Деньги, маршрутная карта есть?
      - Деньги есть. У Вас на руках. Маршрута нет. Мы свободно путеше-ствуем.
      - Куда?
      - По Европе.
      - Какие страны?
      - Как придётся.
      - Очень любопытно. Вас где-то ждут?
      - Нас везде подождут.
      - Денег хватит?
      - Хватает пока.
      - С нами не шутят.
      - Вы же деньги считали.
      - Считали. А ещё есть?
      Замешательство. - Нам хватит этого.
      - Как будете полено колоть? Топор есть?
      - Разумеется.
      - Не положен топор.
      - А что так?
      - Ничего. Не положено и всё тут!
      Сверкнуло с обеих сторон.
      - Ну, забирайте тогда.
      Вытащили. Забрали. Переглянулись: как же топор-то сразу не вы-числили.
      - Может, пила есть?
      - А вот пилы, к сожалению, нет.
      - Денег сколько, говорите?
      - Четыре тыщи. Вы же считали.
      - Каких?
      - Евро.
      - На всех?
      - На каждого, естественно. Вы же видели.
      - Вау! Ого!
      Стражи порядка удивляются. По прикиду "этих" (намёк на видосы Порфирия и Кирьяна Егоровича) и не подумаешь.
      Бим на ушко решил напомнить Кирьяну Егоровичу, что он абсолют-но трезв, адекватен и помнит всё хорошее: "Кирюха, у нас общак ещё есть".
      Кирьян Егорович будто вскрыл шампанское: "Ч-ш-ш. Бля".
      Общак у него спрятан от сглазу и для надлежайшей сохранности в поясной сумке. Но поздно.
      Ушастые просекли:
      - Что у вас тут под курткой? Покажите-ка.
      - Зачем?
      - Вопросы тут задаём мы.
      - Понятно.
      Кирьян Егорович, мешкая с застёжкой, отцепил бардачок. Показал.
      Отобрали. Присовокупили к награбленному.
      - Хотели скрыть? С нами не пройдёт.
      - Зачем скрыть! Это рубли на обратную дорогу.
      Пересчитали и это. - Ого! Не рубли, а тысячи тысяч! Не бедные Бу-ратины!
      - Какой у вашего рубля курс?
      - Как у всех.
      Держат в руках. Перемножают на свой заячий курс, пытаясь под-ловить. Размер взятки, что ли подсчитывают, отталкиваясь от числа наличности?
      Кирьян Егорович следит за мелькающими пограничными руками: им спереть - как в рожу соседа по площадке плюнуть.
      - Не попутайте с другими деньгами, - сказал К.Е., насильно распи-рая зрение, когда очко дрогнуло нервотиком, - я - бухгалтер. Менеджер компании. Я отвечаю за экспедицию финансово.
      - Экспедицию?
      - Мы так шутим.
      - С нами нельзя шутить. Вы на государственной границе.
      (Плевать!)
      - Валюту декларировали?
      - Зачем?
      - Мы задаём вопросы. Вы отвечаете. Без вариантов. Да, нет. Понят-но?
      (Мы не бандиты, чтобы так вот!)
      - Нет.
      - Что нет?
      - Вы сами просили: да, нет.
      - Объясните нормально.
      - Нет, не декларировали.
      - Почему?
      - Сумма не та, чтобы декларировать.
      - Сильно грамотные?
      - Читали условия. Верните нам деньги. Пожалуйста сейчас. Попута-ете ненароком.
      - Вы своих денег не знаете?
      - Знаем. Отдайте. Пожалуйста.
      (Чего их, право, теребить).
      - После отдадим, если...
      - После чего, извините, если?
      - Проверим до конца машину и тогда посмотрим.
      - Проверяйте. Смотрите. Мы не против.
      - Не грубите.
      Молчание. Проверяют от конца до конца. Обшарили. Ещё раз попи-нали шины.
      (- Воздух щас спускать начнут, - подумал молодой).
      Не стали. Заглянули ещё раз под днище. Залезли ещё раз на крышу и ещё на раз пошукали в чемодане.
      Слава богу, не заставили скручивать винты. Это хлопотно и в усло-виях цейтнота не интересно.
      Пораспахивали и простучали дверцы ещё раз.
      (Мы похожи на жуликов?)
      Ничего нет подозрительного. Наркотой (к сожалению) даже не пах-нет.
      - А сами будто замороженные, - думает главный наркоспец.
      Он припёрся без натасканной Жучки и ему без Жучки ему тяжко. Нюх не тот. Товарищи по службе молча и скорбно выражали коллеге комплект презрения.
      За собаку больше наркспеца переживает Малёха. Ему меньше всех здесь нужна собака:
      - Где же, блЪ, собака? Померла или сидит в сортире и скоро при-дёт? Чтоб ей там сдохнуть!
      - Рыльце-то, похоже, у парня в пушку, - закрадывается подозрение у Бима. - Поди, не всё выложил, сучончик. Припрятал, как пить дать!
      - Наркотики, запрещённые предметы, оружие, золото, драгоценно-сти, спиртное вывозим?
      - Вывозим.
      Вот те и на! Пограничники переглянулись. Вот она где русская про-стота!
      - Что из перечисленного?
      - Белорусское пиво, бутылку вашего хереса...
      - Просто хереса! - рявкнула оскорблённая фуражка.
      - Нашу водку... просто водку (осталось совсем чуть-чуть), колбасы в ассортименте, мясо копчёное и...
      - Хорошо, хватит перечислять. Говорите по сути. Сколько?
      - Чего сколько?
      - Сколько выпили и съели? И что вывозите?
      - Всё, что не съели вчера... из вашего магазина.
      - Просто из магазина. И как, понравилось?
      - Очень вкусно.
      - Хорошо. Что в бутылке?
      - Я честно сказал: беларусьводка.
      Понюхали. Поправили: "Просто водка. Выливайте".
      - Зачем?
      - Бутылка открыта. На границе не положено. Вдруг подожжёте.
      Ну дела! Вылил в газон.
      - Сюда нельзя.
      - Поздно сказали. А стекло куда?
      - Стекло туда, куда вы вылили... Так поступать некультурно даже. А вы находитесь на границе не своего государства. А вы у себя дома куда выливаете?
      Хмыкнула у Кирьяна Егоровича носоглотка. Ксан Иваныч посмур-нел всем телом и не стал чесать пузо, хотя желалось. Малёха превратил-ся в ком страха, хотя лучше бы в горсть смеха.
      - Я и говорю: куда пустую бутылку деть?
      - А! Понятней выражайтесь. Бутылку... поозирались... вон в тот контейнер.
      - Малёха, отнеси!
      - Я же не пил.
      - Ну и что же, смотрел как мы пили!
      Отнёс самый старший, хотя тоже (якобы) не пил. А если и пил, то понарошечную капельку. Выбросил.
      - Так?
      - Что так?
      - Всё в порядке?
      - Нет. Сигареты?
      - Есть.
      - Сколько?
      - Каждому по блоку.
      На самом деле в два раза больше. И по три-четыре пачки по карма-нам, и в клапанах дверец, и в багажнике, и россыпью: путешественники готовились со знанием дела.
      - Запрещено. Читали правила?
      - Читали. Всё как положено в международных правилах согласно подписанному договору.
      - Со вчерашнего дня в Шенгене новые нормы. (Предусмотрительный Ксан Иваныч был прав. Неожиданности возникают из ниоткуда).
      - Как это? На что?
      - На сигареты, на табак, на спиртное.
      (Гроза! Гром средь...)
      - Забирайте лишнее, - пригорюнившись. - Хотя бы надо предупре-ждать... за месяц.
      Простили мальчиков. Лишнего не забрали.
      - Тут можно курить? - осмелел Бим.
      Курнула вся толпа. Пограничники тоже. Временно постояли в кура-же кружка. Не будучи друзьями, изучали устройство асфальта.
      - Ремонт нужен, - сказал Бим.
      - У себя ремонтируйте.
      - Мы волосатые.
      - Нам без разницы. Сами не лысые.
      Накурились.
      Следующий этап: "А ну-ка дыхните".
      (Вы не гаишники ли?)
      - Ну ладно. Куда?
      - Сюда. Теперь Вы, Вы и Вы.
      - Пили?
      - Естественно. Мы же не в самолёте. Выпили понемножку. Все, кроме водителя.
      - Я не пил, - обособился Малёха.
      Ксан Иваныч с вечера выпил изрядно, но всю ночь в карауле рта де-журила жвачка. И зажевал Ксан Иваныч с утра чем-то эффективным. Дополнительно прыснул одеколону в лацканы. А пиджак помят. Хоть и красив и плюшев.
      Пограничникам снова вспомнилось бревно.
      - Время, что ли, тянут? - подумалось Кирьяну Егоровичу. - Ну и за-чем, интересно? На измор хотят взять? Не выйдет. У нас билетов нету.
      Точно. Начинается: "Так, и зачем вам теперь бревно без топора?"
      - Забирайте бревно, - излишне торопясь, ответствовал Ксан Ива-ныч. Ему без этих двухсот килограмм даже лучше.
      Бим сопротивляется: "Это мой Пень. Частная собственность. Не от-дам".
      - Так, тогда ещё раз и подробнее: зачем Вам бревно?
      - Везу Пенёк в Париж.
      - Зачем именно в Париже бревно? (На Пень не реагируют. Не чув-ствуют большой буквы в торжественном этом слове).
      - Я ещё валенки хотел взять.
      - Сувенирные? На продажу, для подарка? А где валенки? Можно полюбопытствовать?
      - Дома в спешке забыл.
      ИЗДЕВАЮТСЯ! - враги подумали враз.
      - Уточните ещё: "Зачем бревно в Париже?"
      - У Эйфеля на нём посидеть в валенках.
      - Шутите?
      - Истинная правда. Сфотаться на нём хотел.
      - Зачем?
      - Я фотохудожник.
      - Вы шутник!
      - Я русский волосатый.
      - Видим, что русский шутник. Что в бревне... волосатый шутник?
      - В пне древесина и сердцевина. Немного корней. Распилите, если хотите.
      - Назад захотели?
      - Нет, я вперёд хочу. В Париж еду.
      - Езжайте без бревна.
      - Без Пня не могу. У меня цель, - и поправился, - две цели.
      - Вытаскивайте бревно. Мы посмотрим.
      - Вы поможете?
      - Ещё чего!
      - Вызывайте подъёмный кран.
      - Зачем?
      - Мы грузили его впятером. А нас четверо.
      - Что на вашем (бля) пне-бревне за надрезы?
      - Я его пилил, потом склеивал.
      Складки удивления во лбах.
      - Зачем пилили?
      - Чтобы в двери пролезло.
      СДАЛИСЬ: "Ну же и идиоты! Хрен с вами. Пусть лежит".
      Ксан Иваныч: "Вещи можно назад складировать?"
      Бим: "Взад".
      - Назад! (Полнейшие идиоты. Может врача вызвать? Хлопотно звать врача). - Да. И, пожалуйста, побыстрее. Вы нас задерживаете.
      (А вы нас разве нет?)
      - Спасибо. Вы нас выручили.
      - Отдайте им топорик в виде исключения.
      - Спасибо.
      Действительно, кому нужен этот расчудесный пень-бревно без то-порика.
      - Мы вас на обратном пути проверим.
      - Очень приятно! Мы с вами тоже готовы встретиться.
      (Обратный путь в Россию планировался через Хельсинки. Билеты на паром оплачены заранее. Идите в жопу).
      - Билеты на обратную дорогу?
      - Мы на машине.
      - В отелях бронь есть?
      - По месту решим. Мы свободные путешественники.
      - Мотели, кемпинги, хостелы, так?
      - Разумеется.
      - Дорожная карта Европы?
      - Бумажная и в Гугле.
      - Компьютер везёте?
      - Ноутбук.
      - Декларировали?
      - Зачем?
      - Хорошо. Справка о...
      - Есть.
      - Гринкарта?
      - Есть.
      - Джипиэс?
      - В машине.
      - Возвращаемся через?
      - ...Белоруссию.
      Это слаженным хором. О Финляндии договорились молчать как пярнусские рыбаки в российских водах.
      - Приятного пути.
      - Честь имеем.
      Ксан Иваныч зелёный от макушки.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.5 ХОТЕЛЬНЫЙ ПЕРЕПОЛОХ
      
      Теги иллюстрации:
      Оставленные в отеле табличные безобразия,
      тестерша из Китая
      
       пятой редакции повествовании Трёхголовое чудо, ка-жется, больше и не являлось взору, расстроив сексуально настроенных читательниц.
      В шестой предпоследней редакции чудо, правда в уменьшенном ко-личестве попыток, объявилось снова. Читательниц добавилось.
      В седьмой оно догнало Рено с туристами, добираясь до цели с по-путной машиной (Сп-п-пасибо Петру Петровичу - немцу из Дивногор-ска). Души читательниц мчались следом за чудовищем, с блокнотиками, мобильниками, кинокамерами, не упуская ни одной секунды.
      Оно тайно и независимо познакомилось с Порфирием Сергеевичем.
      Оно выбрало время и извинилось перед Малёхой за своё долгое от-сутствие.
      Оно обещало приносить обоим пусть редко, зато метко, неоценимые услуги.
      
      - Мы Вам, Порфирий Сергеевич, негритяночку из Того подгоним...
      - Я люблю негритяночек, - радовался Бим, - подгоняй. Те. А когда?
      
      - Мы Вас, Малюхонтий Ксаныч, в Парижике и Амстере отведём в такие тайные места, о-о-о. Какое! Три о-о! Которые с девятнадцатого века..., где Вы за три, какое, за две буквально, за одну копейку...
      - Свят, свят, дальше не рассказывайте, - крестился шутливым испу-гом Малёха... - Впрочем, давайте. Сводите. Я как раз об этом размыш-лял. Только папане не говорите. Ок?
      - По рукам!
      
      ***
      
      - Разрешите Вас попросить не вышвыривать нас из багажника. Мы будем там в виде сложенной книги о Мойдодыре, - взывало к пощаде хитрющее чудище обоих и по очереди. - У меня... у Нас... тонкие суб-станции. У нас условия. Мы привязаны. Мы обязаны. Долг. С польской границы у Нас через одного - а близость наша заразна, как вы понимае-те - создалось подобие общественной эпидемии, насморк то есть. И не рассказывайте про Нас этому... вашему Полутуземскому, он Нас нена-видит, а Псевдоним будто не замечает даже, ни черта не пишет, не зво-нит, на SMS не отвечает, и не даёт никаких гарантий. А нам уплочен аванс за услугу. Не говорим за какую, и не говорим сколько... Большой аванс! Такой гонорар мы впервые... видим в жизни... Прекрасно, пре-красно с денюжками. Скоро добавят. Мы поделимся, ей богу. Просите сколько хотите. Мы заранее готовы на любые условия. Полутузик нас на части нас разорвёт, если заметит. Мы едем полуинкогнито и даже постараемся не причинять вам зла эпизодическим обгрызанием ножек ваших обеденных устройств... Когда мы пребываем в литкрокодилах... так критически чешутся зубы... Столько много враждующих литсообществ... А критических! А премий! Не поймёшь, что важнее... Есть карманные... Поубивать бы половину. Но Вы не думайте - мы не лохи! Век воли не видать! Нам в Букера протолкнуться... Этого... протолкнуть... как три пальца... извините. В кофе помочить. А не станем. Прин-ци-пи-ально!
      
      ***
      
      Сильно попортилась жизнь Гоголя с Пушкиным, а Пену всё нипочём, только ему русская погода не нравится видите ли!
      Ввиду собственной непьючести и сладости языка, втихаря, а иногда и явно, не претендуя на групповуху, а так, как получается, трёхголовое чудо в зелёном пальто трясло трахом каждую левую попутчицу и всяко мало-мальски симпатичную и шапочно знакомую чокнутых героев-ссыкунов. Причём тут же, как говорится "не отходя от кассы". Как толь-ко спины К.Е. и Бима скрывались из виду. Делали своё гнусное дело (а женщинам нравится по самое "немогу", визжат, делятся с подругами). Слава Чудовища бежит впереди литморд их. И умудрялось догонять беспечных подопечных. Как? Очень просто. Ныряли в Интернет и выби-рались через Малёхинский ноутбук. А ноутбук лежит в багажнике Рено. Бумажный Мойдодыр это всего лишь спальный домик Чудища. Так что проблем с передвижением у нынешних модернистских чудищ-нудищ нет.
      
      ***
      
      Хер с ними, с чудовищами-нелегалами. Пущай их катаются!
      Другое у самих путешественников. В ежедневных героических умах их толпилась женская половина Европы. Четверть из половины годилась для овладевания. Восьмая годилась для осеменения тут же. Шестнадца-тая не возражала иметь продолжение в виде непрерываемой беременно-сти. Тридцать вторая готова была терпеть Россию. Шестьдесят четвёртая соглашалась пасти русских коров, имея земельный надел (не менее 7,5 соток) в районе Сочинской Олимпиады. Но никто не хотел отдаваться молча и без прелюдий. Всё должно быть как в музыке: стан, ключ, ритм, парафраз, строй, настрой, аллегро-аллегретто, темпо бра-вуро, ох-ох, ищщо-ищщо, с жаром, с огоньком!!!
      Но наши мужчины были херовыми музыкантами. Желания мужчин не подкреплялись манипуляциями рук и мозгов. Бескостные языки их бежали так далеко впереди желаний, что тела и мышцы тел не поспева-ли ловить. Смычки натирались канифолью, тёрлись ежевечерне и так усердно, что скрипкам впору было сидеть в футлярах отдельно от струн, безвылазно, умываясь стыдом, довольствуясь эхом санузла, а не звуком оркестра, что есть любовь к пенисам исключительно и единственно.
      Так, двое из них (догадываемся кто) в каждом городе вместо адресов дешёвых мест для любовного нуждоотправления всё выспрашивали про какие-то подозрительные для каждого иностранного гражданина ржавые гвозди. Вот нахер они вообще и какому нормальному человеку нужны!
      Третий и четвёртый (отец и сын) постоянно исчезали куда-то и воз-вращались не сразу, оставляя автомобиль на попечение бестолковых голов: или неумеющих водить вовсе, или затерявшихся где-то между 0,5-й и 1,7-й промилей.
      Что, где и как прозябала вечно ругающаяся семья нам не интересно. Мы пропускаем их индивидуальную историю, не полагаясь и не настаи-вая на чистосердечных откровениях, чтобы не засорять ложью чистые страницы остальной в абсолюте правды.
      
      ***
      
      В то время как первые двое частенько оставались один на один и дружно спали в одной койке, обслуживающий персонал заграничных нумеров, хостелов и мотелей, не ставя путешественников в известность, дружно писал руководству заявление о резком ухудшении условий работы и повышении санитарной опасности.
      Опасность образовалась всвязи с пребывающими у них двумя чокну-тыми русскими, периодически разбавляемыми ночными гостями. Эпизо-дические "ночники" - их сотрапезники, прописанные в отеле, но появ-ляющиеся изредка, судя по поведению: один белый наркобарон, а другой - его сын. А сын - сластёна, потребитель сахара , каких ещё поискать. Приходила девка без паспорта. Звали её Фаби. На вид наркоманка конче-ная. Пришлось пустить. Залог был велик, и неплохо договорились на сда-чу от залога при выезде.
      Служащие отеля (уборщицы номеров, поэтажные менеджеры и лиф-тёры, работники сервизного буфета и буфетчики) в случае обслуживания русских впредь, просили компенсационную надбавку. А теперь им нужна была разовая помощь (психиатр + врач).
      Для разрешения производственного конфликта санитарной обще-ственностью Парижского округа произведён контроль нумера 38, отель "М-te", 4 зв., что на av.N-vо.
      Даже беглое обследование показало, что в результате пребывания 4-х русских в этом отеле движимому и недвижимому имуществу и персоналу нанесён существенный материальный и моральный ущерб. Общественности в лице представителей Национального Агентства AFSSAPS и Генеральной дирекции здравоохранения (Gentil m.Lus.D-rez) не поверили: "Быть не может такого в помине! Phénomène naturel !!! "
      Префект в ужасе: "Серьёзный риск, конфиденциальность подозре-ния, клинические анализы, неприятие, сердечные клапаны, эхокардио-графия, изъятие результа..."
      Термины неслось из его кабинета пулемётной очередью. Все запла-нированные встречи в этот день он отменил. Ровно в шесть сорвался и попросил отвезти себя в загородный ресторан "Lebruk". Выполз оттуда под утро.
      Номер был опечатан для более объективной оценки ситуации. Из-за рубежа был приглашён профессиональный и независимый гостиничный тестёр из Китая.
      "По секр. данным данн. тестёр, пол возмож. женск. одновр. является сотрудником (- цей) ГРУ К.Н.Р.".
      Мисс или мистер Чжуан Джи Хо работала (работал) в номере двое суток подряд, для живого понимания обстановки заночевав там же.
      Выводы её (его) были неутешительными, поражая даже искушённых экспертов. Лицо самой мисс (мистера) Чжуан лишилось обычного разре-за глаз, наводя ужас (изм. нац-ти на глазах) на сотрудников отеля.
      - Катастрофа, отмена визового режима, всех русских немедленно...! - кричал префект, читая её бумагу. - Гнать Чжу Хо в шею! Понабрали сумасшедших гермафродиток!
      Вот часть её (его) горестного резюме. Берём его в траурную рамку:
      
      
      
      - 4 простыни сплошь покрыты пятнами крови, слабо поддаю-щимися стирке. По всей видимости, это пятна от укусов парази-тами типа "клоп, вошь, блоха", хотя, вероятно, и от уколов шпри-цом. Клопов при беглом просмотре не обнаружено, видимо про-явятся позднее;
      - шприцов не изобличено, группа крови весьма редкая типа 6А, близкая некоторым млекопитающим, подвергнутым опытной сперматизации человеческим материалом (согл. данным Лаб.Љ1 Французского Инст. новых технологий клонир. животн. типа "ко-за, овца, шимпанзе, сука борзая");
      - в углах спален, под плинтусами и в шкафчиках для одежды невесть откуда взялось жирное тараканьё, каковых ранее не было замечено; (даже в Китае таких не водится). А, как утверждают служащие, тараканов до прибытия русских в отеле не было вооб-ще;
      - стены туалета и душа забрызганы липкой субстанцией супре-матически-пуантилистского вида (возможно σπερμα), а также ча-стицами и слизями органических веществ предположительно рвотного происхождения;
      - в мусорнице туалета найдена разорванная фотография бывш. актр. театра "Роби-Боби" м-ль Ж-т Неибисзади, снятой в непри-стойной позе, обнажённой, на фоне Нотр-Дама, фото залито про-никотининной смолой и чел. сперм. чрезв. густ. консистенции;
      - в номере пахнет трубочным табаком, дымом, жжёной резиной, органическими нечистотами;
      - на стене санузла материалом разжиж. чел. кала нарисовано подобие мальтийского креста, обидно развёрнутого боком и вставленного в анальное отверстие монашки;
      - обнаружены в разбросанном виде спиртосодержащие лекар-ства типа 0,1%-ной ацетилсалициловой кислоты и др., точному счёту не поддаётся;
      - на подушках, одеялах, полу, туалете, душе найдены женские волосинки цвета шат., брю, блонд. По утверждению коридорного, женщин, не живущих в отеле, в указанные дни не пропускалось. В то же время менеджер рецепшен обзавёлся дорогим мотоциклом по стоимости не совместимой с его официальным заработком;
      - в стаканчике для бритвенных принадлежностей найдена при-липшая щетинка 6-ти месячной величины, чёрного цвета, набрио-линенная составом, не выпускаемых сегодня французской и миро-вой промышленностью (ориент. пр-ва Фр. но, что звучит неверо-ятно, примерно середины 19-го века);
      - найдены зелёные чешуйки кератина , предварительно опре-деляемые как элементы покрова крупноголовых пресмыкающих-ся;
      - на туалетных бумагах обнаружены остатки испражнений, скорей всего не принадлежащих человеку;
      - в унитазе найдены не удалившиеся сливом презервативы из бычьей кишки, полностью вышедшие из употребления в начале прошлого 20-го столетия. σπερμα в них, а также слизь внешней оболочки отданы на экспертизу, результат временно не известен;
      - ножки стульев, спинка кровати, стекло в умывальной, зеркало гардероба, столешница облеплены жвачкой (9 замеченных актов поверхностно мебельного вандализма);
      - кодовый сейф с сенсорными клавишами подвергнуты физиче-скому насилию извне, что вынуждает руководство отеля заменить современный замок обыкновенным, с комплектом ключей (0.780 €), или заменить сейф полностью (1.200 €);
      - все 4 карты с чипами, переданные постояльцам, перегнуты пополам и не поддаются восстановлению. Ущерб (2х10 €);
      - На лицевой стороне номерной таблички рядом со словами "прошу не тревожить" крупными буквами, фломастером написа-ны три знака, не поддающиеся переводу. А также изображение эрег. мужск. полового органа;
      - вывернуто 2 шт. колпаков и переставлены 2 лампочки освети-тельных приборов;
      - в розетку интернет-сети вставлены скрепки;
      - расход мегабайт интернет-сети пока не поддаётся расшиф-ровке. Есть заключение о пиратском пользовании из этого номера местной сетью. Параллельно изучается вопрос о снятии со счетов данного отеля неизвестными лицами (или лицом) крупной суммы в евро (с 3-мя нолями) (во время проживания подозреваемых в нечестности постояльцев);
      - исчезли 2 шт. щёток для обуви, упаковка жёлтого крема для туфлей -1 шт., поролоновая вехотка - 1 шт., вешалка пластмассо-вая 1 шт., вешалка деревянная полированная 1 шт., телефонная книга штук -1, блокнот для внутригостиничного употребления -1 шт., пепельница закалённого стекла - 1 шт.
      Кроме того: из справочника-путеводителя вырвана карта Парижа со списками дешёвых ресторанов, а также избранно мест, предполагающими под собой полный пакет умерен. деш. сексуальных услуг;
      - полностью использован недельный запас мыльных тюбиков (по всей видимости, использовано для стирки, ибо отверстие ван-ной заткнуто дырявым муж. носком, пропитанным жидким мылом, аналогичному тюбичному);
      - с лезвий столовых ножей, по-видимому наждаком, соскобле-ны серебро и никель;
      - 4 мокрых полотенца скручены в одну верёвку морским узлом, привязаны к швабре и переброшены с балкона на балкон, и так оставлены;
      - перила французского балкона перетянуты бечёвкой, на них намотано и забыто 1 предмет женского и 3 мужского белья;
      - ниша подоконного карниза доверху забита окурками от сига-рет российск., чешского, швейц. производств;
      - у коврика в ванной оторван угол, он же залит краской для принтеров;
      - тяжёлым предметом выбита керамическая плитка, находящая-ся над скрытым сифоном канализации ванной под потолком ниж-него номера. Плитка вставлена обратно, крошки цемента выбро-шены в унитаз, чем создан прецедент засорения канализации в уровне 1-го этажа, щели между плиток замазаны зубной пастой (суммарный ущерб 2.160 €).
      Кроме того, дополнительно к сведению полиции нравов:
      - в туалете найдена (обмазанная каловым в-вом) медицинская справка 2-х месячной давности на русском языке о прохождении гр-ном России П.С.Нетотовым кожвендиспансера Љ 14 г.У. (ре-зультат, к счастью, отрицательный);
      - в урне лифтовой площадки того же этажа найден 1 пузырёк Fluidextract Cannabis;
      - в ванной криминального номера - в стакане: или выпавший из раствора в осадок или забытый и нерастворённый кристаллооб-разный порошок амфетамина в размере 1,5 усл.дозы. Требуется доп.хим.экспертиза;
      - в ящике столового серванта обнаружен (естеств. не принадле-жащий отелю) предположительно охотничий нож фр.-герм. пр-ва, вычек. год 1811, длина основного лезвия 140 мм, с приспособ-лением для перекусывания проволоки и металлических стержней до 5 мм диам., с отгибающимся консервным ножом, на ноже от-сутствуют какие-либо отпечатки пальцев, на режущей кромке лезвия обнаружены микроскопические остатки орг.вещества - ке-ратина (ногтей), металлов, а именно: серебро 84, цинк, голуб. зо-лото 99, каменн. матер. малахит, всё в микроскопических количе-ствах;
      - найдены (разбросаны по номеру и в кровати) ушные палочки в кол. 17 шт., палочки пропитаны спиртом, с чёрным налётом, сле-дов ушной серы нет. Анализ налёта, произведённого лабораторией апт.управления Љ4 показал, что: стрептококка, менингококка, микобактериq туберкулеза, папилломы, вируса СПИД в них не обнаружено. Есть подозрение на червя перепончатого лабиринта EAD , занесённого в человека по всей видимости непомерным пользованием PC.
      Кафетерий.
      - по свидетельствам уборщиков столов в остатки утренних круассанов русские втыкали гусиные перья, вымазанные в черни-лах. Такой странной привычки у русских никто из сотрудников отеля, согласно персонального опроса, не знает. Резюме: (аналог. китайского опыта) следует вывесить (рекомендую) предупрежде-ние примерно такого содержания:
      "Уважаемые русские гости!
      Убедительно просим гусиными перьями в еду не тыкать и на столах их не оставлять!"
      Согласно договору к отчёту приложены фотографии свидетель-ств, а также отчётные артефакты.
      Примечание: 1. Забытая постояльцами детская книжка "Мойдо-дыр", присовокупленная первоначально к материалам, непости-жимым образом исчезла. На нашей целл.-синт. упаковке неиз-вестными ворами спирт. фломастером выведена надпись на франц. яз. Примерный перевод: "Ищи-свищи в поле".
      
      Чжуан Джи Хо, межд. эксперт-тестёр
      
      
      Бубубу.
      Наркота никого не удивила. Дело понятное и простительное, потому как всенародное и французское в том числе.
      Обидели завезённые тараканы: кусают они больно, гадят много, тас-кают из-под носа карты, а мебель и горячие круассаны их любимое блюдо.
      - У нас таких зубастых не было! Ой, вообще не было! - кричали уязвлённые и пострадавшие от непонятного уборщицы номера 38.
      - Стрелять всех русских алкоголиков, - брюзжали третьи.
      - Развели пидорасню! - кричали другие .
      - Я против клейм! Не доказано: правильно говорить люди с нетра-диционными наклонностями, - печально повизгивал администратор на рецепшен Ж.Ж. Грекос. Он - афинянин.
      Измельчала Греция, войдя в Евросоюз, забросила работу, раздавая имущество Древней Греции направо и налево.
      - Проверьте его на половую принадлежность, - кляузила м-м S-а, попытавшаяся как-то раз в отместку мужу безуспешно затащить Ж.Ж. Грекоса в постель.
      "Сотрудники отеля "М-te" это гастарбайтеры,которые к жителям Франции, тем более Парижа, не имеют никакого отношения!" - так утверждал один наш хороший знакомый, побывавший в этом отеле и оставивший надпись в книге отзывов и предложений. И добавлял: "Как известно, гастарбайтеры - люди слабые не только духом, но и избытком аллергических предрасположенностей".
      - И это соответствует правде, - с сожалением констатировало руко-водство "М-te".
      Лицо и руки служащей M.F. 23-х лет, род. остров Маврикий, негри-тянка, обслуживающей номер Љ38 неожиданно покрылось белыми вул-канчиками, ничего общего не имеющего с прыщами обыкновенными.. Как следствие то ли внесённой заразы, либо нервного происхождения.
      По словам Маврикиевны, участки кожи вокруг прыщей стали свет-леть и за прошедший со дня заражения месяц в норму не пришли.
      Служащая на кухне мойщицей посуды м. S-а - уроженница Сербии - обзавелась лямблями. Согласно мед. карты, а также в списке болезней, в том числе наследственных, при оформлении французского подданства ничего подобного в помине не было. Кроме того, об этом свидетель-ствуют фотографии S-a, выполненные при оформлении документов. У неё же обнаружилось приращение копчика (цвета зелёного), которое не объяснимо вообще ни с какой стороны.
      М.S-а собирается подать на руководство отеля "М-te"в медицин-скую комиссию CО г.Парижа за недостаточное обеспечение санитарной безопасности, а также на полицию Парижского округа за необеспечение защиты служащих от посягательств клиентов на физическое здоровье подданных других государств, устроившихся на работу по приглаше-нию.
      "В частности прошу посмотреть моё дело особенно внимательным образом. А лучше с пристрастием, по русски", - добавляла она.
      Теперь она записана в очередь на встречу с префектом. Очередь Љ 1024. - Тут не получится, подам в Страсбург, - делится она с приятель-ницей из Алжира, сидя в первом этаже кафетерия отеля "М-te" и бес-платно поглощая пончики похудения.
      
      "Стыд и срам всем этим 4-м пё...дам", - так прокомментировал весь этот ничтожный шум по пустякам Порфирий Сергеевич Нетотов, русо-туристо. Он уже в пятистах км от невоспитанного грёбгорода Парижа. В Париже хорош только Эйфель и то только на фоне его сосново-лиственничного пенька - Пня.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.6 ЖАННЕТ НЕИБИСЗАДИ
      
      Теги иллюстрации:
      Баржа и все действующие на ней лица, в Сене чудовище Чек Энд Хук
      
       овсем недавно Парижике, - но это уже не в тексте, а в жизни, в середине мая 20ХХ года, - как сообщала известная фран-цузская газета "Nuove Senowaal Comedie", - у прианкеренной к каменному берегу баржи под романтическим названием "01-46-34-53-ХХ" что напротив острова Сите, вроде бы поначалу плеснул кто-то хвостом и вызвал неизвестный парижанам звук. Так громко нерестуют таймени Сибири. Чудище, всё в тине и водорослях показалось в воде, подпрыгнуло и, зависнув на компенсаторных канатах, забурчало матерное, ревнивое в адрес двух пьяных в полсиськи, обросших сизыми бородами автобродяжек.
      Матерные высказывания вразнобой - типа подстрочного перевода - произнесены на трёх языках, один из которых, если изъять маты, был бы чистым литературным русским, если бы не мешал лёгкий малорусский оттенок.
      Другой был почитай девственным, но слегка американизированным английским сленгом, в котором самым употребительным было междо-метие "Е!".
      Третий язык кучеряв и бестолков, и слишком длинен, пожалуй, что-бы из речи можно было извлечь какой-либо осязаемый умом смысл.
      На то, что это был именно тот самый, описанный ранее, двух- или трёхголовый, двуязычный и при этом однохвостый гражданин, пресле-дующий русских путешественников от самой границы Западной Сиби-ри, начинающийся сразу за знаменитыми Тугайскими топями, а не ка-кой-то другой - офранцузившийся нильский крокодил, - автор романа-солянки толком не отреагировал и никому из присутствовавших очевидцев ничего не растолковал.
      Бродяжки (а это Бим с Кирьяном Егоровичем) отдыхают. Сегодня они - клиенты плавучего кабака и вольготно расположились на верхней палубе. У Бима и глаза и уши заполнены алкоголем. Надо же какой мо-лодец с утра! Он отнёс дивные видения с животным на счёт пивных галлюцинаций, аналогичных пережитой траве. По крайней мере так объ-яснял товарищу.
      - Ты, дорогой наш дружбан, притормозил бы с алкоголем, - совето-вал ему Кирьян Егорович. - Не ровён час...
      - Не "ровён", ха, явно крив он, - манерно ответствовал Порфирий.
      У него совсем недавно появился запечатанный, мокрый сверху цел-лофановый пакет. В пакете бабки, которые он тут же стал бойко швы-рять направо и налево. А на лице расширилась и до самого вечера не сходила, накладываясь на речь, удовлетворённая, гордая улыбка милли-онщика.
      Был бы тут Малёха, то этот, потупившись, не произнёс бы ни слова. Но он был в в Амстердаме, отпущенный папой на вольную волю. Несчастный, задавленный гипотезами воспитания папа и не догадывал-ся, что сыновьи карманы битком набиты евробаксами, вдесятеро превы-шающие скромные отцовские подачки.
      
      ***
      
      Наличествующая в тот момент на барже милая, если не признать честно - обалденная, настоящая красотка официантка Жаннетт с при-чёской каре и со смешной фамилией, доставшейся ей от первого мужа-студента (он иранец, потому тут могут приключиться огрехи перевода), - мадемуазель Неибисзади, насильно познакомилась с приставучим, если не сказать хлеще - с липким и сладким как старинные ленты для мух из города Ёкска, развешанные в каждой серьёзной пельменной, уважающей сангигиену, Порфирием Сергеевичем Бимом-Нетотовым.
      (Ба! Расчудесная фамилия упомянутой дамы внимательному чита-телю, сосавшего текст без пропусков, уже встречалась. Такие редкие фамилии не забываются).
      Жаннет не обошла стороной и скромного внешне, но похотливого и магнетического внутренне, не знакомого с творящимися за его спиной тайными делишками, г-на волосатиришки 1/2Туземского Кирьяна Его-ровича.
      
      ***
      
      Жаннет по ясной теперь нам фамилии Неибисзади по причине куль-турного кризиса не так давно была уволена из театра-кабаре "Роби-Боби". Не имея средств на достойное существование, соответственно не имела под рукой необходимого качественного фотооборудования, что-бы запечатлеть данный кратковременный, но весьма живой феномен с участием многоязычно говорящего животного.
      Шокированная увиденным девушка, не откладывая в долгий ящик, обратилась с соответствующим запросом в Парижский филиал Ордена Спасения Национальной Французской Лягушки.
      Там, на полном основании, по их мнению, и обидно для самой со-искательницы, мадемуазельку Неибисзади подняли на смех и выставили за клубную дверь. - Вам, мадама, в другой дом надо.
      - Ослы! - максимально вежливо журила отвечающего за связи с об-щественностью клерка бывшая актриса, трахающаяся редко, да метко. Да ещё не со всяким. Да ещё, чтобы с ласковыми выражениями и твор-ческой выдумкой.
      
      - Это даже не НЛО: обычная мутация пресмыкающегося. Двухголо-вых ящериц, что ли, не видели, правда, Бантик? - продолжила тему Жаннет, придя на баржу следующим днём ровно в положенное время.
      Наспех чмокнув молодого человека, она принялась сервировать столы. На берегу формировалась и роптала кучка ранних клиентов, не успевших или не хотевших завтракать в своих гостиницах.
      На баржу не пускали. Бантик показывал клиентам часики и распо-ложение стрелок в них, потом тыкал на собор, расположившийся левее того участка горизонта, откуда обычно вздымалось нежаркое утреннее солнце.
      Хозяева старательно улыбались: "Сейчас, сейчас, господа (как же вы все надоели!)".
      
      ***
      
      Банти старался быть рядом с подружкой, хотя, чаще всего, просто ассистировал Жаннетт в её вечно парадоксальных приключениях, возникающих чаще всего на пустом месте.
      - Таковы, наверняка, все актриски мира, - думал он. - Но моя-то, или не совсем моя Жаннетт - особенная птичка. Все её беды идут от красоты, от тщательно завуалированной беспорочности и, прости меня ваш христианский господи, от не вполне благозвучной в русском пере-воде фамилии.
      Черный Банти, а уменьшительно - Бантик, - второй официант в смене и одновременно бармен, надёжный, как четырежды напромилен-ный штурман несущегося по ночным кочкам авто. Он всегда соглашает-ся с Жаннетт.
      Банти добр, что не мешает (при необходимости) включать и вовсю использовать хитрость. Жаннет наивно верит в презумпцию невиновно-сти каждого француза и в честность правительства. Банти наоборот: он её (презумпцию) гнобит. Жаннет считает, что только пятая часть жен-щин готова обнажиться для съёмки в стиле ню. Бантик считает, что все сто процентов, и даже его тёмнокожая бабушка не раз трясла тощими кошёлками на виду всего пляжа.
      - Что, скажешь не так? Сама-то небось...
      - Я - другое дело, - говорит Жаннет. - Сравнил. Мне и тридцати нет. - Ей 29. - И я не любовница президента.
      - Любовница президента шире всех расставляет ноги, особенно ко-гда думает, что на яхте она не одна.
      - Пах тоже должен загорать. А кто ещё был на яхте? - спрашивала Жаннет.
      - Как кто, а капитан, а матросы.
      - Они разве не сидят в трюмах? - удивляется Жаннет.
      - Ты же не любишь в трюме...
      - Сидеть не люблю. - А постоять (расставив ноги в перевёрнутую "V") почему бы нет.
      И Жаннет вспоминает сколько раз она не сидела в трюме и сколько раз не изображала хотелую болонку, заменяя её латинской по человече-ски "V". И то и другое, и третье приятно. Бантик в этом деле настоящий отличник. Он и стайер при необходимости, и марафонец. Как скажете, мадемуазель Мимижанна. Он готов для стойки всегда.
      Необдуманная толком гармония проистекает из выработанного го-дами принципа. Симпатичный и в плане "неизменяемости" порядочный Бантик слаживается с Жаннетт только потому, что давно уже подбивает выравнивающие клинья под шаткий домик их эпизодических сношений.
      Бантик на три года младше красавицы Жаннетт - настоящей эталонной француженки со славянскими корнями зубов, знающей пару сотен стандартных русских слов и таких же общих, не напудренных особенной гениальностью предложений.
      Она танцевала в "Вишнёвом саду", интегрированном в когда-то родной и близкий "Роби-Боби". Танцевала удачно. Всё дело тут в ге-неалогическом древе, напустившем немало азиатской и северной пыли на несколько поколений дедушек и бабушек, состоящих в запутанных родственных и пересекающихся взаимоотношениях на манер скомкан-ной паутины. Среди предков по женской линии водились клёвые бале-рины. Жаннет пошла в клёвых балерин.
      Про эскадроны русских - то ли красавцев-гусар, то ли одних только казаков, проследовавшим ровно до Парижа вдогонку за побитым Напо-леоном, даже не будем тут припоминать. Россия с Францией связаны гораздо глубже и приятнее во всех отношениях. Особенно, если сравнить вышеупомянутых гордых, честных, невороватых, любвеобильных рус-ских казаков и бескровную, но и бесславную также сдачу Парижа гер-манским танковым войскам во Второй Мировой со всем последующим за ним французо-немецким блЪдством.
      Вскользь можно упомянуть, - больше для смеха, нежели для спра-ведливости, - что солдаты Наполеона ввезли с собой в Россию массу фальшивых бумажных денег. Ввезённый дефолт их не спас. Русский император скупил у крестьян все их деньги за настоящие. Не избавил от бесславно торопкого бегства на виду вил и кос даже специально откля-ченный в арьергард маршал Ней.
      Казаки же и гусары, на радость французских противников империи, фальшивых денег не изготовляли, довольствуясь солдатским заработком и обходительным отношением к ним француженок.
      Казаки перед боем не брились. Гусары завивали усы, сидя на лоша-дях.
      Бим с Кирьяном Егоровичем бородами поверхностно походили на казаков, стопроцентной обходительностью на гусар.
      
      ***
      
      Банти-Бантик говорящих крокодилов никогда не видел. Он с удо-вольствием попробовал бы пообщаться, если бы реально довелось.
      В момент выныривания фантастического полуживотного он спус-кался в трюм по естественной надобности, присовокупляя к необходи-мости некоторые приятности. А именно интимные операции с некоею частью тела, которые так свойственны молодому и тёмнокожему, вечно неудовлетворённому поколению.
      По возвращению на палубу крупные круги на воде уже ушли по те-чению. Они растворились, даже не достигнув подпорной стены потем-невшего от скуки веков Нотр-Дама.
      Собор высится надменной громадой на противоположной стороне речушки Сены. Там без удочек хаживал Хемингуэй. Метал блёсны и кидал блёв в волну насупленный, оглушёный колоколами богоматери Виктор Гюго.
      
      ...Жанетт находилась в тот момент на носу баржи. Даже перевесив-шись через перила, она видела единственно чётко только хвост неиз-вестного животного. Она слышала несущиеся от канатов странные завы-вания, похожие на человеческие голоса. Узрела миг ныряния.
      Баржа от нырка заметно колыхнулась. По силе болтанки судачили о величине т весе. Феномену определили полтора центнера, почти попав в точку.
      Несмотря на запальчивые увещевания Жаннетт, слабые волнушки, тающие в удалении, пусть даже эпицентр их находился у баржи, не яв-лялись для Банти доказательством существования феномена, так горячо и живо описываемого его бедной, с причудами и фантазиями девочкой.
      Бантик едва сдерживал слёзы.
      
      - Если Жаннетт не будет по-настоящему моей, она окончательно рехнётся, - писал он отцу. - Хотя, чёрт знает, может опять куражится девушка.
      - Избавься от неё как можно быстрее, - советовал папа, отрезая льву голову. Он замечательный мастер-чучельник. Жизнь его прекрасна и прозрачна. С момента посвящения в мужчины его имя (Эйб) окружено легендами. Отцом Эйба, говорят, был был известный актёр чёрно-белого кино. Играл чёрных героев - повстанцев и бунтарей. Актёром он стал, пройдя от начала до конца войну на Гаити. Далее увлёкся охотой и выделыванием шкур. Сейчас он пополняет материалом природоведче-ские музеи с Диснейлендами, забивая их натуральными с искусственным страхами. Дед, в свою очередь, в начале прошлого века возглавлял одно из наиболее сопротивляющихся подразделений беглых каторжных. Мать Бантика, Леся Фибер, белая наследница отлученного от губерна-торства Йозефа П. служила моделью в швейном агентстве, поднялась, стала руководить отделом кройки и вошла в долю. Работала до тех пор, пока не завела тёмнокожего ухажёра в конкурирующей фирме. И дело её успешное в момент и с журнальным скандалом лопнуло. Друзья от-вернулись от неё. Тогда она вышла замуж за Эйба. Родила двойню: тёмного и светлого. Добиваться правды отцовства Эйб не стал, и так всё ясно, удовлетворившись тем, как есть.
      - Моя беда и кайф в том, что я верю всем на слово, - поговаривал он.
      История эта не была секретом. В жилах Бантика текла не одна кровь, а, возможно, целых три. В пику отцу Бантик стал исповедовать презумпцию виновности.
      
      - Смешные они, эти бывшие актрисы, - удивлялся, нервничал и при этом нежно любил Бантик.
      
      ***
      
      Последний случай появления на Сене крупных, лупоглазых двух- или трёхголовых пресмыкающихся "нелягушек", по сообщению Ордена Спасения, был зарегистрирован местным фотокорреспондентом А.Ш. во время оккупации Парижа немецкими войсками.
      Дело давнее.
      В тысяча девятьсот сороковом году некие подвыпившие, высшие штабные чины из Сен-Жермена во главе с действующим фельдмарша-лом танковой армии, может и фронта , фон Рунштедтом после неболь-шого Schwelgerein решили прогуляться инкогнито по набережной под ручку с двумя француженками сиамского происхождения - бывшими сотрудницами Главной Вольеры Люксембургского зоосада. Из подъюбок выглядывал общий на двоих изящный крокодилий хвостик. Факт был подкреплён фотографиями, мелькнувшими было в цензурном отделе объединенной француско-немецкой печати. Номер в свет не вы-шел. Фотографа поймали, попросили честно сознаться в фальсификации. Под подписанное признание отправили на отдых в бесплатный санато-рий. Что-то где-то под Освенцимом вроде. Извините за пикантную по-дробность.
      
      ***
      
      Русские путешественники по Европам, озабоченные внутрикутёж-ными проблемами, никакого криминала в случае со славяноголовым пресмыкающимся не обнаружили.
      Особенно не возмущались, не ругались, не бунтовали.
      И даже не сделали попытки подать на руководство баржи заявле-ния. Тем вызвали немалые подозрения у прочих посетителей, знающих повадки новых русских не понаслышке. Наши русские походили на но-вых, но совсем на свежих, на совсем необычно новых русских. (Мы же на правах писателей серийных заголовков сказали бы так: "чокнутые русские")
      Немногочисленные гости замершего у причала нелепого судна, до того мирно уминавшие под пиво продукты вчерашнего ланча, ничего этакого не видели, но зато что-то смутно слышали. Это был точно не обычный всплеск: с таким звуком новорусские бутылки не входят в воду. Они слегка удивлены. Они выдвинули-было некоторые претензии. Сначала к своим весёлым подводникам, эпизодически и в соответствии с распоряжением парижской мэрии очищающим дно Сены. Потом к рус-ским клиентам, поскольку именно на них было обращено возмущение большинства.
      - Видно, русские сбросили в воду ящик с песком или упустили ин-вентарный багор. Чего бы им шариться по отсекам и щупать всё подряд? И балдея, или случайно, или специально попали по шлёму водолаза.
      На что получили исчерпывающие объяснения русских. На пальцах, конечно же.
      - На подводников нам наплевать, - пытался пояснить один из ново-русских. И он стар как памятник Гюго. - Матюгнулся какой-то местный крокодил-выродок, а нам-то что? Мы его прощаем. Матюгнулся по-русски? А вам то что? Раз по-нашему вы всё равно ничего не понимае-те, значит, ничей слух не оскорблён. Докажите, что он наш, докажите, что русский. Ваша река - ваши проблемы. В вашей реке - ваши кроко-дилы, в нашей реке - наши. Наша Вонь в пяти тыщах вёрст отсюда. Ва-ше Сено - вот оно под нами.
      - Согласны, но лишь частично.
      - Пусть ваши подводники одеваются в яркокрасное, а не в чумазое и, тем более, не в зелёное. Ибо зелёного в ваших сточных водах не ви-дать. - Отвалите, словом. - И пейте своё паршивистое пивцо.
      - Гарсон! Нам ещё по литрошке! - бодро вскрикнул Порфирий по-сле небольших и приятных воспитанному слуху перепирательств.
      - А ловенброй у вас имеется? Как же так? А что у вас вкусненького и лучшего из своего, из местного? - интересовался Кирьян Егорович.
      - Типа винца попроси для разнобоя. Надоело их пиво, - расширял требования Бим.
      - Я только "за". Во, Порфирий, - вспомнил что-то своё затаённое Кирьян Егорович (а как же - он же начинающий писатель): "Давай по-пробуем то, что папа Хэм тут пил!"
      - А что папа Хэм тут пил?
      - А чёрт его знает. Пиво, поди, хлестал, а скорей всего аперитивы. Давай у этого ослёнка спросим.
      Ослёнок Бантик не знал, что пил Хэм. И вообще, похоже, не был знаком с папой Хэмом. Если бы его спросили что-нибудь попроще, например, почём сегодня голова тигра, то он бы позвонил кой-куда и ответил.
      - Возьмите, господа хорошие, ламбик, - советовал ослёнок Бантик, - это вкусно. Есть марки гез, фаро, крик, фрамбуаз. А меня зовут Банти, если что.
      - Ну да? Знаем, знаем банти. Это же туземский напиток Гвинеи. Где это в меню?
      Банти ткнул в стол пальцем и провёл по списку вертикальную ли-нию. Кирьян нацепил очки и вперил взгляд в колонку цифр: "Не вижу Банти. Что это такое "Банти"? Вино? Пиво? Смесь?"
      - Я есть Банти. - Мулатик понял недоразумение и рассмеялся точно так же, как смеются третьестепенные герои Хэма и главные у Верна.
      - Бим, это слишком дорого, - повернулся к другу Кирьян Егорович, - в пять раз дороже краснухи и пива. Выдержка в годах. Нахрен нам такие технологии. Пусть в Бельгиях с такой драгоценной, их бин, вы-держкой пьют.
      - Нихт, сэр. Найн, зэр ист дорого . Нахер! - Перевёл на франко-немецкий Порфирий. - Кирюха, как по-ихнему "дорого"? А "нахер" - это слово они знают? Я что им сейчас сказал?
      - Откуда ж мне знать - я французский не учил. Что сказал, то и вы-молвил.
      - Сэр, это дорого, нам и вам - облом. Что ist у вас ещё?
      Облом Бим изобразил в виде фака, состроенного из безымяного, как положено, пальца, и присовокупив кривую мину лица.
      Бантик на такую форму облома оскорбился. Он повернул голову в сторону и сжал кулаки, не желая продолжать болтовню в обидном жан-ре. Будь эти лица французиками - уж получили бы оба по заслугам. Бантик с расчётами не задерживался. Кроме того, он на службе, а не в поэтическом сортире. И фамилия его не Рабле и не Граблё-Туфлё! И эти далеко не Достоевские.
      Мимо, толкая скачущую по палубным доскам тележку с кружками и креветками, дефилировала его L'Amure reguliare Жаннет Неибисзади.
      Девушка в тот день принарядилась в обтягивающую маечку, одела чёрную юбку с отвисшим кожаным пояском, на котором болталась слу-жебная сумка с евровой мелочью и чековыми делами, с хвостом. Напо-минало средневековые билеты на конный трамвай.
      Тележка остановилась. Жаннет, не отпуская наисвежайшей улыбки, втянулась в смысл беседы: "О, да-да, ес, я поняла. Эрнест пил по полкружки светлого. А если хватало, то дополнительно брал по полкружки une demi-blonde. Он сидел обычно вон там".
      Жаннет махнула в дальнюю, заострённую бетоном сторону остро-ва.
      - Мы там сегодня были, но..., - затеял-было долгий разговор Кирьян Егорович.
      - Стоять! - крикнул неожиданно и невпопад Бим-Нетотов. Коман-да прозвучала по-армейски. То бишь грозно с туркменским акцентом, когда за поясом кривой бараний нож.
      Публика вздрогнула, начиная от кормы. Баржа качнулась. Старше-му поколению в лице самого дальнего старичка и старушки из Бельгии вспомнились покрики фашистских захватчиков. У фашистских захват-чиков страшные каски! Это запомнилось навсегда и передалось потом-кам.
      - Я Вам не верю. - Это Бим объяснил официантке на пальцах.
      Жаннет застыла в изумлении.
      - Я старый русский мэн. Я пью по кружке... нах по кружке...
      Бим обиделся на явную ложь и вскочил в запале из-за стола. Ещё так удобней изображать объяснительные фигуры.
      - Я, а это я, - тут он показал на на свою майку со значками русских телекомпаний, - ...я - это Сибирь, я - это настоящий мэн. Я пью минимум восемь кружек в день.
      Он загнул пять пальцев на левой руке, потом задрал ногу в дырявых сандалиях и установил её на стул. Затем отсчитал три дополнительных корявых пальца на ноге. - Видите! Сосчитали? Восемь! Поняли - нет?
      ???
      - Порфирий, ты ноги с утра мыл? - спросил, застыдившись непо-нятного, Кирьян Егорович.
      - Я метро топтал полдня. А ноги, конечно, мыл. Вместе мыли. Сам-то мыл ноги?
      - Мыл, - серьёзно и без подвоха ответил Кирьян Егорович.
      - А писю?
      Это уже подстава.
      - Писю в первую очередь. Ещё и поссал в душе.
      Колкостью на колкость!
      Официантка перевела тексты коллеге.
      Бантик отбежал, чуть не перевернув тележку. Он ткнулся головой в стойку. Его трясло, он практически рыдал. Он простил русских паяцев. Это вышак международных клоунад!
      Баржа автоматическим скопом испускала гогот.
      Жаннетка, заражённая общим настроением, согнулась в поясе, гото-вая блевнуть завтраком.
      В сторону русских повёрнуты головы клиентов.
      Ободряющие и глупые улыбки на лицах: эти русские опять что-то вытворили.
      Бим, гордясь произведённому эффекту, между тем продолжал: "У меня на правой руке пальцы не сгибаются. И я горжусь этим!"
      Продемонстрировал, как у него не сгибаются пальцы. Он всегда так делает в первые минуты знакомств при условии пяти кружек. Это одна из главных и расчудесных его фишек. Про остальные до поры молчим.
      Предложил удостовериться официантке.
      Жаннетка побрезговала. Несгибание пальцев проверять отказалась.
      - Tic doloriux! - взамен крикнула она Бантику. - Звони в амбуланце. Этому скоро копец. Пиво проверь. Что ты ему налил?!
      
      ***
      
      - Щас тебя в больницу заграбастают, - радостно перевёл Кирьян Егорович. Он ассоциативно правильно осмыслил слова "тик" и "амбу-ланце". И его уже ждала с любовью Фаби. Они собирались в театр Бастилию на концерт.
      - Не суетитесь, люди! - успокаивал Бим французское сообщество. - Это давно случилось. Пиво не причём. Байконур, понимаете? Ракеты. Пфу! Пфу. В небо стреляйт. Космос! Кирюха, переведи как у них ракеты, - ну, у французов, у американов этих... в жопу им палец.
      У Кирюхи, как назло, имена ракет выпали из памяти: "Союз, нет, Аполлон, Гагарин! Во, Поларис!"
      - А-а-а. Поларис. Ледовитый океан. Путешественник. Пальцы от-морозил.
      Поняли примерно правильно. Успокоились. Снова расселись по ме-стам. - Фу, пронесло.
      Бим глазами походит на спившегося в отставке космонавта. Не на Гагарина, конечно, а на другого, попроще статусом.
      - Это последствия службы, - продолжал Порфирий, тыча в лямбли. - Я ветеран русских ракетных войск. Я пью пиво по человеческим зако-нам! Как положено мэну. Да же, Кирюха!
      - Поддержу, - дёрнул бровью Кирьян Егорович.
      - А Хэм, этот мировой писатель, и он пил по полкружки? Да быть не может. Найн, ноу, нет! БлЪю буду!
      Крест из рук.
      - Гаварытэ, наконэц, по-русски, - с сильным акцентом, с некоторой досадой и совершенно неожиданно для Кирьяна Егоровича с Бимом выродила Жаннет.
      Трёхсекундный антракт.
      
      ***
      
      - Вау! - вскричал Бим, оглашая начало следующего действия, - а мы тут паримся, понимаешь! Ты наша что ли? Ты русская, что ли, баба? Ты их бинь русская миссис?
      - Ма-де-му-азель! - по слогам и с большой досадой культурного гражданина поправил Кирьян Егорович.
      - А как Вас зовут, прекрасная мадемуазель? (Мадемуазель ловила ворон). Никак? Понимаю. А мы есть Порфирий энд Кирьян.
      Девушка внимательно рассматривала бороды русских. Стоит ли продолжать... с такими бородами?
      - А я это... Жаннетт...
      - Жаннет! Ба! Какое историческое имя! - радостно воскликнул Бим, - Жанну де Арк знаю, да. Неплохая бабёнка. Герой Франции. Чего она там отбила у англичан? Лилль, Кронштадт, Лувр?
      - Может Бреду? - предположил К.Е. и тут же прикусил то, что вы-плёскивает ерунду. - А у нас Жанна Фриске есть. Не знаете Фриске?
      Нет, не знала и не пила Жаннет никакой фриски. И виски не особен-но жаловала.
      Странное дело, весь мир должен бы знать Жанну Фриске и её натре-нированные сиськи! - думал Кирьян Егорович. Он любил Жанну Фриске с начала её карьеры и даже желал её детей от себя. И даже мог поцело-вать телевизор. Он стоял как-то раз в основании палубной сцены, на которой колбасилась Жанна, демонстрируя лучшие части фигуры... Ну да ладно.
      Лицо Кирьяна Егоровича сейчас выражало восхищение, настоенное вытяжкой шимпанзинной любви. И французская Жаннетка растаяла:
      - А у вас на самом деле красивые русские имена. Я читала Достоев-ского. Там... да... был там один детектифф по имени Пор-фир-рий.
      Господи помилуй! Кирьян Егорович запамятовал фамилию и отче-ство детектиффа. Выручил Бим. Порфирий Сергеевич Достоевского с одноимёнцем помнил досконально прекрасно.
      - Мадам! У Вас прекрасный русский выговор, - завёлся он. - Ки-рюха поддержи. Плесни пивка своего. Я вот думаю так... Думаю, думаю, думаю. Придумал, - рявкнул он. И продекламировал:
      - За Достоевского, за Порфирия Петровича, от всего лица Союза Писателей, от России и лично от меня, а я есть Порфирий - и чего Вы не изволите знать - по батюшке Сергеевич, по фамилии Нетотов, а также от Фриски - мы ей передадим - о, Господи, свят, свят, выражаю Вам боль-шое, большое, просто огромадное благодарственное спасибочко.
      ??? - отвечала Жаннет.
      - Говори проще и не выёживайся в изысках, - попросил Кирьян Егорович, - а то тут наши классики похоже изволят купаться.
      - Что за классики? - притворился незнающим Бим. И плюнул в реку. - Нету там никаких классиков.
      Кирьян Егорович вскочил второй раз. Подбежал и перевесился через перила. И снова глянул в Сену, на этот раз уже прицельно. Да, что-то шевелилось и темнело в воде.
      Заинтересовалась Жаннет и подбежала к Кирьяну Егоровичу, при-жалась к заднице Кирьяна Егоровича. Кирьян Егорович почувствовал тепло живота её.
      - Вот, вот оно! - восклицала Жаннет. - Я же говорила!
      Там голова Пушкина изнова стыдливо ныркнула в волну. Любопыт-ный Гоголь только слегка притоп, сволочь такая! И продолжил наблю-дение из-под воды. Шон болел перепоем и фальшивым градусником прятался под общей мышкой.
      Жаннет нащучилась совсем:
      - Вон, видите, видите, там что-то есть! - кричала она (по француз-ски) и тыкала пальцем в конкретную точку. Баржа накренилась, ибо та часть публики, что разобрала панический возглас, кинулась к борту.
      Нет, ничего не видно: опять их провели! Да что ж такое творится се-годня на барже. Кто сглазил их любимое место?
      Кирьян Егорович припух тоже: он надул губы и потряс чудищу го-ловой. Видение подмигнуло из-под воды: давайте, мол, братья, начало положено правильное, вешайте лапшу дальше. Всплеск - и ушло в глу-бину. И снова волны и снова кругами. На этот раз беззвучные.
      Кирьяновской башке от качки и такого количества видений непри-ятно.
      - К крану бочки пора прилаживать замок, - думал Кирьян Егорович, а ключ выбросить нахер. (Бим бы тут сказал так: "выикнуть ключа")
      Вернулись к беседе.
      - Нет-нет, - скромно говорила Жаннет, проигнорировав и миссис, и мамзель, и мадам, и какую-то неведомую ей Фриску, - я немноххо учила русский. А ещё во мне тчут-тчёт русская кровь.
      - Чуть-чуть, - уточнил Кирьян Егорович.
      - Течёт? - недоверчиво осведомился Бим.
      - Спасибо. Ттечот. Чтуть-чтуть ттечот. Ой, ваш язык такой слож-ный! Ему никогда не научишься.
      - Бросьте, будто французский проще, - хмыкнул Порфирий и высу-нул язык. Насквозь обыкновенный и шершавый русский язык.
      Язык Бима точь в точь как язык Эйнштейна. Бим - башкир. А Эйн-штейн - еврей. Теперь все могли убедиться, насколько все языки одина-ковы.
      - Вот так не фига себе встречка. Как я рад, как я рад, - запоздало ле-петал Кирьян Егорович.
      - Как мне нужно в Ленинград, - добавил Бим и снова засуетился: "Плесни. Я верну. И так, прошу пане и панове, (месье и мадамы, - по-правлял К.Е.)...и мадамы..., не откажите нам в нижайшей просьбе... и приглашаю вас... за наш... и за ваш скромный столик... и ваших коллег тоже... Тут есть ещё кто... Что, кто был за штурвалом? - поозирался Бим.
      - Нет, мы же на как это... на...
      - На приколе, - помог Бим. - На приколе баржи. То есть наоборот.
      - Да-да, именно, на при-ко-ле на-о-бо-рот. Рот это, рот, да, наоба рот? Вот это, да? - смеётся Жаннет, вертя губами.
      - Да-да, именно. И вот, пока мы на приколе, - продолжал коверкать для понятности язык Кирьян Егорович, - мы можно прекрасно поболтать о наша совместная родина. (Кому-то бывшая, кому-то навсегда, кому как).
      - Кому как... какое интересное выражение! - радуется Жаннет.
      - "То-да-сё" обсудим, - добавил Порфирий Сергеевич и встрепе-нулся. Поправил несуществующую галстук-бабочку и стал декламиро-вать.
      - Люблю. Париж, - стал декламировать Бим. - А ты , Кирюха, про-должай. И вы Жаннет, продолжайте. - Я ранним утром... Давай, Кирю-ха!
      - Когда весенний первый гром...
      - Грохочет в небе...
      - Голубом.
      - А если без пидорасни? - Бим сам испортил начатое им же. - Ну что, барышня, может, уже созрела для "будешь по пивку"?
      - Нет, нет, - отбивалась Жаннет, - я... мы на работе. Нам некогда. Нам нельзя. Будет выговор, увольнение. Мы бы с удовольствий...
      - Жаль. - Кирьян с Бимом расстроились. - А... мы... а вы... а ты.
      - Но, если желает... ну, если сильно хотеть, могу с вами фотографи-ровать...са. Так кажется правильно говорит-ть. Да? Ес! На память. Буду рада...
      Жаннетка в минуты расставания с любовниками могла быть проти-воестественно доброй. Так же решила обойтись с русскими.
      - Мы хотеть, мы да...
      Бим в мгновение ока организовал съёмку. Привлёк негритёнка-мулатёнка, расставил соседей. Потом принялся вручать аппарат сосед-ней девочке годков четырёх, сидящей на маминых коленках. Ребёнку-девочке фотоаппарат не понравился (у неё дома лучше) и она вознаме-рилась спустить его в Сену.
      - Оп, так нельзя!
      Бим успел поймать предмет за верёвочку:
      - Какая шустренькая! Надо же! Би-би-би! Какая хорошенькая де-вочка. Поехали с нами в Амстердам. Травку покурим. Пе-пе-пе. Пых-пых-пых. Трубочкой хочешь поиграть?
      Девочка отказалась курить траву в Нидерландах и держать страш-но дымящую стариковскую трубку. Она ткнулась в маму лицом и пус-тила в цветочный подол родную маме слезу.
      Сфотались кое как. Сохранились те незабываемые видосы с улыбка-ми героев.
      - А Вы хоть когда-нибудь отдыхаете? - спросил Кирьян Егорович Жаннетку. Жаннет ему однозначно нравилась. (Если не сказать больше-го. Он её просто хотел. Хотел тут же, не отходя от бортовой кассы. Пусть на виду у Бантика. Ему наплевать. Он сегодня танк и редкий стре-козёл).
      И не дождавшись:
       - А я - русский писатель и я пишу романы. И про Париж напишу. И про Вас.., может быть. Ещё я волосатый. И он волосатый... Мы тут буде-мо толкаться... пребывать... ещё три дня. Грешить хотим, понимаете, изучать ваши смешные парижские нравы. Мы у Мулен-Ружа видели...
      - Смогтём встретиться на Пигали доне... - добавил Бим, уловив не-кую развиваемую писательскую стилистику, - А на Пигали мы... Пиво там есть? До'лжно, до'лжно бы быть. Какое там... бля? Бля! Где бли, там и пиво...
      - Жабры промыть... - с писательской скрупулёзностью подправил бимовский слоган дядя Кирьян.
      "В роман вас вставим, ...то есть Егорыч вставит. Вставишь, Его-рыч?"
      Бим раз за разом повышал статус обычной туристической группы. Теперь они были и волосатые, и писатели, и искатели приключений.
      - Ещё как вставлю!
      Кирьян Егорович заинтригован неплохим поворотом Бимовской фантазии.
      - У нас так положено, - сказал Бим, - брать у девочек автографы и вставлять им...
      - Их! Твою мать!
      - ...Их в романы... Мы в Чехии и в Швейцарии дак...
      - Ещё Америку присри, - рассердился Кирьян Егорович. - Не брали мы никаких автографов в Швейцарии. Там звёзд нету.
      - А Кинотавр!?
      Кинотавр не там, злится К.Е.. И не вставляли никому ничего путне-го...
      - Не мешай, - отрезал Бим, - я сам знаю, что мне говорить.
      Ах, если бы, да кабы увидеться в другой обстановке! - мечтал Кирь-ян Егорович.
      
      ***
      
      Жаннет мастерила интригованный вид.
      - Врут наверняка, - думала она, - как русский, так обязательно До-стоевский. Американцы - те проще. А эти нажрались и клепают, будто оригинальней нечего сочинить. Матерятся вдобавок. Мат это некрасиво. А русский мат вдесятеро безобразней нашего. Хотя в этом что-то такое русское есть. Часть души, наверное.
      Дак приезжай в гости!
      
      ***
      
      - Мы все волосатые. Правда, правда, - пояснял Бим. И для убеди-тельности честных намерений стучал себя в грудь торцом авторучки. Музыка лягушек. Он не поощрает техноколор и ненавидит металличе-ские фестивали.
      Волосатость, по мнению Бима, был синонимом настоящего аристо-крата: "Нас четверо, мы путешествуем на автомобиле по Европе... пони-маете, да?" Фаби умолчал. Она не его девушка, а Кирьяна Егоровича. И ему обидно за себя. Этот козлик опередил, да ещё пользуется бесплат-но...
      - Я всё поняла уже. Спасибо... Но... давайте в другой раз... - сказала Жаннетт.
      Это нейтральные отмазки.
      Кирьян от амурного закурения взволно... то есть от волнения зады-мил. Он влюбился в девушку всем сердцем, как только увидел. Даже, пожалуй, больше чем в Фаби. И не только сердцем. Плоть тоже зацепи-ло: по-старчески мелко подтрясывало телом, мокло под майкой, что-то неприличное, оголяющее до розовости творилось в штанах.
      Бантик мигом уволок чугунную пепельницу с выпуклыми якорями по бортам. Притащил взамен полегче - из тонкого стекла. - Скоро ки-даться начнут, - определил он почти наверняка. Бантик видел фильм про русскую эмиграцию в Париже и поил пивом с водкой живого русо олигархо Рому.
      "Нельзя столько много курить". Девушка играла веками. Она пока-зала на пачку и погрозила пальчиком. Все русские террористы отчаян-ные, а курят говно.
      - Тут написано так: коурени мюже забийжет. Вы же понимаете чеш-ский? А что тут написано прочли? Вы были в Чехии? Вы же там эти си-гареты купили?
      - Да, да, это чешский Винстон, - объяснил Кирьян Егорович. - Мы вообще-то только что из Швейцарии, а были ещё в Праге и в Мюнхене. А теперь едем в Голландию. Курим давно и помногу. Пока ещё не по-мерли. Нажили всего-то лишь легкий кашель. Молочко от яблоньки. Мы никогда не считались беспомощными: кончим когда захотим.
      Произнося эти слова, он хлопнул себя в грудь, где были навешаны значки осёдланных им государств. Громоподобно закашлялся, проиллюстрировав вышесказанное.
      - Чудесное грандпутешествие! - выразили общее мнение Жаннет и Бантик, - теперь накуритесь на всю оставшуюся жизнь.
      Пора бы отдохнуть. Но не разделись.
      - Мы по России пилили четверо суток. И всё время курили! - Это геройствует Порфирий.
      - Что есть пилить время?
      - Ехали, то есть. Это есть наш жаргон, - поправился Бим. - В Пари-же мы первый день. Приехали вчера вечером. Это наши последние ново-сти. А у вас какие тут новости?
      - О-о-о! - всполошилась Жаннет, - а у нас тут такие, знаете ли, но-вости! Такие новости. Меня совсем недавно колотило от страха. Мы же с вами не далее как четверь часа видели в Сене такое... что...
      - Я не видел, - соврал Кирьян Егорович, - просто почудилось.
      - И мне почудилось, - сказал сосед-сволочь противный.
      Бантик будто случайно дернул Жаннет за руку.
      Но Жанетта отдернулась и продолжила:
      - Ну как же, как же... Разве... мы же вместе... Такое... такого... кро-кодила? Да-да, что смеётесь и зачем делаете вид... настоящий, большой, зелёный... Это был крокодил, точно! Ну что же вы так. Вы видели и от-казываетесь. Это есть неправильно.
      - Вы глумитесь над нами, - ухмыльнулся Кирьян Егорович после двойного перевода, - а у нас есть великий журнал "Крокодил". На фран-цузский его переводят? - спросил он Бима, подмигнув. Хитрость Бима была в пять раз больше, чем домыслы Кирьяна Егоровича вкупе с подо-зрениями.
      - Это ваши французские сомы, или ряженые анималы... реклама... для привлечения клиентов, вот, - придумал новый ход Кирьян Егорович.
      - Да-а-а, французы на выдумки хитры, - добавил Бим, - ой, как хитры. Мы видели по телевизору вашу зимнюю Олимпиаду в Абервиле. Там такие клёвые выкрутасы: ходули, турники, на батутах скачут зай-цы, жирафы бродют.
      Жаннет обиделась. Ведь она-то точно видела в Сене пресмыкающе-го, а вовсе не бродячего по Абервилю жирафа.
      Бим расстелил карту Парижа и вновь вытащил блестящий эмалью златопёрый Паркер. Быстренько нашел Нотр-Дам и место, где в режиме онлайна восседали путешественники. Обвёл место овалом. И чинно:
      - Прошу оставить Ваш автограф. Пожалуйста. Вот здесь, - обратил-ся он к Жаннет и Бантику, - у меня так принято: с заграничных знако-мых автографы брать. Это для моего частного музея.
      Жаннет быстенько что-то написала, воззавидовав частному сибир-скому музею. Бантик пририсовал чертёнка с латинским крестиком во лбу.
      Международная встреча была закрыта именно таким торжествен-нейшим образом.
      - Каждому по бокалу! Всем этим, кто на барже, - кричал Бим, рас-строганный милою беседой с полигамно-русской девушкой. Он расхо-рохорился и распетушил перья. Он чувствовал себя гораздо сильнее и благороднее всех этих жалобно восседающих на корабельных полочках воробушков, пьющих мочеобразное ситро и воду, разбавленную деше-вым Delasy .
      - От сибирских бомжей! За наши колёса! Пейте! Ура, ребята!
      - Ура-а! Хей! Гип! - лепетали нестройные голоса. Они поддались насилию. Они же французы. Они же нежные люди.
      Два бокала пива взлетают выше прочих голов. Звонят стеклом. Пена сегодня пышнее обычного.
      Бантик с Жаннет разносят русскую халяву по столам. Спасибо, спа-сибо, благодарствуем. Оказывается и среди русских бывают добые лю-ди. Причём весельчаки и балагуры. - Вы ещё к нам приедете. - Приез-жайте почаще. - Как ваша книжка будет называться. - Пока не знаю. - Бим в Париже будет она называться, - буркнул Бим. - Ах, Бим в Париже. А кто это, кто это Бим? - Это я - гордо протыкал себя правдой Бим. - А он вот писатель. - Да хватит тебе. - В кои-то веки хвалят, а ты отка-зываешься. Может и не напишешь вовсе, а тут тебя авансом величают, и хвалят, и завидуют. - И не верят н черта, - заметил Кирьян Егорович. Им важнее наше пиво, чем моя книжка. Но мы ещё всем покажем... - И про них напишем, даже Кирюха! - Даже, даже. Вот, и тост созрел сам со-бой...
      Пьет вся верхняя палуба, кроме детей и их мамаш - трезвенниц по необходимости.
      Не по-будничному красиво блестят грани бокалов, отражая Сену и Нотр-Дам с Квазимодой, спрятавшимся где-то среди лома контрофор-сов.
      Аллергическая реакция. Анафилоктический шок. Ожог медузы.
      
      ***
      
      Удивляется Жаннет. Посмеивается Бантик.
      Понравились красотке Жаннет по самое-самое немогу (где это ме-сто, может, где бывает грыжа?)... понравился красавчик-старичок Кирь-ян Егорович, и ещё выше самого-самого немогу забавный и ветхий, лямблевидный космонавт Порфирий Сергеевич Бим-Нетотов.
      
      - Это, - ты не думай, - это самые настоящие богатые русские, те са-мые, что с яхтами, - сказала Жаннетка Бантику огулом, спустившись в трюм и очутившись с ним на мгновение наедине, - они просто красятся под бомжей. Дурачатся, понимаешь! Так сейчас модно. Паркур! Высший пилотаж, - это имея в виду старца Порфирия. Кирьян Егорович, хоть и с аналогично красной мордой, на фоне старца выглядел как аккуратный, хоть и пёстрый в одежке, современенный бродячий игумен.
      Бантик в ответ запустил руку под юбку подруги и колыхнул там пальчиком.
      - Нет, нет, - отбивалась Жаннет.
      Брызнуло пареным.
      - Нам уже срочно нужно наверх.
      
      ***
      
      Не понимает Кирьян Егорович по-французски ни черта. А Жаннет не слишком хорошо понимает и говорит по-русски.
      Не понимает также Жаннет, куда она влипла, втрескавшись в рус-ских мэнов с детективным хвостом, пошло тянущимся за ними аж из самой Сибири. А, если смотреть во времени, то хвост рос с самой кро-вавой гражданской войны в мире (если не считать эпизодических воен-но-китайских междоусобиц, подобных экзотическим и притом лекар-ственным развлечениям), то есть с февральской революции в России от одна тысяча девятьсот семнадцатого года.
      - Бим, а ты фамилию Жаннеткину прочёл?
      - Нет, а что?
      - Неибисзади, вот что!
      Бим не поверил. Он снова водрузил на нос очки, прочёл по слогам и захохотал бесовским, а он (у пьяных бесов) глупее некуда смехом. Чуть не подавился насмерть.
      - Любопытная мусульманская фамилия. А всё равно она девка клас-сная. Я б такую...
      - Своей фамилией бы поделился? Наследства бы сложили и стали бы богатыми?
      - Ха-ха-ха. Да, у меня много наследства. Два кругленьких наслед-ства и донжон посерёдке.
      Непростительно кушать немытые яблочки. Его мозг совершенно иссох. Его мозг уплывает на необитаемый остров. Какое наказание ему подобрать? Дома у него никого нет. Он не похож на квадрат. Пожалуй, оба излишне грубы, но веселы как никогда.
      
      ***
      
      Французы по поводу крокодилов от меткой адвокатуры Порфирия Сергеевича - великого сибирского путешественника во все времена и волосатого в перерывах, ошалели начисто, навсегда отлипли.
      Вот и выходит, что всего лишь на секундочку занудному романисту Туземскому - Чену Джу приспичило отстранить Бима, двинуться к фэнтези и вставить уже дома в свою солянку героя-крокодила и тут, ё-моё, такое началось! Лучше бы ему это просто померещилось.
      То ли крокодил, то ли человек, - назовем его, не мудрствуя долго, - Чек-энд-Хук из страны Фэнтези, просто и буднично, как мелкое ночное наваждение, преследовал героев в пути следования. Одним он читал нотации и отбивал женщин, другим не давал пить спиртных напитков по ночам, и вообще издевался, как хотел. В отсутствие бродяжек успевал гадить их простыни и полноценно имел разнопольных служащих отеля.
      Мог исчезнуть в тот момент, когда, набравшись храбрости, кто-то из сочувствующих путешественников готов был задать вопрос: - А кто ты, собственно, таков, зачем прилип, что от нас надо, есть ли билет и вступай в долю, раз уж так хочешь общаться.
      Ксан Иваныч, кстати, Чек-Энд-Хука в багажнике не видел и ввиду собственной подозрительности готов до сей поры опровергать Бима с Туземским по поводу реальности существования хоть Чека, хоть Хука, хоть с Эндом вместе. Он утверждал это на каждой пиар-встрече и встречах с писателем на родине. После написания и публикации то ли антихудожественного туристического отчета, то ли литературного про-изведения, такого добра организовано было хоть отбавляй.
      Малёха - этот парень себе на уме, тот, может статься, Чека-С-Хуком и лицезрел, но никому про этого не рассказал, даже по приезду - своей маме. Когда покуриваешь травку, во-первых, мало ли что может померещиться, а во-вторых, чутким нашим врачам усадить в психушку молодого человека на основании его невинных фантазий - как раз плю-нуть.
      Так что, Малёха этот, будет стоять на своём: не видел он никаких Чеков и Хуков ни в багажнике, ни на мосту в лукашенско-польском междурядье. И денег ему никто не вручал. Если какие-то пёстро-зелёные плюхались с моста в Небуг рядом с ним (а табличек "купаться запрещено" в межпограничном пространстве не вывешено), так это Дело этих Пёстрых, а вовсе не его.
      Доносительством Малёха не занимается с самого школьного дет-ства.
      Последний честный донос по поводу курения девочек в мальчико-вом туалете был строго осужден Софьей Тимофеевной Стоптанной-Задник - учительницей литературы и русского языка, а в детстве люби-мой дочуркой партизанского отряда Оселедца Гарькавого, орудующего по железнодорожной части в Малоросских Пущах. Говорят, пускали по ошибке (поначалу, конечно) своих.
      Об этом дальше. Хоть оно и не имеет отношения к этому путеше-ствию.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.7 НЕСЫГРАННАЯ ПАРТЕЙКА
      
       Теги иллюстрации:
      Недобитыш на вершине острова, вертолёты, убитые киты, Гарькавый - партизан, штурмующий немецкий самолёт
       евяностолетний немецко-русский генерал-интендант Недобитыш, теперь обыкновенный мафиозло, опекающий говяжий и кенгуровый промысел на восточных побережьях некоего какого-то моря, и проживающий ныне в самостоятельном от бриттов государстве Австралия, в многоэтажном, донжонистом замке на вершине купленного обломка компактной горной гряды. Скала, в свою очередь, располагается на острове Татч, что находится в оптимальной удаленности - то есть в шестнадцати морских милях от порта Аделаи-да.
      Сообщение острова с материком обеспечивается исключительно на вертолетах, которых у скромного на психические выдумки генерала-пенсионера квартируется всего-то навсего три-четыре единицы. Все - дешёвые стекляшки, кроме одного с маскированным под радиоантенну пулеметом и трёхмиллиметровой бронью цвета бамбуковой стружки. И все хлопоты ради того, чтобы не вызывать у любопытных копов излиш-них подозрений в любви к малолетнему полу и к его трассирующим фейерверкам, попадающим отчего-то чаще всего в отбившихся от кито-вых стад жёлторотых беспризорников.
      К нравственному департаменту после оснащения его за госсчёт но-вейшими компьютерными игрушками у генерала претензий совсем нет.
      Недобитыш слыл добросердечным малым, в своём роде - размножи-стым Арлекином, наплодившим в своём родоместье десяток-другой де-вочек - Синеглазок и Мальвин и столько же смышлёных мальчишек - Незнаек и Буратин, снятых как разлихой урожай с пяти любимых и га-ремистых с виду жён, честно и дружно проживающих одним большим и беззаботным австралколхозом.
      С некоторых пор Недобитыш шибко недобрым словом стал отзы-ваться о славнодостойном и живым ещё русском противнике по фамилии Гарькавый.
      А до этого, объявив амнистию давнему военному противостоянию, Недобитыш удосужился пригласить его к себе в гости, обещая оплатить билет в одну сторону, обеспечить стопроцентное пожизненное иждивен-чество и, по желанию, гарантированно обеспечить проживание в его замке на должности завхоза. На это он получил исчерпывающую по простоте текста телеграмму: "Пошел нах тчк".
      В другой раз Недобитыш предложил Оселедцу Гарькавому сыграть партейку в шахматы по интернету. С одним условием, что если бы полу-чилась ничья или победа Недобитыша, то вечная распря должна была стать забытой навсегда. Получил он аналогичный ответ. "Пошел в ик тчк". Только вместо вполне обоснованного русского "нах" почему-то был непонятное "в ик". Это было уж чересчур туманно, так как известно, что обычно посылают в "п", или на "х", но никак не в "ик".
      Недобитыш отнес возникшую несуразицу на счет видоизменившего-ся за много лет русского языка.
      Но тайный ларчик открывался как всегда в детективах по-другому и элегантно просто. Антигриппин. Чёрная метка. Чёрная карта. Выпей, тварь, и будешь счастливым, хоть ты и не порномодель.
      
      ***
      
      Гарькавый любил шахматишки грешным делом и ради этого, слегка покумекав и одурачив глуховатую супругу, прихватил денежный запас, сколоченный на грядущие похороны, и, наплюя на войну, решил партей-ку всё же таки отыграть. В телеграмме слово "ик", по мнению небогатого бывшего партизана, должно было даже для хилого умом изображать сокращенно "интернет-клуб". "ИК" в родном под-Иванофранкивским селе, - что в предгорьях краснопартизанских Карпат, - находился только на крытом базаре имени Мыколы Васылынюка - главаря сибирской банды золотоперевозчиков времен послегражданки, в сыроватом подвальном помещении. То был бывший туалет, подрезаный частично за ненадобностью писанья-каканья покупателями (эти все дела частным лицам якобы надобно совершать дома), но частично сохранивший прежние ароматы и соответственный имидж.
      В интернет-клубе с Гарькавого потребовали индивидуальный кли-ентский ИП-адрес, чтобы перечислить счет на него за скайп, без которо-го Оселедец просто не сможет существовать. И вообще не понятно, как это без скайпа он ещё живой.
      В это время в клубе сломалась динама и погас свет. Послышались крики и ругань клиентов.
      У кого-то улетел курсовик, кто-то не успел закачать порно на флэшку, кто-то потратил два ура на розыск нужного мыла, а тут всё пропало гаком, а он не успел заклепать комп.
      Кто-то, самый крикливый, почти дошел до верхнего уровня и теперь надо было активизировать начало, а это ещё никому не удавалось, кроме него, а у него ещё было целых пять секунд в запасе, враг уже был на прицеле и со спины. - Кто теперь ему поверит?
      Девочка разговаривала по интернету с мальчиком и должна была ответить на важнейший вопрос: " я тиба хотцу а ты са мной будисш ыбстыса?". Теперь он подумает, что она ыбстыса не хочет и уйдет к другой. А она может ыибстыса не лишь бы как, а всяко и разнообразно. У таджикского малчыка - с его слов - богатый родитель за границей. А у малчыка сефон и крышка от унетаза в общаге. "Папа, Унетаз твой одын на вэс карыдор. Дякую".
      И так далее. Динама попортила много судеб в тот вечер.
      Что означал весь этот водопадный поток современных слов, Оселе-дец Гарькавый так и не понял. И потому, растопырив руки и скребя по вонючим голышам стены (круче отделки тогда не было), пробрался наружу.
      Рюмку коньяка он хлобыснул в пивнушке "Изба-читальня". - Ха! Харный напиток!
      Поглазел на развешанные экспонаты, изображающие времена со-ветско-украинского быта, поздоровался с саимоваром, подёргал за вы-пуклые усища всих славних запорижцив, что сочиняли в толпе таких же гарных молодцов письмо султану-паше.
      - Ни одной медали с войны! Ступку не вспомнили, а как он Бульбу сыграл. Это что за портрет? Неужто Бандера? Оселедец плюнул в Бандеру, за что получил первое предупреждение. Последовало оно от обтрёпанного рябью панка с торчащей из лысины конской гривой, с кожаном на хряпке и с выгравированным на лбу чернильным трезубцем. Надинамленный оселёдцевым кулаком панк незамедлительно улетел. Прислонившись небритой щекой к плинтусу, он блаженно заснул и оклемался только утром.
      - Медь самоварная не чищена.
      Почитал старинные газетки - "Правду" и "Украинского Комсо-мольца".
      - Есть ещё смелые люди в хохляндском королевстве.
      Сплюнул. - Демократия. Все уживаются нормально. Никакой сти-хии. За что русские на нас так злы? Крыма жалко? Нахрен им Крым. Корабли есть и хватит. Аренду продлим без вопросов. Недвижимость со временем дорожает. Защищать наше море не надо. С НАТОй разберёмся сами.
      На чай Оселедец тратиться не стал, а повторил коньячку.
      На выходе треснул в глаз шумного и оборванного молодого русско-го проходимца с осоловелыми глазами и мешавшему прочему народу держаться за перила.
      Тот подмигивал, будто нервный и всё выпрашивал какой-то дури. - Дядя, дядя, - твердил он, прыгая бровями и поправляя гипсовый ошей-ник, - я знаю город будет, я знаю саду цвесть, когда такие маки в твоей заградке есть...
      Лёжа и размазывая грязь по лицу, он пел уже другую, революционно юродивую песню про кулака, к которому скоро придёт расплата за ги-бель Павлика Морозова. Начал петь третью, где вместо мака вторым номером рисовался чеховский крыжовник.
      Треклятый костыль спрятался за поломанной ненадобностью.
      Гарькавый ушел с базара, ошеломлённый внутренней и уличной те-перешней жизнью, далеко убежавшей с тех пор, как он в последний раз был на рынке. Ушёл в плане шахматишек по интернету несолоно хле-бавши, зато сэкономив на том половину погребальных деньжищ - своих и старухиных.
      
      ***
      
      Недобитыш допытываться до врага дальше не стал.
      Партейка так и не была сыграна.
      Все прошлые обиды дополнились ещё одной - уже современной и, похоже, на все оставшиеся времена.
      - "ИК", вот тебе "ИК"! Бабах! Вот тебе. Тресь - в район груши, где по идее должен бы находиться прищуренный шрамом глаз Гарькавого.
      Недобитыш неплохо боксировал левой. Правая осталась лежать на краю полевого аэродрома, срезанная злодейским осколком в сорок пя-том году. Во время посадки фоккер-вульфа, присланного для эвакуации немецкого штаба, по отступающему немцу злые партизаны открыли огонь. И, кажется, в толпе партизан мелькало командирское лицо Осе-ледца Гарькавого.
      - Герр Матиус! Эй, где Вы там?
      Подбежал Матиус Корнелиус. Мафиозло Недобитыш попросил свя-зать его со спортотделом Сатурна в Мюнхене.
      - Закажу грушу с лицом этого сволоча Оселёдца и буду по нему каждый день колошматить левой и обеими ногами. Где у нас преподают карате? Сколько стоит Джеки Чан, а Рыжик?
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      Ингр.8 COITO A TERGO
      
      Теги иллюстрации:
      Издатель в петле
      
       алёхин поступок (тот давний) был разобран по полоч-кам его батей в домашней архитектурной мастерской-кухне. Разборки, к Малёхиному фарту, окончились без участия ремня. (В таком возрасте этот учебно-учительский предмет обозляет). Ксан Иваныч ограничился всего-лишь устным, но зато суровым отцовским порицанием.
      Значительно позже - в первый же день каникул предпоследнего класса - деяние Малёхи было проанализировано злопамятными мальчиками и девочками в школьном сквере, им же специально отключенном от электричества. Сквер за памятником Орджоникидзе. Метод наказания - русский Линч (в тёмную, с одеялом, но без колпаков).
      После "скверного" анализа Малёха с горя и от обиды на мир бросил курить одухотворяющую траву и временно перешёл на сигареты.
      
      ***
      
      Кирьян Егорович 1/2Туземский - простой констататор всей этой ис-тории с путешествием. В случае на французской барже он даже не имел диктофона - сдохли батарейки. Работали бы батарейки - могло бы кон-читься совсем по-другому.
      Кого ещё он мог напугать чудовищем (теперь мы знаем: его зовут Чеком-и-Хуком), если он пишет книгу для одного человека, а именно для его товарища - Порфирия Сергеевича Бима? Да никого, даже самого Бима. Бим видел больше, Бим всё знаёт, он в тайном сговоре с предате-лями и шпионами. Знает он почти что всё и почти с самого начала, а именно: с мотеля под Казанью, где впервые в жизни нечаянно попробо-вал дури и когда с дури на него наехал паровоз. Кирьян Егорович про-тив Бима - ссущий ангел. Он первоклассник на бабушкиной кухне и во-рует исподтишка пирожки против выпускника кулинарного техникума, который "сдвинься бабуля, я сам".
      Бим решил сам, без всяких подсказок со стороны Кирюхи Егорови-ча, что в рот воды наберёт и не станет подсовывать ему варианты разви-тия сюжета. Книга много потеряла. Теперь она рискует никогда не стать бестселлером.
      Всем несостоявшимся читателям и читательницам книжное завле-калово К.Е. совершенно безразлично: они опуганы и увлечены телеви-зором. Была бы такая возможность, они бы клали телевизор под подуш-ку. Но японцы тормозят, и свёртывающиеся в рулончик телевизоры-подушки в массы пока не запускают. Телевизор-подушка для Кирьяна Егоровича как писателя - вреднющий конкурент. При необходимости он возглавит против подушки демонстрацию протеста и станет подсо-вывать в качестве подушки мягкие свои безобложечные чтива-солянки с ингредиентами. Умственная еда. Самая смешная загадка века.
      Может, с точки зрения наивного Туземского, крокодил в качестве героя, это и есть тот самый настоящий хоррор, которого так не хватает русской литературе? И он только по этому решил поддержать традиции крокодилов, эталонно встрявающих в романы? Может оно и так. Но, отчего же тогда этот самый крокодил так не кровожаден, словно невин-ная вырезка из одноимённого журнала? Отчего он мало пьёт, мало ку-рит, не лезет в драки, не насилует заблудившихся в Африке детей? Он аккуратен в быту, по крайней мере на первый взгляд Он модно обут-одет (100%), поддержанный Ченом-портным. Он складно выражается и политически вроде бы корректен (обратное не доказано). Зачем он зани-мается поддержкой сознательности таких пустоватых и нашенских в доску путешественников, словно с цепи сорвавшихся в заграницу? И совершенно втихушку, не радуя читателей очарованием деталей, шпа-рит и шпарит по взрослому всех попадающихся на пути женщин, кото-рые на самом-то деле предназначены Туземскому и Биму. Зачем? Поче-му?
      На взгляд каждого состоявшегося самиздатовского критика, а их ты-сячи, дорогие читательницы, это вовсе не хоррор, а наивная, сентимен-тальная и дешёвая подделка. Плакать хочется от такой литературы, которая без секса и папиросного запаха бумажных вульв!
      За настоящим хоррором, - советует автор, - обращайтесь в Самиз-дат! Хоррора в самиздате почти - что столько же, сколько и херровой прозы. Полновесного - живее всех живых - хоррора, достаточно в на-шей с вами автобиографической действительности. Хоть в доярочьей, хоть в дамской.
      Зная, чувствуешь себя всемогущим. За всем этим стоит фигура. Ко-митет не знает, а то бы заинтересовался. Читатель, никому ни слова!
      
      ***
      
      Извратимся ещё.
      Этот, так называемый роман, сказка, небылица абсолютно непости-жимого жанра, как раз и составляет весь тот стандартный, вынутый из помойки, благоухающий синонимами, намёками, историческими вы-держками и полустраничными деепричастными оборотами букет будто бы начинающего, а на самом деле просто до поры сидящего в подполье писателя-графомана. Таков его план завоевания публики.
      
      "Первым же своим "произведением" писатель пытается взорвать самого себя, потащив за собой совершенно невиновное в этом писа-тельском кошмаре читающее землячество в чёрные дыры прожорливого и бездарного, полуземного и тупого - без грани тонкого английского юмора - кишащего человечеством космоса".
      
      "Из Интернета"
      
      ***
      
      На совет ввести в сюжет взамен всего этого дерьма любовную лири-ческую линию, дать больше географических и культурных сведений, вычеркнуть вульгарщину и ограничиться двустами страницами, в пер-вого издателя швырнули потёртым портфелем, набитым очередной пор-цией макулатуры. Походя вспомнили Жюля, потом Верна, и послали искать какого-то Хоя.
      Издатель не отказал себе в таком удовольствии. Про то, что, напри-мер, тот же Жюль с приставкой Верн, трахаясь с наукой, прекрасно об-ходился без любовной линии, он специально и во вред Чену Джу с Ту-земским забыл.
      Однако издатель совершил две ошибки. Прежде, чем окончательно уйти на поиски Хоя, он через силу долистал низкопробное чтиво до нижней корки (небесплатно, естественно). И, - второе, - отдал оное на рецензию своей супруге - профессиональному критику и литературове-ду.
      Ровно через год с тщедушным хвостиком несчастный издатель раз-велся с не в меру любознательной жёнушкой, защитившей на почве ука-занного чтива диссертацию и положившей якобы случайно псевдотруд псевдописателя под семейную подушку. Зачем?
      Перед тем, как засунуться в петлю, честный издатель посоветовал бывшей жене окрестить злополучный псевдотруд "романчичеком", а ещё лучше "солянкой" (а где есть солянка, то там, соответственно, нахо-дятся её ингредиенты), открыв тем самым свежеиспечённые формы по-вествования. И, всвязи с этим, порекомендовал подправить диссертацию. Его угрюмая мотивировка была следующей: - для настоящего романа слишком много чести. Для журналовидной солянки сойдёт.
      А псевдописателю - странное дело, право, - чокнутый какой-то из-датель - короче, на основании прочитанной очередной версии - изда-тель тут сбился со счёта - рекомендовал вернуть и снова ввести в повествование прекрасного персонажа чудовища, которое всю Россию проскучало без дела в багажнике. Посоветовал определиться окончательно с количеством голов и фамилий, ибо головы, скача по главам, то терялись, то отыскивались снова.
      Псевдописатель - непонятно из каких соображений, может из ка-приза, а то от лени, - для начала показал чуду-юду народу. Заинтриго-вал. А потом попросту выкинул его то ли в Небуг, то ли в Северное море как бесполезный груз. И начисто забыл.
      Ввиду приближающегося конца света и сохранения для прочих по-колений этого учебника глупости и сквернословия, честный издатель единственно, что мог обещать, так это перевести весь текст на глиняные таблички.
      И исполнил это. За свой счет.
      "Для нового Адама, наилюбопытнейшей Евы и всех последующих отпрысков, а также для детей, внуков, правнуков и праправнуков по-следних - будущих засранцев, пердунов и путешественников по новому миру" - такие слова он выбил на первой табличке.
      Радиоклуб для дураков. Вход ниже.
      
      ***
      
      
      
      чтиво 3. В БАВАРИЮ БЕЗ АВАРИЙ
      -----------------------------------------------------------------------------------------------
      
      -----------------------------------------------------------------------------------------------
      
      Ингр.1 БАВАРСКИЕ СТЕПИ, КЛОПЫ, ДРАМ-ЭНД-БЭЙС
      
      Теги иллюстрации:
      
      Немецкие школьники, врезающиеся в дуб, по степи несётся наше Рено с 4-мя путешественниками, удручённый Чехов, пишущий "Степь"
      
       роде бы снова к предисловию... Надоел! А вроде бы и нет.
      Чен Джу (он - псевдоним, критик, самозванец, сволочь, но не пидо-рас!) в очередной раз пробегает по тексту Кирьяна Егоровича. И вот что он видит сквозь лупу времени:
      Он видит Туземского в пути, и видит Туземского, сверяющего тексты с происходящим за стеклом колымаги. Рядом Порфирий Сергеевич Бим. Туземский советуется с Порфирием Сергеевичем Бимом. И уже вдвоём в пригоже французском режиме дежавю они критикуют начатое произведение Туземского К.Е. - вероятного (?) потенциального (!) бу-дущего (?) скорого уже (!) беллетриста и прозаика всех скучных времён и зауральских народов. Под зауральскими народами, естественно, подразумеваются народы по обе стороны Урала от Гольфстрима до Камчатки. Южная Азия и Ближний Восток по боку: им наше пивное чтиво не интересно.
      - Нет, всё-таки это относится к началу.
      Решают они сообща. Хотя, поначалу Бим в числе других глав пред-лагал выбросить и эту: "Это лирика. Нах её".
      (Флориану он давно простил за штаны и за особо франко-эротический поцелуй пса. И стал отмечать уличных собак на предмет усиления образа).
      - Ты бы отдельный романчик написал бы такой "Поцелуй пса", -говорил он поначалу. А ты их (Флориану с Жанчиком) вставил в нашу Европу (после путешествия она стала нашей, так как взятой - или поко-рённой) и тем потеснил.
      - С чего она наша? Она европейская.
      - Все теперь отвлекаются на "поцелуй", а нас в Европе не замечают. Вот почему.
      - Зачем мне целовать пса?
      - Чудак-человек! Я про имя существительное, а ты мне тут глаго-лишь!
      - Не осилю "Поцелуй Пса". Лучше про Клопов. Они займут меньше места, они всегда под ногой, под одеялом, ходят со мной на работу, че-шут пятки, щекотят грудинку, подсказывают сны и вообще умны, при-способленцы и загадочней. Вот хочешь, я тебе выдержку прочту?
      - Давай, только не томи долго.
      И Кирьян Егорович, повеселев разрешением на манер роженицы в застенке, стал зачитывать.
      
      "Каждый зашедший на территорию лаборатории Наска это наш гость. Он не испортит Наску. Ему там скучно. Мы не подвергаем его испытанию, как сделали бы с любым другим изучателем наших линий. Они тупы и мечтают найти в линиях следы инопланетян. Мы поначалу не трогали даже Марию Райх. Хотя она-то и завела пружину. Так же было, отец? Ты же не обманывал нас никогда? У тебя от неё осталось хорошее впечатление? Ты же не знаешь её группы крови, верно? По крайней мере в нашей библиотеке её пробы нет. Ты с ней пытался нала-дить контакт? Знаю, пытался, но не насиловал. Просто пробежался по бугоркам. Какой у неё номер лифчика? Я шучу, папа...
      
      (- Неплохое начало, - сказал Бим).
      (- Не перебивай, - сказал Кирьян Егорович).
      ...Мы - Исследователи, врачеватели, специалисты по эвтаназии, хирурги и посредники между параллельными мирами, тонкие ниточки между цивилизациями, разгадка общей эволюции и частных случаев деградации, постепенно обращающуюся в правило. В двух последних категориях мы недооценены человечеством.
      Для того, чтобы жить и развиваться, улучшая себя, нам нужно живительное топливо. Для этого мы ищем правильные вены и лучшие артерии. Без примеси наркоты, СПИДа, сифилиса и алкоголя. Наши предки - неумелые, скромнейшие приспособленцы и питались тем, что доведётся. Но честь и хвала некоторым из них: мы уважаем избранных за самоотверженность и готовность отдать свои жизни ради следу-ющих поколений.
      А мы - нынешняя модификация, избранные мыслящие нашего вида - не такие. Мы научились не только довольствоваться существующим положением вещей, а анализировать, делать выводы, а выводы резво (соответственно скорости наших ног и программ) претворять в жизнь. Мы теперь трансформируем себя сами легко и непринуждённо подобно человеческому детскому конструктору роботов-пугалок.
      Нам не нужны для этого тысячелетия.
      Тараканы бегут от людей, а мы терпеливы и настойчивы.
      И мы хотим выжить в условиях грядущего апокалипсиса, накаркан-ного людьми и молчаливо одобренного Создателем. Кредит на миллион лет вперёд. Это неприемлемо.
      Нас отдали на растерзание Дарвину, а мы вырвались из его плена, добавили своего - и вот мы свободны в выборе способов существова-ния.
      Мы формируем себя такими, какими хотели бы себя видеть после физической катастрофы людей.
      Мы обижены...
      (- Скоро закончишь? - спросил Бим).
      (- Я только на старт вышел, - сказал Кирьян Егорович).
      ...Долгая Эволюция, не согласовываясь с нашими глобальными инте-ресами, почти лишила нас крыльев, которые когда-то у нас были.
      У нас есть враги. Когда-то они оттеснили нас с зелёных массивов, и мы примкнули к животному миру и заодно присосались к строптивому человечеству.
      Это долго оставалось нашей нишей.
      Но тут у нас были конкуренты. Теперь мы оттесняем наших бывших родственников от наших передвижных кормушек.
      Люди, воюя между собой, научили нас кое-чему.
      Мы жёстко и не смущаясь переступим всех, кто станет на нашем праведном пути!
      Мы подобно их крестоносцам понесём нашу правду отсталому че-ловечеству и нашим предкам, которые теперь нам враги, и презренному быдлу, жующему траву, человеческие посевы и даже жрущих подобных самих себе.
      Наше семейство так не делает. Мы сильны объединением себе схожих. Наша правда заложена в нас самих.
      Подобно человеческому Кресту мы несём с собой шприцы, выбросив никому не нужные флаги, мы в себе и на себе тащим пулемёты, газовые яды, анестезию, всё встроенное в наше тело. И, будьте уверены, мы применим их по назначению! Мы не хотим человечеству боли. Если оно умрёт от нас, то безболезненно, как и полагается при справедливом отборе"
      
      - О! О! О! Это всё, что ты написал? - заверещал Бим, когда Кирьян Егорович только набрал воздуху, чтобы читать дальше. - Вербером тут ни на грамм не пахнет.
      - Причём тут Вербер? Я и не пытался...
      - У него муравьи сознательные.
      - Нет, это из второй части.
      - А из первой что?
      - А вот:
      (Да тьфу ж ты ...! - в уме матюгнулся Бим).
      "...Ена пресквозила сквезь грови-пеле, по-ведимому в тет а тет мемент, кегда я, ю-влёкшись розглядыванием пойзажа, крютил щю-польцами ве всо стереоны, ностроифф феки но пёнарамный вед. Творь Е2-Е4 соло на кесмолёт, ебо длё таго, чтёбы остествоваться соме себой, ой топерь но хвётало тёготения плэнэтэ Зем-Ля. И ене барагте-лось в среде меохо тяхетония, кетерое, как вы пенимаете, ничтежно мало.
      - Куда ш я пепал? - скасал йа на фсякий злючай крылётному сезда-нью, везмежно и видимо расвед-Чику, совшему так нагально на прие-станевившем звеё круге-об-вращоние борту меой Торелки. Творь, расвед Чик ли, накенец, есвоилось, зоцепившись за плажку жафа, и зоо чириколо неис-вестьную мне моледию в емерзитольном сред-nem дио-pesonЕ, ностелько морзком, что мне прижлось в ея вой дебавить уль-трос-WFука. Творь, по-видимему, херлепанила земную посню, посню радести и удивлония.
      Земля-Не непремонно етой посньею прифетстфефали меня, как песланца еней цивилисасии, ефстофственно, херазде белоо расвитой, чом эта дрянзкая, еля развивающаяся из-за какохе-то их мумника Чарлса Дарфина, плоnetа (плэнэтэ). Уж йа-то поред пелётом зоглйанул в телефизию фремени. И чо ш вы думали! Хочь и бздюлина небельша, а дак всё рафно видать пьезоброжение. Бог Ой-Ох! чте ш я там увидал? А то, што в первыг строкаг ех гепотез так называомего расвития чо-левечоства, торчит этод самый Чарлс Дарфин. Хрё с ним, с этим Дар-фином..."
      
      - Чёт я нихрена не понял, - сказал Бим и почесал за ухом. - Кроме Дарвина. Причём тут Дарвин и клопы? Ты с ума это... не стронулся? И что, блЪ, за язык. Ни хера не понятно.
      - Откуда ж мне знать! Я люблю Дарвина. А этот язык - марсианских клопов.
      Вот это замах! И планета качнулась, меняя полюса.
      
      ***
      
      Но Бим тяготеет к Псу. От марсианского языка и языка клопов его тошнит. У этих тварей языка нет. Они общаются запахом и ультразву-ком. Усами, в конце концов. Если таковые имеются. Может ещё какой потусторонней гадостью.
      Бим:
      - После! После. Сначала "Пса" пиши. Подумай, здорово же звучит? Лучше, чем твой марсианский. Ну не то, что его кто-то должен поцело-вать, а то, что пёс сам целует кого захочет, а потом ебёт активным ёбом. Классно же, да? Жизненно. Ты подумай! Соглашайся, Кирюха!
      Кирьян Егорович не согласен на такой крайний с ёбом поцелуй пса:
      - Попахивает зоофилией. Я с этой темой не знаком и не хочу... Рас-сказывали мне... армянин... с козами... с овцами... Детство тяжёлое, поля, выпасы, месяцами один... Кстати, он мне пятнадцать тысяч...
      - Чего?
      - Не отдал.
      - Отвянь от армяна! И бабло забудь навсегда. Нашёл с кого долг трясти!
      - Как же такое...
      - Поцелуй ему что-то. Догадываешься что? А "Поцелуй пса" от-дельно!
      - Нет, нет, нет. Отстань, а!
      С зоофилией покончено.
      - Гвозди усиль!
      - Пизджее!
      - Проверю!
      - Да ладно тебе!
      - Трахни кого-нибудь.
      - Не знаю, не знаю.
      - Книжно, не бойсь, не по настоящему.
      - Отвали!
      - Скажи жалко, что мы Вовку в Люцерне не убили. Для книги бы это было полезно...
      - Всё равно отвали. Может, его после нас грохнут, а из-за тебя сей-час на нас подумают. Ты это... с этими делами не шутят. Тут всё тонко... Смотришь же телик? Кого там на днях грохнули? Берёзового или Дуби-нина?
      - Осла моего дедушки, вот кого.
      
      ***
      
      Бим в затруднительном положении по отношению к нужности ба-варских степей. Потом соглашается. Жуёт карандаш - им он почиркива-ет в контрольном экземпляре книги, ищет ошибки с долготами:
      - Ладно, хэ с ним. Пусть пока побудет. Потом решим. Вдвоём ре-шим, ты не боись. Я помогу. У тебя всё-таки прав-то....
      - Побольше прав, - говорит Кирьян Егорович, - Гоголь-то всё-таки я, а ты всего лишь будто Белинский. Ну, намёк... Правильно? Бе-линский же не мог Гоголю запрещать, да же?
      - На Белинского согласен, - говорит Бим.
      Ему Белинский в кайф, хоть от права запрещать и голосовать спор-ные вопросы он бы не отказался.
      Далее Биму не нравится словосочетание "баварские степи".
      - Откуда степи в Баварии? Это что, степи? Так себе - лужайки в ле-су.
      - Бим, дорогуша, про то и речь: называется не степь, но смысл - то тот же. Земля делится на участки: часть заросшая это леса, боры, джунгли, а всё остальное - пустыни, прерии и степи. То, что ни то, ни это - саванны, перелестки. То, что ни вода, ни суша - болота. А твои лужайки в Баварии это то же, что степи у нас, только масенькие. Степь-ки! Степка с кепку, - понимаешь -нет!
      Бим насупился и молчит.
      Чен Джу доверяет Туземскому и прислушивается к Биму. Бим часто бывает прав. Батько Чен получает через Бима вредные Туземскому сиг-налы: кляузы и наветы. А Туземский ему - соперник. Главный Батько Чен получает оттуда сигнал и правит, правит... Туземский возвращает вычеркнутое обратно. Книжица тужится пёрдом, то толстея, то худея с каждым выплеском дурного воздуха из писательских кишок. Туземский как Плюшкин: даже пук сохраняет в баночках на случай авося. Авось - его флаг и контрацептив.
      Насчёт степи Чен согласен с Бимом, но то, что это ОДНАКО не лес, прислушивается к Кирьяну Егоровичу Туземскому. Тот всё-таки ближе к натуре. И он соглашается с Туземским: "Пиши, хрен с тобой".
      
      ***
      
      Ну и вот...
      Если не всматриваться в дорогу, а глядеть поверх неё, то и не пой-мешь: едут путешественники то ли по Германии, то ли по Родине. То ли это происходит сейчас, то ли тогда.
      Степь - лужайки. Дорога. Трава. Отары. Одна, другая. Стадо у них, у нас тоще костей коровёнка. Невесело как-то. У кладбища чуть ра-достнее: там кресты и рябины. Ассоциации? Запросто: кровь и смерть, война, революция, злая царская Россия и ещё более сволочная Герма-ния.
      Тут же вспомнился малогабаритный стишок Алессандры Клок. Это, наверно, фрагмент из её русской жизни.
      
      За трактом даль,
      Луга, кресты.
      Светит фонарь. Там смех и слезы.
      Селянка с маскою мимозы
      Пешком припёрлась
      На сеанс.
      А там в разгаре декаданс,
      Рулетка, блядство на гробах,
      В кустах трусы и миллионы
      Мещанок с пулями во лбах.
      
      Все кресты на виду. Вернее их верхушки торчат из зарослей. Это у нас. А у них могильные камни с тонкотелыми просечёнными крестиками.
      Тут же в ход пошли имена и фамилии. Как тогда, и как теперь - ни-чего за сотни лет не изменилось. Природа и традиции - образования консервативные. Случаи и воспоминания - как традиционное подорож-ное развлечение; и это в салонах авто бодро продолжается до тех пор, пока кто-то не осечётся, вспомнив о чёрте, сглазе и накликушестве. Или пока самому водителю не станет страшно.
      Тогда он бодренько прикрикивает на орущих и перебивающих друг друга пассажиров.
      Азартные, вошедшие в раж пассажиры забываются в поисках хлёст-кого аварийного случая и забавных поминок, которых в их памяти пруд пруди.
      На возу и в бричке проще. Там можно пугать людей и пугаться са-мому до самого вечера, и никому от этого худа не станет. Лошадушка добредёт сама. Ею не обязательно управлять. Она знает направление пути, час и место бивуака. Она довезёт седоков голодными, но живыми; а как добредёт, то без подсказки остановится. Встряхиваясь крупом, вы-пучивая медленные глаза и кося глазами из щелей-шор орёт ржаньим голосом: "Очнитесь, путешественники. Кто помоложе - спать, осталь-ные к костру! Жрите, ссыте и рассказывайте теперь свои бредни хоть до утра". Современные автомобили умом и чутьём лошади не вооружают. Мир наш железный. Железо медленно поглощает цивилизацию, берёт её в плен. Силициум не в моде, а его хоть задом ешь. Синтезировать из песка почву ещё не научились, превращать кристаллы в биологию даже в мыслях нет. Все силы направлены на самоуничтожение: вот так высо-ка нынешняя культура!
      На автобанах придорожных крестов нет, так же, как и рекламы. Ре-кламу на автобанах читать ни к чему - там скорость даже в правом ряду - читайте знаки, если вам скучно. Так ведь и скучно! Ещё бы не скучно! Засыпаете? Вон с трассы. Врезались, шина лопнула? Пожалте за сплош-ную черту и звоните в скорую помошь, если вы в России. А если в Гер-мании, то в ADAC. Жёлтые ADACы понатыканы в Германии на каждом километре.
      Книжка надоела - бросайте её! Не под колёса! На диван, на сидуш-ку, подальше, чтобы позже извлечь и дочесть, честь, честь ей, прочесть, счесть, съесть её, сожрать - книжку!
      Отдельные кресты по единой русско-немецкой традиции имеются. Но в Германии они только на ландштрассах, пристроенных к дубам. Смертельные дубы специально стоят на поворотах, чтобы ловить свои-ми деревянными руками бешеных школьников, торчащих головами и ногами из мерсов. Чтобы крушить их бумбоксы, нарушающие природ-ный покой и программу сельской идиллии.
      Из фольксвагенов белые немецкие косточки торчат гораздо реже, потому, что фольксвагены у молодых шулеров и шулерин сегодня не в престиже.
      Господи... прости...
      К германским чёрным крестам отцы и матери самоубиенных деток присовокупляют свечки, кадят дымом, пряча их от дождя, ветра, отдавая на милость Христа, прося прощения богова под крашеными по старинке латернами.
      ...прости, прости.
      В Руси крестов поболее, и чаще расставлены они не у дубов, а в ни-зу трасс, под тополями, у кустов, на пустом месте, где когда-то лежало колесо, тело, оторванный рукав; в некоторой отдаленности от пустых обочин. Ввиду отдаленности крестов от города, и сложностью их посе-щения, родственники снабжают кресты долговечными пластмассовыми венками на железных прутьях и крепко-накрепко прикручивают их к основаниям.
      Почему происходит вся эта вакханальная статистика и всё плотнеет сеть разреженной покамест кладбищенской красоты? Ответ по-литературному прост и банален: скучно русскому без быстрой езды.
      Над последней расхожей и великой фразой, определяющей одну из верных сутей русского человека кто только не издевался. Больше всего над ней надругивают сами русские. Взять, к примеру, новорусского классика постмодернизма писателя Пелевина: "Какой русский не любит быстрой езды Штирлица на мерседесе в Швейцарских Альпах". Ловко сказано, хороший каламбур. Литературный бог прощает Пелевина, как самого себя. Простит и тысячи других, использующих эту фразу в при-митивных целях: тривиализация, превращение древних клише самоосо-знания в шутку, в блеф-блёв (войны бы всем вам в назидание), выделе-ния на этом фоне себя - такого умного и свободного. Вот и наш графо-ман туда же. Только длиннит и нудит, раздевая ум, повторяя ошибки гиперклассиков, только извращает слова, повторяя ошибки классиков литературной перестройки.
      ...Эта набившая оскомину фраза возрастком в пару столетий навсе-гда вписана в список главных отличий русского человека. И, если некто русский вовсе и не желает быстрой езды, то опознавательное правило Гоголя обязывает его к этому.
      Современный молодой русский любит пугать встречных и задирать обгоняемых; немного завидуя чемпионам и насмешливо поглядывая в зеркальце на отставшие "копейки". Они не читали "Трёх товарищей" и не знают как отомстить и насмешиться, всего лишь навсего затолкав в копейку мерсовский мотор.
      Немецкие молодцы обожают шутковать над друзьями с приспу-щенными штанами и подбадривать подружек с задранными юбками, дрочащими друг дружку, кричащими и истирающими своими юными задницами кожу задних сидений.
      Пожилой русский с далеко не изнеженной задницей, всё равно не любит кочки и гололёд, хотя при живом раскладе и при перелёте маши-ны через заснеженный кювет, имеет место быть приятный самовыпрыск адреналина.
      Приятно крутануть волчком на заморозившей свою асфальтовую кожу трассе.
      Особенно волнителен и прекрасен двойной обгон на встречке с неожиданно появившейся из-за бугра многотонной фурой.
      Русские не любят автосервис, дорожную науку, больше всего нена-видят мздоимцев в кустах.
      Немцу этого никогда не постичь, но, тем не менее, даже взрослый русский крендель (и новорусский тоже) пуще всего любит дорожную рулетку. В барабане у водилы шесть пулек. А это восьмидесятипроцент-ный шанс на выживание пассажиров, не исключая водителя. Это не ма-ло. Весело гнать авто с револьвером у каждого виска и постоянно кру-тящимся в нем барабаном, заведённым одновременно с нажатием педали впрыска газа. Щёлк-щёлк: осечка-осечка.
      Гусарят русские кренделя и богатые феминистки, и сеют они раны и насильно раздают костыли по дорогам, отнимают почки, рёбра, ключи-цы, зубы, зацепляя отточенными косами, кувалдами, прессами скромных встречных людишек, не успевшими даже выпучить глаза за секунду пе-ред аварией, гробят нормальное человечество с ровно уложенными по полочкам здравым мозгами. А заодно рубают насмерть поперечных неудачников, как мертвящий снег себе на голову выруливающих из-за угла.
      Он видел и слышал, о том и свидетельствует.
      Опять степь. Баварская ли, русская, машины, кони - всё едино. Не было б встречных возов - умереть бы и не подняться. Смотреть не на что. На возах - стога, на стогах - бабы. На автобане, ихдойчмать, блескучие возы другой стороны проскочут за железякой - сто пятьдесят встречных плюс сто пятьдесят наших. Да хоть бы и два по сто кэ мэ, всё равно не успеть разглядеть ни любопытной поклажи на крышках, ни подивиться старушке, выстрелившей остатком мороженого в загородку. Не увидеть толком ни девки, совершающей маникюр на дрожаще вертя-щемся руле, ни сложить бабских их глупых лет. И нечего поделить по-полам, чтобы определить средний возраст лихих обладательниц немец-ких штурвалов.
      На своём возу - родные в доску тюки. Там шерсть (шмотки) для продажи (для пользы). Значит, обратная дорога пройдет без тюков в первом и втором случае, зато с подарками супружницам и коллежницам, и в любом случае трасса непременно пройдет через кабак. Это радует, но ненадолго. И не всех. Штрафы и промили в Германии значительно кусачее русских.
      Кучеру - шофёру скучно вдвойне. Кучер трезвее, чем мужик на ше-стерике, пристроенном на фронтоне далёкого столичного театра. Одна рука театрального мужика занята поводьями. В арфу на полном скаку с одной свободной рукой сильно не разыграешься. Москва далеко, и даже не каждый москвич определит в кучере красавчика Аполлона - лень задирать голову. А он играет, не смотря на неудобство и голость мрамора, бронзы ли. Три секунды, две, одна. Кто будет отвечать?
      Современному и пожилому Аполлону за рулём Рено - папе Ксан Иванычу, сынок Малёха вместо арфы предлагает послушать с оказией редкий по совершенству драм-энд-бэйс. Драм-энд-бэйс - собственно-го, домашнего, Малёхиного приготовления, вываренного за годы тренировок на папиной мансарде в образец музыки. если это можно назвать музыкой. Рёв, бой курантов под ухом, мозги в курантах, там ещё басовый колокол. Так ты бьёшься в колоколе башкой, хоть тебя об этом никто не просил.
      Малёхин драм хорош первые десять минут; а в первые пять минут можно даже неосмотрительно смело сказать:
      "Гром и молния, Малёха... бля буду... будем... это шедевр!"
      "Скорость и драм в унисоне зудьбы".
      "Я бы так не сумел после трёх великих классов музыкальной шко-лы!"
      Ноты (если там кроме громкости есть ноты) начинают раскачивать салон в такт громам и молниям, несущихся из колонок, припрятанных по углам. Немецким школьникам в мерсах и даже самому великому компо-зитору Рамштайну такая свермощная сибирская музыка не снилась даже в канун октобэрфэстного перепоя.
      Папа и галёрка на основании первого прослушивания обвиняют Ма-леху в гениальности...
      И мужественно терпят следующие полчаса, а то и час. Жалко сби-вать птицу-мать, несущую пока простые, а в будущем золотонесущие рОковые яички.
      Малеху переохолонило от гордости. Он подумывает о победе над папой, над последним этапом засолки четырёх взрослых ушей, сначала оттопыренных музыкой, а затем отлетевших силой мегабаса за спинки сидений. Он вспоминает про теперь уже заслуженно приближенную по-купку колонок для окончательного усовершенствования прославлен-ного им в веках драм-энд-бэйса. Такое полезное приобретение в пользу фонда мировой музыки уж наверняка никто осуждать не будет.
      Напротив: если подвезёт, - подумывает Малёха, - то свежие и пока малочисленные почитатели-старички Малёхиного драм-бэйса ещё ста-нут нижайше просить дать им возможность помочь носить малёхины колонки от дверей магазина до места стоянки папиного рыдвана. И, от-талкивая друг друга, молясь на композитора Малёху, будут упаковы-вать их в багажник. Кинутся выкидывать свои шмотки, ставшими против колонок и гениальной Малёхиной музыки совершенно жалкими, нищен-скими предметиками, совершенно бесполезными для сладкоухого чело-вечества... В лице его, Малюхонтия Ксаныча, конечно!
      Но, горе рано поверовавшим в лёгкость победы! Ещё пара таких по-бед и от армии ни хрена не останется! Гениальный драм не вдруг, но в хлам начинает надоедать.
      Сначала будто ничего: бас ритмично колотит в уши и ты чувству-ешь себя героем прерий, попавшим в объятия океанского свежачка-мэйнстрима. Потом уши начинают постукивать по черепу, а бас будет обмолачивть кувалдами твои мозги. Далее мэйнстрим переходит в тех-стэп и ты, утопленный в кокаине нижних регистров, постепенно и труд-но начинаешь вспоминать другую музыку. Станешь не на шутку мечтать о немудрёных и волнообразных звуках арфы, перебираемой тонкими пальчиками чёрноволосой гречанки. Или, на худой, прикрытый листи-ком конец, вспомнишь о стареньком инструменте, навечно вставленном в руку обветшавшего под московским солнцем Аполлона. И сюда за-бралась Греция! Какая наглая, какая заразная национальность эти греки!
      Но нет поблизости арфы (опять эта блядская арфа - никак без неё!) - она чугунная и зависла далеко, аж на крыше Большого театра. Не понять этого талантливого чудака Бове, штампующего одинаковых бо-гов в одинаковых колесницах в один и тот же исторически-художественный период. Архитекторы едут - отсюда и ассоциации.
      Зато Бове и его колесница пришлись по душе всем любителям крос-свордов, любителям заколачивать нахаляву миллионы, отвечая на во-прос телеведущих "А не знаете ли Вы, дружок, а кто это там на крыше, а что за звери? Точно кони? А четверик там, или шестерик, а может цуг?"
      Все знают, что лошади, но не цуг; и не все знают что именно нахо-дится в руках голого парня на крыше, и что там за жилочки-верёвочки кроме натянутых поводьев. Аполлон едет без палки как скейтбордист с наушниками, вцепясь в музыку.
      - А бронза, или (каверзно), может быть, там мрамор?
      Не мраморный, а тупо свинцом убитый Игорь Тальков заржавел в дисководе, не пришедшись по душе рьяным иностранцам: Ксан Иваны-чу со своим сыном Малёхой.
      В бричке Рено на заднем сиденье двое относительно весёлых людей. Они не за рулём, и поэтому им позволена сытность пива.
      За баранкой трезвый кучер. Он готов засунуть в пасти весёлых лю-дей каждому по стволу и шевельнуть пружиной спуска.
      Рядом с кучером.- попутный молодой человек. Это Малёха. Он нырнул с головой в бушующие волны самодовольного дримм-драма и поэтому по-настоящему счастлив.
      Разрешим ему уединиться, а сами попрёмся дальше. За каждым по-воротом там приятно раскрытая халатность на теле приключения, и со-всем уж охоланивающий призрак невнимательности переставляет указа-тели и прячется за камнем с биноклем. На траве винтовка с прицелом. Будет ли применена по этим?
      
      ***
      
      О чём это? О чём, о чём? Ага. Вот. О настроении.
      Читали "Степь" Чехова? Тоскливо. Какое скучное словоместо взято им для названия - "степь"!
      Да, степь это вам не прерия с ковбоями и не живописные джунгли. Ни тебе, ни стрельбы, ни Бегущего По Американской Дороге Кролика, ни таинственно белого рояля в кустах, ни особенной какой-то фабулы. Литератор, чем отличается фабула от сюжета? Ха, я тоже не знаю. Едут себе его людишки кто куда, везут с собой в бричке ребятёнка на учебу в город, едут себе, едут и едут. Балдеют скучно. Шерстится пыль в тюках, погруженных на возы лошадиного каравана. Цель для всех разная, но попутная и понятная.
      И наши туда же. Тоже едут, аж торопятся. Везут дитятку, только не на учебу, а за колонками в Гамбург.
      И все сопровождают Малёху, и все по этой причине тоже едут в Гамбург. Nachuy учёба! Двадцать первый век на дворе. Надо иметь пра-вильного папу. И хорошо иметь послушных попутчиков.
      Чехов... да что Чехов - были бы тогда колонки, глядишь, повез бы Чехов Егорушку вместо Тьмутаракани в самое пекло - в город Гамбург. Да только нахрен они тогда были кому нужны эти колонки. Хватало скрипок, роялей и духовых. Не придумали тогда ещё колонок и не при-думали драмм-басс. Не любили своих детей так сильно и нежно, как папа Ксан Иваныч любит своего Малёху.
      Вот и едут себе чего-то чеховские и наши, поди по одной и тоже до-роге, только теперь наша заасфальтирована. Опять едут и едут. Надоели читателю: слишком мало глаголов, объясняющих всё разнообразие и красоту многодневной езды.
      Вот обещанные костры уже жгут, спят под телегами, мучают и те-шат себя страшными рассказами. Они не бьют себя в грудь, как наши путешественники (наши-то нескромно намылились в Гамгород!), а те, чеховские, бьют себя для собственной дури, скачут жеребятами после первой же чарки по полям; и готовы они повеситься без особого какого-то каприза на первой же ветке. Контрастны тележные люди!
      А наши? А наши не хуже! Они современнее, но не забывают истоков.
      В багажнике Рено колошматится об чемоданы и давит в лепёшку авоськи нетёсаное в правильный параллелепипед брёвнышко деды Би-ма. Этот Пень всем пням пень. Бим его выгуливает как папа своего Ма-лёху. Он живой этот Пень. Жив хотя бы регулярностью совершаемого на нём блядства. Валенки для Парижа Бим забыл в спешке дома. Пень-брёвнышко без валенок плохо равняет наших путешественников с че-ховскими. А вот скукотища равняет хорошо: опять же - бабья нет, да и степь всё не кончается. Какой-то Мойдодыр путает карты и вместо од-ноходовки множится как оживающие враги под джойстиками плутова-тый детектив.
      Рено без труда обгоняет фуры.
      Одна распухшая фура забита до самого верха. Она особая, потому как редок груз. Там швейная машинка, прялка, обручи для бочек, корзи-ны с половыми тряпками, колёса от телеги, тачка, колья забора, ржавые пилы, топоры, болты, ветхие одёжки, дырявые сапоги, корыта, юная по-луцепная собачонка и три вставленных кота, не перестающих грызть решётки передвижной светлицы. Дешёвые тростниковые клетки едва вместили котов. Это Бабушка переезжает из России в Германию. Едет к доченьке. Доченьке с полста уж лет. Мать моя деревня! Бабушка копила это добро целую жизнь, слилась с добром телом и душой. И не может с ним расстаться. - Доча моя не сможет без этого прожить! Как там в Гер-мании этой без хозяйства? Поди газончики одни, и больше ничего. А как же без скотинки, без выжловки, а без взрослого цепного пса? Опасно, страшно без пса. Кругом фашисты. Али забыла уже? А я рассказывала. Что там у неё в коттедже? А что, а ничего: одна немецкая пустота и вы-крики зла на улице.
      Рамштайн вместо Бабкиной и суровые по-прежнему и сладкие до нелепости демократические нынешние немецкие законы. - Бабка, -слушала Рамштайна? - Рамштекс знаю, борщ знаю, солянку. Рамштайна вашего знать не хочу.
      - Ой! Ёй!
      - Так вот, доча, что за жизнь: на красный свет не ходи, этого не ешь, бойся гостей, сама тож не ходи, неси к ним своё, коли удумала. Сделай приобретение автамабиля. Можно в рассрочку. Без авта ты не фольк, а на выдаче русскому барину еловой твоей головой с пздёшкой! Винова-тая есть!
      Она рыдала от того, что не может взять собачью будку, и залила слезами рукава, грудь и ширинку шофёра, съехав как полагается при казни к коленям (не убивай, пощади). Он, приложив все возможные усилия, не смог втолкнуть в кузов стиральную машинку года выпуска тыща девятьсот шестьдесят один. Язви его душу! Пёс достался соседке. А у неё самой трое здоровущих сучьих голов. Не слюбятся, раздерут мово Жука! Поросят пришлось... корову... за чайник яиц да стаю птиц. Ой и пеструшечка же была! Качают обе головами как параллельные римские маятники разных веков.
      ...Скукотища у Чехова специальной выделки: так бы ею и назвать повесть... пока не вчитаешься. Там, ептыть вам, глубина!
      При полном отсутствии подтекста и тайны так долбанет простодуш-ным, но, ять, таким глубоким, сквозь всю повесть русским настроением, прошибленным то болью, то безалаберной добротой, то спокойной и невыпяченной мощью отдельных предпринимательских лиц с щетиной на подбородке и вечной озабоченностью своими пыхтящими заводиками с рабочим людом в застираном тряпье!
      Что это теперь после всей тирады?
      Ответ один: "Достоевщина, Ъ!"
      
      ***
      
      Достоевщиной до сих пор болеют не только читатели, но и полити-ки, и обыватели, которые Достоевского даже не читали. Убивают они и воруют не по-достоевскому, а как-то буднично и ежедневно. Миллиар-дами и рублями, складывающимися в миллиарды и трети бюджетов всей страны. Копаются в русском своём псевдосознании. Гордятся своей тай-ной душой. Любят друг дружку по очереди, высчитывают кто кому и сколько должен, чтобы развестись выгодней. Жуют свои, кто пельмени из магазина, кто севрюгу посольскую, а кто простую капустку из бочки в сенцах. И все, независимо от степени своей важности, ждут подсказки, пинка, потопа, вождя, революции.
      Русь, ять! На Руси время граблей не сказывается... А и у других тоже так, чего уж греха таить. Молитесь, люди! Коммунизм не панацея, капи-тализм - вред. Чего ещё бывает? Может всем на деревья лезть пора? И выкинуть мобильники. В них вредная частота волны.
      Заехали нечаянно обратно в двадцать первый век. Что у нас там в Рено? Ага, видим: там те же русские едут - современные дядьки и один парниша среднего устатку.
      Что в их ячейке творится? Дружба, совет, да любовь? Да nachuy им этот реликт! Там творится то же самое, Ъ, что и у всех русских, только не в мировом масштабе, а на движущемся пятачке: то есть пиво, бунты по поводу пития в салоне, обрыгалово и опять всё от пива. Всё от пива. Все стрелецкие беды от него, лёгкого с виду алкоголя! Но с одной ма-ленькой разницей: всю эту головную похабень они вывезли с собой за границу и пытаются приспособить иностранные правила под свои при-вычные. А можно б наоборот.
      Это сюжет, да? Это красная линия? Yмать меня - не переYпать! - Сказал бы, не сдержавшись от гнева, любой маломальский классик, бо-леющий за судьбу русской литературы. (Ну не войти Туземскому даже в сотню! Ой не войти!)
      - А это, вообще-то, то, что у вас сейчас в руках, бумажная солянка эта, хоть как-то похоже на литературу? - спрашивает наивный Чен Джу.
      - Хуля там, литература, - отвечает грамотный, культурный, возму-щенный и прямолинейный русский читатель напрочь презирающий раб-леанство, свифтство и салтыков-щедринство, - издевательство над нашей культурой. Берём призы: кто лучше в культуру серанёт и лучше всех опишет пенис на фоне писсуара. Стебать, да горло драть все умеем, а как написать толково и без мата - тут дак по кустам сидим. Где добро-та, сердечность, любовь? Без любви кто-то вообще читать не будет. А с ёблей может случитья ровно наоборот. Исподтишка люди тоже умеют читать. И при этом неплохо маскироваться от мужей и скромных подруг. А скромные тоже читают, вы не думайте. Иной раз в добрых глазах жи-вёт такая стервь... а и ладно, не наше это дело. Люди должны быть кон-трастными, чтобы проще примагнитить-найти половинку...
      А ещё зовёт этот грёбаный писатель: "Читатель, пошли поссым вместе, вон там, в единственном кустике за северным фасадом Святого Вацлава".
      - Тьфу. Не клюнем, - говорит читатель. - Ссыте сами, а мы посме-емся только над тем, как вас заберут в блошницу.(А-а-а! Помнят ещё старину! Дедушки им рассказали давнишние слова).
      И захлопывают книгу: "Завтра отнесу на барахло".
      Но читают они и на следующий день, чтобы узнать только одно: за-брали героев или нет, а потом всё равно избавиться от дрянского, соло-менно смердящего фолианта - склада убитых писателем букв.
      Не забрали ссыкунов? Очень странно.
      И почему-то читают дальше, плюясь в Интернет и в страницы, сморкаются, портят воздух точно так же, как ублёванные герои, и пере-дают друзьям их адреса. А потому, что приятно чувствовать себя выше кого-то, кто просто губит бумагу и убивает своё свободное время. Чита-тель клюнул. Он тоже сокрушает личное время, листая страницы, наплюя на вторую половину - вплоть до угрозы развода - пока не доду-мывает, что читать, оказывается, можно вместе, лёжа в одной постели, до и после секса.
      
      ***
      
      И, о, чудо! О, польза мата и бескультурщины! Кто-то единственный из них находит на своей полке чеховскую "Степь" и сверяет её с этой писаниной.
      
      ***
      
      ...А прочие, коротко описанные Чеховым характеры всех встречен-ных по дороге, не говоря уж о главных героях - даже не о героях, а так - попутчиков - да это же иконостас русской души. Да даже не иконостас - это слишком выспренно... и празднично. "Степь" Чехова - это те самые чернявые иконы, что висят по закопчённым углам русских изб и пугают своими сверлящими глазами не только бедных детей и хозяина избушки, а ещё в большей мере трогают заблудших случайно неверующих атеистов и простодушных писателей.
      - Правда и пронзительность! А степь там только для фона, - гово-рит, не подумав, Чен Джу.
      - Вот так новость, - вскрикнул изумленный читатель.
      - Вот так-то, дорогие читатели, дорогие мои москвичи и сибирячки, - утверждает Чен Джу, - всем известно, не говоря про мастеров интерье-ра: чтобы главное выглядело выпуклей, надо его подсветить, но самое важное - подстелить под ним блёклый (а ещщо лудче блёкглый) фон. А главное там это характеры. Справочник по русской душе.
      - Согласимся.
      - А наш, Ъ, путевой роман кто читает? Кто-то. В основном никто. Листнут и бросят. С душой, запоем читает один только Порфирий Сер-геевич! Он один, читает про самого себя всю правду и не верит, что он сам всё это успел сотворить и столько за дорогу выпить. Он почёсывает голову романьим черновиком и безуспешно разгоняет им сластолюби-вые мысли. Вот вторая польза всей этой стёбаной литературы. Отвлечь от пива, заставить чесаться в голове вшинкам-мышьслишкам!
      И это настоящий и живой, русский Порфирий - эталон интеллигента и пьяницы в одном лице. Вот где настоящее терпение и настоящая рус-ская душа! Куда там Чехову со своими правильными, по-достоевски думающими и по-живому выступающими героями.
      Эк заехали... Нет, Чен Джу (или Туземский?) иногда бывает прав, но бывает неправ очень круто: загибает, попросту говоря.
      - Киря, - говорит Порфирий Сергеевич Нетотов, - хуля ты гнобишь Чехова! Описания природы его не читал? Одна гроза чего стоит! Да что тут говорить: ты что, Ъ, про мозг я согласен и про душу русского чело-века. Нет, ты на природу посмотри внимательней. Пока не буду тебя ругать, но намекаю: Чехов - гений и талант, каких в мире единицы. А то больше и не будет. Глянь своё! Что у тебя: путешествие есть? Есть. Страны есть? Есть. Только, Ъ, всё наоборот как-то. Волосатость на тре-тьем месте, архитектура... между слов она. Хулиганите много. И долго топчете асфальт. И чукотским мусором забиваете уши. Природу не заме-чаете, мелькает она, километры бегут шибко быстро...
      - Как титры плохого кино? - кокетничает Туземский-Чен Джу, - я, блин, с тебя списываю отчёт. Я не придумываю ничего: всё идёт само собой - успевай догонять!
      Кокетство перерастает в прокурорскую речь. - Сам ты кто? Ну лад-но, алкаш - это слишком обидно. Пусть будешь ласковым выпивохой, любителем. Я тебя не ругаю: это твоё личное дело. Сам точнее обзо-вёшь. Оправдание, поди, даже есть. Формулу себе придумал. А хулига-нит кто? Я? Да ты сам... тут... на первом месте.
      Выпалил всё это Кирьян Егорович и замолк. Обиделся за справедли-вые бимовские слова.
      Да, уж, над архитектурой у него рассуждают, чёрт с ним, мимохо-дом... ну не алкаши уж совсем конченые - волосатые архитекторы с кружкой. Забот-то у них будто только три: напиться пива, найти укром-ный сливной уголок и помечтать о бабах. А разве нельзя, если это в со-вокупности и есть радость и смысл жизни?
      - Yбть, это только с виду, Порфирьич! БлинЪ, ну я не согласен. Ну ты глянь: есть, ей богу, есть правда жизни у Чена, ну ты, блинЪ, листни внимательней... - Сильно волнуется Кирьян Егорович, и только от этого забывает о цензуре слова.
      - Продолжайте, - говорит православный башкир Порфирий, ковы-ряя черепаховой дужкой очков в своём (не в Кирьяновском же, слава аллаху) волосатом ухе. Где его столица - Уфасарай?
      - Да ну как так, блЪ, - горячится Туземский-Чен, - чистой воды журналистика в лицах, прямо с листа, живое как есть. Если воняет, так воняет. Хуля зеркалу пенять. Ну, ты, вот... вот хоть бы архитектуру взять. Архитектура наличествует... Ну это, волосатость наша? Мы же так договаривались крестить ея на 75-летии Резцова? Хоть он и отпины-вал: не моё говорит, от Карницкого... А он пожилой, обижать не хорошо и отнимать первенство... А я всё равно поменял.
      - Ну, уж. Я то! Я за неё, мать нашу! - смеётся Порфирий Сергеевич. Сильно он уважает матерь всех наук и готов за неё порвать виноватых на кукурузные хлопья.
      - Ну, дак, я ж не могу подробно как Стендаль, хоть он завирака ка-ких сыскать... а вы мне время дали? Всё бегом. Книжку хрен где купишь. Я полгода в книжный хожу. А нету, - говорят. Не читают ща Стендаля. Длинный и скучный путеводитель, - говорят.
      - А ты про что это?
      - Я про "Прогулки, ёпть, по Риму". Хочу прочесть. И туда съездить на недельку. Ну! Я вот специально один поеду, но сначала в Венецию ещё разок. Сяду, блинЪ, под Сан-Марко, и буду узорчики глядеть... С пивом - без пива, а главное, чтобы один. Чтобы собой руководить, а не чтобы... Ксан Иванычи разные с Малёхами... План, блЪ, график! Дви-жение, подъем, блЪ, в шесть - saibalo! Баста! Сяду сам, один, стульчик с собой, акварельки, фотик... и буду выглядывать: где какая бучарда не-правильно тукнула... Про это кто знает? Нет, никто! Учёным это до лам-почки. А мне нет. Я люблю чуять перед фасадом живого человека - строителя, художника, скульптора - похеру. Я это... как будто туда... к ним... и рядом стучу и каблучусь... понимаешь? Мне это... как ты там говоришь? - всё торкает в душу! Я посоветовать им хочу! И мне для это-го не надо итальянский учить...
      - Мда-а. Интересно, ...а я бы... английский ваш весь... тоже nachuy!
      - Вот то-то и оно-то.
      - М-да, Сан Марка ваша это ботва. Новодел, - встревает Порфи-рий. - Кирпичи. Собаку придавило всего-лишь, ну и сторожа впридачу. У нас дак, как рухнуло, так тысячи... Утром все как на парад пришли... смотреть навал кирпича. Кто-то с тачками. Воровали и строили. Тоже мне катастрофа! Сядь вот под Дожей...
      Бим спутал колокольню на площади Сан-Марко (Кампанилла) с со-бором Сан-Марко и потому посылает Кирьяна Егоровича в другую сто-рону. Но, если бы Порфирий покупал Кирьяну Егоровичу билеты в Ве-нецию, то он не сильно бы ошибся: между Кампаниллой и Дворцом Дожей всего-то метров двадцать пять.
      И Кирьян Егорович на Порфирия-Бима не обижается.
      - Ну, под Дожей. ...Под чемодан, так под чемодан. Согласен. Есть на чтЁ посмотреть, и есть чтЁ раскритиковать.
      Кирьяну Егоровичу похрену ЧТЁ критиковать, потому что у него свой взгляд на шедевры. Он считает, что его взгляд реалистичен и, кро-ме того, архитектурно-художественно подкован. Он допускает полига-мию стилей. Бим на этот счёт более резок. Он может запросто опустить в канализацию Леонардо да Винчи, Бернини и помешать их Эйфелем (как китайской палочкой недавно готовил русский вариант соуса чили).
       - Их времена прошли, - говорит он уверенней некуда. - Этот поста-рался маленько, а этот даже карандаша толком не поточил. Железяку построить - это каждый сможет. Разве что ещё немного подрассчитать, чтобы Париж не завалить... Чем? Металлоломом. Эйфелем... Ну что останется от Эйфеля. Он вниз упадёт или вбок, как думаешь?
      В разговор вступает реалист Кирьян Егорович. Ему плевать как бу-дет падать Эйфель: "Вот, Гоголя берём. Понимаю, он красавчик. Вся публика его готику цитирует и ссыт от радости. Дырки, свет, воздух, Ъ, голова кружится. А его Белинский, huyak, и опустил. Там, где про Па-риж. Про тот ещё, не про готику. А он вовсе не от себя говорил, а от главного героя. Герой и автор не всегда же одинаково думают, правда? Обидно Гоголю? Обидно. А он даже не огрызнулся на этого... ять его, Б-Белинского".
      - Мне Б-белинский ваш pochuy. Не знаю кто таков. В школе уже за-был.
      - Ну, ладно, смотри далее. Вот мы её мусолим...
      - Кого-кого?
      - Ну, архитектуру эту, нашу мать... волосатую. Х-ха! Пара алка-шей, даже и не полных алкашей, не трущобных этих, гиляйских, а так - между делом. В Томске тоже трущобы. А кто их знает эти трущобы? Пирожки с человечьим мясом пробовал? Нет. И я нет. Трещим себе и трещим, небольно трещим, не желаем знать родных нам пирожков. От-дыхаем, философствуем. Ну матюгнёмся... а суть-то от этого...
      - "Ссуть" между тремя кружками пива, - поправляет смысл ссути Бим.
      - Хоть бы и так. Вот мы её щупаем, щупаем. А она иностранная, ин-тересная, Ъ. Мы что, Ъ, клерки? Археологи? Мыши навозные? Копать приехали научные норки... диссертации, Ъ? Не накопали ещё в Праге? У них, ты понимаешь, ты понял, в чем дело, у них своих навалом ученых. Всё уже уписано и переписано. И обоссано. Ха-ха-ха, - задорно. - Кхе-кхе! - старчески.
       На ха-ха-ха Кирьян удачно запустил в салон колечко дыма, а Бим так же удачно - на кхе - пришлёпнул его к потолку ладонью.
      - А мы их по-бытовому - шлёп! И По! И по Ху! И по Ю! Знаешь такого китайского умника По Ху Ю? Нет? Ну так вот, По Ху Ю этому было достаточно в пещере сидеть и глазеть на звезды, и как яйца в земле догнивают. Это его жизнь и весь интерес. А нам пещеры мало: надо по-смотреть, как другие живут и чем дышат. Мы для себя ехали, не по ко-мандировке, и не по необходимости. Нами двигал культурный интерес. Ну и немного выпендрёжа. А как без него? Скучно. Что нам интересно - мы смотрим. Неинтересно, не легло в глаз, - ну и мать его имать. Напле-вать, словом!
      - А мне интересно на собор поссать и посмотреть как стекает - как у нас по швам, или по-особому, - выдал заветную тайну Бим и этим в очередной раз опустил всю (нах!) европейскую культуру. По-настоящему это редко удается - кругом толпчится народ, копы в фу-ражках - сусликами... и молчат сусликово, а копотное телевидение настраивает свои будто бы пытливые оки. И опять, суки, молчат. Всё молча делают! Понимаешь? Где свобода исповедания? Перед нормаль-ными людьми, перед собой, а не перед зрителем, не показушно? Анга-жемент, блЪ, из пустоты творят! Кроликов из шапки достают, достают, достают, а они всё не кончаются, не кончаются, не кончаю...
      - Ну хватит про кроликов, ишь как тебя... - Кирьян Егорович не мо-жет так долго слушать про одно и тоже... хотя как приём вполне можно взять на вооружение. В длиннотах тоже есть своя музыка... как движенье воды.
      Удивляется такому странному культурному диалогу Ксан Иваныч, но не встревает.
      Малёха хранит статуарное, мраморное, спрятанное, карьерное без-молвие (Аркаим! - круг на равнине. Шамбала! Дырка в горе), но его ло-каторы ловят критические слова великих сибирских волосатых (один бездельник поневоле и оттого теоретик, другой практик - любитель про-ектировать города и дома разврата). Непонятные мысли Малёха пе-редаёт в долгий отсек мозга, чтобы потом переспроситься у папы (все ли волосатые архитекторы такие или только эти двое чокнутых). Папа бы ответил, что только эти. А на самом деле все. Поэтому и такая архи-тектура в России - грёбаная, и всё никак не хочет походить на "одноэтажную, красивую такую, одомашненную Америку". А Ксан Иваныч только об этом мечтает. Будто делать больше нечего. Ну не хочет он видеть в Угадае небоскрёбов!
      - А я сначала хотел вторую часть назвать "Европейскими ссыкуна-ми". Заранее знал, чем мы там будем заниматься, - вспомнил Кирьян Егорович и закатился выпусканием веселящего газбаса.
      - Это нормально, - развеселился встрявший в здравый диалог гене-рал Ксан Иваныч, - без мата, скромно, и со вкусом. Зачем срать на рус-ский язык? Высунь - так весь в прыщах от сквернословия.
      Весь путь продолжают обижать друг дружку и всю Европу Бим и Кирьян в силу своих некоторых противоположных особенностей, а при этом пуще сближаются, как на необитаемом острове ровно посерёдке Европы. Это, товарищи, натурально товарищи по несчастному товари-ществу.
      Там ещё Ксан Иваныч и Малёха. Эти в своре. Только у них, как в особой подсекции, свои раздельно-спаренные тайны и замыслы.
      
      ***
      
      - Реалистический этот романчик, серьезный, или так, для баловст-ва? - задают сами себе одинаковый вопрос 1/2Туземский и Чен Джу, пока они были ещё дружны. И сами себе отвечают: "Конечно, для ба-ловства. Хоть и не на стопроцентной, но на живой основе, не считая полудохлых крокодилов. Вот и весь ответ".
      А отчего так злословят враги и завистники баламута Туземского-Чена Джу, отчего суетятся серьезные критики и попутные смутьяны, так неразумно накинувшиеся на это псевдопроизведение? А бог его знает. Может от того, что целлюлозы им жалко? Хотят, чтобы их тоже пропе-чатали.
      - Ну и флаг им в руки, барабан на шею, - говорит Бим. - Не слушай никого, продолжай строчить. Время покажет. Мне нравится. А Набоко-ва всё равно не переплюешь.
      - Ну, так и читай на здоровье, - говорит ему Кирьян Егорович Ту-земский. - Книжка для одного человека. Это в наше время большая ред-кость. А Набоков мне не пример. Я не соревнуюсь. Я первоиспытатель. Мне интересно. Я обожаю процесс. Я, может, погибну, но мне эталоны и ваши правила все - нахер! Вот так вот, Ъ.
      - Никто вообще читать не будет - утверждает Трофим Митрич про книгу К.Е.. Это уже по приезду в Угадай.
      - По мне Джойса уже меряют. Я Сантимэтр! А он Мэтр. Я уже - од-на сотая от него.
      - Джойс - болтун, - говорит Бим, хоть и не читал и даже не слышал Джойса.
      - Философ, - утверждает К.Е. (Он прочёл 10% Джойса). - У него даже спичка звучит как монумент. Он каждому слову придаёт особое значение.
      - Не доказано. Болтает что видит, а критики наделяют, потому как понять не могут.
      - Читать будут, если захотят. Но: как высунуться?
      - Не хочут - заставим! - смеётся Порфирий. - Вставим в ЕГЭ, пусть молодежь думает - литература это, или рюссь...- франсюсь... аттраксь-он...
      На мягком знаке он смежил очи, не рассчитав сонной силы мягкого русского знака.
      - В моей книге даже кошка курит, - добавил напоследок и похоже невпопад Кирьян Егорович. Лишь бы невпопад употребить. Ибо именно эта фраза просто напрашивается в такую бесцельную, асоциальную совсем книгу.
      Но никто его не слышит и не спрашивает, почему же кошки его книг должны курить, а у Пелевина, к примеру, нет? У Сорокина настек куша-ют, а у Чена Джу их незатейливо валят в кровать. И то и это прекрасно.
      
      ***
      
      Ингр.2 ГРАНИЦЫ, АВТОБАНЫ, ГРИНПИС
      
      Теги иллюстрации:
      Бим с Малёхой загрязняют салон авто, Малёха попадается на травокурении у самой границы
      - ерез пять кэ-мэ немецкая граница, - констатирует успокоившийся после перепалки Кирьян Егорович. Он вспомнил нави-гатор. И со знанием дела проверещал: "Ксан Иваныч, двигайтесь помед-леннее".
      Воспрял со сна Бим: - А мы разве ещё не в Германии? Грецию про-ехали? Парфенон где? - И чешет затёкший шейный позвонок. Он в каж-дой главе что-нибудь да чешет. И Джойс чешет. Так чешет, что школь-никам он вреден. А он в списке. А К.Е. нет. И вы заметили?
      Бима надо заранее (за три километра перед каждым новым шлагбаумом) будить. Полноценного оклемания можно добиться только требованием максимальной осторожности при ближущейся встрече с пограничниками.
      - Пограничник - наш первый враг, - говорил Ксан Иваныч. - Та-моженник - враг Љ2. Опыт граблей у нас есть. Не надо на них насту-пать, ибо впереди ещё девять государственных шлагбаумов. Берегите свои лбы, пацаны!
      Бим, не закончил толком акт с Верочкой (русской учительшей) на ступенях Акрополя. Кирьян Егорович упоминанием страшной границы встрял на самом интересном месте. Бим в течение трёх секунд переме-стил Парфенон в Мюнхен. (Верочка с Парфеноном всегда должны быть под рукой).
      Мерзкий и занозистый старичок Чен Джу, забравшись в сон Бима, не противился сексу вообще и Верочке в частности. Оба приветствовал в сексе ежевечерность, существенно поправляющую здоровье. Но Чен был против физического перемещения Бимом достопримечательностей, ибо все планы путешествия пошли бы тогда псам в подхвостья. Кроме того, они переругались с Бимом на предмет надобности глав "Границы, авто-баны..." и "Зелёный гражданин". Хотя это уже не важно, так как Кирьян Егорович опередил тут всех на три хода вперёд.
      
      ***
      
      В это же время в Праге.
      Чек энд Хук просрал сеанс связи с Малёхой и теперь безуспешно пытался прорваться в интернет-клаб, что на Гавилке.
      
      ***
      
      Граница в стандартном понимании - это отметина между чем-то и чем-то соседним. Даже жёлтая черта поперек асфальта может обозна-чать границу. Это в бедной стране, где на шлагбаум жалко бабла. Но чешскую границу не заметил вообще никто. Не было даже черты. Может черту обозначала промелькнувшая в лесу будчонка без всякого харак-терного для погранпоста козырька (где можно пободаться или переку-рить с пограничниками). Может, это был пост местного ГИБДД, может пост олицетворяла промелькнувшая в кустах и задравшая юбку тётка в фуражке (явно для нас, она извращенка), может поста не было вовсе. Даже "чёрте-что" может обозначать границу! Даже чуть-чуть другой расцветки кролик. Кролики нынче могут нести радиопередатчик. Мухи - видеокамеру. Саранча - беду урожаю. И готовь для канадца денежку. Зерно покупать. Для живых тварей границ нету! И совести у них нет: покупаются на сладкие шпионские сигналы. Тут уж кто опередит!
      Природа, вторя пограничному пренебрежению, ни в окружающих пейзажах с одинаково ровно раскрашенным голубым верхом, ни в ха-рактере придорожной растительности, расставить отличий не удосужи-лась.
      Разве что давеча промелькнули на горизонте несколько высочен-ных, одиноких и изящных, совершеннейших красавиц - современных ветряков, скорей даже шалых ветрениц, и поправили они скукоту безоблачного неба, подтвердив тем самым относительную близость Голландии, но никак не соседство с Чехией и Германией.
      Даже сочные шлепки от тел бабочек-самоубийц, почти что наших желтушных лесных партизанок и мелкокрылых полевых капустниц, не признающих никаких границ, были абсолютно идентичными.
      ...Была бы скорость и жизнестойкость этих хрупких созданий по-больше, - заполонили бы они своей любвеобильностью весь мир. Но не получается это: не хватает бабочкиной жизни, чтобы перелететь океан. Нынче путешествуют только бабочкины трупики - в серых трюмах ко-раблей и между стёкол иллюминаторов. Бабочки познаменитей пухнут важностью в плоских, многоэтажных коробках энтомологов, напомина-ющим то шахтёрские мигилы, то сёйфы сумасшедших коллекционеров с призраками недоразвитых видов. Несутся божьи твари с попутным ве-терком куда-то, теряя по дороге своих товарищей в миллиардных коли-чествах. Редко какой бабочке удается при жизни поглазеть на своих чу-жеземных коллег, не говоря уже про замужество с усатым иностранцем. Редко какой бабочке удаётся незаметно перелететь Днипр (тут без изби-того сравнения никак, но с добавлением современной колкости: при их наиху...дейшей политпогоде).
      Даже стадца коровёнок и там и здесь, и сям выглядели побздёвыва-ли по-зарубежному одинаково: гёрловажно и педерасыто, перекликаясь между собой на международном коровьем в прогалинах лесов, приту-лившихся на гладких склонах то ли Шварцвальда, то ли чешских Судет.
      В контурных картах без подсказок, не говоря уж о физической гео-графии, не силён ни один из путешественников.
      Но граница немецкая, очень даже приметная и в чем-то вызывающе элегантная, неожиданно вплыла в раму ветрового стекла, сразу же за поворотом трассы. Грубые как оклик окончания немецкого ворда резали белым текстом по синим указателям и требовали от путешественников уважения к заведённому постгитлеровскому распорядку.
      В салоне авто так же быстро образовалась и по мере приближения к пограничной черте - оплоту законности превратилась в наказательный кол, известный каждому современнику, проблема добрых, но запустив-ших воспитание отцов, и их отпрысков, курящих незаконное зелье по молчаливому согласованию с папой и мамой. Ладно бы эта проблема решалась отдельно и в секрете от путешественников, но в салоне авто-мобиля, как в изолированном от всего остального мироздания космиче-ском отсеке, все проблемы неизменно становятся общими. Пукни неза-метно, и об этом станет известно не только на орбите, но и в НАСА; а оттуда раструбят всему миру. Бабское радио в космосе работает лучше, чем на земле.
      До Ксан Иваныча суть дошла не сразу. Перво-наперво он и не по-думал сбавлять скорость. А косящий под тривнаив великовозрастный мальчик Малёха воспринял приближающуюся границу как последнюю возможность курнуть дури в Чехии.
      - Это что? Граница? - спокойно спрашивает Ксан Иваныч всех сра-зу, не подозревая опасности, - Малюха, доставай фотик, снимай!
      - Вроде того. - Так же спокойно отвечает за всех Кирьян Егорович.
      - А что Катька говорит?
      - Катька ничего не говорит, она за дорогой следит. Двигаться, гово-рит, левее. Скорость, говорит, сбавьте.
      - Почему левее?
      - Правее грузовики.
      - Что? ТРАВЕЕ???
      - Правее!!! От слова право, а не лево. Нам левее держаться!
      - Правильно, левее, - всмотрелся в наружные знаки Бим. - Катька неправильно говорит. Устала нахер Катька. Кирюха, смотри, какая травка стриженая. Причёска, бля! У нас на границе huenki кто так по-стрижёт.
      - У нас траву солдаты красят, - вспомнил армию Кирьян Егорович. Он - старший сержант стратегических ракетных войск и артиллерии. Петлички у них замаскированы "под одинаково": под скрещённые пуш-ки; ракетные погреба под хуторок в тайге с мягкой сибирской земелькой. Американы, естественно, обижаются. Им приходится рыть камни Кор-дильер и отгребать щёточками песок американских калахарий.
      - Малюха, ты всё выкинул? - вдруг ассоциативно понял, оценил и задергался за баранкой отец. Он вспомнил проблемы с сыном и его таин-ственными заначками, непостижимым образом остающимися в соб-ственности Малюхи даже после обысков и крутых разборок на дорожку.
      - А что? - прикидывается божьей коровкой "непонятливый" Малёха Ксаныч, достойный хитростью сын своего отца.
      - Что-что, граница! Вон она, видишь! Немецкая! Не выкинул что ли... дурь-то?
      - Нет, осталось ещё, - говорит бережливый Малюха и лезет в кар-ман за зажигалкой. (Как бы откурить последнюю!)
      - Тля, ты чё! Выкидывай скорее. Ты чё! Ебанулся? В окно давай. Незаметно! Я же не буду останавливаться: нас все видят. Уже увидели. Кончай курить. Что за huynja! Ёбана блядь в лоб!
      (Тут все читающие проститутки России схватились за черепа и по-неслись к зеркалам. Покраснели со стыда начинающие мелькать пригра-ничные столбики).
      Малюха зашебутился пуще, загнобил в переполненной пепелке оку-рок, прищемил крышкой палец и вспомнил что-то про чью-то мать. Он торопко извлёк из вороха пакетов с гамбургерами дорожную сумчонку. Из сумчонки - таинственную и горячо любимую, плоского вида короб-чонку (из-под гигиенических палочек для ушек и носиков). В экзотиче-ской россыпи спичек, палочек и сосательных конфеток принялся высор-тировывать дурь-крошки, расфасованные аккуратным новомястским продавцом по мелкорозничным целлофанам.
      - Скорей давай!
      - Малёха, торопись!
      Ноль! Камень на обочине! Стеклянные уши!
      - Не могу так сразу, - сказал сынок, засмолив дури. Ты, пап, при-остановись немного... я это... раз... дыхну и выкину. Можешь даже не беспокоиться.
      - Мы тоже возжелали остановиться... Бы! - любезно подлил в огонь горючего масла Порфирий Сергеевич. Он не понял сути темы. - Отлить пора, да, это верно. Хочу, давно хочу.
      Граница надвинулась на русских березяной оглоблей восемьсот двенадцатого года.
      Автомобиль путешественников въезжал в коридор, отгороженный от остального мира полосато окрашенно стальным заборчиком ноль зпт семидесяти пяти метрового роста. Ровно в ста метрах в сторону Гринвича выстроилась вереница дальнобойных фур иностранных флажков и мастей. Честные легковые номера двигались с небольшой скоростью. Повинуясь зелёным мигалам на карнизе, сортировались адресно по ячейкам таможни.
      - Мужики, вы ohueli! Траву nahuy! Какое ссать? Ограда тут. Всё. Попали nahuy! Малюха, pizdez тебе. БлЪ! Отпутешествовали! Куда мне рулить? Говорите!
      - Стой, Ксаня! Тихо. Мы будто по нужде... и быстренько всё сдела-ем, - советует, настаивая, шустромудрый Кирьян Егорович. - Перелезут через забор, нах. На забор поссут - в чём, бляха-муха, проблема? Нет проблемы: нужда застала - что, блЪ, людям делать?! Ничего не бу... не станется. Не будет нарушения международного, блЪ, права. И скандала, блЪ, не будет. Давай, блЪ, Малюха, двигай шустрей! Бим, блЪ, прикры-вай!
      Количество блЪдей в речи Кирьяна Егоровича сделали своё дело. Ксане ничего другого не остаётся. Он матерится как шорох папиросной бумаги. Он медленно сдаёт вправо, видимо что-то нарушив (штраф опять же! - и удручается оттого) Он притормаживает у бордюра, шмыгает шнобелем. Поблёкшим взором пойманного вора вглядывается сквозь лобовое стекло. Что-то ищет, но не находит. Стекло запотело в его районе, надышанное страхом. Он в трансе неизвестности. Озирается по сторонам, будто на сторонах написана степень опасности и дорого-визна проступка в еврах.
      Беглый осмотр показал: на границе всё спокойно. (Примерно так тихо и спокойно, когда под кладбищенскими воротами в проливной дождь собираются временно не заинтересованные друг дружкой пока что живые и совсем уже мёртвомокрые вурдалаки и их будущие жерт-вы).
      Пеших людей в форме вроде бы не видно, значит, - решает Ксан Иваныч, - прячутся суки в своих кибитках с зеркальными, блЪ, однока-мерными стеклопакетами. И не мёрзнут же сволочи. Ишь, выгадывают: ищут в толпе штрафников. Ишь, разглядывают нас в бинокль. Сучары!
      На самом деле пограничный контроль этот особенно никому не ну-жен. Границу построили из-под палки от немецкой обязательности и то, только потому, что так положило на закон их высшее руководство.
      - Тихо, мужики, руками не машите - увидят. Спокойно вылазьте.
      Малюха с Порфирием выпадывают из машины порознь: ровно и на авось, как ночные десантники с одноразовыми парашютами.
      Малюха, встав на бордюр, артистично совершает естественное де-ло, совмещая его с делом грязным, а именно: одна рука имитирует ин-тим, другая рука выкидывает трубчонку с хренью. Носком правой ноги, ловким футбольным приемом Малюха запинывает дурь с микрокурительным прибором за ограждение, в зону, не видимую для наркослужащих.
      Порфирий выполняет свой ритуал в растянутом как в фугах Баха темпе: сначала легкое порыгивание - это прелюдия из басов, потом от-правление нужды - апогей с высокими и звонкими, струящимися дешё-вым водопадом нотами. Потом глубокий вздох облегчения - це духовые. И под коду - легкий, пустотелый барабан - энергическое ознамение своего затылка, пупа и сердца троеперстием корявых (возрастное) паль-цев.
      Под конец сей церемонии - внимательное вглядывание в един-ственное на небе облачко, которое явно неспроста кто-то подогнал.
      - Ну и, слава богу, - мычит Бим.
      - Обошлось! - думает Кирьян.
      - Эх, сыночка, сыночка... - растягивает думу папа.
      
      ***
      
      Тишина на границах древнего континента.
      Подобрели люди служивые.
      Поисчезали враги противные.
      Перекрасилась немчура.
      Лень и жара прёт из всех щелей.
      Кругом мир и согласие.
      
      Давненько Европа не слыхала зубастого, как смерть оклика "Halt, Hande hoch! ".
      Никто прилюдно не сымает штанов, не заглядывает в кальсоны в присутствии любовниц и жён, не щупает подмышками, не мучает чемо-данов, не проверяет паспортов и не меряет черепов линейками, метрами и штангенциркулями на предмет присутствия-отсутствия юдской про-порции. Если присутствие - то конец твоему путешествию, дальше по-едешь даром и возможно в другую сторону, и возможно навсегда.
      - Езжайте мимо, люди милые, люди добрые в страну следующую: пусть ваши проблемы решают соседи. - Так сейчас.
      Скучно стало в Евросоюзе без войн.
      Ещё скучней в Шенгене.
      Надеемся, верим и не желаем верить, что всё ещё впереди.
      
      ***
      
      Проехали под навесом. Издалека навес имел целью олицетворять собой мощь и силу нынешнего германского государства. Вблизи это весьма слабенькое архпроизведение практически являло примитивную конструкцию - горизонтальную занавеску от солнечной капельницы.
      Ничего неожиданного не случилось. Никто никого не собирался жу-рить.
      Вахтовые таможенники попрятались в кабинках.
      Офисное начальство на подозрительные русские номера к досадной радости честнейших путешественников, не обратило никакой отзывчи-вости. Собачками-наркоманками даже не пахнуло.
      Ругать Малюху за траву папа не стал, удовлетворённый тем, как всё славненько обошлось.
      Малюха пытался было наехать на отца за напрасно выброшенное милое сердцу зелье.
      Папа на провокацию не поддался:
      - Вот Малёха, сын ты мне или кто, - а если бы остановили... раз на раз не приходится... что бы случилось, как думаешь?
      - Ты только говоришь так, а в Бресте и в Польше собак тоже не бы-ло.
      Тяжело Малюхе видеть, как выбрасывается впустую дурь, куплен-ная на тяжело доставшаяся ему от папы инвалюта в виде чешских крон.
      
      ***
      
      Сразу за таможней - при въезде на автобан - с путешественников взяли несколько европейских тенге. Что-то около десяти евро.
      - Евры на ветер, носки - покойнику, - уверенно произнёс Порфирий Сергеевич.
      Платный автобан это нормально не только для фур, но также и для малогабариток. Для Порфирия и Кирьяна Егоровича это было совершен-но понятно. Денег жалко не было: коли платная дорога, следовательно, есть за что платить. А германский автобан, как известно, лучший в мире.
      Но по некоторым сведениям, в частности по развединформации Ксан Иваныча, проведённой недостаточно дотошно, выходило так, что будто с них и денюжки-то взяли зря. Он вычитал где-то, что автобаны до поры были совершенно бесплатными. Потом - с две тысячи пятого года - плату ввели, но только для крупногабаритной фуры. Поэтому Ксан Иваныч нахмурил брови. Полчаса он провел в раздумьях, пытаясь посчитать, - сколько бабок придётся отвалить за всю дорогу до Мюнхе-на. Он ошибочно полагал, что с каждым поворотом на трассу с другим номером придётся платить по-новой.
      Ксан Иваныч прощал нерадивым информаторам - путешественни-кам, сплавляющих свои познания о реформированной Германии в Ин-тернет. И обожал прочие справочники лишь только всвязи с определени-ем ими автобанов, как лучших дорог в мире.
      Кто пустил этот древний слушок никому не известно. Видно это бы-ли сами немцы, а слух пошел аж сразу после кайзера, - так неразумно полагали и Ксан Иваныч, и Кирьян Егорович.
      
      ***
      
      "...Туземский тут не прав ввиду своей некомпетентности. На самом деле слух пошел после Гитлера. Известный всем господин Порше-отец напроектировал столько лучших автомобилей, что между делом речь стала о народном германском автомобиле - сиречь массовом, так, что требовались уже автодороги другого уровня - высококачественные и популярные. Строительство их началось в массовом масштабе. Однако Гитлер наYб Порше и вместо народных автомобилей по автобанам в западно-восточном направлении шустро передвигались немецкие вой-ска. По другим сведениям идея развития скоростных автодорог со своей инфраструктурой проистекает аж со времён Веймарской республики.
      Порше после войны французами и прочими союзниками был при-числен к мировым врагам, поскольку он сотрудничал с гитлеровским режимом, перекинулся в период войны на замечательные танки и мото-циклы, создал по дурацкому заданию Гитлера наикрупнейший и непово-ротливый танк "Малыш" и пр. и пр.
      Жадные до новшеств французы после войны "переманили" Порше к себе. То бишь, посадили Порше как военного преступника в лагерь и заставили его работать по специальности. Прикинувшись просто гени-альным инженером, а не гитлеровским любимчиком, - а так оно и было, - Порше отсидел на французском заводе в качестве заключённого всего-то годика полтора. Потом отбрехался.
      Успешно, но недолго поработал на свои идеи уже в мирной Ав-стрии. Мастерская его была малюсенькой, располагалась в сараюшке. Там он благополучно и скончался, оставив после себя массу побед в мировых автогонках, дружбу с Фордом и технические идеи на перспек-тиву. Подучил своего сына-продолжателя.
      Автобаны остались притчей во язытцах и лучшими автодорогами в мире того времени.
      Заброшенный кусочек автобана (трасса номер 46) включен в список объектов, представляющих историческую ценность и подлежащих охране государством. Ни хера себе памятничек! Вот-то неонацисты возрадуются: практически готовится место для проведения открытых съездов".
      
      (Распаченное Ченом Джу примечание 1/2Туземского)
      
      ***
      
      Дотошные немцы любят порядок и качество во всём. Это и плюс и минус, ибо крайность е. Гумно и точило не будут питать их, и надежда на виноградный сок обманет их. Сорок лет бродить - не перебродить! Не будут они жить на земле господней. На автобанах (согласно фюреру) тоже должно быть всё хорошо. Близок туристский сезон, поэтому время от времени дорожные службы в рыжих касках аккуратно перегоражи-вают дорогу, запуская автомобили в узкие щели, окаймленные полоса-тыми столбиками. Асфальт украшен временными оранжевыми полоса-ми.
      - Интересно, какой краской рисуют (алкалоид, нитруха, ПХВ, ПВХ, какая?), а как скоблить, ведь через некоторое время они будут совсем не нужны? - думают опытные и взрослые русские волосатые.
      - Заплатки... ещё заплатки... одни заплатки... ах как кружится голо-ва, - задумчиво и вяло констатирует открывшуюся ему картинку Бим, проснувшийся на пятидесятом километре в положении "лоб в стекле" и заметивший заделанные выбоины. Бим вовсе не имеет целью подцепить Ксана Иваныча. - Ксаня, у тебя башка не кружится? А меня так уже бол-тает. Ещё километр и я сблевну.
      - Есть такое дело, - соглашается Кирьян Егорович, тоже отметив-ший совсем не идеальное качество хвалёной дороги - её надо периоди-чески чинить. Для этого лепить оранжевые заплатки. Я не сблевну, но рябит, ей-богу, сильно.
      - Главное, не трясёт, - утверждает Ксан Иваныч, - а на другом цве-те ещё никто не спотыкался. И не блевал. У одного парня дома все стены рыжие, а у Гирича так вообще ярко красные были и что? А ничего. Кра-сиво. Все бабы были Гиричевы. Кирюха, у тебя дома какие стены? Цве-том?
      - У меня дизайном клопы руководят. Я их закрашиваю разно. В за-висимости от лишних тюбиков. Чаще всего остаются сепии и красная земля. А она больше коричневая, говённая слегка. Мидий ел?
      - Не мидий, а этих... как их...
      - На вагинок похожи?
      - На рачков!
      - Папрично!
      
      ...В первом утверждении Ксан Иваныча наивное заблуждение. Кирь-ян Егорович, будучи в студенческом бодуне, разбил ноги об лунную до-рожку, которая, как позже оказалось, была обычной белой, потерянной горе-перевозчиками бетонной сваей, упавшей с самосвала и лежащей в назидание селянам поперёк покарёженной ими дороги.
      
      Малёха высунул голову в окно и свесился в сторону асфальта. За-трепетала причёска. Пахнуло бедой.
      - Сына, что с тобой?
      - Тошнит.
      - Крепись, сына, тут нельзя останавливаться.
      - Я же говорил, - радуется Бим, не только я. А вы на меня бочку ко-тите.
      - Может курнёшь?
      - Нечего, - говорит сын. - Сам же велел всё выбросить.
      Диалог в умах:
      Бим: "Врун!"
      К.Е.: "Всяко бывает".
      Папа: "Ну что с него взять! Ребёнок есть ребёнок".
      Вот же! Толпа мужских блядей!
      Заранее включаются мигающие красные и солнечно-жёлтые глаза на передвижных колёсных табло, похожих на роботов. Роботы и спецвышки, немыслимой красы германские фраумамзели с флажками, дорожные рабочие с фонарями на палках подсказывают о сужениях дороги и намекают: "Вам тут не Дакар. Nechuy гнать. Вы попали в Германию".
      Хвалёной немецкой скорости при такой щепетильной заботе уже никак не получается.
      Ксан Иваныч изо всех сил пытается выжимать газ, потому что время потеряно на крюк в незапланированные Карловы Вары.
      Прямая вина Ксан Иваныча в просранной дороге на Пльзень видна без адвокатов.
      Но прямых улик нет.
      Ксан Иваныч в тандеме с сыночкой умело огрызнулись и замяли этот вопрос. Но сторона обвинения, - а это Порфирий с Кирьяном Его-ровичем, - знает поднаготную.
      Притворяясь политическими проститутками и затаив глубокую оби-ду, Порфирий с К.Е. молчат: не♂ зря накалять обстановку. И пьют с горя пиво. Авоська заполнена пустыми банками доверху. Срать культур-но больше некуда.
      - Давайте остановимся и купим целлофану! - кричит Бим.
      - Да что ж тебе так неймётся!
      У Бима песни не сатирические, а юмористические.
      У Ксан Иваныча все песни мазохистические.
      У Малёхи концлагерные с поддувалом бесхитрия русского.
      
      ***
      
      Да так оно и было бы всё нормально и простительно: все в одной лодке.
      Но в случае с Ксан Иванычем не всё так просто. Ксан Иванычу не хочется чувствовать за собой даже намёк на вину, и потому он пытается гнать вовсю.
      Успокаиваются пассажиры, заглаживаются оплошки, километры наматываются на ось спидометра. Но что-то не так споро идёт, как хотелось бы генерал-шофёру.
      Суровые ремонтные пробки перехвалённого автобана продолжают путать Ксан Иванычу карты. Генерал выбил путешественников и себя лично из графика на несколько часов. Генерал откровенно нервничает.
      - Ну, вот, теперь приедем... только к вечеру, а хотели во второй по-ловине дня. Чо там хостел? Хостел заказан. Ждут нас там. Может быть... Теперь. Может быть, уже проданы наши места, - голосом кулика-накликухи.
      - Да и подождут, - ласково утешает Бим, вновь нарушая обет четы-рёхчасового молчания, к которому его после неудачных карловаровых выступлений добровольно-принудительно подтолкнуло сообщество. - Ничё такого не случится... - И неожиданно опять за старое: "А чё, смот-рите, тут тоже хмель!"
      Хмель в Германии чисто по виду плантаций и дерево-проволочных пространственных конструкций, обнятых вьющимися растениями, вы-глядит несколько по-другому, нежели в Чехии. Вдоль богемских дорог растет знаменитый заац , а вдоль немецких - просто хмель без назва-ния. Такой же стандарт растет везде, где не озабочиваются брэндом. То ли погода в Германии похуже, то ли позже посажено, то ли кривогусто и не хватает лучей, но немецкий хмель поменьше ростиком и не так пышен как заац. Вся группа это замечает.
      - Вот оно немецкое пивко-то, - намекает Бим, - поди по два урожая собирают...
      - Баварское, - строго поправляет Ксан Иваныч, - это разница. Немецкое - оно и есть немецкое, а баварское - это уже пиво. Ещё Берлин вспомни. Там пиво вообще барахло.
      В Чехии по три урожая... - запоздало умничает начитавшийся ту-ристской рекламы Кирюха Егорович, водя пальцем в навигаторе и вы-зывая в нем смущающие водителя пик-пики.
      - Нам Берлин не заказывали, - парирует Бим.
      - Чё там Катька? Опять блукавит?
      - Не-а, Мюнхен набираю.
      - Мы правильно едем? - пугается Ксан Иваныч. Сколько километ-ров до хостела? Набирай хостел. Он в центре.
      - До Мюнхена знаю, до хостела нет. Как звать хостел? На какой улице?
      - Мейнингер. Может Менинген. Улицу в навигаторе посмотри.
      Кирьян Егорович яростно давит кнопки джипиэса. Малюха зашеле-стел бумагами в поисках карты и листков с гостиничными делами. Ксаня за рулём. Катька - сучка помалкивает, словно воды в рот набрала и за-ржавела.
      Один Бим не работает. Он злится. Ему хочется пивка, ему хочется вновь отлить - не дали по-нормальному на границе, занемели в колен-ных суставах согбенные ноги. Папаша Бим несчастен с утра, да и день не принес радости: он не сфотографировал хмель в Чехии, здесь тоже не дадут - фотайте в окошко, если возжелаете, - и не попробовано живой "Крушовицы" с королевской пивоварни близ города Раковник. По слу-хам она продана дешёвой полупортовой фирме Heineken N.V., но каче-ство с того не снизилось.
      Бим от расстройства потерял рассудок и неподобающим образом игнорирует все попадающиеся в пути кресты на придорожных часовен-ках и проплывающих вдалеке шпилях немецких кирх. И не молится, и не крестится.
      Оттого удачи в команде не стало.
      Автобан и его главный пропагандист Ксан Иванович не позволяют останавливаться ни в хмельной плантации, ни для отправления нужды.
      - А что в Германии до Мюнхена мы будем делать остановку? - наивно и провокационно задаёт вопрос великий русский путешествен-ник Порфирий Сергеевич, не задумываясь о последствиях.
      - В Регенсбурге?
      - А хоть бы и в Регенсбурге.
      - Уважаемый! БлЪ...
      - Я не блЪ!
      - Извините. Ну, вот... Сергеич... Порфирыч... ну как бы мы... у нас был запланирован Регенсбург...
      А Регенсбург был запланирован.
      Верный долгу Кирьян Егорович Туземский немало приложил уси-лий, чтобы разузнать побольше всего и о Регенсбурге в том числе; но его пухлые папки с напечатанной на принтере ценнейшей информацией так и оставались невостребованными.
      В Праге раздосадованный Кирьян выкинул в урну Варшаву.
      С Варшавы начиналась эпопея постепенного очищения набухшей коробки.
      Примерно с Праги коробка была отторгнута у её настоящего вла-дельца и реквизирована хитроумным донельзя дельцом подпольных дел - Порфирием Сергеевичем - в пользу его неумещающихся подарков для Родины.
      - Если тебе некуда класть шмотки (флажки, значки, стикеры), - го-ворил он периодически Кирьяну Егоровичу, - то клади сюда до МОЕЙ (!) кучки. Дома поделим. А други" свои домашни заготоуки клади в ба-гажник - нах они кому нужны.
      Вот те и на!
      - Кирюха, может лекцию нам в машине дашь про Варшаву (Прагу, Мюнхен, Люцерн... и т.д.), - говорил иногда Ксан Иваныч, которому слегка было жаль Кирьяна Егоровича за напрасно потерянные дни, про-ведённые в Интернете (по его же, кстати, заданию).
      - Я за навигатором слежу, - говорил на это обиженный в смерть Ки-рьян Егорович, - некогда мне отвлекаться на лекции, сами читайте... Ве-чером. Вам же нефуй делать вечером, если не считать пьянства.
      И в этом была знатной величины крупица горькой правды.
      
      ***
      
      - Ну, чё, пацаны, - говорит сдавшийся обстоятельствам Ксан Ива-ныч, когда замечает знак, на котором написаны и нарисованы Regensburg, стрелка прямо и цифра "95", - обоссались, поди? Может, передохнём?
      Бим давно уже скрючился. Его бочонок давно полон. Но он долго молчал, тоскливо и обречённо поглядывая на бензозаправки и многочис-ленные съезды на площадки для отдыха.
      - Хереньки, - говорит он зло, - давай машину обоссым, а лучше сдохнем. Ехай уж до Мюнхена. Тебе же в Мюнхен приспичило.
      Ксан Иваныч сворачивает на растплац .
      И только причаливает, как разновозрастные "пацаны" бросаются кто куда: Бим в кусты, Малёха к пластмассовым биокабинкам в полустах метрах.
      Кирьян пока терпит. Он просто разминает ноги подскакиванием, по-глядывая по сторонам: ему-то куда лучше бежать?.
      - Вот немцы - аккуратисты. Мы всю Россию проехали - ну где та-кое увидишь. Блеск, чистота. Суки, словом!
      - Тут и перезакусимо слегка, - говорит Ксан Иваныч, не замечая конченых сук, и лезет в багажник. - Тут у нас даже безалкоголь есть. Альтернативный напиток. Щастье, блЪ!
      Малёха повертевшись у кабинок, возвращается несолоно выхлебав-ши.
      - Не работают кабинки. Заперты все.
      - Иди в женскую, - говорит отец, - видишь, там тетки кучкуют. Ка-кая тебе разница. Там такой же в точности прибор.
      Но лютой Малёха не хочет стоять с тётками - он стесняется... И он повторяет операцию Бима. Он быстрым шагом - почти бегом идёт в ку-сты, прячется за ними - только голова видна. Потом и голова скрывает-ся. Голова с телом долго отсутствуют.
      Ксан Иваныч разложил закуску на бетонной, похожей на искус-ственный мрамор столешнице.
      - Не первого сорта мрамор. Так себе, - отметил со злорадством Ки-рьян Егорыч, ревнующий к месторождениям своей страны. Последний золотоприиск купил Лужок. Статуарные карьеры порвали взрывами в клочья. Этих Сталин бы к расстрелу. Угля осталось всего на двести пятьдесят лет, если не увеличивать темпов выемки.
      - Местность красивая, - мыслит дядя Ксаня, - всё твёрдое ухожено, всё, что мягкое, пострижено.
      "По лесной травке прошлась своими миниатюрными грабельками лесная фея". Примерно так прокомментировал качество Ксан Иваныч, на минуту став поэтом Гёте.
      - Добрая фея, рыжая, да не аккуратная. Есть проплешки, - фантази-рует Кирьян Егорович, - немецкие рабочие лучше не сделают. А нашим столько же заплати, так и стволы все вылижут и извёсткой покроют. Особенно таджики.
      По мнению сверхдоброго и апологета презумпционной невиновно-сти Кирьяна Егоровича все, кто в стране живёт, автоматически становят-ся нашими. Таджики и татары если так судить, даже больше русские, чем сами русские. Его легко оспорить. Но он эту тему держит в себе, рассуждая о ней только с молодой порослью за кружкой в Угадае. Сре-ди них есть апологеты презумпционной виновности, и с ними интересно, так как есть предмет интеллектуального спора.
      Сорнякам в лесу высунуться совестно.
      Дорожки, разметка - всё справно. Пешеходные тротуарчики среди асфальта выделены плоским цветным булыжничком. У столиков - ландшафтные композиции с жёлтым (просеянным!) песочком меж валу-нов. У бордюров метровой высоты камушки.
      Мерзко немного. Непривычно. Всё излишне ласкательно: оканчива-ется на -чки и -шки.
      - Декорации всё это, - говорит Ксан Иваныч.
      - Но всё равно красиво.
      Отдают должное и завидуют одновременно германцам патриоты России.
      
      ***
      
      - А ЭТОТ что? Траву смолит? - предполагает как бы невзначай и по честному шутливо вернувшийся в радужном настроении Бим. Он дёрга-ет ширинку, которая съела край рубахи. И торжественно: "А я поблюв-ал".
      - Уважаемый! - взвился Ксан Иваныч, - выбросили всю травку. На границе. Сам же видел. Опять начинается? Вы блюёте, а Малёху просто приспичило... по-большому. Нельзя уже и посрать?
      Но Бим не верит в Малёхину честность и не стал противоречить евойному отцу. Он на все сто уверен, что у Малёхи всё равно какие-то крошки в заначке есть, и он тупо покуривает в отдалённости - от папы подальше. А срать и закрытые дверки это просто прикрытие. В кабинке же не покуришь. Придут, нюхнут и поймают. Посадят на кол закона.
      - Вот ты говоришь: Гринпис, гринпис, блинЪ, матюкаешься, - уни-чижает Ксан Иваныча Бим. - А Малёхе значит можно всё. Лес можно обсирать. Он необыкновенный, да? Сам говорил - никому никаких при-вилегий. Все равные.
      Ксан Иваныч свирепеет:
      - А ты чем там занимался в лесу? Кустики смотрел? Ягодки кушали? Салон засрал - вот тебе твой Гринпис. Кто отвечает?
      - А хоть бы и ягодки. Я до сортира уже не добежал БЫ. Это как? Нормально столько терпеть? А салон - это Россия - чо хочу там, то и делаю.
      Позицию "салон это Россия" Бим отстаивает взыскательно и мето-дично. Защищая права, наступает на Ксан Иваныча:
      - Я чуть не помер в машине. У меня давление. А твой... Банки на обочину кидает... бумажки вот теперь в лесу говняные. Русские, блинЪ , понаехали...
      - А вы бы ещё... а вы бы ещё... Бочку с собой в салон поставьте. Бы! С пивом... Против твоего давления, блЪ, лекарство! Красную рыбочку, блинЪ! Позвоночники, блинЪ, по салону... Кости, слюни! Чешуя, блинЪ, на крыше. А этому я скажу... своему... говорил уже... Конечно, скажу... и ещё скажу. Сколь надо, стоко и скажу...
      С пылом-жаром ругается Ксан Иваныч и сам себе не верит. Судя по приобретенному в дороге опыту, вряд ли он мирно озвученными крите-риями сможет переубедить Малюху в святой надобности чистоты.
      - Вы вот отвечаете за Гринпис, так и не забывайте. Никаких, блинЪ, обязанностей. Прогуляться решили. По Европе, блинЪ! Ешьте, давайте. И молчите... Кирюха, а ты что приник. Аджичка вот. И пива не грех вы-пить. Вон Пилзнер стоит Гольд - золотой.
      Улыбнулся наконец-то Ксан Иваныч и сверкнул глазами так ис-кренне и лукаво, как может только он один на всём белом свете. Жаль только, что это случается редко. (Как у холерика с давним стажем).
      - Вот нравится мне Кирюха, - расслабляется Ксан Иваныч, - одну выпьет, ну две. И в адеквате. Я и не против, когда одну, даже в салоне. А когда литрами...
      Кирьян Егорович созрел для похода в туалет. Он идёт к кабинкам, уверенный, что у немцев такого вот не может быть, чтобы бац и кабинки были б закрыты.
      К столу молча приближается Малёха, садится и угрюмо перебирает закуску на столе, потом обречённо опускает голову к столешнице. Он как Кирьяновская курящая интерьерный дым Соломоша, которая вче-рашнее говно не ест и воду пьёт только перед носом доказательно нали-тую.
      - Жрать нечего, - говорит он, готовясь к сидячей голодной заба-стовке.
      - А мы не жрать, а "перекусить будемо", - говорит, коверкая рус-ский язык, ставший ни с того ни с сего балагуром и весельчаком Ксан Иваныч. У тебя же макдон... это... гамбургер остался. Доставай его, сверху вот аджичкой намажь. Ну, чем не еда?
      Полукилограммовый тюбик с аджикой, купленный в России, по всей видимости никогда не кончится. Непривередливому Биму нравится аджичка. Он может её есть с хлебом, булкой, намазывать на край бока-ла, на мясо, на рыбу. Может просто выдавить в рот. Он солдат! А солда-ту не привыкать. - Мне по-ху-ю! - говорит он во многих ситуациях зажима.
      Малюха медленно жуёт макдон-гамбургер (аджику - в игнор) и ду-мает свою скромную думу. Малюха не против Гринписа в мировом масштабе, но Малехе похеру Гринпис, когда Гринпис зацепляет его ин-тересы. И грёбаная аджика ему тоже не в кайф. Малюха едет в Амстер за чистым куревом. И в Гамбург за колонками. Мужики с заднего сиденья ему до смерти надоели.
      
      - Там просто толкать надо дверь, а не на себя тянуть, - говорит доб-рожелательно в сторону Малёхи вернувшийся удовлетворённым Кирьян Егорович. Где тут пиво? И вообще удивительно. Улица, а тут тебе и дез-одорант, и салфетки. КоммунизЬм, блин. И никто ничего не ♀дит.
      - А че ♀дить, - говорит Бим. - С♀дишь, другой с♀дит, третий. Кра-пивой будешь подтираться. Все ж понимают. А ты чего с очками ходил? Прислеп? Попал хоть в дырку-то?
      Очки предусмотрительный К.Е. брал с собой на всякий случай - вдруг замок какой-нибудь хитрый окажется, или щёлку для монетки разглядеть, или инструкцию по пользованию сливным устройством. Зре-ние у К.Е. последнее время не очень... Мало ли что могут фрицы в туа-лете сочинить-изобресть...
      - Ну что, нашел щёлку в горшке? - продолжает язвить Бим. - Дверь закрыл - фонтан сработал, или наоборот? Монетку засунул? Скоко сто-ит отлить?
      - Да там бесплатно всё. Порножурнал даже лежит. Зеркало есть.
      - Забыл кто-то журнал. А ты в мужском был, или в женском? - спрашивает Ксан Иваныч, - а Малёха-то наш открыть не смог.
      - В мужском. Крутку вертишь и заходишь.
      - Попользовал журнал? - хитромудрит Бим.
      Ксан Иваныч тоже сильно заинтересовался ответом. Малюха за-стыл на несколько секунд и перестал жевать.
      Смеются над Кирьяном Егоровичем. Неужто вздрочнул старичок?
      Кирьян Егорович остался невинным от недогадливости.
      - Да уж! - удивляются путешественники, - вот это настоящий при-дорожный сервис!
      - Дай-ка я тоже прогуляюсь до клозета. Оценю, что и как, - говорит Ксан Иваныч.
      Теперь переглядываются Малёха, Кирьян Егорович и Порфирий Сергеевич.
      - Ну, батя, ну даёт!
      Стало вдруг безудержно весело. Военная обстановка разрядилась как под Новый год в окопах.
      - Ну, чо, немчура, брататься будем? - спрашивает Бим. - Где тут у нас трубка мира?
      
      ***
      
      Хлопает дверцей машины и не спеша подходит к путешественникам невысокий, коренастенький и симпатичный немецкий гражданин по имени Николай Петрович годков под тридцать пять - сорок. (Где-то эту фамилию читатель уже слышал). Он одет в аккуратную футболку, живо-тик, в руках картузишко с немецким гербом, руки в карманах. Николай Петрович по жизни бегрешен и стыдится только двух своих слабостей - он однолюб и неизменщик.
      - Здравствуйте, - бормочет он вежливо по-русски, ёжась и глядя в асфальт, будто чуть-чуть стесняясь своего любопытства и заочной сме-лости, - а я смотрю - российские номера. Дай, думаю, подойду к зем-лякам. А вы откуда?
      - Мы из Сибири, - говорит Ксан Иваныч, - а Вы кто?
      Последовал рассказ о том, как Колян прижился в Германии. Он не немец, а настоящий русский из-под Красноярска. Жена - немка из Рос-сии. Приехали вместе, обитают тут уже четыре года. Родили дочь, назва-ли Мартой, потому, что родилась в праздник, придуманный Кларой Цеткин. Поведал короткую историю - как он тут поживает, как работа-ет.
      Прозвучало имя "Марта", и мужчины нашенские переглянулись: что за хрень, имя-то немецкое! Мимикрируют помаленьку бывшие ру-сичи!
      По всему, не шибко скучает парень по России. Но любопытно ему теперь уже со стороны, ведь по-прежнему тянутся с родины магнитные волны. Что сейчас там на бывшей родине творится? А тут и, откуда ни возьмись, первоисточники подъехали.
      Ксан Иваныч в сжатой форме живописал политическую и экономи-ческую обстановку на отчизне: про удачно начатую посевную и про новости в культуре. Майкла Джексона только-только начал травить врач, Орбакайте ещё не судилась с Чечнёй, известная певичка Понк из Соединенного Турецкого Королевства и Таиланда переспала с Тузем-ским уже два года как назад, а...
      - Егорыч, откуда ты говоришь Понк?
      - Теперь не важно. Из пЪзды.
      - Кто такой Туземский? - перебивает покрасневший Колян. - Знаю, знаю Понк, нравится она нам... Да всем! Зверь - тётка. Приезжала в Берлин давеча, всю молодёжь на уши поставила... А чё вот вы её... Что вышло, кто такой... как его, Туземский, так вы сказали?
      - А, есть у нас такой "лицедей" на родине... - гордо сообщает Ксан Иваныч - почти что свидетель этого немыслимого происшествия, и под-мигивает Кирьяну Егоровичу.
      К.Е. прилип к лавке.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      Ингр.3 ПОНК
      
      Теги иллюстрации
      :
      Понк и Кирьян Егорович плавают в бассейне, трах в кустах, просран-ные часы
      - то одна из самых великих тайн Кирьяна Егоровича, место которой в опечатанной книге. Книге лучше в тюрьме. Тюрьме с толсты-ми стенами стоять на скале необитаемого острова. Охранять книгу Мас-ке. Связь Маски с миром через Z-образную трубочку, через которую качают жидкую пищу, и через канализационную трубу с решётками-ситечками, через которые даже таракан не пролезет, не то чтобы мышка.
      Бывало тайна держится тайной два дня на манер горячей лошади в загоне, рвущейся на волю, а Кирьян Егорович держит её крепко за узд-цы, нахваливая себя: "Какой я надёжный молодец". Потом уздцы удли-няются, образуются в поводья, потом в аркан, в верёвку, а Кирьян Его-рович всё устаёт и устаёт больше - он же не мальчик! А кобыла увели-чивает круги, ластится к прохожим и друзьям через ограду. Кирьяна Егорович не велит лошади облизывать друзей - они не умеют держать тайну обета в себе, они дети и тут же разнесут новость друзьям по пе-сочнице, а те по секрету всему белу свету. А допустить свою тайну до прохожих можно: а что же, они толком не знают Кирьяна Егоровича, и предмета тайны по фамилии тоже не знают. Притом Кирьян Егорович может выразить тайну в инициалах, а под эти инициалы подходит поло-вина города: поди догадайся - с кем эта тайна произошла.
      А лошадь всё рвётся и рвётся. И вот уже лучший друг посвящён в инициалы, подержи-ка лошадку, пока я сбегаю кой-куда (тут же сболт-нуть), потом язык Кирьяна Егоровича испускает последующие буквы и ойкает матерным нутром.
      - Да что ты, что ты, Кирьян Егорович, не боись, от меня дальше не пойдёт, я - могила!
      - Если что проскользнёт, то ты будешь внизу, а я копщиком, - гово-рит К.Е. злом. - И горстки не брошу. Побожись!
      - Да я же не умею. Я человек советский. Бывший в комсомоле.
      - Тогда честью своей мамы.
      Честью своей матери можно. Она далеко, не астронавт, и домой не торопится. И не на шутку болеет потворничеством. (Восстанавливает здоровье проституткам).
      И вот лошадь уже живёт у жены товарища. От жены товарища пере-бегает к подружке жены, и так далее по кругу. И вот уже весь город зна-ет тайну Кирьяна Егоровича, и в один прекрасный день какая-нибудь новая знакомая Кирьяна Егоровича под страхом смерти докладывает Кирьяну Егоровичу, что один тут в городе чувак натворил такое... и Ки-рьян Егорович с ужасом догадывается, что этот чувак он и есть.
      А тайная фамилия, бродя по глухим телефонным проводам изменя-ется настолько, что уже и не страшно, напротив, тайна напрочь завуали-ровалась и на три тысячи километров отодвинулась от правды, и в ней образовались новые подробности и такие расчудесные, будто рядом стоял человек со свечкой, а второй был стенографист, а у третьего сло-мался кэнон, так что К.Е. доволен даже больше, чем в момент тайнообразования, облегчая боль в горле. И вообще он Бонд и тайно предпочитает блондинок, приходя на помощь малышам. Груша, публика, усилитель, 500 рублей в день, периодическая боль у женщин в Библии именуется вежливо. Девчонки в старости периодически омо-лаживаются от Кирьяна Егоровича. И плачут памятью: раньше было не так.
      Обнародование тайны, которую К.Е. хочет доложить сейчас един-ственно Порфирию Сергеевичу, в самом начале могла бы привести к непредсказуемым последствиям. Но время прошло и тайна заросла водорослями, последствия - ржой, фамилии постарели безвозвратно и дело вообще стало походить на легенду. А на легенды никто не обижается, наоборот, легенды добавляют славы. Раковина пустая. Коллективный сон. Кошмар. Святые ослы принадлежат только тому, кто их видит. Порфирий Сергеевич же вообще не в курсе. И Вы знаете, что только он один читает эту единственную в мире книжку, следовательно здесь точно могила! Как и четыре года назад, когда К.Е. кончил в бане, колдуя с сушкой на пенисе. Сам дурак. Не понял, повторите. Сигнал бедствия. Чёрт возьми, ничего себе! SOS, SOS! Проклятая лампа! Приём. На связи Индия. А не пошла бы ты... или говорите по английски: я знаю пять слов. Вэбкамеры нет и не будет. Я - человек вымышленный.
      Хотя, может быть, это и есть та самая пора, когда просто необходи-мо рассекречивать. Припоздал пиар, да ладно. Чёрт с ним! Будь что бу-дет.
      Рассекречивание по горячим следам могло привести к непредсказу-емым вариантам. Их немного. Приготовились, включаю, си си си джи джи джи ди ди ди два. В скафандре грелка, в грелке спирт. И никаких доказательств на ребёнка - документы поддельные. Не поверите, что с ним случилось. Что-то из мира фантастики с болтовнёй как всегда.
      Вариант 1. Негатив.
      Оно могло привести к бесславному краху Кирьяна Егоровича во всех ипостасях и провалом планируемой в том году поездки Понк в сто-лицу Раши, с межгосударственным скандалом, после чего - развод. Да-же после подачи аппеляции в суд Понк вряд ли бы смогла путёво раз-жевать случившийся казус адвокату. И навыдумывала бы лишнего. На-пример, что этот русский есть вор и сциллил у неё часы.
      Вариант 2. Позитив.
      Престиж Кирьяна Егоровича взмыл бы ненадолго, зато на неуiбен-ную высоту. А его пригласили бы (причём нахалявно) в Турцию и Таи-ланд. Лишь бы подальше от своей русской родины со скверными жёл-тыми журналистами, от папарацци, сколько в них "ц" и "п"? Пусть бы залился своим пивом, помалкивал, а лучше потерял бы с алкоголя па-мять.
      Вариант 3. Позитив, непринуждённо переходящий в негатив как ртуть в градуснике.
      Без всякого международного шума отсекло бы ему руки-ноги и язык якобы случайным таиландским крокодилом. Вариант незаметного при-нуждения к миру.
      
      ***
      
      Место действия: египетского имени отель в Лидо ди Эсоло. При-крытая зарослями магнолий и прочей вьющейся ерундой площадка. Ды-шащий паром бассейн. Площадка соприкасается с рестораном отеля "Мохенджаро" (не ищите его в Гугле), следовательно пиво и вино всегда с тобой. Экзотика неба, многоэтажки за спиной с лоджиями вкруговую. В щелях растительности вид на море. В ресторане никого, кроме дежур-ного бармена, он же официант. Никаких папарацци, ибо ночь.
      Коли ибо и ночь, а папарацци изобличают ворон в постелях, то утрешние снимки в прессе исключены. А зря (укор папарацци), так как по ночам изредка происходит интересное: просто не надо быть ленивым и честно, не щадя живота своего, поджидать и ловить момент удачи.
      
      Учёный ловелас и бывалый курортник Кирьян Егорович (ещё и член фальшивой Угадайской делегации Арх.Бьеннале 07, спасибо Оле Фёдо-ровой из г.N, сертификат с золотым шрифтом и иностранными буквами, висит в офисе на видном месте, оттеснив регулярные отечественные до-казательства) паспортов при знакомстве не показывает. Спасибо и Насте: у неё любовник в Венеции и она совмещала два дела. Завидую всем бюро путешествий. Одна побывала в ста странах. А он только в двадцати пяти. Спасибо и Карле, она была проституткой на Босфоре, но унырнула - какая редкость - и теперь гид. А здесь он вообще ни с кем не знакомился, отдыхая от любовной суеты и связанных с ней обяза-тельств.
      Оставаясь наедине с собой, Кирьян Егорович становился человеком модным и свободным, мыслящим сугубо в свою пользу.
      Другими словами, он как отбившаяся от стада овца, становился крайне любопытным, с одной стороны, с другой ленивым и праздным (чего всегда не хватает, но о чём всегда с ослиным упорством мечтает-ся). Именно овца, непременно овца, которую васильки интересуют ис-ключительно на предмет съедобности, а уже не человек с запросами аморального свойства.
      Алча съедобных васильков, Кирьян Егорович заходил только туда, где ему потенциально могло понравиться. О том куда направить ноги спорить было не с кем, и это прекрасно. Как утомительно бывает этим заниматься. В таких спорах обычно побеждают женщины, ибо без осу-ществления взбредшей в голову мысли женщины попросту не могут жить. Они проедят вам всю плешь и печёнку, если вы не предоставите им такой возможности. Ни с кем не приходилось спорить. Он прогуливал бабло в кафешках и ему не приходилось рассматривать и обговаривать ценник, и смотреть на просвет чек вместе с попутчиками словно папиросную страницу из лучшей книги на свете. Делал всё как просили. Этого К.Е. в усмерть не любил как. Он глазел в витрины магазинов, но поверхносто (интересовала марка стекла и его пуленепробиваемость, нежели то, что пряталось за ним). От женских, а тем более мужских шо-пингов его тошнит. Если изредка и заходил, то только для того, чтобы рассмотреть интерьер - удовлетворить зов профессионала. И не покупал ровно ничего. Он удовлетворялся значком, флажком и стикером на не-долгую память. И ему никто ничего не советовал: возьми это, мол, возь-ми то, сё, вот ещё клёвая вещица... нет, настоящая подделка, говно генно модифицированное, дешёвое, а это уже уголовное дело, кому этот экспе-римент понравится. Всё равно: мне две, нет четыре - дочке, жене и две - любовницам. Выйдешь и продавец не станет брать трубку, хоть ты изо-рвёшь все телефонные провода в гостинице. Танцуй фламенко перед зеркалом, скворец, на высоких пляши тонах и ни о чём другом не посмей думать!
      Он, совершив деловые прогулки в компании двадцати наискучней-ших делегатов, вечерком, а иногда и ночью отдавал себя любимого пол-ностью на пользование себе любимому, не ища лишних приключений. В одиночку попивая пивко, трескал наисвежайших устромидий побережья. Безустанно менял марки вин. Экономя евры, купался в мохенджарском секторе моря. Жалея здоровье и жизнь, заходил в мохенджарское море всего лишь по колено. (Ксан Иваныч заходил глубже. Расчёт его проще рецепта варёной репы: раз уж купил номер с навешаными услугами, то надо гасить услуги потреблением их. Даже ослифф не сезон).
      Сезон водокупания то ли ещё не наступил, то ли давно кончился. Кирьяну Егоровичу лень копнуть фотографии, чтобы посмотреть дату. Солнце есть и даже жарко. Вода мурашковой температуры. Адриатику подштармливало. Лидо ди Эсоло периодически карёжило ураганчика-ми. Мини ураганчики прелестны и незабываемы. Играть на улице в карты и даже гонять фишки по нардам стало невозможным - сдувает, путает. Декоративные ураганчики запущены или кем-то слишком ум-ным на заказ для экзотики, либо кем-то с неба, не слишком озабоченным комфортом земных отдыхающих. Доставляя неудобства коммуналь-щикам, Красному кресту и карабинерам, выбрав наугад парочку жертв и повырывав самые слабенькие деревца (селекция) они не ломали общего настроя мещанско-прожигательной жизни этого чудесно распластанного вдоль моря городка. Город - ветчина в окружении жи-вого салата, море - расплавленный и резко охлаждённый сыр. К явству полагается вино.
      Часам к двум ночи, совмещая предпостельный моцион с лёгким ал-коголем - как лекарством для сна - Кирьян Егорович поплёскивал нож-ками в водах скромненького, масенького, чистенького бассейна. Плеска-ние ножками - приятная ежевечерняя привычка. Он не бедная овечка, а настоящиё козёл. Один на капитанском мостике. И некого бодать.
      Этим вечером Кирьян Егорович плёлся с уличного, а точнее песоч-ного, шоу певички Понк. Народу было много: собрались представители всех отелей. А их там тысячи. Множим на плотность. Наша страна, мы гордимся тобой. Мы в ней как масло в каше. Нами родину не испортить. Славься, Отечество ещё: ты ширше всех в длину!
      Шёл по берегу, маневрируя между толпами шумных, возбуждённых закончившейся музыкой людей.
      К.Е. хрустел раковинами и давил камушки, подбирая лучшие из лучших на память. Ракушки итальянские, почти бьеннальные. Бес Плат Но!
      Вот и отель. К.Е. просквозил ресторан, взял пару попутных бутылок и оказался у бассейна.
      В бассейне тихой рыбёшкой плескалась баба. Вернее, БАБИЩЩА! Акула развёрзнутого пола!
      А годы летят, как птицы летят... К.Е. глотнул пивка и устремил взор в классическом направлении любви-трахопорки. Бабёнка - так себе. Кургузенькое тельце, хитрая практичная причёска ёжиком. Никому не нужная, обиженная жизнью и брошенная мужчинами лесбияночка. Так сначала подумал К.Е. Одна! Энергия свежести! Где ж такое видано! Физкультурой надо заниматься: ковать тельце, выкраивать талию, поду-меньшить задницу. Задница отблёскивала радугой брызг, маскируя детали приглаженных выступов и неявных щелей.
      Кирьян Егорович шевельнулся и нечаянно тукнул бутылкой об стол. Акула на звук микроэлемента повернула тонкослухое головотуловище и раззявила пасть прожорливым госкоммунизмом.
      И сердчишко Кирьяна Егоровича захолонуло приливом крови, лёг-кие задышали горячо и часто, будто он в кислородном противогазе. Те-ло его поползло со стула. Акулокрокодилица = лапонька и киса.
      Это была она! Понк! Ёпа мама, Понк, собственной персоной! Ошиб-ки быть не могло.
      Вот так дела! Понк опередила его, обогнала в пути, хотя он сорвал-ся с концерта задолго до конца. Видимо, её довезли на том самом шикар-ном автомобиле, что пару суток мозолил глаза клиентов "Мохенджаро". Рязань, блядь! Никаких плакатов и никаких реклам на её предмет К.Е. в Лидо не видел. Не только место проживания, но даже самоё присутствие звезды в Лидо было для абсолютного и подавляющего большинства от-дыхающих секретом, как бы сюрпризом побережья.
      Шушукались только странненько мохенджарские служащие: бабён-ки их похихикивали и показывали зачем-то пальцами на Кирьяна Егоровича. Кирьян Егорович бесполезно искал на майке дыру, высохшую соплю, невыглаженность штанов. Всё у него было в порядке. Брился он каждый день и тщательно мылся в душе. Следовательно и ступнями сексуального характера не воняло: пробовали трахать боль-шим пальцем ноги, не остригая ногтей? Он - нет, но знал, что да, можно и модно.
      Видимо оттого, что Кирьян Егорович нынче был образцом для под-ражания и не задевал никого бутылками, в округе было так спокойно, как в Сирии перед соседней революцией.
      О начале концерта было объявлено информатором за три часа до начала. И всех людей побережья ровно в двадцать в момент будто смы-ло волной. Пять тысяч человек покинули свои номера. А, может, там раздавали денежные подарки, а Кирьян Егорович опоздал?
      Кирьян Егорович не долго размышлял - стоит ли знакомиться с аку-лочкой Понк, или нет. Стоит! Надо, батя, надо! Где ещё подвернётся такая ловля один на один!
      Вопрос в одном: как представиться важной даме и с чего начинать представляться? Это ведь не тётя с набережной Угадая и не скромная дама с пугливой английской, да ещё королевской болонкой с родослов-ной от Марии Стюарт. Щекотала, щекотала, уж сознайся, теперь уже не стыдно, когда ты в небесах, а нам ещё жить да жить. Это величавая ве-личина! Долларовая миллионщица! Одна! Одна! Одна! Незамужняя! Одалиска. Без всяких дочечек в колясочках! Незаглаженная жизнь, пес-коструйная мощь!
      А он тотчас станет человеком от Культуры, от русского Кунста. (И никаких ассоциаций со скунсом!) Он умело притворится. Может побе-дить. Про провинциальность волосатого следует умолчать. Потому что архитектура провинций уронит его шансы. Потому, что он не сибирский медведь и, тем более, не Йети Валуев. Потому что на столике его был фотоаппарат, а под столиком авоська с ракушками. Фотоаппарат ночью: это не волосатик и не искусство, а дешёвый гражданин. А авоська с ракушками - холостяк, бабник, обыватель, пенсионер в отпуске. У иностранной культюрмафии длинные руки. У Кирьяна Егоро-вича тонкие кисти рук и оволошенность полуобезьянки обыкновенной. И слабой к тому же.
      И - удивительное дело - что, блин, за попустительство! - со звездой не было охраны! Ночью! Без телохранителя, без кольтов и маузеров! В бассейне! Ептыть! Вперёд, герой! В бассейн за Родину и президента!
      Штаны и майка в сторону. Плюх в воду. (Шлюх в пзду). Запоздало, а может и в самый раз. С помпой в голосе, будто в Новый год от Деда Мо-роза: "Хэлло, мадам!!!"
      - Хэлло. (Типа здорово, я пусть буду мадам, хотя на самом деле не-давно была мамзель, а ты, как не красься, всё равно дедушка).
      Посмотрела одним глазом. Похеру ей мужики, тем более, старцы. У неё принц в Стамбуле, в Дубаях шейх. в Америке почитатель миллиар-дер и звать его почти что Майкрософтом. С такими как русские старички ОНЕ не только не iбутся, но даже стараются не разговаривать. Евру дать? Кушать хочется? Чаю? На сигаретку не хватает или на билет в Дерьмотаракань свою? Здороваются в виде подачки, если хотя бы под-стрижен и на столе у тебя не текила со льдом, а пивцо. С такими принят деревенский тон.
      Му-у-у. Подпишись о невыезде, провинция!
      Словом, предстояла борьба за место в смежном стойле. А лучше в одном и без привязи. С зазнавшейся иностранной коровёнкой так-то просто не совладать.
      Вода голубая, подсвеченная. Остальное в темноте. Шершавые ка-мушки, шуршащие цикады. Ночь! Ночь, яблоневый корень! Ночь распо-лагает, корень предполагает. Плещутся вдохновенно. Понк с мыслями о продолжительности звёздности и как ночью будет считать деньги. Их чемодан наличных. Кирьян Егорович же - а он телок на переправе - думает совсем о простом: как бы не утонуть. - Утонуть? А это же Эври-ка! Эвридика.
      Опоссум!
      - Кхе, кхе. - Захлебнулся (умело). Приданое в трусах. Оно теперь по колено. Вроде якоря. Это один из способов знакомства. Советуем! Это то, о чём вы всегда думаете. Это всё, до встречи. Херов! Рано прощаться: всё только начинается!
      - Вы откуда (дедушка)? Не умеете плавать? (Вот чухло).
      Певичка показывает престарелому мэну как надо грести и шевелить ногами.
      Голые сиськи что ли там колыхнулись? Вот так повезло!
      Расписываем шкатулки яркими, радостными красками, три тыщи километров от Иваново, напоминает библейский сюжет социалистиче-ского окраса, температура краски шестьдесят по Цельсию, Палех в шесть слоёв, оставлять надолго работу нельзя - не сольётся: "Я Россия, Сайберия. Кунст. Арчитектур. Бьеннале".
      Наждачка, окись хрома, расписать всё, на что ложится. Ноги на ши-рину плеч, руки в стороны, ладони итальянским христом наружу. Стара-емся достать стопу, повторяем три раза: проехало. Закончил? Плыву, плыву ногами по дну. Якорь мешает.
      Ага. Кирьян Егорович перевёл на английский вроде бы правильно и продолжал пассировать согласно подсказкам. А воды чуть выше пояса. Коленки присогнуты, ноги плетутся Петром. Слава богу, не особенно видно. Вроде. Даже. Будто. Бы. Плывёт. Подводит память? Помогает дебактериоз на сорок часов от Шварцкопфа, дурья голова, ключ от всех запоров, искусство лечения, новая форма, нурофен, хоть ты и не хочешь, а возвратит тебя к жизни.
      Понк: "Ну?" (Типа не фига себе! Сибирь? Быть не может. Даль-то какая!)
      - Если надо (если не верите?), то паспорт в номере. Я Раша, блЪю буду.
      (Материться можно, потому что - волосатый раскусил сразу - Понк русского не разумеет. Это плюс с совсем маленьким минусиком).
      Догадалась, сука, ремонтирует, но не выбрасывает, говорит типа: "Нахер мне ваш паспорт. Вы сами откуда (дед противный)? Предлагаете заключить брачный контракт на одну ночь?"
      - Раша, я же сказал.
      - А, Раша, Русия что ли? Сначала не поняла.
      (Будто теперь поняла... величину нашей Сибири. Таиланд с Турцией против Сибири отдыхают даже утроенной суммарной площадью!)
      - Ес, ес.
      - Инглиш е?
      - Хера, инглиш! (Какое счастье в незнании языков!) Руссиш. Руссиш. Единственно руссиш (!), и этого ему для жизни достаточно. Дойч совсем чуть-чуть.
      - Найн знать дойч и быть в курсе не хотэйт, нихт желайт.
      - И я не страдаю.
      - А знаешь кто я такая? - Так перевёл Кирьян Егорович Понькин ан-глийский.
      - У! А то! Ладоши оттоптал. Понк, вестимо. Звезда Понк. Вы моя (херов!) слабость. Заняли приличную нишу на рынке музик! А уж как красивы.
      - Да, да, да. Есть маленько. Вероятно звезда (скромная, кто бы пове-рил). Госпожа певица Понк. Таиланд. Турция. США. Вы, оказывается, знакомы с нашим музыкальным кунстом.
      - Само собой разумеется, знаком. А кхулль! Тчут-тчут. (Вау, Не-ибисзади Жанна также ошибётся!) Рок, панк, фольк, рэп (смеси и ещё какая-то ботва). А я, между прочим, живу прямо под вами. Когда вы ходите, я слышу ваши шаги. Моетесь в ванной а - я слышу плеск золо-той рыбки. Можно вас уже целовать? А зря. А Вы ещё в ванной поёте. Красиво, красиво, соловей. Вы не рыбка, я ошибся: Вы - соловей Золо-тое Крылышко, бриллиантовый хвосток. Можно я Вас поцелую? Опять рано?. Да что ж такого. Я из просто уважения... без даже намёков (ой, ой, ой) Я ещё удивлялся - кто это там, мол, такой жизни радостный.
      - Ес, да, пою, разрабатываю связки.
      Кирьян Егорович продемонстрировал сказанное жестами. Назвал номер в отеле, изобразил её шаги по потолку и плескание в ванной. Хлюп, хлюп, буль, буль.
      - Я Вас случаем не залила? Тут такой зэр шлэхт сантехник! Я люб-лю плескаться. Вот как сейчас. - И она плеснула Кирьяну Егоровичу в лицо.
      - Спасибо. Вы весёлая женщина... извините, девушка.
      А говорит: немецкого не знает!
      - Я не сантехник, нет, я ВОЛОСАТЫЙ из Сибири (вот дура). Живу вон там. Махнул рукой за спину, наугад, и, кажется, попал в точку. В понькино и своё окно. Понька взглянула и засмеялась: не врёт деревня.
      - Да, точно, я над вами. У меня стиль фольк-панк, если что.
      - Я и говорю. - Всё жестами. - Мне этот стиль здоровски нравится. Могу слушать бесконечно долго.
      - Поболтаем на суше?
      - Не люблю суши.
      - Да я не про то.
      - У меня вон тот столик и пивко. Прошу к моему шалашу.
      Она не прочь. И выпить скорее.
      Выползли.
      Ни хера себе! (Снова голосом Миши Галустяна! Здорово, Миша!) ГОЛЕЕ РУСАЛКИ! Голее стада, косяка русалок! И не прикрывается да-же.
      Сиськи он уже видел в бассейне тринадцать секунд, мы смотрим "добрый вечер", а тут вдобавок мохрень в паху. Вот это да!
      Наивно чистоплотный Кирьян Егорович считал, что все женщины мира бреются. Тут ровно наоборот. В воде картинка совершенно врала: он посчитал поначалу, что она в стрингах с модной чёрной нашлёпкой. Кирьяну Егоровичу нравится стрижка повдоль напополам. Добавим в коллекцию драгоценных мехов среди камней. Кто ещё претендует на этакое сокровище?
      - Спасибо за приглашение, мерси, экскьюзми. Простите, я немного не одета. (Она ещё и вежливая!) Не против вечерней нуды?
      - Фуйня вопрос. Возьмите мое полотенце. Мне снять трусы тоже?
      Не обязательно. (У тебя, поди, в трусах ничего и нет).
      Якорь от прохлады поднят на борт.
      Присаживаются. Певичка накрывается полотенцем, качает ногой. - Вы курите? Мои сигареты в номере. Что-что? Синдром дракона. Млад-шая сестричка, старомодные тапочки, не пора ли поменять платьице?
      - Берите мои.
      Что дальше? Кирьян Егорович собрался за бокалом.
      - Зачем, зачем, я могу из бутылки.
      Кирьян Егорович тоже умелец из бутылки. А по пьянке может вста-вить огурец.
      Хлебнули по чуть. Языковый барьер мешает активному проистече-нию приставания. Кирьян Егорович подмигнул и направил понькин взгляд на небо: звёзды - ты звезда, луна - ты ещё и луна. Я - тёмное об-лако. В Сибири до хрена облаков, весна, осень. А главное - длинный снег. Шило там в мешке. Человек чернее кучерявой внешности. Предпо-лагаемый победитель. Вы королева! А я серый воротничок с красной подкладкой. И всех по хрiстиански выiбу. Даже не заметишь как.
      Знаю-знаю - не дура.
      Здоровски же тут, да. Романти'к?
      Согласна, романти'к!
      Пальцевая дробь по столу. Понк вспоминала час назад пропетую и станцованную (и неплохо ей же сплясанную) современную полулатину под названием "Магнит Хэрриес". Ха-ха-ха - хариус. Есть такая рыба, да.
      - Я слышал. Это...
      Другая пальцевая дробь по столу в такт с певичкиным барабаном. Танцевала правая и левая рука Туземского. И пумкали искромётным сексом щёки. Весьма похоже. - Вот так. Это Вы. Так пели и плясали. Прекрасно. Плюс Вам. Я Ваш поклонник! Ей, ей! Люблю ваш "Магнит". (Кто же не любит её нижайший магнит хариус: также ротиком хавает!)
      - Ха-ха-ха. Похоже.
      Не заграждай рта волу, когда он молотит.
      Туземский продолжает танец пальцев на столе. Туда-сюда, кач назад, кач вперёд. Всё слитно и скромно, как в кукольном театре "Ско-морох". Поссать даже негде. Зима, снег, утопнуть можно. Дверь закрыта. Дети кругом, даже в интерьере. Смотрели "Поросёнка". Профессио-нально. Похоже. Туземский подпевает. Певичка похихикивает. И при-крывает рот рукой, чтобы не оборжаться перед этим смешным русским. Ха-ха-ха: поросёнок, поссать ему негде, ссы в бассейн я стерплю. Водо-обмен. Нет, нет и нет. Вдруг вода с фенолфталеином.Тогда за куст, а я подгляжу.
      Зубы не ровные у неё, блестят по отсветами фонарей фосфором. Со-всем белые, совсем настоящие зубы. Были бы искусственные - были бы гладкие. Полярной свежести.
      У Кирьяна Егоровича в комплекте только передние зубы. Коренные местами отсутствуют. На помощь ему бесплатно не придут. Потому сме-ётся аккуратно. Будучи с девочками, не заказывает твёрдые блюда. Мясо он потому не любит, яблок он потому не ест. Кукурузу за 650 и той только одна банка на заказ из Узбекистана не покупает: ешьте сами та-кую долгую кукурузу.
      На очередном куплете четыре пальца Туземского слипаются в еди-ном порыве и изображают страстное танго. Потом сваливаются на стол и имитируют известные всему трахающемуся миру телодвижения. Всё под тумканье кирьяновских щёк. Певичка клюёт: она радуется спектак-лю. Душа раскрылась. Под расслабленную душу сползает полотенчиш-ко. И снова открыто миру преисподнее. Корона с бриллиантами, а не пах! Блестит каждой своей каплей. Зовёт к приключению. Он превыше небес, - что можешь сделать? совершеннее преисподней, - что можешь узнать там в глубине кроме заразной энергии?
      Приём с пальцевыми танцами Кирьяну Егоровичу знаком. Так од-нажды мужской свитер сплёлся со свитером некой девушки. Сначала было смешно. А потом всё по схеме: свадьба, дети, развод.
      - Ха-ха-ха, - Понк смеётся почти по-русски.
      Хе! А как ещё должны смеяться звездатые американские турчанки и таиландки?
      - Ещё бир? - Понк, бухнув из горла последнее, совсем принаглела.
      Очаровательный вид. Я только-что поймал тебя. А ты меня. Слу-шайся. Я буду председатель, а ты помощница.
      - Ноу проблем. Гарсон! (Гарсон наблюдает из витража без отрыва от производства). Два бира! И роте вин.
      Принёс, зараза. Явно за счет русского. Включит в счёт номера или сдерёт сейчас. Хер с ним. Деньги у К.Е. есть и даже в приличной (то бишь разглаженной) купюре. Стыдно не станет.
      - Ес, ес, сеньор. Мерси, спасибо, сэнкью. И карандаш ещё, ну ручку, чиркалку (показал) будьте добры. И салфетку. Писать на ней чиркалкой (показал, поняли, принесли). И пошёл народ как я сказал ему в свой дом.
      Понк восседала, мокря парусину кожей сучки. Панталон её - что те-перь стрингом зовётся - ниточкой обвил ветку, теперь стринг не ото-драть. Час или два ночи. Мохенджаро увлечено храпом. Кто-то постельным комедиантом, кто-то немецким поревом форевел подружку. Егорыч по наташаростовски тосковал, по князеандреевски крепился, и судорожно старался не опускать предсмертно судорожно цинично глаз ниже столешницы, где зов вечен а зев розов. Испускает он(Крепкий) из уст своих как бы дуновение огня и из губ своих как бы дыхание пламени и с языка своего пускал искры и бури, и всё это смешалось вместе: и дуно-вение огня, и дыхание пламени, и сильная буря.
      Поболтали. Розе вин на исходе. Бира нет.
      Растение хрен с ним. Траву полевую жевать и цветы пустые семь дней подряд.
      - Бир! (пить так пить по-русски). Два бира! И ещё айн розе вин.
      Тут уж полегчало сильно. Совсем полегчало, аж расслабило. Кирь-ян Егорович почесал в трусах яйца так же в открытую как эти слова.
      - О-о! Какой Вы совсем смешной! Вы (крендель) наверно женаты?
      Если яйца есть, то сразу женат?
      - Нет. Зачем. Дети есть и хорош. Четыре бэби.
      - Ого! Моя печень с маткой не выдержали бы. Певицам надо дер-жать форму. У меня один бэби, одна бишь девочка.
      Ему не рожать: "Знаем, слышали, видели, продолжаем за Вами наблюдать".
      Разговаривали пальцами по столу и шоркали по салфетке. Тут Кирь-яну Егоровичу равных нет. Он нарисовал полушарие (без соска - как странно) и встроил в него Русь с Европой. Сбоку пририсовал круг с Америкой и провел между ними две уверенные линии со стрелками. В середине изобразил сердце. Сердце обозначало крепкую любовь Амери-ки с Россией. Может так есть? Америка, когда ты строила себе блуди-лища при начале всякой дороги и делала себе возвышения на всякой площади, ты была не как блудница. Изобразил Турцию, поселил в неё Поньку. И снова любовь, теперь уже с Турцией и лучшей её представи-тельницей - Понькой. Посему выслушай, блудница, слово... В блудодея-ниях твоих раскрываема была нагота перед любовниками твоими и пе-ред всеми мерзкими идолами твоими... я раскрою... я, я, я - кто же ещё тут есть? И увидят... увижу я весь срам твой... в движеньи.
      Кирьян Егорович рассказал, как он видел Понк неголою и как он слушал Понк, красавицу, голос грудей и сердца - ну вот недавно совсем. Припёрся пешком, едва пробрался к сцене - до того приплясывал с бан-кой пивой - вторая была в кармане куртки. Без цветов. Без ничерта. Де-вочки его скучали и ушли, а он не такой. А она не давала никому подар-ков материальных, а дарила любовь через голос. Но он через головы не увидел всего того, что хотел увидеть в Понк. Пританцовывал, плевался, продирался и подпевал. Средство от насморка и для радостей. Не замёрз - взмок. Не причастен. Звал фотографироваться для модного журнала сексуального характера. По-русски, конечно! Выкурил немало. Видели дым в толпе? Так это он один пренебрёг правилами общежитий. Пожалуй, узнал некоторые клипы, посчитал количество переодеваний, вы здорово одеваетесь. А мои так не могут. У Вас непременно вкус и супергардероб. Угадал? Тяжело не угадать у мил-лионщицы гардероб. Так это не Собчак. Никто кроме Вас не умеет. Спасибо. Посылал бешеные воздушные поцелуи - Вы видели мои поцелуи? Нет. Слышали глас в пустыне? Ура. Это мой крик. Перекрыл музыку? Это я в перерыве громче всех крикнул: я люблю тебя, Понк, через своё ура. Я же не говорил банзай. Извините. Конечно. Кто бы его там заметил! Это не Харатс. И не запомнил Кирьян Егорович по существу ничего. Ни харатса, если точнее. (Вы понимаете? Великое дело языковый барьер!) Но клёво, потому что бойко и... Ритм, бешеный ритм. Супер. Одетый пляж - вечер. Члены одного экипажа. Бляж торчал и орал. Криков всё равно не было слышно - динамики забивали всё; и звук музыкального неистовства, пожалуй, слышен был даже в накарнаваленной Венеции. А Венеция всего-то на расстоянии плёвого выстрела. Кирьян Егорович - попроси его - не смог бы пропеть ни одного куплета, не вспомнить ни одной мелодии, не произнести толком и вообще никак ни одного названия.
      - Как Вас, мистер Русский, извините, не познакомились сразу, зовут? Какие у Вас ближайшие и дальние планы?
      Названо вымышленное имя: "Я - Эфирьян".
      Что ещё, блЪ, за Эфир такой, ещё и Ян? Фантазия выскочила невзначай. Понк - некрасивая, но сучка (простительно, ладно-ладно, без обид, он же в уме) - даже такое фантастически яркое имя не запомнит.
      Проплыл по морю пароход. Ба! Конкордия! Там по палубе скачут люди и раздаётся плясательная музыка. И возвратили Садок и Авиафар ковчег Божий в Иерусалим, и остались там. Они ещё не знали, что через пару-другую лет опрокинутся набок, спародировав подвиг Титаника.
      
      ***
      
      Конец встречи содеялся резво и так обычно, будто дело делалось под лестницами улицы Прибрежной Угадайгорода. Даже не случилось вспышки молнии. Просто пошёл проводить до кустка, где Понк ни се-кунды не размышляя, почти по дороге сделала гусиное дельце и выпря-милась уже просяще. Молись чужестранец, тебе повезло увидеть мои мокроты. Возвратись и оставайся с тем царём; ибо ты - чужеземец и пришёл сюда из своего места. А дальше как всегда: для начала руку в пах, палец в щель, другой прижать. Крепкая! Магнитным хариусом вце-пилась. Кирюха - железо. Конец арматуриной пронзил скромную ткань. - Ого! Вот номер, а ещё старикашка! Раздевайся чёрт старый! Я сегодня хочу экзотики (древнерусский для неё экзотика, язык - экзотика слабая, зато хер вечнокрепок, русского старика бы да к Хэмингуэеву морю золо-тых корыт просить. Даже Русалка бы такому ферроидному старичку дала).
      Улетели трусы Кирьяна Егоровича. Потом: шелест кустов, отпали завязи хмеля, покряхтывание перголы по последним данным утреннего отчёта. В деревяшки упёрлись Понькины ручища. Помягче, не садовую мебель ломаешь. И никаких причуд, ну никаких. Дддд - строчит пуле-мёт. Всё, кончен сеанс, бал закрылся, пробита пулей мишень и опустел и патронник и патронташ и закрылся на ночь охотничий магазин. Но всё равно ух! Ну всё равно нештяк. Пуст только на щас на раз зараз! Следу-ющая партия позже. Полчасика отдохнём? Ну хорошо, минут десять? Так сразу не могу. Жаль, жаль.
      - К столу?
      - Нет, ноу.
      - А к столбу.
      - Нет, ноу.
      - А припасть к жезлу?
      - Что вы, мы едва знакомы.
      - У меня стояк.
      - А у меня нет.
      - Я писатель.
      - Без разницы.
      - Знаменитый.
      - Быть не может.
      - Может, погодить прощаться? Вы завтра снова выступаете?
      - Нет, я завтра с утра уезжаю в Милан.
      - По бокалу?
      - Хай, чао, пока, пока, бамбино!
      - Я, кажется, вас люблю... - начал Кирьян Егорович типовое... жи-лые условия такие... Ксан Иваныча дома нет... может?
      - Нет, нет, какое, не надо... - так же стандартно.
      Пожалуй что его послали на... Дак переводчик свечки опять же не держал. Извините, спасибо. Да-да. И Вам. Извините... Я...
      И расстались, не обменявшись ни визитками, ни телефонами. Зачем телефон при языковом барьерище. В любви язык нужен для другого.
      Только истёкшей похотью блеснула улыбка на лице певички под звёздами, рассеянными среди прорех виноградной лозы. Дёрнула стрин-ги - не снимаются, запутались. У неё ещё целая сумка. Накинула халат, слепила накрест поясок Полотенце оставила - вот же иностранщина - бегать теперь за её полотенцами должны! Сглупа приняла ракушку, а что ещё бедному Эфирьяну подарить знаменитости? Перхоть с головы?
      Воздушный то ли факью, то ли поцелуй, слетел с ладошки уже в торце перголы, где тусклым светом подмигивала и посмеивалась над любовничками Гирлянда предновогодняя. Вот мать-то её!
      Вот Понк пронзила телом ресторан. Прощай, прощай! На кустах певичкины трусы. Кирьян расутал, снял и понюхал, сжал в комок, уме-стилось в горсти, бережно сунул в авоську к ракушкам. Взял ещё пива на посошок. И сел на край бассейна. (Трусы теперь в Кирьяновской кол-лекции, в стеклянной коробке, на самом видном месте музея редкостей, рядом лупа, трусы стоимостью в память не продаст никому).
      
      Курит кто-то на третьем этаже, ровно над номером Кирьяна Егоро-вича. Море волнуется - раз, море волнуется - два. Внизу у бассейна ко-пошится мохенджарец. Хлюпнул отвинченный клапан. Спускается вода и автоматом подсыхают ноги Кирьяна Егоровича. Ноги не сокровище. Его предупреждали. Завтра он снова станет грубым, а бассейн наполнится свежачком. И опять тишина, если не считать назойливого стрёкота влюблённо светящегося насекомого. Дама или он? Ум шумно за умь заходит. Как восьми миллиметровая плёнка. Будто ему семна-дцать лет и Смена в руках. Чтобы он не делал, фотоаппарат был на шаг впереди. Смена хорошая девочка и никогда не болела, пока не стала главным танком в пластилиновых играх. А потом умерло её стекло, заляпанное жиром оттисков. И она преставилась слепой и треснутой причём посередине.
      Что-то небольшое тонкой линией полетело с третьего этажа. Проле-тело, упало в траву, прокатилось и тукнулось о бортик или корень. Звук глух и пуст как пумс. Понк явно развлекалась перед сном, скидывая вниз лишние вещи - словно скорлупу снимала с яиц любовников. И вдруг: "Хэлло, видишь, нет? Это тебе!"
      Кирьян Егорович разглядел траекторию. Пошарил. Свет слаб. Не нашёл. - Завтра! - крикнул он.
      - Ок! Только очень рано, пожалуйста! Не забудьте. Обязательно обязательно РАНО! Раньше всех, пожалуйста. Спасибо. Пока. Вы были молодец.
      
      Утром (раньше всех) проверил ещё раз. И что же? А то, что это дра-гоценный - от души - ракушечный подарок Кирьяна Егоровича. Я люб-лю тебя такой, какая ты есть, нелепая Понк с чёрной миллеровой розой влагалища! Ты прислуга, а не я лакей. Твоя обязанность выполнять мои приказания, а не проявлять инициативы.
      Зачем кидала? Чтобы ещё раз вернуться? На память о дедушке из Раши? Или чтобы навсегда выкинуть из памяти? Что ещё могла выки-нуть Понк? Разве что какую-нибудь женскую штучку - браслетик, фе-нечку для Кирьяна Егоровича? Он бы не отказался. Только не в бассейн же кидать, итит твою Понькину мать!
      - Ты не обезьяна, рифовая акула. - Слазь с меня. - А ты верни мою лапку с колечком не для тебя.
      
      Утром Понк уехала в лимузине, даже не взглянув толком, даже не подав руки Кирьяну Егоровичу, который напрасно встал спозаранку и пару часов подряд делал вид, что почитывает в холле свежие итальян-ские новости. Подмигнула на ходу и всё. Постучала по запястью. - Эфи-рьян, эфир, время есть?
      - Да, да, время есть.
      Это разве прощание? Вот такие они все американо-турецкие звёз-ды! Даже с Ксюшой С. толком не поговорят, стесняясь русской самоотверженности.
      
      ***
      
      Уборщик бассейна (звать его вроде Биг или Бэк) через пару месяцев под строжайшим секретом предъявил жёнке швейцарско-аппельские часы с встроенным айпадом (10 земпляров в мире): вот такая счастливая находка, мол, у него! И никто не спрашивает, представляешь, подруга жизни моей!
      - Им же цена - целое состояние, - и жена струхнула. - Может в Ка-рабинерию сдадим, пока русские с турками не списались?
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      Ингр.4 ЗЕЛЁНЫЙ ГРАЖДАНИН
      
      Теги иллюстрации:
      
      Ксан Иваныч выкидывает в контейнер книжку "Мойдодыр"
       нова в Германии.
      - А мы тут все ВОЛОСАТЫЕ, кроме вот этого молодого человека, - продолжал Ксан Иваныч отчёт. - Сын это мой. Музыкой занимается. Передовик. - И возгордясь: Ну, и как твой стиль, говоришь, называется, Мальюхонтий Ксаныч?
      - Неважно. Пап, фильтруй, пожалуйста, базар, а, - отвечает воспи-танный молодой человек по имени Малюха-Малёха. В уме: "Да уж не трогали меня хотя бы тут. Перед чужими не опущайте. Щас о музыке давайте все оптом поговорим... Знатоки хреновы".
      Очень сильно ревнует Малюха дримм-бас ко всем остальным ни-чтожнейшим направлениям в музыке. Очень ему не нравится, когда го-ворят "дримм", потому что звучит это, во-первых, не "дримм", а "драм", а, во вторых, там столько специфических нюансов, о которых бы он поговорил в Гронингене с ребятами из Noisia . Но только не с этими старичками, и даже не с отцом. (хитрецом Ксан Иванычем Гронинген тайно вставлен в маршрут. Папа даже готов финансировать встречу). Участие старичков заднего сиденья в программе встречи не предусмот-рено. Ибо и братья твои и дом отца твоего, и они вероломно поступают с тобою, и они кричат вслед тебя громким голосом. Враля.
      Николай внимательно вгляделся в Малёху. Точного подвоха не по-нял, но воздушную ненависть учуял. (Не верь им, когда они говорят тебе и доброе).
      - Это теперь у нас великий музыкант, - сверкнуло в уме у Кирьяна Егоровича.
      - Оболтус! - блеснуло в мозгу Бима.
      - А у нас кризис в разгаре, - продолжил Ксан Иваныч. (Так и есть). - Работы нет. Вот мы и "покудова то да сё" решили проветриться по Ев-ропе.
      - Хороший у вас кризис. Катаетесь. Отдыхаете. А нас тут сильно прижали, - говорит с выраженным немецким акцентом бывший русский инженер гидроэлектростанции (что под Дивногорском), а теперь герр бизнесмен Николай.
      Неплохо так прижали русскоязычных германцев, - думают правиль-ные русские. - Мужик на новеньком Оппеле. Холёный. Попахивает не дешёвым одеколончиком (D'oker). Как же тогда у них было до кризиса?
      - Нас бы так прижали.
      Приятный во всех отношениях русско-немецкий мужик Николай ещё раз посмотрел по сторонам, вгляделся в Рено... - Это ваш коллега? - спросил он в сторону машины.
      
      ***
      
      Господи! Помилуй сына моего; он в новолунии беснуется.
      У Рено стоял спиной к путешественникам очень странный немец в зелёных и мятых, по-видимому вельветовых штанах и в болотноцветном плаще, с завернутыми по локоть рукавами, издали отливающими плю-шем. Гражданин, слегка наклонившись и опираясь рукой на крышку багажника, потрогал заднюю фару, погладил номерной знак и сделал движение, будто бы сдувал с номера пыль. Лица его не видно. Брошена в глаза задница, оттопырившаяся так, будто бы в штаны, прикрытые пла-щом, надули воздуха. Хвойное растёт медленно. Продаётся халтурно. Вырастает в цене, если живо. Штраф за вырубку. Можно сесть. Аромат свежий, мандаринового болота.
      - Что ему там надо, - буркнул Малёха, обеспокоившись.
      Кирьяну Егоровичу показалось, что похожий костюмчик он уже ви-дел, когда стоял на мосту в зелёном коридоре между Беларусью и Поль-шей. Но промолчал, чтобы не сочли за дурачину и выдумщика.
      - Нет, это не наш, - сказал он Николаю, - но я его тут уже видел, когда с горшка сходил. Действительно, странный чувак. Может местный сумасшедший... или бомж. С книгой тут ферментировал... или с ноутбу-ком. Или с сапёрной лопаткой.
      - Ну ни фига себе компьютер... лопата, - фыркнул Малёха. - Вы, Кирьян Егорович, разницы между ними не ощущаете?
      Засуетился Ксан Иваныч. - Пойду, отгоню. Вот что ему от нашей машины надо?
      - Посмотрит и отойдет, - успокаивал Колян (на лице досада), - мо-жет это смотритель дорог и дорожных туалетов. У них служба такая есть. У них и компьютеры с собой и айпады... вооружены по-современному. Только они в жёлтом должны бы... Тут он стушевался будто сболтнул лишнего и засуетился:
      - Не видел в Германии такой машины. Классный у вас агрегат. - Это единственное, что сказал Колян на прощание.
      Уехал он, даже не попрощавшись.
      - Невоспитанный какой-то чувак, - буркнул Малёха.
      - А чё, а чё? Он нам не друг, - сказал Ксан Иваныч. - Это его личное дело как отъезжать.
      - Странный этот не друг.
      Девственно русским что-то взгрустнулось. Пока то, да сё, тут и гражданин в зелёном будто растворился. Будто говяжья печёнка в сви-ном фарше.
      Порфирий Гринписович Бим быстренько сгрёб мусор и рассортиро-вал его по близрасположенным контейнерам.
      (Вот, я сделал тебя тебя острым Молотилом, новым, зубчатым; ты будешь молотить и растирать горы, и холмы и мусор сделаешь, как мякину).
      - Там у них всё как надо, - делился он впечатлениями, - дырки сбо-ку, не воняет. Стекло отдельно, люминь отдельно, бумажки и говно - всё отдельно. Ляпота!
      - Мужики! - вскинулся Ксан Иваныч, - я вроде бы багажник закры-вал, а он открытый. Как в Беларуси, помните? Замок напрочь сломался. Может мы с открытым багажником ехали?
      - Быть такого не может, - сказал Кирьян Егорович, - я, когда за па-кетом для Бима лазил... изнутри, изнутри... всё было закрыто. Нас бы ветром вынесло, если б открыто...!
      - Вынесло бы всех нахер вместе с вещичками! - подтвердил Порфи-рий - настоящий долгожитель белого преступного цвета.
      - Малёха! Сын! Не ты?
      - Не я, - потупил глазки Малёха.
      Из открытого багажника пахнуло темой травки и зелёным гражда-нином, ставшим теперь совсем уж харложилистого вида. И вроде бы стелилась над автомобилем болотистого обличья мга с запахом тин-ным.
       - Пап, обворовали, думаешь? - спросил Малёха.
      Ксан Иваныч переметнул тело в багажник. Подняв одеяло, просу-нулся глубже. Головы не видно. Извлёк Главный Портфель. Щёлкнул клапаном и перерыл все отделения.
      - Деньги на месте, документы на месте... - Посмотрел вещи, пере-считал пальцем крышечки бутылок. Крикнул: "На вид всё цело!"
      - Коробочку мою глянь, - крикнул от контейнеров Порфирий.
      - Пошёл ты. Твой мусор, сам и смотри. Делать мне нечего... Чего там копаешь? Пустые бутылки? Дуй сюда. Щас поедем!
      - Комп на месте? Он на одеяле сверху лежал, - взволновался малой.
      - И комп на месте. Ты почему его не выключил?
      Шмыгает. "Я это... маме..."
      - Маме звони по телефону... СМС-ку сбрось и всё, деньги экономь.
      - Я сбросил... утром.
      - Ещё сбрось - она же волнуется.
      - Ага, щас.
      - Что было сверху - ничего не спиzдили, - произнес, успокаиваясь, Ксан Иваныч. Увлечённый дознанием он не заприметил горящей ярким синим огнём Малёхиной шапки.
      Ксану Иванычу важнее всего портфель, набитый деньгами и доку-ментами:
      - Оба на! Это что? Что за детская книжка с мойдодырами? Порфи-рий! Твоя?
      - Да нах она мне! У меня детки все взрослые. И в Германиях никого не плодил.
      Допрос продолжается: "Кирюха, твоя что ли?"
      - Нет?
      - Чья же? Сынок!
      - Чего?
      - Твоя?
      - Не знаю. Не моя. Я давно не ребёнок, папа.
      - Первый раз видим, - пели хором все. Будто сговорились.
      - Ну так выкиньте, - велел Ксан Иваныч.
      Никто не пошёл. Не их книга - не их забота.
      - Нечего лишний мусор с собой возить. Тем более ничей, - сказал Ксан Иваныч и сходил до контейнера сам.
      Скверные делишки! Странная история! Ехали молча. Малёха с че-го-то надулся. Загрустил Бим. Удивление, недолго искрясь, сменилось на безразличие.
      - Обошлось же всё, - думают путешественники, - каждый по своей мерке подозрительности и наличия тайных знаний.
      
      ***
      
      - А этот Николай Петрович, с этим зелёным чуваком, блин, не так прост, как кажется, - вдруг ни с того, ни с сего заявил Ксан Иваныч ки-лометров через десять.
      - А что такое? - спросил К.Е.
      Ксан Иваныч, насупившись, долго молчал.
      - Его послали за нами, - выдавил он сокровенное.
      - Чего это вдруг? - оживился Порфирий. - Зачем за нами?
      - Зелёного что ли? - спросил наивный Кирьян Егорович.
      - Коляна этого.
      - Зелёный подозрительней, - сказал Бим.
      - Зелёный - ♂уйня. А вы заметили это... какой спокойный Кирьян этот.
      - Колян, а не Кирьян! Кирьян это я, - обиделся Кирьян Егорович.
      Порфирий рассмеялся: "Кирюха, это Ксаня просто о тебе всё время думает. А если это любовь?"
      - Ага, любовь, слава богу, меня хоть на стоянке не забыли... как в тот раз.
      - Двери, ремни, Кирюха, джи пи эс, зажигание! - вспомнил Порфи-рий Сергеевич формулу правильного отъезда и заулыбался.
      - И как этот Колян всё повыспрашивал, помните? - продолжил Ксан Иваныч, когда вдоволь насмеялись. - Может и не Колян вовсе, а ...
      - Отвлекал от Зелёного! - догадался Малёха.
      Кирьян Егорович: "Наоборот, он его первый заметил".
      Порфирий: "Стоп, стоп. Ну и что, что спокойный? Нормальный че-ловек. Теперь на каждого спокойного человека будем говном клеве-тать?"
      - А вы общались когда-нибудь с фээсбэшниками? Там все такие ти-хие, аж спокойные, - подпольно-заговорческим тоном вымолвил Ксан Иваныч.
      И надулся сильнее Малёхи и Порфирия вместе взятых. Яркие сним-ки, свобода от проводов с прохлаждающим эффектом.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.5 КАК НАШИ, РЕГЕНСБУРГ НЕ УВИДЯ, С ФОСТЕРОМ ПОЗНАКОМИЛИСЬ
      
      Теги иллюстрации:
      ЧК, ФСБ, малышня обсуждает Ленина-Сталина,
      фоном Регенсбург
      
       ирьяну Егоровичу посчастливилось только прикоснуться с этой упомянутой, кажется пятой властью по счёту. Может второй, - кто его знает в наше-то время. Или первой. Да и то, только инкогнито, лёжа зайцем на третьей полке (так посоветовала сделать пожалевшая бедного студента проводница), следуя на каникулы из мест учёбы на домашнюю побывку.
      (Ты помазал царей на воздаяние и пророков - в преемники себе; ты вос-хищён был огненным вихрем).
      Шёпоток власти "От двух до пяти", облечённый в форму славных боевых баек после выпитой без закуся горькой литры, лишь слегка до-тронулся Кирюши своим орлиным пером. А нёсся он с первых полок плацкарта, где по стечению обстоятельств ехала транзитом пара дальневосточных попутчиков не слишком высокого звания. Оба с боевыми наградами, полученными в застывшее по-советски время.
      Было это в лопуховой молодости Кирьяна Егоровича.
      На следующем промежутке взросления Кирюша раньше всех штат-ских в СССР, следующим после генсека и вторым после американского президента от очередного попутчика, но теперь уже не тайно, а с чест-ной аэрофлотской рюмкой в руке, с глазу на глаз, с большим удивлением слушал очередной приключенческий рассказ. В рассказе фигурировали только самые смелые парни. Смелые и скромные на вид парни успешно штурманули какую-то там резиденцию, и тем фактом направили ближ-невосточную историю в потребном генсеку русле.
      Кирюша, хоть и человек не верящий на слово, свято верил высшему руководству государства. По своему предназначению и исходя из пре-красных постулатов, его честнейшее, народное правительство не долж-но было бы вот так просто (равняясь на империалистов), занимать чужие страны и по-своему хотению перетусовывать правительства пусть мелкие и чужые, но ни на грамм не наши.
      Он скромно, но с интересом, ежеминутно с опаской поглядывая по сторонам, выслушал сказку боевого мэна-попутчика в шрамах поперёк лица. Кто-то режет себя сам для мужественности, а этот в настоящих пулевых рубцах.
      Давать какую-либо оценку свершившегося согласно прозвучавшей байке и хвалить рассказчика не решился: всякое в жизни бывает.
      Кирьяну Егоровичу, даже и молодому, известны были обнародован-ные исторические факты про мировых провокаторов и честных народ-ных сексотов. А о том, что их на самом деле было гораздо больше, чем достаточно, - по крайней мере, не меньше, чем по одному на каждые два двора и по половинке в каждом подъезде, он знал лет с четырёх.
      - Манька (Санька, друг Серёга - разводящий клопов в плинтусах, а тараканов в обоях семейной коммуналки, сосед Мишка, несмышлёныш Игорюха и пр. - без разницы), Сталин - плохой дяденька, но про него плохо говорить очень нехорошо. В тюрьму посадят.
      Так перешёптывались тысячи детишек - кто копаясь лопатками в песочницах, а кто гоня прутиком скотину.
      Говорили со знанием дела и более страшные вещи. Но это уже были детишки постарше, умело прячущиеся с первыми самокрутками меж крапивных стеблей. Заросли крапивы недоступны для габаритных род-ственников, иначе полстраны собиралось бы в крапиве, а не на кухнях. Опытные пострелята уже знали, что даже в их малолетней среде мог быть скрытый враг или болтун, который хуже даже всякой толстой дев-чонки. Поэтому лишнего предпочитали не говорить. А если уж говорить, то скрепивши себя кровной клятвой.
      Надрезы на мизинце или - ещё круче - на запястье делал пацан по-старше, подогрев перед тем ножичек на костерке. Для обсуждения страшных тайн специально ходили на остров, даже если на него не был наведён временный понтон. Переходили реку вброд. У самого устья притоки была отмель по пояс. Маленький Кирюша как-то, идя на сход-ку (тема "Сталин и Ленин"), наступил на донышко от разбитой бутылки. Пронзил ногу от ступни до щиколоточной кости. Рану тут же залечили, набросав на неё листков подорожника. Память о тайной сходке осталась на всю жизнь. Вот, смотрите. Чёрт! Где? Неужто заросло!
      В другой раз его чуть не унесло течением с транзитом через Оба-Ну в Ледовитый океан. Почему не в Ледяной? Потому что только на поло-вину со льдом. Потому что ещё не 21-й, и, тем более, не 22-й век - век всемирного, но малого обледенения.
      Каков Нострадамус, согласитесь, потомки!
      Короче говоря, тайные сходки безопасными не были.
      Каждый ребенок во дворе ровно с того момента, как научался выго-варивать буквы и складывать слова в предложения, от мамы, папы и бабушки знал о Призраке мавзолея со злой косой мщения и всевидящим оком. Око хлеще Бога наблюдало за всей страной в сильнейшую подзор-ную трубу, усиленную микроскопом: от самых северных морей до пес-чаных до окраин.
      Страх дурацкой смерти от лишней болтливости у детей и боязни быть обвинённым почём зря у взрослых не исчез даже тогда, когда во-ждя громогласно снивелировали по радио. Он махом превратился во врага всех обманутых хороших людей и в убийцу неповинных.
      Земля содрогнулась от тайного "Ух ты, теперь мне кранты" милли-онов советских сексотов, любящих вождя всех народов не меньше, чем избранные гвардейцы любили древнего тирана в утро своей стрелецкой казни.
      - А Ленин хороший?
      - Ленин хороший. Он добрый. Дядя Вова в детстве был отличником. А ты уже октябрёнок?
       - Нет исё пока. Папа говорит, что у меня ещё пися не доросла.
      - А ну покажь!
      - Точно, не доросла.
      - А знаешь откуда берут детей?
      - Аист приносит.
      Громоподобный высокочастотный, качественный хохот разламы-вал остров напополам. Половина считала, что приносит аист, другая, что в капусте находят. И только пара самых старших знала наверняка, что детей выращивают в роддомах и вытаскивают через...
      - Да ну, не может такого быть, чтобы через рот!
      
      Биография Ленина в детских книжках и партийных архивах долго ещё оставалась разной. Кудрявый мальчик Вова на втором варианте октябрятского значка был ангельски красив. Из такого кудрявенького мальчика никогда не мог вырасти злодей. А он взял и вырос. Да ещё ка-кой! Значит дьявольски умён. Может, дьявол и есть, а умело рядился под разновидность человека-сапиенса.
      До несовпадух в истории, до партийных амуров, до единственных целых кальсон, немецкого следа и злых поступков взрослого Ильича тогда ещё не добрались. И даже в наше время полных разоблачений, сморщенная первая мумия государства российского, мирно лежащая под охраной, историческая ценность, наформалиненный мозг отдель-ный, может оживят или вставят в робота, вызывают не только познава-тельно научное любопытство, а трепет и страх, такой подозрительной силы ненужности никому, будто ты индеец вреднючего племени и сам вскорости станешь объектом жертвоприношения.
      Чего в этом трепете больше? Любопытства, или передаваемого по-колениями животного страха, или восхищения перед гениальным во-ждем - обманщиком? Удивление: как из прогрессивного мечтателя вы-рос мировой мощи убийца - неясно это. Для этого нужно каждого спро-сить по совести, может быть кто-нибудь да знает. Может будут знать дети индиго? Может расшифруют будущие мозгорезы?
      Мужчина этот Ильич скромно отвергал роль личности в истории. Он не видел себя в этой роли, потому что он не видел себя вообще.
      Потому, что, когда бреясь, смотрел на себя в зеркало, он стоял не на полу ванной, а на дне кровавого океана, заливавшего глаза, уши, мозг и зеркало как в наихудшем ужастике.
      
      ***
      
      Промолчал Кирьян Егорович на душевный вскрик Ксан Иваныча.
      - А я заметил, как ты ему бумажку хотел передать, - говорит, заде-лавшийся наивным простачком Бим. - Ты агент русской национальной безопасности? Ты герой? Или ты ЦРУ? Что везёшь? Ага, чертежи. Что ты там последнее нарисовал? Сколько Петрович заплатил? Ха-ха-ха!
      - Дурень ты и больше никто, - говорит низменно и предательски раскушенный пополам архитектурный диверсант, воришка собственных идей и подлый фэркауфер никому не нужной сибирской архитектурной макулатуры. - Идиёт ты Достоевского. С тобой ехать опасно. Высажу, если будешь болтать дурака!
      Малёха, выронивши руль, сидит бледный как чешуя вытащенного на сушу красномясого лосося. Машина вздрогнула и придвинулась вплотную к колесоотбойнику, но вовремя выровняла. Путешественников лишь слегка кинуло из стороны в сторону.
      Кирьян Егорович попытался вспомнить цвет глаз Николая Петрови-ча. И не смог: Николай Петрович ни разу не посмотрел ему в глаза. Лица Зелёного тоже никто не видел.
      - Вот посмеиваемся над Ксан Иванычем, над добрым немцем Пет-ровичем, над Зелёным этим, а жизнь штука такая непредсказуемая, что иной раз засомневаешься в очевидном, - так размышлял графоман. И так и записал, не правя ни одной буквы.
      
      ***
      
      Тишина в салоне Рено. Глупая и невозможная, как во взорванной и уже остывшей машине марки Москвич.
      Мягко урчит мощный мотор. Он просто отдыхает, везя поссорив-шихся путешественников по немецкой глади.
      - Вон за теми полями Регенсбург, - говорит Кирьян Егорович, за-глянув в навигатор и сравнив полученные сведения со своими теперь уже полузабытыми знаниями о маленьком, некичливом старинном го-родке.
      - А чё, неплохой силуэт, - говорит Ксан Иваныч, мельком бросив взгляд на три четверти полудня. - Ближе подъедем и лучше посмотрим.
      В далеком мареве, на приличной высоте торчат едва угадываемые островерхие башенки. Перед самим мостом в прорехах вековых крон мелькнули клочки красных крыш со вставками чёрных труб.
      - Чё силуэт, это херня. Там центр красивый. Он вроде на острове. Или в излучине. Там речка какая-то, - сказал Бим. И закричал: "Вот она речка, речища! Как зовут её?
      - Надо с трассы съехать, - осторожно намекнул Кирьян Егорович.
      - Макдональдс там есть? - спросил Малёха.
      Но центр был не на острове, он был на берегу. И на берегу не просто речки, а великого Дуная, ровно посерёдке и немножко вбок между Нюрнбергом и Мюнхеном.
       - Дунай, Дунай! - радостно закричали будто малыши - как только джипиэс разобрался в географии.
      Мюнхен был главнее Регенсбурга. И Макдональдсы в Мюнхене имелись наверняка, чего не скажешь о Регенсбурге.
      Регенсбург в плане Макдональдсов находился в жопе, поэтому Ксан Иваныч ни в пфенниг не поставил Регенсбург. И даже не возжелав поис-кать съезд с трассы.
      Малёха бессовестно и подло стал на стороне папы.
      На♂й Малёхе драный, тухлый город Регенсбург, где нет даже намё-ка на заветную, витиеватую, похожую на жёлтую метробукву "М" на забрэндованном красном фоне!
      Так ни Биму, ни Кирьяну Егоровичу не довелось нюхнуть регенс-бургского площадного воздуха.
      Не удалось пощупать камни и поискать ржавых гвоздей в кирхах этого средневекового, уютного городка, попавшего в списки ЮНЕСКО, с невеликой, правда, но всё ж таки со своей особенной историей.
      Не увидели ни любопытный Кирьян Егорович, ни размечтавшийся Бим старой и знаменитой Ослиной башни, чудом оставшейся от разру-шенной романской церкви. Не послушали они лучший в Неметчине хор Domspatzen. Не покопались на живых раскопках древнеримского лагеря и еврейского квартала, что прямо в центре, рядом с туристической кас-сой.
      Ближе к городу и готический силуэт, и черепичные крыши полно-стью скрылись за шумоотражающими и совсем непрозрачными кон-струкциями объездной дороги. Шум летит в небо и пожирается облач-ным стадом. Большегруз. Аварийку не включил. Объехали. Осторожно! Да вижу, вижу. Молчали. Берегли калории. Реклама.
      - Малюха, переведи, что там написано!
      - Это не ко мне вопрос, это Кирьян Егорович немецкий учил, - го-ворит расслабленно Малюха. - И вообще не трогайте меня. У меня жи-вот болит.
      - Оттянуться хочет, - думает Бим.
      Льстивая надпись "Eine der schonsten Stadte der Welt " и подпись "Норман Фостер": именно так было написано на огромном плакате, закрывшем натуральный и, по-видимому, единственный вид города Ре-генсбург в прорежине-фиге шумозащитных экранов.
      - Ну, вот, в Регенсбурге, блЪ, побывали, - прокомментировал ре-кламный трюк с фотографией исторического города Порфирий Сергее-вич.
      
      ***
      
      Вот так лучшие представители сибирской архитекуры, хоть и заоч-но, но таки познакомились с великим Норманом Фостером.
      
      ***
      
      
      И снова клопы. Во сне, а не наяву. Заждались угадайские клопики Кирьяна Егоровича. Далёк он от них. Мозг его продолжает сочинять книжку совсем другую, нежели эту.
      "- Отец родной! Вождь наш!
      Низложено, обстоятельно, несложно, случайно, адаптированно: некоторыми особями - баранами полными, злонравными сборщицами обрывков дарвинского скудоумия - в чёрном заасфальтированном уча-стке великого и зелёного когда-то континента размещена пара условно пригодных дырочек-полостей, доверху залитых водой. Мы их заметили. Тут мы и приостановились, чтобы заночевать перед утренним рывком.
      В бесчувственно весеннем многолужье, на одной из былых девствен-но пряных территорий, мягко протоптанных стезей и чистейших рек между ними, так мило обжитых и пользуемых праотцами многочислен-ных человеческих стад, а теперь каменно-соломенных груд, пыльных и грязных, засунутых бесцеремонно в природу, оскорблённую и изнасило-ванную низменными тварями - коих звать остаётся только людишками, оставили он нам случайно озерцо жизни, подвернувшееся весьма вовре-мя - топливо и силы на издыхе - для разбития нами бивуака. Это по-следний лагерь перед видимой уже без биноклей кирпичной Целью. Мы - великие путешественники и единственно настоящие разведчики - про-делали для этого немалый путь.
      Есть ли смысл рассказывать об этом беспримерном путешествии, полном приключений и потерь наших товарищей - время покажет. Одно надо сказать: мы с честью выполнили первый пункт выданной нам со-отечественниками миссионерской программы.
      Отец, похвали, хоть мы и не напрашиваемся. Это утешит моих спут-ников. Они устали.
      
      ***
      
      Из клопиного дневника.
      
      2011 год по человеческому календарю. У них тут гнусней некуда Осень, когда у нас там, в милой Наске началась весна и капли воды, те-кущие с гор, но не добирающиеся до низины, не переполняют наших дорог.
      Как я хочу снова в пустыню. Как я хочу пройти по одной из линий: к тебе, родной Отец! Чтобы упасть на брюшко, потереться о твой клювик и согреться твоим теплом, папа.
      
      Ну ладно, без нежностей!
      Мы (наша группа, наш десант Љ00211Х-338) - это исследователи остатков былой гордой, а теперь варварски загубленной планеты, став-шей таковой благодаря неутомимой, заботливой деятельности "люди-шек" - ласковей их назвать - лапки не подымаются - в направлении не к миру, а к эвтаназии. Мы же, прощая их самоуверенность в нашу пользу, любопытны. Мы ищем феномены исключительной приспособляемости некоторых, так называемых "цивилизованных людей", к существова-нию, а также размножению их в немыслимых количествах и в невообра-зимо испорченных условиях экосистемы, когда-то бывшей образцом для подражания многими творцами гармоничной природы, как предвестни-ками умных цивилизаций.
      
      Нам нужны новые колонии. Тут ты папа прав, и я каждый раз, посе-щая новую территорию, убеждаюсь в этом.
      С их самолётов, сидя на кепках, в причёсках так называемых совре-менных дам (хочу сказать, что половина из них в париках. Парики - это искусственные волосы, сделанные то из пластмассы, то из лошадей, а то и из мертвецов, папа, из падали; эка подлость, папа, если ты этого не знаешь, папа)... находясь в решётках собачатников (решётки всякие: искусственные и из виноградной, ивовой лозы; есть прекрасные болонки, которые нами не интересуются вовсе, ловя только блох; кровь болонок не так уж плоха, как утверждали наши неумные предки, загоняя нас в углы), словом, подвигаясь к иллюминаторы видно внизу: мир велик как небо. Слава нашему Создателю - он не забыл наших чаяний.
      Подлетая к аэропортам (это место, где садятся и взлетают их искус-ственные птицы), вижу я стада животных и тысячи людей. Это для нас все эти люди, папа! Даже те, кого ещё не осчастливил наш неравный, но честный брак с ними. Как мне хочется вонзить в них свой молодой клюв, как мне хочется насладиться видом их крови! Как мечтаю выстрелить порцию семени в их тело. Папа, я успею, правда? Ты же обещал. Ты же добавил нам срок жизни! Я знаю, тебе это далось не просто. Но, ведь, получилось же! Спасибо, родной.
      Люди, вернее их тела, - это наш питомник в колониях. В головах дурь, а тела что надо. Есть особи по центнеру весом. Это ли не радость!
      Да, отец, мы сами ещё не научились синтезировать кровь, близкую к человеческой. Клетки пока-что сопротивляются нам. На сегодня кровь человека - это лучший естественно произведённый продукт из всего остального, употребляемого нами. Если уместно сравнение с человече-скими предпочтениями, то это бензин высокой энергетической марки по сравнению, например, с мазутом от человечества. Правда же?
      Но, нам нужен культурный питомник, а не сегодняшний; нужен та-кой, который существовал бы и развивался по нашим правилам, сообра-зуясь с Нашим Законом. Мы подстроем наше энергетическое стадо под нас. Мы пострижём человечество как баранов, а с лишних снимем шку-ры. Для этого нам нужны стригуны. Ты не забудешь мою мысль, правда?
      
      ***
      
      Пишу исключительно для НАШИХ биографов. В библиотеках людей такого не найдёшь. Да они и не знают. И, надеюсь, не узнают никогда.
      Мы - это живороботы Наски. Нам нужна только энергия, остальное мы синтезируем и сделаем сами, лишнее отсечём, полезное добавим.
      Родина наших ближайших предшественников, похожих на нас внешне как две капли воды, - Европа людей. Даже под их дрянным мел-коскопом обнаружилась бы большая разница. Но они ленивы и не ищут новых модификаций, считая нас за паразитарных тварей.
      Место проживания нашей модификации теперь - одна из пустынь Подлунной. Конкретно: Наска. Туда мы переехали в XVI веке, использо-вав для это транспортные средства в виде шмотья и тел испанских кон-кистадоров. Так древние индейцы познакомились с европейской цивили-зацией и с нами. А мы познакомились с великими правилами пустыни и вписались в неё с величайшей осторожностью и уважением. Наска кровь бережёт и не распыляет её понапрасну. Наска - это наша лучшая сте-рильная лаборатория. Лучше её не нашлось. Спасибо конкисте!
      
      ***
      
      Спасибо и Вам, Кирьян Егорович, и Порфирий Сергеевич, и Ксан Ива-ныч, и Малюхонтий Ксаныч. Мы читали про ваше путешествие. Оно так прекрасно, а книга так точно передаёт и явь и тайны, что мы вас не толь-ко не тронем, а напротив, позовём в друзья. Приезжайте в Наску, дорогие товарищи. Мы будем всех ждать.
      
      
      --------------- 2013 ---------------
      
      
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------
      чтиво 4 КАК НАШ ПЕТУШОК ХОТЕЛ В НЕМЕЦКОЙ КУРЯТНЕ ЩТЕЦ ПОХЛЕБАТЬ
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      Ингр.1 ДОРОГИ ЖЕЛЕЗНЫЕ И ВСЯКИЕ
      
      Теги иллюстрации:
      Бандитские дороги России
      
       оссийские просторы - не маленькие, а о-ё-ё какие огромные просторы! Будто худосочные червячки, улитки, змеи процара-пали свои пути в камне, грунте, обозначили в песках вечную тягу к пе-ремещению массы хоть куда-нибудь подальше от насиженного места. Вот что заставляет двигаться людей?
      
      Для преодоления человеческих расстояний (особенно в кандалах, а также на сменных лошадках с нумерными колокольчиками на дугах и с почтовыми отправлениями в мешках, даже на резвых скакунах, везущих дотелеграфные военные циркуляры, защищенные от постороннего взгляда всего-лишь сургучами) требуется немало мастерства.
      Сколько таких циркуляров было отнято и порвано по дороге любо-пытствующими и, порой даже не умеющими читать разбойными упол-номоченными?
      Об этом никто не думал.
      Надо доставить пакет - под козырёк и помчал!
      Надо отобрать - отобрал и прочёл.
      Не пригодилось чтиво - выбросил. Или приспособил для туалета.
      Не понравился посыльный рябостью, робостью, рвением, наглыми глазами, криками о помощи, обещанием мести - пристрелил его и концы в воду (синонимы: и делу конец, шабаш, кранты, баста, точка).
      Каков русский язык! Каково разнообразие обозначений смерти! За-стегни мне молнию на ширинке моей памяти, о божественная Первопо-чта!
      Сколько при этом пролито крови! Мама ро'дная!
      Реки этой жидкости окружают аллеи мёртвых.
      Аллеи мёртвых раскинуты по берегам эритроцитных рек.
      Сколько сляпано по-быстрому придорожных крестиков, если узна-ют, конечно, родственники и попутчики последнюю биографическую историю несчастного посыльного, путешественника, путника? Опасны эти профессии в применении к русским дорогам.
      В безрессорных бричках с побритыми, именитыми ссыльными и на обычных телегах с переселенцами, и даже для набитых социалистиче-скими каторжными теплушек, снабжённых бодро лязгающими колёса-ми, исстари времени требовалось больше, чем для пересечения с анало-гичными целями - хоть вдоль, хоть поперёк - любой, не объятой войной, европейской державы.
      Война и революция в контексте дорог - мероприятие особое.
      Понятие времени в ратно-дорожном пространстве непредсказуемо и одновелико между перевалочной станцией, незапланированной оста-новкой и конечным вокзалом.
      Оно равно расстоянию между жизнью и смертью.
      Между прочим, в изначальные времена вокзал был местом развле-чений. С ресторацией, платформой для наблюдения за поездами, это было шоу, там сидели дамы с зонтиками и махали ручками друг дружке, со сценой, певичками, голыми стриптизёршими на столах, жратва на животах, между грудей, самое вкусное в устричном районе, сверху лип-стик салата, веточка укропа, рядом чашечка соуса, макай и кушай... Смотреть можешь не отрываясь: никто из дам тебе плохого не скажет, они все как одна рота солдат женского легиона - лесбиянки плюют на тебя ненужного, с отростком мужской принадлежности, который после первой рюмки становится невидимкой, ибо скукоживается в стручок, горошек, гашек, гашетка, стреляют... Опа, перебор, кажется что-то попуталось со временем...
      Вот, да, да, да: другое дело - передвижения во время войны.
      Военная дорога равняет безбилетного генерала, едущего на фронт, с мирным обывателем, приобретшим ничего не гарантирующий клочок бумаги в обмен на шмот сала, завернутый в революционную газетёшку "Искра" и газетищу "Правда".
      Тираж подпольной газеты отпечатан на уворованной печатной ма-шинке.
      Печатная машинка для пущей конспирации стоит в подвале губер-наторской фазенды.
      Тираж чистый позволял завернуть в него тонны революционной ва-люты - буржуазного сала.
      Тираж промасленный скрывал от посторонних глаз тысячи матрос-ских маузеров и кулацких обрезов.
      Оружие прячется в дорожных баулах, под дорожными завшивлен-ными тюфяками и в изящных дамских сумочках с бисером из Египта и стразами из муранского стекла.
      Россия по расстоянию с запада на восток держит с большим отры-вом прочно первое, мировое место. Для выяснения этой аксиомы ино-планетянину, читающему эти строки, достаточно бегло взглянуть на глобус.
      На железных, грунтовых и асфальтовых дорогах России иносказа-тельно и всамаделишно родилось немало писателей, гениальных воров, философов и мыслителей, шпионов, клофелинщиков, химиков, фальши-вомонетчиков, ядерщиков, бандитов и беспризорников. Все они отцы и деды себе подобных.
      Дороги России - это отдельная от государства страна, узкая и длин-ная до невероятности, порою механическими фрагментами неумело встроенная в политико-географическую карту. Пропорции их - полное говно. Золотым сечением тут вовсе не пахнет. Да и золото партий запро-сто так на дороге не валяется.
      Дороги - почти живые существа, они и весёлые ящерки, и угрюмые, тарахтящие, вечно несущее что-то несчастное в себе, транспортёрные ленты.
      Родные дороги это особо сказочная страна с невероятно неврологи-ческими симпто..., ой, просто нервными приключениями.
      Большинство из них не обозначено официальными границами и столбовыми камушками.
      У них нет начала и кричала, конца и молчала.
      Там нет надписей типа: налево пойдешь... направо... а если прямо, то вообще копец.
      Они паутиной накрыли Русь, а её пауки творят и безобразят, дёрга-ют, подтягивают и сжирают.
      Наши дороги, кроме скучных буквенно-цифровых обозначений, имеют яркие прозвища, иной раз навеянные именами главарей хозяйни-чающих банд.
      Железные дороги имеют назначенные сверху правила. Их вывеши-вают рядом с окошечками билетных касс. У мягких дорог правил нет. ПДД не в счёт. Ибо речь про настоящих разбойников, а не про ГИБДД.
      А что особенно важно, так это то, что и твёрдые, и мягкие дороги, имеют свои собственные неписаные законы, незнание которых не осво-бождает граждан от ответственности своею шкурою.
      Злыми и весёлыми гражданами придуманы изощрённые приемы нарушения служебных законов и норм добропорядочных отношений: одинаково как на простых, так и на железных дорогах. Злые граждане, например, особенно и не старались искать в Библии прописанных хотя бы намёком норм поведения на ЖД. Без правил им жить выгодно.
      Как известно, в момент написания со слов пророков и в поздних корректировках каждой конфессией на свой лад указанного всемирного меморандума доброты и рецептов оберега от прохиндейства, железных дорог и мирного использования паровой энергии ещё не было придума-но. Это является важной промашкой вездесущего, но ленивого Бога, не проконтролировавшего результаты творчества пророков-литераторов и миссионеров, не передавшего людям умнейших предупреждений и наставлений от бродячих лапотников и музыкантов.
      Боговым горепророкам не хватало материалистического мышления, экстрасенсорного мастерства и денег на машинку времени, чтобы быст-ренько сбегать туда-сюда и подправить свои пророческие писульки.
      Всякие есть карты, а разбойной карты до сих пор не составлено, и не было в древние времена.
      Другими - добрыми гражданами, - иной раз на основе личного опы-та, местами на основании опыта своих соседей, бесшабашного экспери-мента односельчан и родственников, не вернувшихся с дальних путей следования, с иногородних рынков, с отдалённых пасек и особо гиблых рыбных мест, пользуясь слухами и рассказами огрёбшихся и раненых придорожных горе-путешественников, задним умом бабушек и физиче-ским опытом дедушек выработаны правила выживальческого контрпо-ведения.
      Горе тем взрослым внукам, кто пренебрегал дедушкиными советами и не брал с собой в дорогу и не припрятывал бы под ветхую попонку укороченные вилы, колотушку потяжелее, или бердан с волчьей карте-чью, равно действующей хоть на настоящих хищников, хоть на ряженых в овечьи шкурки.
      Нарушители бабушкиных правил безопасности (бережёного Бог бе-режёт), ссылающейся на опыт неумелых предшественников и страдаль-цев, своей кровью добывали дополнительные доказательства обоснованности и поправдашнего, извечного и нешутейного их суще-ствования на дорогах просёлочных, проложенных по полям, степям и лесам. Что такое "по весям" - никто не знает, а коли бы знали, то без зазрения совести включили бы в список и "веси".
      До рождения графомана, словоблуда и полуудачливого полупутешественника Полутуземского Кирьяна Егоровича, назвать русские дороги Отдельной Страной, несмотря на наличие специального министерства и море поэтов-новословов, пока никто не догадывался и не решался. Хотя собственная милиция есть и на железных дорогах, и на прочих.
      Дороги Европы - более естественное, академически вырисованное материальное и географическое образование. Эти дороги, в отличие от вывернутых наизнанку русских дорог, конкретно связывают пункт А с пунктом Б.
      С иностранного отрезка А-Б можно временно свернуть на пункт В, развлечься в пункте Г, найти там девок и выпивку, сослаться жене или фаворитке на пункт Д, и при этом не заблудиться и не пойматься на вранье.
      Не по-бандитскому интимные, фундаментально задуманные, функ-циональные дороги Европы, не предназначены ни для каких иных мани-пуляций, кроме основной цели передвижения по ним. По причине коро-тышечности (даже не помогает их современная гладкость) не годны они для философских размышлений, корреспондентских записок, художе-ственного романописания, сочинительства планов революций, законодательных правок и криминальных изысков, что так часто слу-чалось и до сих пор натуральным образом происходит у русских.
      На железных дорогах российских земель, если в пути не пить водку и не иметь основным занятием лузганье семечек, раскорлупливание ва-рёных яиц или языкочесание с соседями - что тупят на противополож-ной лавке - принято читать книги. Или делать вид, что читают книги. А на самом деле косят глазом, ища в попутчиках шпиона, ловеласа, жерт-ву лохотрона.
      Оттого у нас такая просвещённая глубинка.
      На дорогах Европы вряд ли кто-то мог бы успеть быть зачатым, рожденным и брошенным единовременно. А в России - стране нелюби-мых, вечно подозреваемых и отверженных своих сынов, в частые смут-ные времена такое приключалось нередко, если не сказать - постоянно.
      За короткие пробежки по дорогам исторической Европы ни один из западных писателей не успел написать ни романа, ни мало-мальски стоящей повести. Все это делалось европейскими писаками по прибытии в родовое поместье, в городской дом, до постоялого двора или отеля, по заселению в ночлежку для бедных или в конченую съёмную мансарду с непременно запылённым оконцем во двор. В углах окна ещё более непременно дохлые мухи, комары и жёлтые с красным панцыри божьих коровок.
      В роковом и от этого не менее любопытном дворе, по мировому сте-чению обстоятельств, всегда проживает прекрасная проститутка, боле-ющая кровохарканьем, или, на худой конец, засыпает последним сном раззорившийся банкир, который только и ждет, кому бы успеть передать карту с местом захоронения сундучка, таящим в себе остатки золотого запаса и завещание с пропущенной строкой - для собственноручной вставки фамилии счастливца.
      Последним указанное место жительства - мансарда - это особо по-читаемое место для начинающих писателей-романтиков и политиче-ских фантазёров.
      Нашим путешественникам, особенно главному добытчику гвоздей синих и ржавых - Кирьяну Егоровичу 1/2Туземскому, объездившему четверть мира и измусолившему немало казённых простыней, это из-вестно не понаслышке.
      Катаясь по Европам, он в пути писал книгу. За это только надо уже ставить памятник. Осталось подумать: ГДЕ?
      
      ***
      
      
      Ингр.2 МЮНХЕН БЛИЗОК
      
      Сообразно строкам (вышеприведенной) декларации о правах человека на европейских дорогах, Мюнхен надви-гался на героев настоящего бестселлера бесконечно скучно и неотвратимо как обозначенный выше стан-дартно-европейский пункт Б.
      
      Теги иллюстрации:
      "Скучно", Бим блюёт в целлофан
      
       овно через шесть месяцев Туземский, сидя на работе ве-чером, писал именно это последнее (как говаривал кровосос Бим - "крайнее") предложение.
      "Скучно"... - выстукалось в клавиатуре.
      Именно на этом последне-крайнем предложении и слове "скучно" какой-то внутренний молоточек звонко тукнул Туземскому по черепу. Мозг скрипнул и тихо откликнулся. Как миниатюрная входная дверца гномичьего домика, в котором происходило то ли тайное совещание, то ли засекреченные похороны хрустальной царевны после изнасилования её гномичьей шайкой.
      Туземский осёкся, глянул в потолок, где потрескивала похоронными искрами люминесцентная лампа с едва подчернённым концом, и убрал руки с клавиатуры.
      Важны вам подробности? Тогда так, но быстро.
      Отодвинул в сторону мышь и крутанул себя в кресле. Остановив-шись, схватил ладонью челюсть; да так и завис в позиции мыслителя. Другая рука непроизвольно двигалась, совершая поглаживающий бег: от щёк ко рту. Легко преодолевала сопротивление щетины. Будто жен-щина ласкала модную теперь щетину от трёх дней. Это самая дорогая щетина в мире. Ибо это есть ключик к любви.
      Но только не для Кирьяна Егоровича. - Завтра побреюсь, - подумал он. - Или послезавтра. А пока и так хорошо.
      Большой палец попал в рот, оказавшись в критической близости - вроде кролика рядом с пастью удава. Зубы заученными движениями и подобно карандашной точилке принялись ёрзать по ногтю.
      - Все эти - молоточки, зубы - ногти, 72 этот блядский - неспроста. Это знак. Предупреждение. Всё идёт само собой. Он - Туземский не хо-чет, а ОНО прёт и прёт. Прёт и выпрЁвывает на бумаге.
      В расшифровке потусторонник знаков Туземский не силён. Образо-валась неясная пауза. А кино идёт. В кино даже пауза имеет смысл, если вообще разбираться в кино, а не в попкорне.
      72 в очередной раз смеялась над ним. Вирус! И он занялся остриж-кой ногтей, только что мерзко цокавших по клавишам.
      Ногтям он приписал главный вред, превращающий славный про-цесс формотворчества в дурацкую затею нескончаемого романописа-ния, в бесконечно тоскливую, обвислоухую заячью клоунаду с пёстрыми барабанами и зрителями - полными даунами.
      Туземский напугался как-то само собой выплывшего на поверх-ность монитора и увеличившегося до семьдесят второго кегля слова "скучно". Такого в его вордовской практике никогда не случалось. Он переправил кегль вновь на двенадцатый и снова задумался. Кегль снова перевернулся в номер 72. Да вот же блЪ какой!!!!
      - Кто-то доберётся до этой страницы... и до этого дурацки-русского огромного, несмывающегося слова-пятна "скучно". Как бы после того не потерять читательского интереса, вроде наперед преду-преждаешь.... - гадко и расчётливо думал графоман: ранее (с полгода назад) читательский интерес не колебал его практически никак. Разве что изредка графоман почитывал статистику в самиздате, и: если заблу-дившихся в его лесу читателей становилось меньше, то он поправлял какую-нибудь короткую фразку и роман снова выскакивал в первых строках как новинка. Мелькание в первых строках интриговало и заглатывало свежеинтересующихся.
      "Если позволил себе маленькое блядство, кончится блядством уже вполне половозрелым". Туземский позволял себе первое блядство.
      "Бред не может занимать полголовы, ему нужно все дисковое про-странство". Тут уже графоман Туземский начинал протестовать: бреда в его писанине - ноль и махонькая копеечка. Многословие в его романчи-ке - следствие жалости по отношению к прожитому им самим и его дру-зьями материалу, или как ответный удар в боксе за деньги. Раз за тебя сдирают бабло, то ты должен не просто завалить противника сразу после гонга, а сначала погонять по рингу. И красиво нокаутировать в самом последней секунде последнего раунда. Только люди (среди всех зверей) мучают друг дружку на потеху себе подобным. У них ум и склад. Ума. У каждого и ум и склад разные: один человек не похож на другого, комбинируясь в утробе сугубо индивидуально.
      Метод написания романчика у графомана до чрезвычайности прост. Имеется хронология - это основа повествования и напоминальник. Графоман списывал события торжественно, не сомневаясь в нужности их - даже самых мелких - и низменно. Так божья коровка, зная своё дело, ест тлю, набивая брюхо и защищая листы. Он лишь слегка напрягал память, вспоминая буквы алфавита. Он заглядывал в фотографии, которые освежали дальние впечатления. Детали помогают ухватить в глубине мозга топнущие физические ситуации и состояние души. Медленно погружающееся на дно биологического компьютера факты упорно превращают некогда трепетавшие жаром события в наискучнейшие файлы со значком "temp" .
      Степь! "Скучно"...
      Вот читает человек, всё ждёт чего-то яркенького. А по-прежнему всё едут герои куда-то, одинаково сорятся, одинаково ссут и ходят и ходят взад-вперед. Что смысла в такой писанине? Ну, встречается фа-сад, ну глянули, ну оценили, ну обсудили. ...Это литература или стенография? Когда сам внутри всего этого - не скучно. Даже наоборот - постоянно на взводе: то Бима оберегаешь, при этом надо по сторонам посмотреть. То лично за себя побеспокоиться и за свои впечатления. И пожалеть себя за начинание.
      Ради чего ехали-то на самом-то деле? Тупо прогнать по Европе для галочки, или всё-таки словить удовольствие?
      Уж всяко ехали не для ссор.
      Хотя сразу было видно - компания - не спевшаяся, та ещё.
      Один Порфирий чего стоит. Всё внимание на себя берёт. Он - герой, спору нет. И нехай! Пишется для него... Как подарок. Хотя, вроде бы поначалу и на спор. Плю - Вать! В кровать.
      Малёха, мать его... - отдельный вопрос. Симпатичен, крепок в пле-чах, далеко не дурак. Весь внутри себя. Не похож на обычного. Слегка отстал от живой жизни... - ну бывает такое, когда днём и ночью живёшь в компьютере. ...А копнёшь глубже - эгоист и умелый всадник на рыса-ковой папиной шее.
      Ксан Иваныч? Этот вдруг, не в пример прежним совместным путе-шествиям, взвинченный какой-то... Сын ли влияет, или не радует про-верочное сочетание сына с алкашами?
      - А если бы я всё это знал - поехал бы, нет? - спрашивает сам себя Туземский.
      И припоминает недавние сомнения. Да, было дело, подозревал о сложностях. И начальница спрашивала - не ошибаешься ли, может в другой какой раз, намаешься, не отдохнёшь. Предупреждала неодно-кратно.
      Туземский гордо отвергал пугалки, наверняка зная, что если уж ся-дешь в автомобиль и пересечёшь границу, то пути назад уже не будет. Если придётся терпеть, то всем. Может не поровну, но всем. Дорожные дефекты-нескладухи естественно будут тоже. Но будут и плюсы.
      Разные характеры, пьянство в салоне? Переживём - и не такое слу-чалось. И переживали как-то.
      Совершая суровый по-мужскому маникюр и думая неженскую ду-му, Кирьян Егорович - графоман постепенно взял себя в руки, и, кажется, повеселел. Потом отложил в сторону ножницы и нырнул под стол, брезгливо выудив оттуда урну с нутром, обёрнутым в полиэтилен. За-дорно сморкнул вглубь и повторил опыт ещё и ещё, не удовлетворив-шись качеством первой попытки. Дёргающееся самоосознание интеллек-туала в действии.
      Заканчивая маникюр, он ровно пять раз (опытно проверено) шлифа-нул зубами по твёрдым окончаниям большого пальца правой руки. Какая точность! Джойс, ты - отец моего джойстика! Мастер деталей в тумане! Слепая мышь, ориентация на слух, когда кота и мышеловку не видишь.
      Надо сказать, левой рукой маникюрного эффекта хрена когда добь-ешься. Попробуйте сами.
      Затем он выловил из стеклянной банки, приспособленной под чай-ный набор, нечаянно упавшие туда, слипшиеся с сахаром каштанового цвета крошки, залил их кипятком, глотнул получившегося кофию и, по-думав внимательней, утвердил слово "скучно" для вставки в сомнитель-ное по нравственности и по отношению к честному читателю предложе-ние.
      Затем решительно и с напором продолжил писательский процесс.
      Теперь он на все сто был уверен в небесконечности обещанной по-началу мюнхенской скуки. Не то, чтобы её никогда не было, но и не бы-ло так, будто её не было никогда.
      Да и не с теми героями Кирьян Егорович связался, чтобы так взять просто и нахаляву передать им до самого конца романчика вожжи уны-ния, которыми он, на минутку спасовав, предательски правил только что сам.
      
      ***
      
      ...В совсем недавнем русском прошлом весельчак Порфирий Сергее-вич в часе езды до Мюнхена вдруг заметно посуровел. Он, глядя в окошко, зарядил себя порцией пива, которое на поверку оказалось про-стой европейской водицей. С десяток километров он не знал, куда её выплюнуть. Для пива в желудке и в пузыре места были забронированы. Для воды - нет. Обезумевший от горя Порфирий не догадался открыть мобильное оконце и сплюнуть всю эту ботву на ходу.
      Может быть, и догадался, - кто его знает, сами спросите, пока он в здравии. ...Ку-ку, Порфирий, ты жив? - сбрасывает автор шуточную СМС-ку Порфирию. И тут же получает в ответ: "не даждетися блядьи". Написано дословно. Порфирий достаточно принял на грудь и не утру-дил себя грамматикой.
      ...Но совесть и обязанности главного гринписовца экспедиции не да-вала ему на это никакого права. С разбухшим ртом, который наполняла солоноватая минералка, постепенно разбавляемая и добавляемая непро-шенной слюной, бесцветным взглядом Порфирий встречал и провожал редкие придорожные часовенки и выцветшие крестики отдаленных ба-варских монастырей, спрятанных за верхушками елей. Он не отвлекался на аммиаком забытые заросли хмеля. Он не сопротивлялся обгону буд-нично спешащих к своим немгаражикам немавтомобилей.
      - Мужики, остановите авту', - хотел сказать он, не забыв для смеху поломать язык.
      Но не мог: щеки раздулись до невообразимых размеров и при по-пытке выговорить слово из уголков губ выдавливалась вода. В лучшем случае получилось: - "буль-бль" и совсем непонятное, истошное от бе-зисхода грудное "ффо-йаф-бб-бу!!!"
      - Порфирий щас блеванёт, - решил К,Е., который по опыту совмест-ного распития в кабаках Угадайгорода знал особые возможности само-сдерживания и опознавательно предупредительные приметы по части инициации порфирьичевого блевонтинного процесса. Несколько дней совместного путешествия подтвердили, что Порфирий за границей ни в чём ни на грамм не изменился. А мог бы, учитывая менталитет ино-странщины. Мы сами помаленьку приноравливались к иностранщине, чтобы совсем уж не обложаться пока ещё не на рогах.
      - Стойте! - крикнул Кирьян Егорович, - Порфирию снова плохо!
      Ему уже третий раз за день плохо. Столько квасить... Не удивитель-но, а было бы даже странно, если б не заплохело...
      - НЕ МОЖЕМ, - сказал злой водитель. Сейчас это Малёха.
      Он торжествовал над морально и физически поваленным Порфири-ем. Ради победы и баллов он был даже готов рискнуть порчей салона чужим (не своим же!) блевонтином.
      - АВТОСТРАДА! - добил он Порфирия Сергеевича. - Нужен съезд.
      Съезда нет. И Порфирию совсем погано. Обдаваясь жидкостью, ис-текающей из краешков рта, он разворачивается на сто восемьдесят гра-дусов, придавив сиденье коленями, из последних сил нашаривает в от-крытом багажнике полиэтиленовый пакет, набитый свежим мусором. Водопадом спускает туда всю воду. И, похоже, не только воду.
      - Бимчик, слабо было окошко открыть? - спрашивал его жалостли-вый деда Кирьяша, пронаблюдав и просочувствовав с начала до конца мельтешения несчастного.
      - Ёпть! Что-то не догадался. - Порфирий Сергеевич, довольный удачной развязкой, по-простому, как недотёпушный мужик в окончании сенокоса, подтирался рукавом. - Я вообще-то - Гринпис, я на ходу не блюю.
      - А в салон дак можно, - подначивал Ксан Иваныч.
      - У меня... было два... два часа... запаса, - с трудом подбирая слова, выговорил Порфирий, - а тут минералка с пузырями. Солёная. Этого стерпеть никак не могу.
      - Теперь нанюхаемся! - неожиданно сотряс салон тонкий на обоня-ние Малёха. Он поменял традиционное подносовое ворчание на муже-ственный вопль ущемляемого в правах гражданина.
      Возмущение его оправдано, хотя скидку всё-таки сделать было можно. Происшествие правильней было бы называть несчастьем, бед-ствием, а не запрограммированным случаем.
      Пользуясь общей панелью управления, Малёха открывает настежь все окна.
      В салон ворвался свежий мюнхенский ветер. Шелест скорости по-глотил все остальные звуки.
      - ...вода не пахнет, - отгрызлась ветром, переехалась шиной полови-на Бимовской фразы.
      - Кондиционер выключаем! - раздался по-генеральски командный и отечественно военный, запоздалый глас.
      Сбегай-ка, рядовой, за молочком. Десяток рядовых не вернулись с молочком. Немецкие снайперы не любят, когда перед ними бегают раз-ные там... за молочком советскому генералу.
      - Скоро Мюнхен, - особо сжатым голосом, со скрытым ремасте-рингом и смыслом неизбежности напоминает Кирьян Егорович, продол-жая диалоги путевой драмы. Хватить, мол, генералить, пора меняться с папой местами.
      Переднее кресло подалось назад. Из-за него высунулся чёрная мас-ляная чёлка, которая являла собой завершение приглаженной, с редко торчащими клочками - диссонансами, парикмахерской какофонии Ксан Иваныча. Два серых глаза с по-казацки вздёрнутыми бровями грозно сверкнули и пытливо уставились сначала на Кирьяна Егоровича, кото-рый располагался по диагонали от него. Глаза, потащив за собой голову, развернулись; и под сорок пять градусов от уха до уха, просверлили Порфирия.
      Малёха и Порфирий, не переставая браниться и что-то друг другу доказывать, по очереди открывают и закрывают окна, каждый на свой лад, каждый в свою пользу. Малёха говорит вполголоса, неслышным стрёкотом, не бесславя себя поворотом головы в сторону Порфирия Сер-геевича. Ему достаточно тонкого чувства презрения и выигрышной по-зиции за рулём. То бишь, он теперь, хоть и временно, но начальник.
      Малёхина европоизированная речь походила на сплошное француз-ское "ву-ву-ву-ву". Рандеву, вуаля, же ву при. Порфирий видит Малеху в минус три четверти, если начинать отсчёт с затылка, и отвечает ему далёким от деликатности скрипуче пилообразным басом. У него выхо-дило что-то вроде "гу-гу-гу-ды-ды-ды."
      Папа опять замолчал и не встревает.
      У всех виновных и втянутых в конфликт путешественников остри-женными флагами развиваются волосёнки.
      Заграничный зефир свернул бороду Бима в сторону России.
      Усы Кирьяна Егоровича встопорщились, кожа лица похолодела и натянулась, как только что осиликоненные анфискины груди. Надо же, под руку попалась!
      - Других сисек под рукой не было. Извини. Всё телевидение в твоих сиськах. - Так утешил актрису графоман Полутуземский, ставший на днях знаменитым, поравнявшийся известностью длинного языка с са-мой Анфиской.
      - Уменя все натюрально, - сказала Анфиса, - а ты бы в стеколко по-стучал, я бы ещё тогда показала бы.
      - А сейчас?
      - Ну, смотри, голубчик. Бабки с собой?
      - Фу, Анфиса! Я думаю, за бабки ты смошенничаешь.
      Анфиса сконфузилась, запахнула пальто и вытянула губки для про-щания: "Вас сибиряков - не проведёшь, как всех острословов не перере-жешь. Приезжай в Москву. Хоть расплатишься с долгами. В ресторанчик сходим. Знаю один, на ваш Провинциальный похож. Не отличишь".
      - Нека, помирать скоро еду в Сучжоу.
      - Да живи уж пока, живи у себя там уж, красавчик.
      - Слушай, а Антон Павлович, случаем, тебе не родственник?
      - Приедешь - расскажу. Познакомлю с Достоевским-правнуком. У меня новый проект. С твоим участием. Называется "Как выгрести из Туземского гонорар".
      - Браво! Уже горячее. Подумаю.
      - Ну, пока - пока, думающий Ты наш Буратинко. Поторопись. Плёнка жизни твоей кончается.
      - Пошла к черту.
      - Сплюнь. Сам нечист.
      На самом деле они любят друг друга. Пусть на расстоянии.
      
      ***
      
      Дело происходит в среду, а не в субботу и даже не в Октоберфест, поэтому единственной иностранной машиной на необлёванной Порфи-рием трассе был автомобиль с российскими флажками на бамперах.
      Ксан Иваныч отдыхает вне руля. Малёха увлечён доверенным во-ждением. Кирьян Егорович изредка общается с отодвинутой в сторонку, ненужной покамест надоблачковой вассожелезновой иностранкой Кать-кой.
      Через несколько иностранных часов после отдыха на площадке и знакомства с немецко-русским шпиеном Николаем Петровичем - это кому как, - пусть эти часы выражаются в расплывчатой цифре "три плюс-минус десять минут" - совершенно плёвой для русского человека, машина марки "Рено", посвистывая шинами, сначала антигероически и незаметно спустилась в равнину, а затем плавно, как многоразовый чел-нок в атмосфере, заехала на сможистую городскую черту.
      Наших путешественников, набивших на спидометр не одну тысячу километров, не встречали подобно козлевичам и остапам бендерам ни флагами, ни транспарантами. Их обмытый дождями, обветренный ав-томобиль с русскими номерами и одиноким чешским лэйблом, заворо-тившимся с уголка, а также с сидящими внутри посидельцами, находя-щимися в разной степени пьянства и трезвости, попросту как бы вообще никто не замечал.
      Только томящаяся унынием космическая Катька изредка давала о себе знать, периодически пророча не особо важную информацию, наме-кая на пристыкованные съезды, ведущие к пунктам помыва и к местам платно покусывающего розлива топлива. По дорожным знакам и каче-ству дороги, ведущей прямо в столицу Баварии и так было всё видно.
      Владелец руля - Малёха, по настоянию отца, ближе к Мюнхену по-немногу начинает сбрасывать скорость. Потом папа, чувствуя оконча-тельное, ставшее критическим уплотнение движения, меняется с Малё-хой ролями и вновь занимает генеральское кресло. Окна папа закрывает, приведя их в стандартный режим. Шум исчезает. Запах вместе с целло-фаном выкидывается наружу в виде исключения из гринписовских пра-вил.
      Толстый и настоящий мировой Гринпис в это время отвернулся. Он занялся разборками причин и последствий только что опрокинувшегося в Красном море танкера, и мерзопакостного преступления русских в Германии не наблюл.
      Ответственный за мелкотравчатый путевой Гринпис - Порфирий Сергеевич Нетотов-Бим -совершал преступление не по своей воле. Он, отстаивая свой статус, вначале пытался воспротивиться: "Пусть поле-жит ещё, до хостела, - упрашивал он товарищей. - Вонять не будет. И нечем. Там исключительно минералка со слюнями. Я этот целлофан в другой пакет заверну и спрячу. Надо будет - так в два слоя. Как скаже-те. Я солдат".
      Но по гневному настоянию папы и со сморщенного согласия остав-шихся путешественников, ему пришлось согласиться с большинством и вышвырнуть пакет далеко за дорогу в жиденькие кустики. Пол салона и кресло он без всяких подсказок и приказов подтёр по собственной ини-циативе. Для этого нащипал весенней травки, пробивающейся среди щебня и камушков обочины.
      По завершению преступления Бим вытер пахнущие криминалом ру-ки о спинку Малёхиного сиденья. Показушно, глядя в Кирьяна Егоро-вича: видел-нет, как я его уделал?
      От нечего делать, глянул в окно, вспомнил свою профессию, на вре-мя оставленную дома.
      Архитектурный профессионал, а также литературный, верноподан-ный, частный и бесплатный критик Порфирий Сергеевич Нетотов при-липает блямблями к стеклу. Он работает на книгу не за деньги, а по зову сердца. Или, лучше сказать за будущую звездатость. Он погляды-вает на мелькающие фасады и пытается определить в них сходства и различия с милой сердцу русской пригородной застройкой с тем, чтобы потом на любой пьянке с коллегами по цеху, или в серьезном муници-пальном споре аргументировать "наши и их" архитектурные плюсы-минусы.
      Для домашних аргументов он приготовил одно важное наблюдение: в Мюнхене, оказывается, не акцентировано понятие "пригорода". Вер-нее, пригород, конечно же, был, но в нем отсутствовали характерные для любого российского захолустья опознавательные символы. В нем отсут-ствовали стандартные хибары с косыми и разношёрстными оградами, сделанными из того, что нашлось во дворе - это раз. Два: отсут-ствовала разбитая на колдобины и колеи дорога. Вернее, дорога, конечно же, была, но колдобин не было. Не нудилась худая, пригородная скотинка - это три.
      У российского домашнего животного, по бимовскому пониманию, для этого не хватает сил и нет желания почём зря ржать и мычать. Немецкая скотина, жирная и довольная жизнью скотина (даже скотиной её по большому счёту назвать стыдно, ибо она - королева пастбищ, а вовсе никакая не скотина)... на пригородных лугах радостно реагирует нескотина на автосигналы. Одна рыжая коровёнка так же осознанно, как и пастушок их с биноклем, может проследить вас любопытным взгля-дом: "Исчезли эмигранты за поворотом".
      - Растворились в глянце цивилизации, - оспаривает корова пегая, она поэтесса полей и начальница гурта, умница. И бока её облизаны жидкостью из шланга, и копыта не стоптаны, а на острых, крупнорогатого типа шпильках.
      Большие и средние, непритязательные, но аккуратные дома, габа-ритные заводы, больше похожие на громадную подарочную упаковку, только без бантиков, толпятся по сторонам автострады там и сям, не вызывая причинных тягостно-родных ощущений, возникаемых при при-ближении к городу русскому. Это уже четыре.
      Движение по русскому пригороду напоминает каждому нашему земляку грустный по необходимости путь на кладбище для встречи с могилками близких. Это пять.
      И хорош на том! - Подумал Порфирий, и записал перечисленные ар-гументы в свою не совсем-таки трезвую память.
      Машина сползла с автострады и незаметно влилась в городскую сеть. Где закончился платёж за пользование автобаном никто не заме-тил. Зато все отметили, что появились значки с кроликами, улитками и оленями, перебегающими кто как может черту автотрассы .
      Малёха, падший было духом после проведенных за рулём несколь-ких отчаянных часов, при приближении Мюнхена зашевелился. Учуяв скорое прибытие и долгожданный отдых на мягкой постели, он удовле-творенно крякнул. Потом развалил сиденье, закинул голову назад, при-крыл глаза, успокоился. Но тут же, вспомнив, что давно не баловался дымком, проделал те же телодвижения в обратном порядке.
      Достал зажигалку, сигарету. Нажав кнопку, образовывал через щёл-ку пепельное общение с внешней средой.
      Папа отключил кондиционер.
      - Малюха, Киря, снимайте Мюнхен. Кончайте перекур, - нравоучи-тельно произнёс Ксан Иваныч, искоса и с лёгкой укоризной взглянув на Малёху.
      В салоне имеется гринписовская пепельница, которую Малёха из юношеского протеста в семидесяти процентах игнорировал.
      Через зеркало заднего вида Ксан Иваныч углядел темя Кирьяна Его-ровича с взъерошенными волосами. Голова К.Е. приткнулась испод, и Ксан Иванычу кажется, что К.Е. некстати собрался блевнуть, поддержи-вая постпитьевые манеры Бима.
      - Да чё за ♂йня! - злится он, - как заразные все там сидите. Кирю-ха, достань пакет! В ноги брось, а! Пустой возьми. Пригодится.
      Кирьян Егорович, естественно, не понял. Зачем? Может Ксаня пива захотел:
      - Бим, у тебя в пакете осталось пиво?
      Бим полез за пивом: "Держи".
      - Да я не хочу. Это Ксан Иваныч возжелал.
      - Ксаня, держи! - и добрый Бим подал баночку Ксан Иванычу.
      - Не понял! Мужики, да вы все о♂ели!
      Бим "получил" за непонятливость Кирьяна Егоровича. Известный приём мелкого товарищеского предательства.
      Через сто метров: "Эй, народ. Не спать! Всем взбодриться! Ха, смотрите, а вон BMW впереди!"
      Радостно и резко, как в утреннюю побудку, кричит Ксан Иваныч.
      Всемирно известное здание BMW, с фасадами, побитыми на ромби-ки и публиковавшееся в своё время в лучших журналах по архитектуре, буквально за пару лет выпало из рейтингов, но, тем не менее, продолжа-ет интересовать гостей Мюниха бочкообразной группкой офисов, бойко скруглённой архитектурной чашкой музея и объёмистым, познаватель-ным автомобилехранилищем: вот как мы уважаем отечественное авто-мобилестроение; а вам так слабо?
      Бим щёлкает клапаном банки. Льёт содержимое в ненасытные по-троха.
      - Скоро поворот налево! - не поддерживает пафоса Ксан Иваныча Кирюха, которому было бы, разумеется, интересно посмотреть на BMW вблизи. Но он, вглядываясь сквозь очки в навигатор, а поверх очков - в пролетающие перекрёстки, честно выполняет доверенное ему послуша-ние, - у меня прибор, промажем с поворотом!
      - Прибор... что? А-а, - вспомнил и осёкся Ксан Иваныч, - Порфи-рич... э-э, Сергеич! Художники, мать вашу, снимайте давайте.
      - Не буду я снимать на ходу. Не♂ плёнку зря тратить, - не по-человечьи смирным голосом огрызается Бим.
      Отчего смирение? Ах вот в чём дело: он вспоминает чешскую пере-палку с Ксан Иванычем по поводу хмеля и фотосъёмок хмеля на ходу, перепалку, оборотившуюся долгим неразговорчивым антрактом. Ан-тракт предстаёт хуже самой трагедии - антракт без буфета, пива и конь-яка.
      За три прошедших в непрерывном движении часа Порфирий сделал кирьяновским фотоаппаратом всего два снимка. Оба снимка представля-ли собой запечатленные в зеркальном потолке салона его и кирьянов-ские коленки. Между колен размещён отдыхающий навигатор и пачка только что открытого "Винстона суперлайт". Снимки он сделал для соб-ственного успокоения и ради криминальной фиксации обстановки на случай предстоящей аварии. Авария непременно должна была состоять-ся оттого, что отец усадил за руль Малёху.
      Кирьян Егорович в редкие (к счастью) часы Малёхиного вождения, опасаясь за свою жизнь и целостность товарищей, сжимался от страха. Были бы сзади ремни, он пристегнулся бы ремнями и дополнительно обернул бы голову шарфиком, а шапочкой прикрыл бы самопроизволь-ные, животные, кошачьи, озеленелые конвульсии глаз. Он, судорожно дёргая головой во все стороны, наблюдал за дорогой, чтобы вовремя сформулировать и выдать спасательную подсказку.
      П.С. Бим, пропутешествовав с Генералом Байкалы, Горные Алтаи и пыр, никогда - ни днём ни ночью - не смеживал веки, за что многократ-но был устно восхвалён САМИМ.
      К.Е. стал искренне и профессионально наблюдательным, так как по-просту ХОТЕЛ ЖИТЬ.
      Сладкая парочка - Бим + К.Е. давали практические советы. Моло-дой человек - начинающий водитель. Горячность и неразумность в час-ти превышения скорости и безумным обгонам - вот его доблестный порыв. Похвалите его за смелость, читательницы! У него ещё и хер есть. Ёжьтесь там сзади от страха, герои долбанные.
      Отец, беспокоясь за всеобщую целостность, поддерживал товари-щей. В особенности тогда, когда Малёха норовил перестраиваться в условиях чрезвычайно сжатой дистанции между участниками движения. Немецкие и русские правила повелевают поступать одинаково. Физику безопасности Малёха будто специально для старичков (папа не в счёт) игнорировал: бойтесь меня, эй там, чортяки сзади!
      
      ***
      
      - Плёнку вспомнил... в цифровике. Остроумник. Паразит и нахлеб-ник, - подумал Ксан Иваныч о шалопуте Биме, - Малёха, ну ты тогда давай, что сидишь!
      - А что тут снимать? - спрашивает ленивый немногослов Малёха, элегантно надкусив и выплюнув под ноги фильтр сигареты. Так ему забористей курить. - Пустота. Ничего нет.
      - Чапаев и Пустота, а не просто пустота! - совсем некстати вспом-нился Кирьяну писатель Еевин, которого Малёха явно не читал, а сам Туземский прочёл и Чапаева и Пустоту буквально накануне.
      Малёхе архитектура Мюнхена не интересна, если не пользоваться другими, более крепкими и точными синонимами из матершинного сло-варя Чена Джу. Словаря Чена Малёха не изучал по той простой причи-не, что роман тогда ещё не был написан и не мог быть написан по его пониманию в принципе никогда. Не хватало ещё, чтобы пьяницы книжки писали! А если роман все-таки случайно как-нибудь бы написался, то Малёха из принципа все равно не стал бы его читать. Ибо ему заранее известно, что Кирьян Егорович (как любой неадекватно относящийся к Малёхе гражданин) не упустит шанса всячески увеличить его, совсем масенькие Малёхины недостатки, идущие от наивности души, и не от-метить никак его кристально-позитивных качеств, которые Малёха чи-сто из скромности тщательно скрывает.
      ***
      
      Малёхе надо поскорей добраться до чистых простыней, а до того успеть пообщаться с лучшим другом по имени Интернет, который помог бы уточнить ему место размещения драгоценных басовых колонок, ожи-дающих его в Мюнхене как лучшего голубого друга.
      - Ну как, ну как... - суетится Ксан Иваныч, обеспокоенный индеф-ферентностью Малюхи в отношении архитектуры - матери всех наук и его основной работы, кормящей многочисленных жён, детей, сотрудни-ков и сотрудниц, в том числе и Малёху.
      
      ***
      
      Малёха в своё время пытался было пойти по стопам отца. Но после пары попыток осилить сессию Малёха решил, что курить травку и со-сать из горлышка "Кадарку" - занятия куда более интересные, чем нуд-ная учёба и нервные сессии, отвлекающие его от развлечений с дурью и музыкой. Практическая архитектура была ему не только не интересна, а ненавистна как напоминание о зря проведённых в институте месяцах.
      - Что увидишь, то и снимай, - поясняет отец, - вон BMW, вон пла-кат, вон дома какие, видишь! Снимай, что нравится. (папа добр и щедр!) Вон смотри, президент на баннере. С бабой!
      На "бабе" Ксан Иваныч заметно повеселел. Стекло заднего вида от-разило и замельтешило по тылам салона ликующие искорки. Бим заме-тил сверкающее лицо Ксан Иваныча, но промолчал.
      - Улыбка у Саши - что чугунный набалдашник... у Поддубного, мать его ити. Звёзды из глаз... да лучше не клювать... - Таким художе-ственным макаром Бим оформил нынешний актуал.
      - Чему радоваться, бумажных баб что ли не видел? - думает он, и снова утыкается в окно. - Кирюха, тебе помочь? - для отмазки спраши-вает он главного навигатора. При этом не удосуживается поворотом головы (он ЗАНЯТ изучением СТРАНЫ и её АРХАНАЛИЗОМ).
      - Справлюсь, уже близко, ещё пара поворотов и мы на месте, - отве-чает штурман.
      - Мне... ничто... тут... не нравится... - заявляет с особенно выгнутой растяжкой Малёха.
      Машина остановилась на красный сигнал. Малёха рассмотрел бан-нер подробнее.
      - Это вовсе не президент, - сказал он, - и не премьер, и не канцлер. Это мужская оппозиция. А баба - для сисек. Снимать что ли?
      - Дак и сымите уж, - шутил отец. - Всё оплочено.
      Малёха, обожающий больше всего - после музыки, конечно - ин-тернет, - противник всех женщин (если не считать беззаветно предан-ную ему и потому чрезвычайно полезную мать). Женщины доставляют ему одни только неприятности и требуют заботы. То, что он сам являет-ся плодом и живым доказательством любви родного бати и матушки, не делает это аргументом в споре о подозрительной нужности женщин и любви вообще.
      Малёха, попробовавши как-то по пьяни задрать ноги парочке мгно-венно отдавшихся студенток, понял смысл жизни. Жизнь это продаж-ность тел и вечная суета вокруг куска хлеба. Чистое творчество - вот его жизненное кредо. Отряхнувшись, возмутившись, осознав, он стал рьяным противником не только ранних половых сношений с женщинами, но и вообще всех браков. Особенно возненавидел девочек-одногодков. Торопящиеся, трахающиеся напропалую девочки-одногодки раздавили его чистые помыслы, не пожелав хотя бы для вида посопротивляться, дать поухаживать за ними, чтобы отдача выглядела не данью низко пав-ших, а мясом, отобранным в борьбе с недостойными этого мяса.
      - Суки они все, - сказал Малёха, вспоминая былое.
      - Вот те и сыночка. Оригинал. Не знал, не знал. Надо бы вечером поговорить, - думал Ксан Иваныч.
      А вместо этого: "Снимай. Ну, ты что, в самом деле. Зря, что ли, сюда ехали?"
      Малёха понимает, что, хотелось бы ему этого, или нет, но ему при-дётся отрабатывать уже полученные, а ещё пуще - будущие подарки отца; и он нехотя достал мобильник.
      - Ты это, мой фотоаппарат возьми. Он лучше будет. Давай, давай, - подбадривал отец, прищуря убывающим месяцем правый глаз. Левый - округлённый - наблюдал за дорогой.
      Малёха лениво и через "не хочу" снимает оппозицию с сиськами. А оттого, что долго стояли на светофоре, художественно выпендрился: он снял через зеркало зелёную рекламку со стоимостью ЭКО-бензина...
      - ...сваренного на подсолнухах, - добавляет недотёпа Туземский... и моментом попадает в дисквалификацию.
      
      ***
      
      
      Ингр.3 УЛЮ-ЛЮ
      
      Теги иллюстрации:
      Выгрузка шмоток, поваленный столбик,
      улюлюкающие немцы
      
       авигатор на сей раз отслужил отлично.
      Без всяких приключений, машина въехала на Байернштрассе. И Бим запел песню победителей, рвущихся в Берлин, только на свой лад:
      
      Баварская улица
      по солнышку идёт
      и па-па-па-па-па-папам
      и па-па-па-па-па-папам
      на запад, на за-а-пад
      нас в хостел приведёт....
      Еврейская мумия
      по улице идёт
      и па-па-па-па-па-папам
      и па-па-па-па-па-папам
      нас в Мюних приведёт.
      
      - Хорош, Бим! Трещотку закрой.
      Чуть погодя, все, исключая Ксан Иваныча, занятого своим води-тельским ремеслом, почти что разом уведели непритязательную надпись "Hostel" на козырьке простого, словно обернутого в серую тряпицу че-тырехэтажного кирпича с прорезанными в нём однообразно квадратны-ми отверстиями.
      - Вот и приехали, - возрадовался успешно проведённой навигацией Кирьян Егорович. Он тут же выдернул шнур из прибора. Навигатор за многие дни путешествия при всей его очевидной пользе надоел ему хуже горькой редьки.
      - Сейчас бы редьки натереть! - сказал Ксан Иваныч, словно проник-нувшись в мысли К.Е..
      - С хренчиком!
      - С чесночком.
      - С укропчиком.
      - Не Россия вам, Германдия. - Бим умничает географией.
      - О-о-о, хренодёру бы.
      - Курящая кошка хрена не съест! - Все знают домашнюю аксиому Кирьяна Егоровича про пельмени.
      - Ха-ха-ха.
      - Бери правее, жми бордюр.
      Веселеет Малёха Ксаныч. Подушки совсем близко.
      - Вот он Мейнингер. Живой, падла, - сухо комментировал Бим, по-ка Ксан Иваныч неуверенно готовил поворот.
      - Это просто хостел. А наш где? - запротивился и засомневался в столь простой победе навигатора Ксан Иваныч.
      - С ♂я ли? Это наш хостел! Наш! На Байернштрассе. Сколько тут может быть хостелей? Не опята, поди, - возвопил Кирьян Егорович.
      - Доставлено точно по адресу. Катька подтвердила.
      Бим укоризненно взглянул на Ксан Иваныча и поддерживающе на Кирьяна Егоровича. Развёл при этом руки в стороны - извини, мол, брат, за товарища. Совсем он сдурел от непогрешимости и огромности руко-водящей роли.
      - Не верю. Слишком просто, - подтверждает бимовское предполо-жение о схождении с ума недоверчивый генерал-человек.
      - Стоянка. Тормози, - мягко командует непонятливому отцу Малё-ха, заметивший значок "P" на синем кружке. Он помогает и досадует на отца, который сейчас проигрывает пожилой галёрке. Партия идёт на скорость соображения.
      Отец для него, за некоторыми исключениями, - непререкаемый ав-торитет. Сын алчет того, чтобы это было очевидным. Всегда и для всех.
      Доптекст под буквой "P" Малёха заметил, но, оценив его как ничего незначащий, перевести на русский не удосужился. И не смог бы, не зна-ючи ихнего.
      - Где стоянка? - засуетился сумлевающийся по-прежнему Ксан Иваныч. Но, тем не менее, он доверился Малехе, снизив до самого ми-нимума скорость. Черепахой с поворота заезжает на крохотный пятачок и останавливается. На стояке стоит с выключенным двигателем не-большой фургон с надписью "Метро". Ближе к крыльцу хостела примо-стилось несколько велосипедов.
      - Молодец, Малёха. Выходите все. Я щас без вас развернусь, - ве-лит отец.
      - Папа, а я куда? - засуетился молодец. Малёха никак не мог сопо-ставить себя со словом "все". По большому счету он был вовсе не "все-ми", а великим и могучим СЫНОМ генерала экспедиции. Ибо сын и всё тут. Этого уже достаточно. Но, ещё он, не в пример старичкам, знал по-верхностный английский. Он всяко должен был бы иметь для начала хотя бы одну льготу - не бывать округлённым наравне со "всеми". Ради этого он был готов подчиняться отцовским приказам. Но только от-цовским, а не этим... задним алкашам... Кирьяна Егоровича, традиционно пьющего в два раза меньше Порфирия Сергеевича, но, как ближайшего приспешника Бима, он тоже причислял к этой категории.
      - Всем на рецепшен! - велел Ксан Иваныч, взглянув с некоторой укоризной на Малёху, - а там сообразим.
      - А шмотки? У меня сумка! И компьютер. - Сын перепугался не на шутку, радея за целостность дорогого ему шмотья.
      - Не пропадёт. Я гарантирую. Вылазьте!
      Старички шустро вывалили из машины, сгребя с собой подручную поклажу. Малёха насуровив лик, нехотя вышел тоже. Поставив на бор-дюр пакет, он приостановился на тротуаре и по-спортивному резво подрыгал ногами. Сгибал и разгибал молодые, тем не менее затёкшие хуже старца колени.
      - Ну вот же оно: "Meininger City Hostel"! - показывал Кирьян Его-рович на спрятавшуюся среди веток вторую, теперь уже наверняка, на тыщу процентов определяющую его правоту, надпись. Но, к великому сожалению, слов его никто не расслышал. - Кино, чёрт его... без вины блядь виноватая.
      Отдыхающие у витража служивые люди, - два грузчика и перекури-вающий молодой бармен, - переглянулись, засуетились, оценивая ситуа-цию с вновь прибывшими постояльцами. Стали тыкать пальцами в таб-личку под знаком стоянки и что-то вразнобой объяснять "для русо недо-тёпо".
      - Diese ist kurz Parkzone nur für Hotelgäste! , - вестимо. Улю-лю!
      Ксан Иваныч воспринимает служивую как грандиозный упрек всем. А в особенности за свою грандиозную промашку как водителя. В башке его, начиная с России, засело и безвылазно торчит понятие "штраф". Понятие за границей больно кусается.
      Ксан Иваныч несолидно резко распахнул дверцу машины, полувы-валил тело. Привстав одной ногой на ступеньку нервно зарычал (разумеется Кирьян Егорович с Бимом виноваты): "Ну, вот! Заехали на штраф! Что теперь? Быстро... быстро думайте, мужики".
      Термин "мужики" обозначал уже что-то более-менее приемлемое. По крайней мере обозначал он уже не врагов, а совместно пострадав-ших.
      - Тут нельзя долго стоять. И всего-то, - догадался Кирьян Егорович. - Тут служебная стоянка, - добавил он максимально ласково, чтобы лишне не повергать генерала в ужас.
      - Иваныч, отъезжай пока nachuy! - изрёк Бим.
      "Nachuy" в данном контексте означало "медленно и не торопясь, в сторонку".
      Видно было, что жившие в мозгу Ксан Иваныча ожидания по поводу тотального отсутствия стоянок в Мюнхене неминуемо оправдались. И теперь все добровольные советчики и chueвые навигаторы стали разом виноватыми: "Куда, блинЪ, уезжать? Куда завели (сусанины huewы)? Да что же, блинЪ, за huynja опять такая! Там же написано - в хостеле есть стоянка!"
      Ксан Иваныч ссылается на явно не оправдавший себя рекламный буклет, дотошно проработанный на Родине в плане наличия стоянки или гаража как основного предпочтения при отборе места жительства.
      - Да, Ксаня, ты не волнуйся. Встань пока здесь. Временно. Потом придумает. Расспросим. Не боись, - крутанул головой по сторонам и мгновенно сориентировался Порфирий Сергеич. - Кирюха, дуй на раз-ведку, ты же знаешь немецкий. Ксаня, я руковожу полётом. Верти руль. Слушай мои команды!
      - Переулок с гаражом, говорят, в десяти метрах за углом хостела.
      - Чёрт, далековато!
      Ни хера себе. Какой нежный.
      - Ключи, где ключи?
      - Адрес, Кирюха! Включай джипиэс.
      - Не известен адрес. Джипиэс у вас в поклаже. Гараж просто за уг-лом.
      - Есть ли вообще этот чёртов гараж, - бурчит Ксан Иваныч, не веря ни кому, кроме себя.
      Малёху пугает перебранка старичков, ему не хочется попадать под горячую руку отца (он первым скомандовал заезжать на стояк) и поэто-му на всякий случай - от греха подальше, он вприпрыжку ретирует в рецепцию.
      Бим по заведенной привычке мгновенно забывает таящуюся в недрах мозга злость, заходит в тыл машине и начинает руководить ма-нёвром как настоящий оператор, профессионально размахивая руками.
      - Давай, давай назад, руль вправо, тут у тебя ещё метр и сто... стоп... пятьдесят милли'метров. Стой! Теперь вперёд и руль влево...
      Ксан Иваныч плюёт с досады на мятый рукав, кожа лица краснеет. Глаза, подняв брови, абсентно ширились, начиная ещё на подъезде к хостелу. Он лихорадочно маневрирует, и, не смотря на все ухищрения Бима, валит набок бетонный столбик. Звякнула цепь. Тут же радостно хавкнули немцы.
      Вах, вах! Русский вах. Ксан Иваныч выскочил из машины. Псы окончившейся войны (дождались победы хоть тут), услышали настоя-щий, многоэтажный, высоколитературный русский мат.
      - ♫♫♫ - хайланил Ксан Иваныч во всю Немецкую.
      Они только посмеивались. Им к постоянным промашкам русских не привыкать. Мат-имат им нов, зато смысл понятен без перевода: так рус-ские сердятся! Поделом. Даже свёрнутый столбик простили.
      Бим с Кирьяном расшатали столбик и восстановили его первона-чальное вертикальное положение. Образовавшуюся щель заткнули трав-кой.
      Немчура посмеивается.
      - Суки вы все. А эти - хрёки тупые! - сказал генерал-холерик почти шёпотом. - Травы добавьте, это вам не гадальная трава, не жалейте! И притопчите. Потыкайте. Палкой вон!
      Глаза его выдавали степень внутреннего бешенства. В отечествен-ной ситуации оно стопроцентно выплеснулось бы наружу. Мало бы не показалось. А здесь надо держать себя в руках ежовых.
      Немцы перевода русских сук и таких же кабанов не знали и продол-жали лыбиться. Биму и Кирьяну Егоровичу несколько не по себе. Сук они не заслужили. Но они как солдаты сержанта понимали, что в холеру даже лягушка виновата. Побудем лягушками со скорпионом на спине, который ужалит, дуралей, не переехав реку. Не привыкать русским изде-вательств и хамства от Европы. Европа, она на самом деле разная. Толь-ко попадаются чаще почему-то прохиндеи и уличные мудрецы.
      За стеклом витража, отставив в сторону юношеские кии и баночки с энергетиками, выстраивается школьная группа наблюдения, абсолютно не сочувствующая, скорее ждущая легкого и зубоскального следующего происшествия с какими-нибудь наказательными последствиями. Улич-ный мальчик снял сценку на мобильник. Его подружка поставила теле-фон на звукозапись и выставила вперёд как микрофон при снятии интер-вью.
      - Сука! - сказал Ксан Иваныч.
      - Кто?
      - Она.
      - Да ладно тебе. Нормальная дивчина. Школьница. Ей же похва-литься надо перед своими. Может она - будущий лингвист. А тут как раз я стою. Меня же надо будет по полочкам разложить?
      - На немецкие полочки не будут. Ты же доброго не напишешь.
      - А ты как догадался?
      
      ***
      
      Вестибюль битком забит прибывшими клиентами - малолетками и древними старушками со своими мужьями - пенсионерами.
      Малёху, как самого молодого и не опытного в управлении мускула-ми переноса тяжести, поставили сторожить шмотки.
      Трое умных и в разной мере кряжистости стариканов принялись вы-гружать вещи. Стали носить их, складировать на стульях и на пол ровно напротив рецепции. Тем суживали проход и усугубляли условия стол-потворения очереди, грудящейся у стойки.
      - Тэкс, а где тут пожарный выход? - думает тёртый перец, извест-ный планировщик путей эвакуации Кирьян Егорович.
      - Куда бежать, если что? Даже метра двадцать ширины нету, не го-воря уж о полутора, а то и по расчету больше потребуется, - глядите волосатые, сколько их тут много - жертв пожара. Начнут спотыкаться, подавят друг дружку. Стёкол не догадаются побить...
      Выносимого впрок скарба как всегда оказывается полным-полно.
      Ощущение, что путешественники приехали не на день или два, а, по крайней мере, на пару месяцев. Именно так явно подумывают все эти приезжие школьнички, обременённые только заплечными мешочками-рюкзачками и девчачьими сумками.
      - Киря, - достает Кирьяна Егоровича Ксан Иваныч во время быстрого перекура. Он негативно оценивает частную ситуацию, ухудшающую общий провал.
      - Что ты всегда с этими двумя сумками волтузишь? БлЪ, взял бы, да рассортировал. Нужное в одну кучу, ненужное - в другую.
      - Я так и хочу. Только не на улице. Же! В хостеле сделаю. В номере. Без спешки, - так отвечал Кирьян Егорович, не успевший рассортиро-вать вещи в Праге (по причине вечной занятости пьянством). И волочит носильное бремя дальше.
      - Надо же, - думает он, - а сами-то тоже всё с собой тянете. Забуде-те чего - вот вам дополнительные заботы. А я так, по-простому, по-домашнему. У него всё своё всегда под рукой.
      Организации удобного пространства вокруг себя К.Е. придаёт тща-тельное, эргономично дизайнерское значение.
      У него заняты обе руки и вокруг шеи обернулась походная сумка. Загрузиться чем-то ещё он больше не может при всём своём желании. От этого выглядит единоличником или распоследним эгоистом, что впрочем одно и то же.
      Ксан Иваныч перенагрузился своим личным добром и шмотьём об-щественным в виде сумок и пакетов с едой-питьём. Он пытается дове-ситься нелёгкими вещами Малёхи. Но количества несущих и хватающих дланей, даже у такого мощного человечища, как Ксан Иваныч (а он к тому же генерал, это обязывает быть на коне), не хватает. Природа рас-судила неразумно: для путешественников, суть носильщиков, не сдела-ла никаких исключений.
      - Порфирий, помогай... - те, - жалуется он. - Чё, своё добро что ли роднее?
      - А мне ... - начинает было сопротивляться Бим... - Пусть молодой своё... а я...
      Пожалев командира, товарища и сообщество в целом, он брезгливо перехватывает часть Малёхиных вещей. Для обессилившего мэна вещей становится излишне много. На пути по закону подлости тут же встреча-ется препятствие. Это не голая баба, стоящая раком над туфлей. Это наипростецкий бордюр. Стеклянное лицо Бима усердно повёрнуто к небесам. Он молит у небесного Козыря спасения от бурлачества. Не ви-дит дороги. Слегка оступается. И этого достаточно, чтобы малёхины вещи убитым роем с визгом и стуком попадали на асфальт:
      - Чтоб ему и... ни дна, и ни... - бурчит Бим. Бубнит, лопочет.
      Ксан Иваныч по заведенной холерической привычке совершенно напрасно подпсиховывает, теребя подкорку. А ситуация рядовая. Ксан Иванычу хотелось бы, чтобы за границей всё у них совершалось просто, точно и элегантно. Из-за языковой неграмотности, а чаще от легитим-ной, но непредсказуемой системы дорожных и бытовых случайностей, этого, как правило, не происходит.
      К стойке рецепции, которой руководит тридцатилетняя, обесцвечен-ная какой-то гадостью и с легкой рыжинкой немка, друзья подходят гурьбой. Немка рада, будто только что получила входной билет в "Клуб начинающих развратниц", На подхвате у начальницы стойки ещё более молодая развратница из клуба "Yбущихся с детства".
      Преодолевая языковый барьер, кампания с трудом разобирает - что куда и почём.
      Начинающая развратница находят заявленную русскими интернет-ную бронь. Друзья заполняют бумажки.
      Развратница с детства что-то отстучала на компьютере и теперь выжидающе поглядывала на русских.
      - "Глядя на крепенького и глазастого Малёху у неё случилась не-большое, вожделённое омокрение слизистой", - старательно и точно напишется в очерке. А теперь:
      - Жди ночью звонок, потом гостей. - Так подумал по-измайловски опытный Кирьян Егорович. - А мы немецкий-то и не поймём ни хрена, коли позвонят. Хотя, с другой стороны, хостел этот дешевый и такая услуга стандартом явно не прописана. Хотя сама-то... ёп... только и смотрит, где бы подзаработать.
      - Вот бы эту шлёпнуть, - конкретно возмечтал видавший виды дядя Бим. Он рецептором нюха вычислил застоечную ситуацию. - Да и та рыжая сучка... тоже в рот... ну просит и просит... Ну вижу же! Эй, по-дойди. Я в очереди первый.
      Последнюю фразу Бим произнёс шопотом, как бы для себя одного и чуть для выпендрёжа перед товарищами.
      Ксан Иваныч замахал на Бима руками: ты что, уймись, приехал, дак веди себя смирно, мол.
      Немецкий Кирьяна Егоровича в практической беседе не пригодился - не хватает разговорных навыков. Слабоватый, но вполне бытовой ан-глийский Ксан Иваныча женщинам рецепции пришёлся гораздей.
      Ксан Иваныч, будучи целиком и полностью в суматохе, полового пожелания сформулировать не успел.
      Сынок немками брезговал.
      Малюхе доверили нести чипы от дверей и он этим обстоятельством горд. Надутым пузырём полетел вверх.
      Чипов дали два на всех: таковы правила этого заведения.
      Номер забронирован коллективный: один на всех, на третьем этаже. Первая лестница, ведущая на второй этаж - криволинейна, многоступен-чата, без единой промежуточной площадки. А надо идти ещё выше.
      Малёха с Кирьяном Егоорычем взлетали по винту мухами ЦеЦе.
      Сердечник Ксан Иваныч и слабосильный, а также не вполне адек-ватный Бим, не нашедши дверей в лифт, едва одолели высоту.
      - Вот же наказание! Что, не было номера хотя бы на втором этаже? - выпытывает Бим.
      - Да клёпана в рот, нету, блЪ. Кто бы знал, что тут всё так huewo, - отвечал едва-ечетыре дышащий генерал, опёршись о стенку.
      Отдышавшись на втором уровне, слабачки осмотрелись. К досаде и одновременно к радости обнаружился доселе отсутствующий лифт.
      - Почему же нет остановки на первом этаже?
      На самом деле всё есть: лифт спрятался за лестницей в незаметном тёмном углу. Словно в отместку для абсолютных русских матершинни-ков, слегка интеллигентов и полных недотёп при том.
      
      ***
      
      Малюха по праву первого выбора, практически по праву первой но-чи, положенной каждому уважающему себя сыну падишаха, занял ти-хий и дальний угол с двухэтажной кроватью. Вещи он кинул на нижнюю плоскость кровати. Отец, недолго думая, устроился на койке рядом.
      Бим с Кирьяном поделили то, что осталось, благо, выбор был боль-шой. Вещи по-студенчески побросали вдоль стенок. То, что помельче, засунули под кровати: большие шкафчики в номере отсутствуют.
      - Нормальный номер, просторный, человек на десять, - прокоммен-тировал Бим.
      - На восемь, - поправил Ксан Иваныч. - обычная студенческая ком-пания. Или для школьников. Представляете как им тут...
      - Весело... - подсказал Бим.
      Он видел в интернете фотки разбалдевшихся девок в хостелах, на берегу моря, в общагах и припансионных парках. Выставка стриженых гнёзд и надроченных морской солью сисек, и ничего более.
      - Лишь бы никого не подселили, - сказал Малёха.
      - А хоть бы и подселили.
      Размечтался и Кирьян Егорович. У Бима загорелись глазки.
      Бим вспомнил о недопользованных чешечках. Немочки на худой случай при наличии свободных коечек, а также с их полным отсутстви-ем, могли бы сгодиться с пользой для сексуальной непрерывности.
      - Вот бы случился дефицит коек! - подумал он. - А уж кого куда, я решу. Шитью научим, русской вязке. Борзых, блядь!
      - Никаких бядств! - строго обрезал дальновидный Ксан Иваныч, ви-дящий Бима насквозь, - даже и не мечтайте. Выкуплен весь номер. Весь как есть, с пустотой! Бляхи тут не предусмотрены.
      - Не доплатили что ли? - спросил Бим. Он расстроен отсутствием девок, девочек и бабья. - Вот так именьице приобрели! В школу что ли приехали?
      - Никаких ♂ев. С какого недоплатили? Какая школа! Всё нормаль-но. Сами посчитайте. Вот... - И генерал стал дотошничать с числами евр.
      - Разберёмся по своему, - процедил К.Е..
      Ему не интересны тяжбы с цифрами. Долго всё это. Как получится, так и получится. Значит, судьба была платить за пустоту.
      - А нас четверо. Красота! - продолжал Бим. - По нашенски так. По общажски! Просто и без вкуса: телик крохотный, но это телик! Я мечтал. Горшок, душ, всё на местах. Цветы где? Вот холодильник... а где холо-дильник? Нет холодильника! Едрён кот! Конец Белоруссии.
      - Розетки интернетовской тоже нет, - грустно сообщил неприятную новость Малёха. Он уже прошарил плинтусы и продегустировал содер-жимое пустых тумбочек. - Воняет, папа!
      - Травят будто тараканов... - бубнит Бим. А нам хорошо. Да же, Ки-рюха?
      - Через телефон. Через телефон, - учит сына отец. - Ну что теперь делать. Ещё в холле надо поспрашивать...
      - В холле...? У-у-у.
      Не удовлетворён таким худым интернет сервисом Малёха.
      - Малёхе золотой номер дай, он и там неудобствами плешь проест, - подумал Порфирий Сергеевич.
      Кирьян Егорович рассуждениями аналогичен.
      - Вот что значит сын богатого родителя. Так детишек сами предки и портят. - Он и не подумал, что зацепил самую больную отцовскую мо-золь. Правда в уме. Молчание часто спасало Кирьяна Егоровича от от-цовского возмездия. Папа за сына порвёт даже Кирьяна Егоровича. А Порфирия на три раза - вдоль, поперёк и укроповидально размельчит.
      - А музыка Малёхина это прикрытие большой лени, - думает Кирь-ян Егорович. Думает он почти искренне. Оставляет шанс и отцу, и сыну: Вдруг и впрямь Малюха талантлив? Как как даст лет через пяток - тут мы и почешем лысины. Как в глаза потом...? Зря зачем обижать мальца? Сын Кирьяна Егоровича, хоть и не самый лучший в мире и тоже, бывало, посиживает на мамкиной шее, но хоть к чему-то стремится. И не всё так сразу решается... Пытается сам заработать, таскал грузы. А этот... Что говорить, каждая семья - свои тараканы. Причём, все тараканы в потём-ках.
      Малёха кирьяновских размышлений не знает. А знал бы, так ещё жирнее подчеркнул бы фамилию Туземского в его списке потенциаль-ных недоброжелателей. Место Бима в чёрном червивом списке самое почётное. Подсвечено оно люминесцентным фломастером.
      - В холле, в холле, а хуля? Что теперь, школьникам без интернета никак нельзя? - слегка кипятится Ксан Иваныч.
      Но ему тоже не нравится пользовать интернет через телефон. Доро-го. Все интернетовские затраты падают на него. Но честный джентльмен даже и не пытается эту часть затрат перевалить на товарищей.
      Кирьяну Егоровичу тоже пофигу вычурные удобства. Душ - горшок есть и хорош на том.
      Его устраивает хирургический цвет стен и двухэтажные по северо-корейски кровати. На втором этаже можно дрочить стоя по европейски.
      - Затраты, затраты, - рассуждает Кирьян Егорович.Он интеллигент, но счетовод. - Экономия. А не стыдно ли это для взрослых путеше-ственников из-за рубежа? Поди, за беднячков посчитали! Ахх-♂й с ним, - всё едино, - никто нас знать не знает. И знать-помнить не захочет, как уедем.
      Есть небольшой "общажно-столовский" столик на тонких ножках с рукотворными школьными процарапками на голубой пластмассовой столешнице: с именами, инициалами, хулиганистыми рисунками.
      - Интересно, как определяют: кому платить штраф за порченую ме-бель? А интересно, смогут подумать на нас? Как будем отбиваться?
      Размышляет Кирьян Егорыч, имея на то право.
      Сам он в своей жизни, красуясь перед подружкой, только один раз изобразил на стене своей общаги полутарометровый член, даже без те-стикул. И это всё! Матерные, домашние иллюстрации в рамках и кар-тинки на холсте это уже искусство другого периода. Предназначено оно для избранного употребления.
      - Мужики, а тут курить-то нельзя, - говорит разочарованно генерал и показывает на значок с зачёркнутой сигаретой.
      - А где было можно? Нигде. - Говорит Бим. - Ничаво страшнава. Не Пориж, аднака.
      - У-у-у! - заныл Малёха.
      - А че "у-у". В окно. В окно. В окно никто ругать не будет, - говорит Ксан Иваныч. - Только пепел фашистам на головы не сыпьте.
      - Стоп, а холодильника-то всё равно нетути, - поправляет свою давнюю речь Порфирий, предварительно пооткрывав все дверцы, ис-пробовав санузел, заглянув во все щели номера и высунувшись в конце даже в коридор.
      - А пох, - говорит Кирьян Егорович бодро, рисуясь, хотя тоже не вполне доволен. Обстановка спартанская.
      - Где тут пульт? Проверю щас телевизор. Блин! И пульта нет. - Это Бим.
      - А ты бы хотел, чтобы студентам как в трёх звёздах, ещё и пиво подава-ли? - спрашивает с ехидцей Ксан Иваныч, - может ещё ассистенточку позвать, чтобы телик включала? Pay per view в ротик вложить?
      - А хуля, мне... Мне по♂. Я... у меня... всё с собой.
      
      ***
      
      - Пойдемте машину ставить в гараж, - сказал Ксан Иваныч.
      - Я устал, не пойду. Помираю по вашей доброте, - говорит старик Бим. - Вы идите, а я тут осмотрюсь пока.
      - Ну и караульте тогда номер. Будете пока отвечать за целостность вещей, а после посмотрим, - говорит Ксан Иваныч. И для пущей безраз-личности вздымает брови. Постепенно снисходит благодушие.
      - Потыкайте телик. Может русскую, какую программу найдешь...те. Как там у нас с погодой? Интересно.
      - А мне русские по♂. Мы в Германдии. Щас порнушку поищем.
      - Ещё порнушки не хватало. Денюжки сначала посчитай. Те. С хво-стами. Поди ещё Кирюхе задолжал?
      - И посчитаю. На баб найду. А Кирюхе... разрази меня гром...
      - Кирюхе не обязательно, - подсказал Кирьян Егорович. И хмыкнул.
      - И подрочите, пока мы ходим, - смеётся Ксан Иваныч.
      - И подрочить успею. Не вопрос.
      Добродушный смех раззявил рот Порфирия Сергеевича до оброс-ших кудрями ушей.
      
      ***
      
      - Я с вами, - говорит Малёха отцу, - мне кое-что забрать из маши-ны нужно.
      - Ну и славненько. Пошли.
      - За травой что ли? Интересно, где это он её так ловко прячет? - по-думал Бим.
      
      ***
      
      Машину Ксан Иваныч подогнал к самому стояночному пандусу.
      Как открываются ворота, никто не знает.
      - Малёха, сходи в рецепцию, - просит отец, - спроси, как двери от-крываются. Может дядька какой нужен.
      Малюха слетал, но тут же вернулся: "Годятся наши карточки".
      Ксан Иваныч поискал сканер. Потыкал карту во все щели. Без ре-зультата.
      - Что-то тут не так, - сказал он. - Может, какой другой нужен чип. Может нам не тот дали? Малёха, сдуй ещё разок в рецепцию.
      - Я уже был, - твёрдо заявил Малёха. Он считает, что одного раза для молодого и умного достаточно. - Мне точно сказали. Этот чип. Этот и... других не будет.
      - Тогда пойду я. - Ксан Иваныч обиделся и удалился.
      Пока отсутствовал отец, Малёха совать в щёлку карту и нажимал кнопки в комбинациях.
      - Семь, теперь четыре, М, четыре.
      - Кирьян Егорович, - просил он уважительно и без подвоха, - пере-ведите, пожалуйста. А вот тут что написано?
      Малёха не так уж плох, - размышлял К.Е., - когда встроен в малень-кое пространство - в меньшее чем четыре человека общество. Достойно себя ведёт. Не выпячивается. Не злословит. Парень как парень, что я на него так взъелся?
      - Кирьян Егорович отдельно от Порфирия Сергеича и от отца не так уж кончен, - в свою очередь думал Малёха. - Разве что староват маленько. Так это не грех, а свойство тела.
      Кирьян Егорович попытался перевести табличку. Он вымыкнул не-сколько знакомых слов, но в целом смысл не родился. Немецкая ин-струкция обильно снабжена техническими загадками.
      После очередной Малёхиной попытки ворота неожиданно вздрогну-ли и заскрежетали железом. Зашипел сжатый воздух. Ворота стали под-ниматься вверх и загибаться внутрь помещения под потолок.
      - Молодчага, Малёха!
      Юноша враз стал единомышленником и почти-что родным. Скупой на похвалы Кирьян Егорович понял, что позволил себе лишнего. Насто-ящие киношные герои довольствуются похлопыванием по плечу и при этом остроумно шутят. На шутки Кирьян Егорович слаб. На горячие импровизации "по месту" он не готов и не созреет никогда. Он тугодум. В трамвае его легко обидеть. Весёлый и находчивый ответ рождался уже на выходе из трамвая, когда обидчик уже ничего не мог услышать.
      Зашли внутрь. Пустых стояночных мест полно. Это здорово. Иногда им везёт. Но чаще не везёт как и положено в жизни.
      - Подождём отца.
      - Логично.
      Малёха полез в карман. Достал сигарету и мигом поджёг. Кирьян Егорович останавил.
      - Давай потерпим пока я тоже хочу курить видишь контроллеры где вот на балках.
      Малёха взглянул на бетонные балки, - да, точно. При них не поку-ришь: налетят обругают штрафанут немцы неправильный шаг влево вправо не так штраф расстрел немцы распорядок не терпят шаг в сторо-ну нация порядка.
      Молча засунул сигарету в пачку.
      Ворота вдруг самопроизвольно запыхтели. И стали, громыхая, опус-каться вниз.
      - Тут датчик времени, - догадались оба.
      Малёха кинулся к выходу. Лихорадка. Где кнопка "стоп". Нет её сволочи! Пластины железа неумолимо продолжали снижаться. Западня! Вызволят не скоро.
      Кирьян Егорович, оборотившись юркотолстым червячком, проскре-бая животом асфальт, выскользнул наружу. Как в приключенческом ки-но: щель была критически маленькой. Так убивают лишних персонажей. Не ловок - не доживёшь конца кино. Пронесло: не приплюснуло. Значит герой. Значит можно продолжать книгу. Топ весёлых смертей не предна-значен тебе.
      Оказавшись снаружи К.Е. встал раком. Голубых рядом нет. Стоит рак и кричит в щель. Подошёл другой с той стороны нагнулся тоже кри-чит. Вот идиоты же эти раки.
      - Давай сюда чип!
      Малёха подпихнул чип-картонку через полоску воздуха, ставшую щелью уже таракана.
      - Если бы мы тут вдвоём застряли, отец бы нас потерял, - утешал Кирьян Егорович Малёху, объясняя не достойное стариков критическое, неумное поведение. Преграда закрылась намертво. Не торчат из-под неё ноги Кирьяна Егоровича. Клоунада продолжается. Как только ста-риков пускают одних за границу. Им надо придавать собаку-проводника, умеющую лаять по человечьи.
      
      Рецепционный променад Ксан Иваныча закончился полным фиаско. Он обескуражен и не знает что делать. Никто из рецепции с ним не по-шёл: "Справляйтесь сами, Вы что, полные дураки, думкопф? Ребёнок даже справится... Три попытки, семёрка, король, туз, дамка!"
      - А где сын?
      - Внутри он, - винился К.Е. - Мы только вошли, как дверь сама, представляешь, закрылась. Меня чуть, представляешь, насмерть чуть не придавило... Представляешь, вот бы было... Смеху... Конец путеше-ствию.
      - Да ёпть ж вашу! Что вы как... паноптикум...- Не на шутку взвол-нован папаша, кляня незадачливых, неумного старого да сверхловкого малого.
      Последовали слёзно-матерные переговоры. Говорили сквозь непо-слушное железо. Слова ела толщина.
      Между тем, Малёха, доказывая умность, не суетясь и не пугаясь (ровно как невозмутимый Кирьян Егорович) нашёл на внутреннем табло очередное, другое правильное сочетание кнопок. Ворота устремили скрип вверх.
      
      Автомобиль установили в ячейку, попеременяв пару мест. Тут мне не нравится: поставит кто-нибудь свою, а я не сманеврирую, радиус мал...
      - Ну, блинЪ, - а я за вас лопухов перетрухал, честное, ейбогово сло-во, - заявил Ксан Иваныч после всего.
      Малёха впервые за путешествие оказался героем дня.
      - Да там всё просто, - говорил Малёха, надуваясь гордостью. - Кнопочку просто одну поначалу не заметили. В ней весь вопрос.
      
      ***
      
      - Ну что, пацаны, идёмте в город! - извещал Ксан Иваныч, оказав-шись в номере с победой в виде уколпакованой по всем правилам маши-ны. - Радость-то!
      - Что глаголишь-то?
      - Малёха-то у меня молодец. Всех выручил.
      - Кто бы сомневался, - Порфирий всматривался в папашу, не удо-стоив героя нашего времени даже взглядом. Сегодня Порфирий зол на Малёху как никогда.
      Малёха тупил и снова надевал панцырь. Спасибкать вслух не осме-лился. А в уме выразился как всегда обидно:
      - Да потому, что вы тупые. Делов-то, дверь отпереть. И старые пер-дуны.
      - Я быстренько сполоснусь... и пойдёмте. - Это ставит условие Ки-рьян Егорович.
      - Тогда по-армейски, Вам даётся... десять минут, - сказал Ксан Ива-ныч, глянув себе на руку. Часов на ней нет. И торжественно, будто от-крыл Америку:
      - Мужики, я вижу в окне кабак. Большой. Может, туда заглянем?
      Бим кинулся к окошку: "Что там? О-о-о! Это по мне! Хочу!"
      За окном лелеяла глаз отчетливая надпись "Августинер".
      - А мне - двадцать минут, - сказал герой дня. Он заслужил добавоч-ное время.
      - Многовато, сына! Ополоснись давай, только пошустрее.
      
      ***
      
      - А я писю помыл, - хвастается очищенный от пыли Порфирий Сер-геевич. Он стоит у окна и вертит сигарету. Форма одежды - трусы до колена. И он запустил в трусы руку. Что-то там нашёл. Теребит. - А ещё там (в душе) кнопки внутри. Хитрые-прехитрые. Не буду говорить дальше. Попытайтесь сами. А потом поделимся впечатлениями.
      - Может не писю, а писюльку? - захохотал Ксан Иваныч.
      За ним прослезился Кирьян Егорович.
      Малюха неожиданно, всем телом дрогнул, крутанулся на пятке кроссовки, запутался сам за себя и упал на кровать, подавившись рыда-нием смеха. Он забыл старательно деланную выдержанность. - Давно так не потешался, - сказал он по взрослому, чуть оправившись. - Удав-люсь тут я с вами всеми... стариками.
      - Как-как?
      Смех и Малёха, бля! - уму непостижимо. Мальчик просто на глазах меняется.
      - Писюлька это у вас. Я состорожничал тут... с молодыми. У меня Хер с большой буквой впереди. Может померяемся ...или так поверим? - куражится, понтово смотрит на Малёху Бим.
      Малёха снова зашёлся. Теперь его сжало пополам. Он опустился на корточки и схватился за ножку кровати, чтобы не упасть: "Писюлька! Ха-ха-ха! Хер с большой буквы! Щас помру".
      Папа никогда не видел таким своего сына. До того Малёха пред-ставлялся ему наивным музыкальным червячком, затерявшемся в лаби-ринте проводов, компьютеров, барабанов и прочих вспомогательных принадлежностей. Вещи замусорили мансарду. Они навели тихую грусть на семью, особенно на мать и на Малёхину красавицу-сестру, умничку. Успешная молодая женщина, изредка посещающая детское гнездо, в шоке от личной чистоплотности Малёхи в контрасте со способами разведения вокруг себя материальной бомжатины.
      - Ну, вот и отошёл. Совсем нормальный парень... а вы тут все... наезжаете, понимаешь.
      - Да ну вас всех к чёрту! - сказал Малёха, отдышавшись, - пойдём-те. Я вечером без свидетелей помоюсь.
      Кирьян Егорович помыл не только писю, но и голову, и головку, со-скрёб пот со спины. Заодно умудрился (по студенческому методу) про-стирнуть бельё. Он потоптался по нему пятками.
      - Вот как надо, - хвалит Кирьяна Егоровича генерал, сидя в стуле и попивая долгожданное пивцо, - сказал, в десятку вложусь, и вложился. Может вас в звании повысить?
      - А я кем был до этого? - хитро заулыбался Кирьян Егорович. Он размещал выстиранное по вешалам и крючкам, вкрученным в стены.
      Армию он заканчивал старшим сержантом. Армия, кроме звания, добавила ему ширины в груди, обучило солдатской хитрости с перспек-тивой применения её в гражданской жизни. Выхолила до бравого вида лицо. А по завершении института (всвязи с прохождением военной ка-федры) присвоился "младший лейтенант! - Может, капитана дадите?
      - Дадим Кирьяну Егоровичу капитана?
      - И поддадим, - не отвлекаясь от разглядывания вывески, сурово от-вечал Бим.
      (Бим в своих космических песках, истоптанных дозированными рентгеном сайгаками и изрытыми бешеными от того же сусликами, за-работал только погоны рядового). И он был обижен присвоением капи-тана не ему, а начальнику хозвзвода.
      
      ***
      
      Опускаем Августинер за неимоверным количеством происшедшего в нём. Чук энд Хук были там. Пришли не сразу. Сначала переимали жен-скую половину рецепции Мейнингера. Ту, что с Клуба начинающих раз-вратниц, и ту, котораяе Yбётся с детства. Бим много потерял, клюнув на Августинер.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.4 ВОТ ТАК УТРЕЧКО, ИТИ ИХ ДОйЧМАТЬ
      
      Теги иллюстрации:
      Путешественники завтракают в хостеле, в номере беспорядок, на столе неимоверный срач
      
      
       аннее-при-пре-раннее утро. Шум немецких машин, словно дело происходит на обочине, элементарно забирается в открытое окно третьего этажа хостела Мейнингер. Того, что расположен на Байер-штрассе.
      Байерштрассе через полтора километра упирается в Карлсплатц, а от неё до Мариенплатц - сердца Мюнхена, рукой подать. Так что Мейнингер это почки Мюнхена.
      Коллективу велено приступить к осмотру достопримечательностей оттуда.
      Время выхода как всегда - ещё с вечера - определил генерал Ксан Иваныч. В действительности никто не мешал отдохнуть полноценно и проснуться часом - двумя ранее, делая скидку на вчерашнюю пирушку в Августинере, но приказ генерала прозвучал последним, и правом вето никто не догадался воспользоваться.
      Завтрак по-быстрому собран из августинерских и более древних за-пасов. Взрослым по барабану что истреблять, но избалованному Ма-лехе эконом-затея не нравится.
      
      ***
      
      Непонятливый с утра Бим: "Я чёрствый?"
      Малёха бурчит сквозь зубы. Ему не нравится Бим. Бим не чёрствый, Бим тупо пьяный со вчерашнего. Едва посмотрев на еду, голодный Ма-лёха ставит на ней клеймо стопроцентной некондиции. - Вот ч-чёрт! Опять говно.
      - Ну смотри, смотри чё, чё тебе? Вот хлеб, сыр, вот это самое. Чё? Чё? Чё! Хлеб, сыр, масло, - хвалит завтрак генерал и отец.
      Старички наблюдают за процессом кормления сынов.
      - А Чё бог послал! - говорит Бим нравоучительно и громозвучно. Так ставит точку в конце лекции учитель.
      - Можешь бутерброд вот этот сделать, гамбургер, - вдалбливает го-лодному сыночке заботливый Малёхин папа.
      Малёха: "С чем?"
      - С мясом... - Пауза. - С мясом!!! Оно... даже великолепно. Вчера ел, - нахваливает завтрак Ксан Иваныч. И жуёт. Быстро жуёт и с непри-творным удовольствием.
      Чавканье трёх ртов.
      - Тухлятина, - говорит Малёха, присмотревшись к еде.
      - Вкусно было... - говорит рядовой Бим, поддакивая и зарабатывая перед генералом просранные вчера баллы.
      - Вот. Вот я вот завернул кусочек мяса... Так чтобы. ...Намазал. ...И нормально. В гамбургер растолкай кусок и всё. (У Малюхи личные запа-сы недоеденных в Макдональдсах гамбургеров) А? Чё?
      - Чё нормально? ...Чё нормального, говорю! Без холодильника. На номере сэкономили... - Малёха не в пример отцу говорит очень тихо. И сердится на отца. Без свидетелей сказал бы грубее. Что и бывало. И не раз. Вплоть до ♂ёв. Вплоть до неуважения. Разобрать его слова можно только с третьего раза и только с близкого расстояния. При всём при том Ксан Иваныч слегка глуховат на правое ухо. В глазах Малюхи это есть больший грех, больше даже, чем для папы его - Малёхино - шептание себе под нос.
      - А? ...Как? ...Просто... Чё! Я не знаю чё. Ешь вот и всё.
      
      ***
      
      Бим, рассматривая карту Мюнхена с картинкой: "Киря, женщине скоко лет? Бим подразумевает костел Фрауэнкирхе ".
      К.Е.: "Да лет шестьсот нормально будет... А что? Сколько надо?"
      Кирьян Егорович, как и все, недоволен ежедневным пьянством Бима и традиционной опохмелкой с утра. Но для Бима похмелье с утреца и добавка в пути - есть его священное право мэна. Нравоучения в это свя-щенное время к пользе не приводят. Поэтому Кирьян Егорович журил Бима только в редкие для Бима минуты адеквата. Адекват надо ловить. Ибо от адеквата до полной некондиции две-три минуты. И всё! Скорость перехода между состояниями у Бима велика, а момент перехода не рассчитать логикой. У Бима всегда есть "про запас" и вытащить его не составляет труда. Бим может спокойно пить в одиночку, когда все уже спят.
      Биму Богоматерь - только переходная фраза к более важному: "Ты доведешь нас до той пивнушки, где это... Адольф, ...Адольф путч устрО-ивал?"
      Ксан Иваныч воодушевленно и шумно: "А я без всяких путчей в та-ком большом зале. ...Уже не придётся. Не пойду, не хочу... и не пойду уже".
      Вот те и компания, вот те и общие интересы!
      К.Е.: "Тут в любом большом зале шумно".
      Ксан Иваныч: "Недолюбливаю... там... Как бы ни был такой гвалт! ...Ну, посмотрели. ...Получили впечатление... Яркое! Хорош на том".
      К.Е.: "Просто зайти туда. Надо!"
      Хотя Кирьян Егорович не знает точно, в какой пивнушке сидел Гит-лер, а в какой не сидел. И это не важно. Немцы к такой памяти не питают чувств, совестятся. Только шепчутся под секретом и иностранцам осо-бенно не сообщают. Может, в одном из Августинеров, которых в Мюнхене пруд пруди: не меньше шести только тех, в которых варят собственное пиво. Может, сидел он и в Лёвенброях. Во всех сидел .
      - Фашисты там ...пиво ...лили.
      Ксан Иваныч: "А?"
      Бим: "Просто зайти посмотреть интерьеры. Посидеть..."
      Кирьян, оправдываясь, но как следует, не подумав, добавляет: "По-обедать!"
      Ксан Иваныч: "А-а, пообедать-то? Ну, это в любом раскладе. Там в центре. Ну!"
      Бим, вспоминая гонки, насильно внедрённый регламент и прочие обиды, громко и зло подытоживает: "Обедать будем ПОСЛЕ!"
      Что означало: "А никогда. Помирайте, дорогие товарищи, с голоду".
      
      ***
      
      Ксан Иваныч Малёхе: "Вот сыр... тебе, Малюха".
      Бурчание в ответ.
      - А? - Бедный, бедный глуховатый Ксан Иваныч!
      И снова бессмысленное и никому не понятное бурчание.
      Бим невпопад о своём: "А вот это забавно было. Мы пиво ещё не допили, а он уже несет поднос большой. Бокалы несет. Кверх ногами ставит. Баллоны с ограждениями. Поставили. Огород какой-то сверху городит..."
      Шорох целлофановых салфеток, произведенный генералом - лич-ным Малёхиным официантом и поваром, заглушает мысль Бима и не дает Биму сосредоточиться. Под шорох все вспоминают. ...Да, действи-тельно, бокалы были неспроста. Поверх бокалов пришла и поставилась, свисая антресолями над прочей сервировкой, огромная сковорода с де-циметрово загнутыми бортами. Сковорода завалена до краёв пышащей и булькающей горой разнообразного мяса. Колбасы белые. Сосиски красные. Утица жареная. Сало. Ноги чьи-то. И знаменитая, вожделён-ная Ксан Иванычем свиная рулька - фенечка Мюнхена. Всё в зелени и расплавленном красно-коричневом жире, будто в магме. Каждый берёт что хочет. Можно по две. Если успеть. Это было по царски, ...сиречь есть по-баварски! Кто у них был: королик? Герцог? Кто? Кирьян до рульки не добрался ввиду переизбытка иных явств и перебора пива. Пиво вы-ставляется в полуторалитровых бокалах. Кроме того: он частенько отлучался к негритянке из государства Того, стоящей на вахте в муж-ском сортире. Негритянка дважды простила Кирьяну бесплатное посе-щение. Потому, что у Кирьяна были только крупные банкноты, на кото-рые не было сдачи. И, кроме того, он сумел её разговорить. К.Е. - так ему казалось - практически очаровал то'гушку. Кирьян Егорович в меру интеллигентно, вставляя подвластные его немецкому словарю элементы юмора, журналистски расспрашивал негритянку о её персональном житье-бытье, о наличии в Мюнхене секса. Поделился русскими и личными семейными тонкостями. Обнародовал количество рождённых им детей.
      - Ого! - сказала негритянка по-тогски.
      - Вот так-то вот у нас здоровски! А чё ваша Германия? Так, тьфу.
      Стоимость одного туалетного посещения составляло две евры. Это было не по-человечьи дорого. С учетом пивного назначения заведения, где по-хорошему стоимость мочеиспускательного движения должна была бы автоматически, как в остальном цивилизованном мире, вклю-чаться в стоимость пива с едой - она была отдельной. А говорят, немцы просты как валенки. Какое там!
      И Бим отлучался. Он тоже попал под обаяние девушки из Того, наряженной в баварский сарафан. Смешная она! Бим сумел столко-ваться о стоимости негритянского тела, которая была по-смешному мала. Разрабатывалось тело с её слов исключительно в послерабочее время. Этот факт, к сожалению Бима или к счастью для сибирских венерологических клиник, был не проверен практикой. У тогской красавицы, девчушки явно неспроста вертелся на пальчике ключ от секретной каморки. Возможно, на счёт послерабочего времени она сильно приврала. Совмещала. Жадная она.
      Биму не нравились негритянки цветом ладошек, нижней стороной ступней и контрастом больших половых губ с цветом их внутрянки. По-этому беседа о проституции была чисто познавательной.
      - И-и-зюм! Зюм! - радостно сказал Бим и вылил в горло половин-нодневную кирьянегоровическую порцию. Затем стукнул по хорошей и правильной баварской традиции донышком об стол. Пена, как положе-но, почему-то не брызнула. Это надо уметь? Нет: просто пива в бокале уже не стало. Стукать надо начальным бокалом, а не концевым.
      - А-а-а! У-э-э!
      Как правильно чокаться бокалами, было в разноцветьи объяснено на майке Ксан Иваныча, купленной им в Праге. То есть правильная цере-мония чоканья была одинакова как в Чехии, так и в Германии. Может по всей Европе так, но друзьям-путешественникам это было неведомо.
      
      ***
      
      Хорошо Биму с утра.
      Бим: "Пока мы дома седня, надо обязательно ...в музее... найти... Бе-лого колбасона найти, Кирюха!"
      Кирьян Егорович чрезвычайно удивлён утверждением, что белый колбасон должен продаваться в музее.
      Ксан Иваныч: "Ну, белую колбасу и мы... Там сёдня и покушаем. Вот это уже конечно уже поперёк горла будет. Это мясо! - Икает. - Блин".
      Мясо действительно всех достало. Имеются ввиду запасы вкусного белорусского мяса, купленные впрок или от излишней нагурманизиро-ванности Ксан Иваныча в немеряных количествах и безграничном ас-сортименте. Ассортимент недосъеден за все дни пребывания в Бресте, Праге, а также за все промежуточные остановки в западной Чехии и юж-ной Германии. Запад Чехии, включая просранное Крушовице и обоссан-ные помойки Карловых Вар, а также юг Германии от границы с Чехией до Мюнхена был изнасилован генералом Ксан Иванычем менее чем за половину светового дня. А запасов было дня на четыре.
      Ксан Иваныч к Кирьяну Егоровичу: "А ведь он тебе... кто-то сказал, что белое мясо они с одиннадцати до двенадцати кушают. Может это немножко нас не устроит. Потому что мы до двенадцати ещё... ну, не проголодаемся мы".
      Под белым мясом подразумевались белые сосиски или сардельки, обожаемые немцами (включая баб). На самом деле эти сладковатые мяс-ные изделия не всякому великому русскому путешественнику полезут. Но поелику это национальное блюдо, то попробовать их генералу-гурману было надобно. А когда генеральство что-то хочет, то солдатня молча слушается и без смака жуёт то же, что пожирает генерал.
      Во вчерашнем блюде это белое свинячье добро, по мнению Кирьяна Егоровича, было чуток пережарено, и потому по цвету его никто не смог вычислить. Но кроме секущего детали Кирьяна Егоровича это мало кто помнил. Все хотели вновь отведать якобы не поданного им вчера белого мяса...
      - Так не бывает, что не подали.
      - Мы же не просили специально.
      - Они же должны знать, что мы иностранцы и хотим попробовать.
      - У них таких обосранцев как мы, полон зал. Забыли бляди!
      К.Е.: "Нет, это они её едят во столько... это не значит... что оно... её... нету. У них в Баварии. У них принято только есть во столько".
      Ксан Иваныч: "Принято, значит так и есть".
      Бим: "А у нас принято - как проснулся, то живой!"
      Неловкая пауза.
      Бим, намереваясь отпить то ли водки, то ли бехеровки, принялся осматривать металлические стопки, кружки и стаканы. Во всех стопках, к его удивлению, был только пепел и бычки:
      - Ну, тут, а я дак, Киря, тут, бля...а вот так - ищет что-то Бим, мы-чит, долго формируя вопрос.
      - Под пепельницами всё, - предваряя вопрос Бима, изрекает Кирьян Егорович.
      - Уважаемый, а мы что, на пепельницы все стаканы потратили?
      - А у нас четыре было стальных стопки. Ну что в хроме. Помните? У нас две здесь. Где-то ещё... поди ищи... потерялись тёлочки... наши бы-ли. Каприз, ма"хонек, а хочу! Кирюха! Ксань!
      - Чего?
      - Чё опять?
      - Серебро наше ик-где?
      Шум. Поиски. Нашлась круглая, пластмассовая упаковка с килеч-ным запахом.
      Бим с красивым немецким прононсом, - данке шООН! - наливает в пластмассу водку-бехеровку и опрокидывает в себя.
      - Вот мне так больше нравится, - говорит он, чуть погодя, - по сту-денчески так!
      - Акху! - кашлянул с досады Ксан Иваныч. Ему тоже вспомнились ядрёные студенческие годы. Водку с пивом он тогда и сейчас употреб-лял, но по нарастающей. А Порфирий Бим нарушал все отработанные институтскими веками правила.
      Бим замахнул сверху пивка: - У-а-а! А вот вчера русской програм-мы-то не было.
      Ксан Иваныч: - Чё?
      Бим с куском во рту: - Программы не было русской.
      Ксан Иваныч: - Чего не было?
      К.Е.: - По телевизору.
      Бим: - А-а, да по телику. Руссии. Не было. А всё-таки...??? Фриц этот кто был русский?
      К.Е.: - С какого хера в Германии русский телик? Просто новости с Медведкой и Менгелью. По-немецки шпрехали. Не по-русски.
      Бим ответа на свой вопрос не услышал или не захотел. Он вспоми-нал шикарные августинерские явства.
      - А всё-таки птиц этот кто был?
      - Птица.
      - Утка.
      - Утка?
      - Утка. Утка!
      - Свинину я пользовал, утку-водку пользовал. Рульку... - задумчиво продолжил он, шаря засаленным безымянным пальцем в мясе, - рульку не пользовал.
      - Как ты не пользовал? На крупном лице Ксан Иваныча ширится ис-креннее недоумение. - Как это?
      - А вот никак. - развел руками в стороны Бим. Из рук вырвался ма-ленький кусочек белого мяса и шлёпнулся на пол.
      - Ну, пользуй щас! Это позитивно.
      Ксан Иваныч сунул лицо в сервировку и нарыл в гуще обёрток и бумажных мешочков рульку: - Вот это рулька. Рулька. Что это не руль-ка Вам?
      Бим: - Да только... Пауза. - Да! - громко хмыкает Бим, - а ножичка у вас ...такой шибко ...есть? Нет? Где ножичек?
      Рулька заранее сильно пожулькана и разделена Ксан Иванычем на мелкие вкусные и большие невкусные части. Бим выражал недоумение и несогласие пользовать обглоданную рульку. Потом откопал аппетит-ные, не тронутые никем и прожаренные, шкурки.
      - Вот она рулечка, так её... ах ты блинЪ! Ща-ас...
      Пауза. Процесс поглощения.
      - Так что, Киря, ты меня не переубедишь, - неожиданно заявил Бим, обглодав костищу и вытерев об трусы пальцы. Бим по заведённой при-вычке штаны одевал только непосредственно перед выходом в свет. Трусы раньше, но по настоянию товарищей: не модель поди Бим и нече-го сверкать тем, что у каждого есть, и не хуже.
      - А что?
      - Про гомон. Гомон. Всё-таки они это... добавляют звук... ну шу-мов... сами в зале. Специально. Для этого. На публику, ну! Не может такого быть. Не может такого быть. Такого шума. При любой акустике. Не может быть. Чтоб это было так... Ну мое мнение это... гения...
      - Абы-вуы там нет, - тихо произнес Ксан Иваныч.
      - Что-что? Что за абы... и что ещё? Вуы ты сказал?
      - Ха! - усмехнулся Ксан Иваныч. - Волосатики херовы. Словари по Власянице надо читать. Не читано? Лень, да?
      - Прошу объяснений! Незачем тут хитрить. - На лице Порфирия не-удовольствие. А как же ещё - его уличили в невежестве, а он считал себя минимум Ефроном.
      - Не будет вам никаких объяснений. - Ксан Иваныч кинул в рот щепку от рульки. - Приедете домой и засуньте ебло в словарь. Ешьте давайте. Хватит пыль молоть... языком.
      - Пока доедем - забудем всё. Я уже забыл. Абы-вуы?
      - Аба-вуа , - сказал Ксан Иваныч с серьёзным видом. Будем в Па-риже - зайдем в Нотр-Дам. Тогда я пальцем ткну куда надо, и всё рас-скажу.
      - Нотр-Дам, Нотр-Дам. До него ещё доехать надо, - сказал Бим. - Кирьяныч, ты понял что-нибудь?
      Кирьян Егорович в ответ поёжился.
      - Вот и я говорю, - продолжил Бим. - Нас тут за дураков держут .
      И чуть позже: - Оба на! Яйца - то нет варёного. Вот считай день насмарку! Абы-вуа, блЪ! Во, новый мат. Егорыч?
      - Что?
      - Абы-вуа! Франция, блЪ! Франкишон матыуа! А по ненецки уме-ешь материться?
      - Как?
      - По ненецки, я ж говорю.
      - Пошёл ты в жо... нах...й! Болтун, блЪ!
      
      ***
      
      Закончен ранний завтрак.
      Ксан Иваныч, сидя на краю окна, засмолил.
      Малёха, обиженный залежалой едой, не доволен. Он поклевал что-то в тарелке и обиженно бросил вилку. Потом выпросил у папани два-дцать евро и слинял в рецепцию, захватив ноутбук.
      - Толпы молодых с рюкзаками здесь, - почти выкрикнул Ксан Ива-ныч громко и одухотворенно, перевесившись через раму. Зачесалась нога. - Толпы!!! Толпы!!!
      - Верблюды??? - спрашивает Бим с ударением на "ы". - Хухры-мухры горбатые?
      - Какой... верблюды? Почему верблюды? Не восток. Ну, молодежь... в этом хостеле. Толпами! Девки, парни. С рюкзачками. С большими, ма-ленькими... Вон они косяками, гуськом ходят. Смотрите! Обалдеть! Со сранья!
      - А в Голландии...
      - А потому что железной дороги-то нету у них, вот они все с рюк-зачками, пешком... - сказал наивный и ненаблюдательный Ксан Иваныч про отсутствие трамвая.
      Трамвай на самом деле в Мюнхене есть. Есть и электричка, плавно переходящая в подземку. Всё неподалеку. Прямо под окнами хостела две ветки трамвайной линии. Ксан Иваныч просто ещё не разобрался спросонок, а вчера не заметил трамваев от излишнего количества пива и нервного состояния души. А его, между прочим, придерживали, чтобы он не пересекал рельсы в неположенном месте. Похеру! Всё забылось. А Кирьян Егорович помнит мельчайшие подробности. Память у него так устроена. На деталях он строит книжки. Он гиперреалист. Оттого-то книжки пухнут у него как на дрожжах.
      У крыльца хостела Мейнингер, по наблюдению Кирьяна Егоровича, всегда стояли автобусы с молодыми от школьного до студенческого воз-раста туристами или немецкими пенсионерами от шестидесяти. И с раннего утра до позднего вечера внизу происходило мощное броунов-ское движение.
      Чем-то рюкзачки вдруг удивили Ксан Иваныча. Он вечно углублён в свои думы, составляя планы на будущее, считая километры и дни, а элементы прочей, кипящей вокруг жизни замечаются им как прекрасные проблески - осияния в замутнённом рассудке.
      - А в Голландии... все с рюкзачками, заявляет глубокий знаток Ни-дерландов Кирьян Егорович, сам намертво приклеенный к своему хреб-тинному мотузку, в котором помещались и фотоаппарат, и путеводи-тель, и навигатор, и карты, и две трубки с табаком. Да чего интересного там только не было... - И с велосипедами. В Германии велосипедов по-меньше. В Чехии тоже.
      - А потому что... - начал Бим свою версию. Но, договорить ему ни-кто не дал.
      - А утром встали, вот и мечутся. Мусор в кусты запуздырили и ещё ПЛЮЮТСЯ, - торопясь и выпучив оки, комментирует нижнюю сцену Ксан Иваныч. Он чрезвычано встревожен немецкой нечистоплотностью. Рассказывали совсем наоборот!
      Про рюкзачки и велосипеды тема забыта.
      О том, как немцы пукают, харкают и рыгают, Ксан Иванычу расска-жут в следующий раз. Или он сам увидит и услышит.
      - А Сами ПЛЮНУЛИ бы, - посоветовал Бим.
      - Я уже плюнул, - беззаботно произнёс Ксан Иваныч, - когда вы бляди спали.
      - Где мы раньше были, так там есть нечего. Есть нечего против вче-рашнего. Нет вообще. Вообще нету, - комментирует вчерашний ужин с огромными порциями на четверых в "Аугустинере" Ксан Иваныч. - А про капусту я тебе так скажу - хуёвая капуста.
      - Мне она тоже не понравилась, - говорит Бим.
      - У нас есть кислая, тушёная капуста. Она делается из своих бочек. Квасится, - продолжает Ксан Иваныч.
      - А что, такая же капуста, только кислее. - Говорит появившийся незаметным вскользом Малёха.
      - Нет, а у них из свежей делается. Кислая капуста та...
      - А у нас ботвой присыпают и ...
      - Тоже как здесь, только там добавлена какая-то квашеная капуста, кислая капуста...
      - Просто они таким способом делают. Они и квасят как-то не так. А у этих она красная.
      - Да-а-а! Совсем красная.
      - А и в Пулайнере и в Аллесе тоже так. (Два известных кабака в Угадайгороде).
      - Они по баварской традиции хотят. В Аллесе кислей капуста.
      - Лучше бы мы свою квашеную капусту взяли! Руссиш капуст! Квас, блинЪ. Показать им...
      - Да! Ну всё равно. Ну всё равно у нас в Аллесе просто уксусу до-бавляют, - кипятится Ксан Иваныч, доказывая свою версию ненастоя-щей германской и якобы неправильно квашеной капусты.
      Ксан Иванычу откуда-то известна история капусты. На этот раз он, кажется, был прав. Действительно немцы капусту не квасят. По ихнему квашеная капуста звучит как Sauerkraut, и она считается наиболее из-вестным немецким блюдом в мире. Квашение придумано древними гре-ками, римлянами, китайцами. Согласно интернету. Правильное кваше-ние это шинкование и консервирование под действием молочной кисло-ты, которая образуется от сбраживания сахара из капустного сока. Рус-ские используют в процессе бочки и гнёт. Немецкое квашение - это сплошная обманка. Поддельная, якобы квашеная капуста, пришла в Ев-ропу от монголов в тринадцатом веке. Когда было квасить капусту древним монголам при их кочевом-то образе жизни? Может бабы в юр-тах так и делали, но у них были большие проблемы с деревом. Откуда взяться бочкам без дерева и бочкарей? Поэтому они сначала варили её, может в глиняной посуде, потом добавляли туда жареный лук, некото-рые кислые ягоды типа что попадалось по дороге или росли в монголь-ских степях - например, можжевельник, где-то будто бы находили ли-мон (это не проверено), доставали из авосек чесноки и добавляли при-дорожную зелень.
      - Это что ли, - спрашиваю всех русских алкоголиков, - та самая правильная квашеная капуста, под которую так хорошо идёт правиль-ная водочка? - вмешивается Чен Джу.
      
      ***
      
      
      Ингр.5 УТРЕННЯЯ ПЕРЕПАЛКА
      
      Теги иллюстрации:
      Завтрак продолжается, перепалка между Бимом и Ксан Иванычем гро-зит взрывом
      
      - так понимаю, если водка huyowaya, то и капуста такая же. Под каждый напиток свой рассол, - к такому выводу пришел Кирьян Егорович, подытоживая всемирную историю взаимоотношений крепких напитков и закусонов.
      - Во-во, а я попросту глоточку помочить, ...Киря, я попробую Nexte. ...Переведи Nexte. - Рука Бима тянется к бутылке.
      - Следущий. - Переводит Ксан Иваныч.
      - Следующее, - уточняет склонение или род причастия Кирьян.
      - Я так и думал, - радуется Бим. - Блин, я полиглот!!! Я в какую страну не заеду - вспоминаю их язык. И это никто не отменял...
      - Вот такой нормальный завтрак. Из своих продуктов, - возвращает всех к реальной жизни Ксан Иваныч.
      - Ну, расскажи чё ты... Киря, кто до тебя домогался вчера, когда я тебя покинул? Ты же там остался, а когда я пришел, то ты ещё раз под-нялся. - Это Бим.
      - Нет, я на улицу просто выходил покурить.
      - На улицу... ну а я - то думал, бабы тебя... ну а если бы я рядом э-э-э...был...
      - Что?
      - По-другому бы было. Мы б её...
      - Одному слабо?
      - Вдвоём... оно веселее. Я б Yбал, а ты переводил.
      - Вот нихуя! Так по твоему выглядит здравый смысл?
      Стук. Мытье посуды в санузле.
      - Ну что, ты там не нашел ничё? - Речь про интернет, в котором Малёха должен был что-то откопать.
      - Я не искал, - говорит ленивый Малюха.
      - А чё ты там хотел? - спрашивает Бим Ксан Иваныча.
      - А интернет работает? - спросил Ксан Иваныч, игнорируя вопросы со стороны.
      - А чё? - спросил Малёха, не имея задней мысли.
      - Я хочу заказать гостиницу во Франции, - поясняет Ксан Иваныч, мелко заморгав ресничками от прилива доброты к ближним. - В Лангре, где мы будем ночевать, заказано. Всё вроде бы! Ничего не отменяется. А вот у нас может там, ...в Париже что-то проявиться. Ну, может на день, на другой, на день в Париже больше задержимся вдруг. Ну, насчёт Брюгге там... Позже станет ясно.
      Бим: - А ну - ка, ну-ка, с этого места поподробнее. Якорных то-чек... мы знаем. Дни знаем. Чё хотим в Париже? Почему идёт изменение якорных точек?
      Бим чрезвычайно боится новых изменений в маршруте. Ксан Ива-ныч крутит маршрутом в свою пользу с учётом интересов прежде всего своих, не забывая при этом Малёху-Малюху и главную якорную точку в Ростоке, где уже заказаны и оплачены места в пароме до Хельсинки. Двое оставшихся взрослых вроде как едут молчаливым балластом, и вмешиваться не должны бы вообще.
      - Не идёт пока!!! Невозможно.
      - В чем хитрость изменения маршрута? - настаивает Бим.
      - Не идёт изменения пока.
      - Прижучили! - серчает Бим.
      - Мы же в Германии пока. Чё торопимся? Куда-куда. Всё скажу по-сле.
      - День пришел ...мы уже ...солнце ...где мы там, ...в какой стране бы-ли? - Бим то ли поэтизирует, то ли подзуживает, и побаивается крутых изменений.
      Кирьяну Егоровичу похрену. Ему интересно везде.
      - В Швейцарии будем, - подсказывает Кирьян Егорович.
      - Читайте пока про Мюнхен, - приказывает Ксан Иваныч.
      - Путеводитель Вы наш! Драгоценнейший! - ёрничает Бим.
      - Ну похоже, похоже. Ну, мне задан вопрос. Оглашу это. Где мы? Вот мы. - И Ксан Иваныч разложил карту и по полочкам план путеше-ствия.
      ... Да-да-да... Так-так-так... Понятненько...
      - Ну... похожий вопрос. Что ещё. Мы находимся....
      - В Мюнхене, - говорит Бим.
      - В Мюнхене. Сегодня... двадцатое число.
      - Правильно.
      - Пошёл двенадцатый день экспедиции. Сёдня у нас среда. Завтра, вот завтра мы можем... мы можем...
      - Четверг!
      - И что?
      - Что-что. Щас маршрутики найдем. Нарисуем. Малёха, флома-стер!
      (Лучше бы спросил, куда хитрый вьюнош девал двадцатку евро).
      - Вы стратегию назначьте, а мы думать будем.
      Долгие гудки, больше похожие на усиленный динамиками вой сума-сшедшей собаки, - то полицейская или санитарная сирена за окном. Смотреть и уточнять нет смысла - такая звуковая картинка в Мюнхене не редкость.
      - Кхе, кхе, - кашляет прокуренный насквозь Ксан Иваныч. - Блин, не могу сказать на твой вопрос. Не могу.
      - А хостел это типа общага?
      - Типа общага. Да.
      - Нормально. А мне даже это... Душевно!
      Ксан Иваныч рассматривает участок карты, куда входит Австрия, Швейцария и кусок западной Франции.
      - Вот Киря. Вот мы. И пойдём, я думаю, через Менинген... Брегенц... Вот Баденское озеро.
      - Где самолеты это... стукались... - вспоминает дядя Бим.
      - Боденское, - поправляет штурман.
      - Боденское озеро. Да. Боденское. Вот, смотрите. Вот мы вдоль Бо-денского озера... вот здесь это... - самыми красотами пойдем! Остано-вимся! Чай, кофе.
      - Вот мы... Интересно. Когда же это мы в последний раз останавли-вались? - педалируя на местоимении "МЫ", прокурорским тоном дол-бит Бим, подчёркивая, что между "МЫ" и интересами Ксан Иваныча возлежит большая пропасть.
      - Останавливались! - неожиданно и громко как на суде, где только что подписался под честностью, соврал Ксан Иваныч. Лоб его мгновен-но покрылся испариной и, будто испугавшись вырвавшегося слова, он даже прекратил жевать.
      Согнувшись в коленях, он выпятил вперед лицо. Только размер шеи не дал ему возможности дотянуться до нахальных глаз Порфирия и точ-ным плевком обозначить степень несправедливого наговора на него - честнейшего и чувственного, отзывчивого человека.
      Взвился Бим.
      - Где мы останавливались? - Вопросом на вопрос. Это славная так-тика спора, смахивающая на подготовленную, выверенную контратаку. Теперь он взялся быть защитником человечества - прежде всего в его лице - и покарать всех лгущих, взявших на вооружение четвертую запо-ведь дьявола.
      Вопрос остановок для последовательного и неутомимого правоза-щитника дяди Бима - очень больной вопрос. Наплюя на демократиче-ские принципы, Биму не позволили остановиться и сфотографировать немецкий хмель на палках и чешский на верёвочках, проскочили знаме-нитую деревню Крушовице с пивным заводиком и абсолютно пустой стоянкой, словно приготовленной лично для него. Зато остановились на задворках Карловых Вар с колючей проволокой и поганой свалкой, не увидев ни центра вообще, ни даже пивного ларька... кроме Фаби. Вот это уже полезно.
      - Вот будем здесь останавливаться сколько хочешь... Вот где-нибудь здесь остановимся, обязательно чашечку кофе выпьем, - утешает Бима сдающий позиции Ксан Иваныч.
      - Так, здесь... наметить нужно.
      - Да, ну чего тут. Остановимся, без проблем, мужики! - отбивается Ксан Иваныч.
      Тут он открыл рот, собираясь привести доказательства. Но, всвязи с тем, что он был допрашиваемым на показательном судилище со спев-шимися судьями, где обвиняемый и преступник поменялись местами, выдавил из себя несколько согласных подряд: "П-ф-т-г-р!".
      На этом можно было бы остановиться, честь ему за это и хвала, по-тому что и так было понятно, какой смысл он запихал в это буквосоче-тание. Но Ксан Иванович поправился: "Тьфу, блЪ, по-фото-гра-фируемся!" - И все в суде правильно поняли, что он опять врёт... "Ма-газинчик наметим... - тут он осклабился, будто сначала откусил от ли-мона и только потом съел ложку сахарного песка, - ...пивка откушаем... Австрийского!"
      - ... Да уж!!! Пивка! Попили уже. В Крушовицах, у Швейка. - Бим бывает весьма ревнивым и злопамятным. Там, где касается ущемления его главного пивного инстинкта, он лев, а остальные, кто к пиву не то-ропится, - кролики.
      - Ну, здесь Альпы... Озеро. Ну, без проблем ...Мы тут можем ну как... ну как. ...Вот едем мы в Люцерн. Вот когда приедем мы в Люцерн, тогда и приедем. Потому что в следующий день мы будем в...
      - ...А-а-а-ух!!! - громко заглатывает очередную порцию Бим, - где будем? Дома? В России?
      - В Люцерне у нас две ночёвки в кемпинге! Вот где! Две ночёвки! Этого мало?
      - Нет, погодь, а в Мюнхене...
      - Ну... вот... в Мюнхене...
      - У тебя там написано: "кэ-мэ". Это что? Близко? Сколько будет остановок? - заранее грозится Бим, ожидая не радующего ответа.
      - Ну, если бы тут было четыреста написано, а тут триста... Кэ-Мэ, блин! Всего-то триста!!! Наша область...
      - Триста три! - увеличивает цифру Бим.
      - У меня двести восемьдесят. Ну, это можно... тут одну штуку... мы можем это на компьютере запросто пробить.
      Радует публику мизерностью километражных цифр честный до оду-ри Ксан Иваныч.
      - Ну, что ты говоришь! Кака' радость!
      - Ну, да-да. Ну а дальше у нас после двух ночёвок в Люцерне... мы... это... Это! Это вот! - Аргументов больше нет. - И всё!!! Это плохо?
      - А ты гостиницу заказывал в Люцерне? Или ничё не заказывал?
      - Я... я ничё не заказывал. Там кемпинг. Кемпинг.
      Волшебное слово "кемпинг" должно было по мнению Ксан Иваныча решить все бытовые и культурные проблемы.
      Пауза.
      - Кемпинг... как его... Мэмлинг, Мамлинг... находится в этом... Вот Люцерн. Вот это озеро. Вот тут вот... находится кемпинг Мэмлинг. Ну блин, тут вообще пешком до города можно. Потом следущий день тоже... Тоже очень интересный. Озеро, горы, замки, крепости и это всё... Тоже будем останавливаться по дороге.
      - И поблевать дашь? - Бим оторвал клочок газеты и сморкнулся. Потом согнул клочок в несколько раз и выложил его на стол.
      Кирьян Егорович сморщился будто от лимона.
      - И... Бим, когда я не давал тебе... высморкаться? Блин, блюй и сморкайся сколько душе угодно, только предупреждай заранее! Платка нет? Что за... в пиз...у башню эту... Ты потребник-то культурный... по поведению за столом-то... прочти! Уж! Те!
      - Долго уже. Мы седня тут ночуем? - Бим запамятовал программу в Мюнхене и наплювал в этот блядский этикет за столом. Не хватало ещё за столом навытяжку сидеть.
      - Да. С утра....
      - Да, потом опять мы из Люцерна мы едем....
      - Едем в Бу...ду... авиль ...в Баден ...Базель...
      - Баден-Баден.
      - Нет Два-Баден это другое. Просто в Баден.
      - Ну, все это просто живописно...
      - Только не дурьки нам, а то... - грозится Бим.
      - Этот, этот, этот! Вот этот маршрут... тоже можем останавливать-ся, ну вот... Не у каждого киоска! ...Приезжаем во французский город Лангр. ...И там надо заказать сегодня гостиницу. ...На сёдня? За сёдня!
      - А в смысле сегодня, сиречь щас?
      - Ну, в течение сегодняшнего дня... А как будто ты был бы сёгодня в адеквате, я бы сегодня показал...
      - Ну, сядем... на чемодан... обсудить надо.
      - Ну, вот сейчас Малёха бы и нашёл. Включился бы только в ин-тернет...
      - Как это, что за...?
      - Ну, потому что не хорошо... ну приедем, а они предложат втридо-рога. Ну, сами понимаете. Времени нет выбирать. Что предложат, то и съедим. Баксы жалко или нет?
      - Немного жалко, но экономить на...
      - Я и говорю жалко бабла. Ну жалко!
      Пауза.
      - Ну, чайники мы? ...Или нет? Хотим бабками сорить? - снова зажи-гается Ксан Иванович.
      - Проблемы какие, чтоб щас заказать?
      - Интернет! Интернет!
      Интернет как всегда виноват. То он не работает, то адрес неправильный, то Малёхе... (То лень Малёхина раньше его рождается).
      - А чё?
      - Ну... он слабый... Интернет этот. Ну, тихий, медленный. Ну, я ду-маю, заказать гостиницу он может... Ну, а вот, с завтрашнего дня начи-нается... ну Швейцария там... Говорят: "как в Швейцарии" - красиво это значит там.
      - ... Это опять с утра... Я долго терпел. Долго терпел! ... Тринадца-тый день!
      - Двенадцатый! - поправляет Ксан Иваныч.
      - У нас назначены якоря. Брошены...
      - У нас якоря следующие. Все же мы знаем их. Прага, Мюнхен, Па-риж. Ну, ...осьм-надцатого ...в Париже. А Париж...
      - Якоря вот... Десять минут позже, десять минут раньше... Мне надо знать якоря... - настаивает Бим. - Имею я право?
      - Ну, вот..., ну должны вот, это самое, быть в Гааге. Так! Вот по вче-рашнему дню. По вчерашнему дню в связи с неожиданными обстоятель-ствами мы вместо расчётных трёх часов прибыли позже. Ну, что ж, тоже ничего.
      - Про-бле-мы! - врастяжку иронизирует Бим.
      - Ну, что-то случилось. Ну, мы решили вчера все-таки в Центр не ходить. Поздно.
      - Правильно.
      - Но вот, когда вот... Исходя из сегодняшнего дня, смотришь... то, казалось бы... да, мы могли бы и позже приехать...
      - Из сегодня смотреть...? Через пять минут выходить! А мы тут всё... - Бим чрезвычайно возмущён.
      - Не дадим пять минут! А на два часа опоздать? Хорошо это? - па-рирует Ксан Иваныч.
      - Значит так...- начинает вякать несогласный с такой временной диспозицией Бим.
      - Не надейтесь!!! Остановиться на десять минут и ехать дальше - это два часа потеряем!
      - Сколь? С какого х...я это два часа?
      - Да-да-да... Да! - грозно констатирует Ксан Иваныч. - И не рас-суждать! Вот чё я хотел сказать. Вот мы... вообще. Это мое мнение. Мы собирались... в поездке... проехать целый день и там тормознуться... Потом мы хотели проехать не через Пльзень, а так, через Карловы Ва-ры... Невзначай... У нас день прошел... у нас вот тут сбой с навигато-ром... И вроде мы как бы начали плутать ...и вроде бы как... Карловы Вары... ну и вроде бы как-нибудь решили... да и поехали.
      - Ну???
      - Баранки гну. Ну, если бы вот так не произошло... ну так вот. ...Едем, едем. Ну, Егорыч направлял через центр Карловых Вар. Ну, если бы вы сказали бы там остановиться, ну, мы бы там остановились. И потратили бы ещё сколько-то там времени. Чуть-чуть только совсем... И бабки...
      - Там было не понять где центр. По навигатору н е п о н я т ь! - раздельно продиктовал фразу Кирьян Егорович. (Ну как им ещё объяс-нить!)
      На самом деле история выглядела по-другому, и конкретные винов-ники были. Виновники на первом сиденье перепугались значка "тупик", хотя до тупика было метров двести, и до тупика был свёрток вправо, ведущий в центр Карловых Вар. Дали бы права Кирьяну Егорычу - он бы нашел и центр и подцентр, и скалы, и минводу в скале, и чешечку, и три чешечки, и если надо, то по две на каждого, итого восемь. Всё дело в бабле и в интеллектуальной трещотке рта.
      (Отступление: На самом деле нашли только одну девочку. Это и бы-ла Фаби. Только узнали б этом позже - в Париже. И была она не чешеч-кой, а русскоязычной парижанкой. Ну, сознайтесь, у кого сейчас не встал? У Порфирия и у Кирьяна Егоровича при перечитке этих строк тут же встаёт. Так как они не только видели, но и пользовались Фабиной добротой).
      - Ну ладно, было непонятно где центр. Дальше с Крушовице зна-чит... Кирюха... Егорович... остановиться хотел. Поздно сказали! Про-ехали! Что теперь?
      - Сфотаться хотели, - вставил Бим.
      - Ситуация была... Кто-то сказал бы: коллектив, товарищи, давай остановимся ... тогда ... подумали бы. Но кто-то сказал: "Ну, ни фига - Крушовице!!! Ну, только мы... только увидели эту Крушовицу, не фига эта Крушовица! Мать её! Промчали! Всё! Она кончилась! Всё, будем назад возвращаться? Раньше бы сказали..."
      - Не могли.
      - И ничего смертельного не произошло.
      - Я говорил ... - хотел вставить ремарку Бим.
      - Ты кого будешь винить, что мы Крушовицу проYбали, не тормоз-нули? Некого винить. ...Ромашку, блинЪ, фотать, останавливаться спе-циально!? Так, что ли? Хмель, блин, увидел! С окна фотай! Фотай! Кто не даёт?
      - И хмель не сфотали. Ни в Германии ... ни ...ни (Бим напрочь забыл вторую страну) тоже не сфотали...
      - Будем хмель фотать? На ходу...!!! Надо так. С окна. Хуля там? Мозги пудрить! Мы вчера вон, Малюха, это... пол-этого самого нафота-ли. ...Как его. Весь мобильник. Или фотик. Чем ты снимал, Малюха? И кстати не надо этот вопрос опускать. Пол-Мюнхена засняли, блин. Все эти дела. Пол-Мюнхена это! Все эти маркеты. ...Всё нО-рО-мАльно!
      - Nachuy маркеты! БээМВэ, блЪ, вкусили! В цилиндрики влюби-лись! - правильно горячится Бим.
      Позже окажется, что все фотоснимки Малёхи из-за лобового стекла не стоят гроша ломаного ни по качеству, ни по композиции, ни по ин-формативности. Всё - идеальное говнище. Хуже всякого репортажа с падающего самолета. На полграмма лучше выглядят все снимки горной Швейцарии, выполненные на ходу.
      - Ксаня! ... - снова захотел встрять Бим.
      - Ну не может трасса позволить остановиться, где захотел, понима-ешь!
      - ...И в Чехии мы не остановились.
      - Да, конечно, ты не был в Чехии, - ехидничает Ксан Иваныч.
      - Да мы ... остановились бы в Крушовице... и стоянки ...в Крушовице остановились бы, на стоянке встали. ...Пойдем. ...Вон барчик, вон мага-зинчик.
      - Точно! Мне чай, пожалуйста. Где? - меняет тему и успокаивается исподволь Бим.
      Ксан Иванычу безрезультатное тарахтенье тоже уж до смерти надо-ело: "Чай? Пожалуйста, вон стоит".
      - Нет, кипяток знаю где. Это... - речь про заварные пакетики, но Бим слова забыл.
      - Ну, вот лежит.
      - Киря, ну где? Всё нашли, Ксаш-Ксань, Кирь. Те.
      - И заводить это... Зачем? Это самое, как говорится, отрицательные эмоции, в машине, блин, вечером тоже ...я уже разгорячённый, а начина-ется... Ещё... в извращенной форме!
      По прошествии некоторого времени волейбол разгорается вновь. У сетки два игрока: Бим в черных трусах, Ксаня в синих с цветочками.
      - Ксаш, это самое...
      - Чё?
      - Вы много говорите с утра... много...
      - Я?!
      - Можно слово молвить?
      - Я объясню!
      - А теперь слово можно молвить?
      Пауза. Мяч в ауте.
      - Вот говоришь про якоря, а... вот сам... вот согласись же ты... - злится Бим.
      - Я больше не буду говорить, - обижается Ксан Иваныч. И после этих слов угрюмо и долго молчит.
      Пауза.
      - А теперь можно слово молвить? - через несколько минут напря-женной тишины спрашивает Порфирий Сергеевич.
      - Можно. Ну, вот согласись же ты. Вот слушая тебя, мы бы сюда не приехали. Вот не приехали бы.
      - Как ???
      - А вот... неадекватного слушать... Ну не приехали бы! Какого хера сфотографировать ромашку? Ещё... будут ромашки. Ну вот, в Швейца-рии будет что фотографировать. Будет!
      - Чего-о-о?
      - Ну, никто, ни разу, не сказал спокойно: вот, мол, Ксаня, остано-вись...
      - А бесполезно.
      - Что бесполезно?! - Ксан Иваныч уже накалился как сковорода на четвёрке. Хоть раз было такое?
      - Ну, не-не-не... Постой...
      - Хоть раз было такое? Чтобы отлить или чего... Хоть раз было? Хоть раз было такое? Не заводись с утра пораньше.
      - Все, я все. И вечером устраивать эти истерики здесь, блин. БлЪ. Здесь. Встань... поговори... вот утром... Вот сейчас, вот на планёрке под-ними вопрос...
      - У каждого...
      - Вот сейчас подними вопрос...
      - А мне слова ещё не давали...
      - ...делать какие-то выводы...
      - Делаем... делаем. ...Вы частите, слова не даете встрять... - напира-ет Бим.
      - Не, ну а мне можно хоть сказать-то? Ну чё ты вот! Вот щас закон-чу и будешь говорить.
      - Скажешь, когда закончишь? ...Те?
      - Кончил.
      - Хорошо. Спасибо. - Бим обдумывает следующую фразу и пра-вильную интонацию... - Значит так: генеральную линию и якоря никто не отменял...
      - Давай тему оставим, - снова перебивает Ксан Иваныч, - ну вот сейчас одно и тоже щас будешь: ромашечка, блЪ! ...
      - ...Ну, причем тут ромашечка? - смягчает Бим, - я не говорил ро-машечку.
      - Ну, давай, говори.
      - Вот ... ромашечка. Твоя! Заметь! ...А суть кака, вот будет Австрия, Швейцария, вот... Всё должно от души. А по принуждению всё. У меня по принуждению... у всех... не стои'т по принуждению! Вот сделай щас, что-бы у тебя встал... Я велю.
      - Цирк! - оценивает ситуацию в королевстве Ксан Иваныч. - Ну цирк, блядь, ну что вот с тобой...
      - А по принуждению... Никак! Я про фотки. Вот если тебе хочется, там Альпы, Швейцарию сымать... Макдональдсы, маги там. ...По полча-са. ...И там фотать-фотать, фотать-фотать. ...Пожалуйста! Это вы так хотите лично. ЛИЧНО. Вот и хотите. И фотайте. А меня, ...может быть, не торкнет. Ваш Мак... А меня торкнет, допустим, Чехия... Я же такой же мэн, такой же человек. ...А тебе... вот потом уже в оконцовке приедем в Финляндию на родину. ...И транзитом, блЪ, окажется, прогнали Фин-ляндию!
      (Так и будет. Бим как в воду глядел).
      - Ответить можно?
      - Нет пока.
      - Так-с, ответьте... уважаемый...
      - Вот у тебя это... цель...
      - Я обязан. Привезти вовремя - моя цель! Всем каждому по интере-су. ...И каждому по интересу!? Ага, когда? ...Каждому по интересу - вы это видели! Этому мак, другому тыква, третьему ромашку - все pisdez, нету ни тыквы... опоздаем nachuy. ...Ни хера! И порядку никакого не бу-дет, если как... только начнём по интересам жить. Мы в коллективе едем!
      Остывшая немножко сковородка вновь раскаляется... "У нас общие задачи!"
      - Вы не понимаете... - встревает совсем неожиданно Малёха, усу-губляя отцовый нажим на Бима.
      Нехарактерно для Малёхи, но его фраза прозвучала зло и громогласно. Отец посмотрел сыну в глаза, будто он взялся только что и невесть откуда, оторопев от нахлынувшей сыновей разговорчивости. И запнулся на секунду. Затем обвинения зазвучали с новой и несокруши-мой силой, теперь уже в адрес всех кроме себя, главного и непогреши-мого.
      - Сам же говоришь, ну, Малюха тоже наивный. Ну да: биг-маг уви-дел, глаза выпучил...!
      Малюха шалеет от отцова предательства. Взгляд его становится ненавидящим. В его мозгу формируются зубастые слова сопротивления, но наружу не выходят. И правильно, что не выходят, а то огрёбся бы ещё.
      - Ну, реально, ...ну щас вот он тоже понял, что не нужно тормозить за каждым бутербродом... и за каждой ромашкой, - приглаживая свою укоризну, говорит отец.
      - Ху что понял Малюха! Макдоны Малёхины, эти красные флажки его, сигналы желудка... никто не отменял. - Так подумал и замял мысль Кирьян Егорович, не желая подливать масло, которое и так уже брызга-ло во все стороны. Скоро со стен потечёт.
      - Что-то тебя опять. Как бык упёрся и талдычишь. ...Как за ромаш-кой. - ехидничает Бим.
      - Бу-бу-бу. - Что-то бурчит снова Малёха.
      - Все-таки я опять. Я опять упёрся... Якоря... никто не отменял. Остановиться нужно. ...По нужде. ...Без пива не могу. Дайте пива - я успокоюсь.
      - А где я не останавливался?
      
      ***
      
      - Без ...пользы ...десять минут раньше , десять минут позже... Труд-но?
      - Нет, ну вот сейчас о чём речь? Да, два часа интервала... десять ми-нут позже ...да. ...В чём дело, я сразу говорю: никто не отменял останов-ку. ...Ну просто так получилось, зачем же тратить нервы? Никто не от-менял Пльзень, никто не отменял остановку в Карловых Варах... Никто не отменял.
      - Кхе-кхе...
      - Ну, если пролетели. ...Ну, если пролетели. ...Ну что теперь, будем нервы трепать друг другу?
      Со стола падает вилка. Пауза. Согнутый Бим, полезши за вилкой, го-ворить не может. Только икать.
      - "Ик!" - вырывается из него. - Попробуй позвонить, "ик!", ещё раз, Ксань!
      - Билет надо ещё купить, - не слышит Ксан Иваныч.
      - Позвони ещё на родину, а? - напоминает Бим. Ему вдруг приспи-чило провентилировать родину. Что, как там, не началась ли война... и нефть как, и газ?
      - Газ заинтересовал?
      - Я это, у меня... я в доле. Чек, блЪ, есть!
      - Чек?
      - Я приеду, мне переведут бабло.
      - Сколько?
      - А это не ваше дело. Уж извини. Те!
      - Ну-у-у. Так кто поверит.
      - А и не верь. Есть у газа бабло. И газ есть.
      Бим продаст чек ровно через три года, день в день. Был кризис и безработица оттяпывала у трудяг руки, мозги и заработки.
      
      ***
      
      Коллективу путешественников пора в путь. Коллектив начинает со-бирать со стола мусор и сортировать пищу, определяя по запаху её при-годность. Шорох и шелест, побуждаемый коллективом, идёт со стола и пишется в диктофон. Скрытый диктофон - жаль, что не камеру - Кирьян Егорович спрятал за кружку и теперь боится, что его тайна раскроется. Договорённость за диктофон есть. Рассчитано на культуру речи. А пло-хого и матерного сказано много. Кому такое понравится.
      - Так, вымыть руки... ну и запашок!
      Кирьян Егорович с трудом выручил шпионский предмет.
      - Кому-кому позвонить? - переспрашивает Ксан Иваныч.
      - Матюшину, блинЪ... Профессору! Ща посмотрим телефон. На! Это вот старый номер. Нового нет.
      Мусор убран. Стол прибран. Начинается следующий этап.
      - До выхода в Мюнхен... - До центра... - Два километра... Это спо-койненько... Дойдём. Две дозаправки будет. Пивом, - размечтался Бим.
      - Опять!? Сандалии надень!
      - Сандалии? ...Может и сандалии.
      - Так, а что нам в качестве холодильника? На подоконник что ли всё класть?
      - А то!
      - Та-ак, шапки, шапки? Шапки снять! - оценивает погоду Бим.
      - Само собой, - говорит Кирьян Егорович. - У меня вместо шапки будет причёска.
      - А мы не сможем. Э-э, - трогает свою голову Бим. Я, может, кепку тогда возьму. И... не возьму, наху... Тяжёлая она!
      Бим, натягивает туфли. Получается не очень.
      Неширокие со стоптанными задниками старенькие и заслуженные туфли хорошо лезут на ноги, но ещё лучше спадывают. - Не, мне такие общаги нравятся! И дёшево и... студенчество напоминает. А это... мы кинем по дороге там.
      Бим ищет своё гринписовское хозяйство. Он приблизился к Малёхи-ному лежбищу, больше похожего на свинарник, поднялся на цыпочках во второй этаж и роется у Малёхи в ногах: "И фикерсы и ... фантики... наху... всё".
      - Не собираюсь я выкидывать сникерсы, - тихо восстал сидящий с ногами на кровати Малёха, отнесший обидные обороты Бима к себе. А кому ещё щекотят ноги!
      - Правильно! - говорит отец. - Его вещи - пусть сам разбирается.
      - Я так и не понял, какое пиво вчера мы пили? - говорит Бим, ни на секунду не отвлекаясь от священного занятия по уборке территории. Он уже сменил участок.
      - Киря, ну там же написано. Ну, какое пиво? - засомневался в своей версии пива Ксан Иваныч.
      - Августинер! - утверждает Кирьян Егорович.
      - Нет, там же не видно.
      - Чё ж не видно - как написано на фасаде, такое и пили.
      Ксан Иваныч выглядывает в окно и читает надпись на трёхэтажном, краснокирпичном баре в странном, юродивом стиле, он же завод, распо-ложенном ровно напротив хостела. Заводу более семисот лет, судя по выложенной камнем табличке. Но это враки. Пиву столько лет, а не зда-нию-заводу
      Ксан Иваныча пришлось дополнительно убеждать, что там есть именно завод, потому что он не видел в окнах медных пивных ёмкостей. А другие, не в пример ему, видели.
      Кирьян трижды убеждал друзей, что их поселили в рабочем кварта-ле. Пусть в бывшем. Никто Ксан Иваныча не бранил за это. За сто лет рабочие кварталы превратились в нормальные районы среднемещанского уровня.
      Но Ксан Иваныча это чрезвычайно досадовало. Его убеждённость, что друзья расквартировались в центре Мюнхена, базировалась на бли-зости хостела от центра.
      - Ксань, посмотри, вон трубы видишь? За крышами. От котельной. Зачем в современной жилой застройке котельня? Что, теплоцентрали нет? - приводит доказательства принадлежности кабака к бывшему за-воду Кирьян Егорович.
      - Это ни о чём не говорит, - утверждает Ксан Иваныч.
      - А это фирменное вот это пили? Этого же? Внутри сделали пиво, так? - спрашивает Бим.
      - Августинер! - говорит и помнит вчерашнее наизусть Кирьян Его-рович.
      - Августинер, Брама? - напирает Ксан Иваныч.
      Кирьян Егорович засомневался: что это ещё за брама выплыла, мо-жет разновидность какая августинера? Но на кружках вчера, а вчера и сегодня и всегда на фасаде написано чётко одно слово без всяких брам - "Ав-гус-ти-нер".
      - Во-о-о! Непонятки! - Бим напрочь не помнит, что пил вчера.
      - А есть пулайнер, есть августинер. - Окончательно запутывает всех знаток пивного производства и всех марок мира Ксан Иваныч.
      - А у меня этикетки есть. Написано там, - доказывает свою правоту Кирьян Егорыч.
      - Баба там нарисована. Голубая. Непонятки! - снова сомневается Бим.
      - БлинЪ, говорю августинер, - кипятится, чуть не брызжа слюной, как правило, тихий К.Е.: "Синяя этикетка. Руль, блин, ну это... - посох-то нарисован. Монах он... Святого Августина... ну церкви монах... Му-жик, и сам тоже Августин".
      Народ замолк, испугавшись кирьяновской вспышки зла и посоха святого монаха Августина, который окончательно поставил точку в спо-ре.
      
      ***
      
      - А может мне в тапках? Нет в тапках не пойдёт, - рассуждает Бим. С туфлями он успешно не справился. - А мне это... как-то Чехия душев-ней мне... душевней это... На русскую душу ложится. Германия эта как-то... Не видна мне!
      - А мне Бавария очень даже видна... - противоречит и защищает свой культурный замысел Ксан Иваныч.
      - Чё тебе? - притворяется глухим Бим.
      - Бавария.
      - А это земля, Бавария эта? - спрашивает Порфирий Сергеевич. Он хоть и ходячий справочник, но имеет некоторые пробелы в прочих по-знаниях и полный двоечник по географии, не говоря уж о космологии, метеорологии и прочих важных для жизни дисциплинах, которых в шко-лах не преподают.
      - Ну, ты что же, не слышал, как мы вчера говорили?
      - А-а-а? - тупит Бим.
      - Это Бавария. Бавария и Германия - это разные вещи, блин.
      - А у них это, сколько земель? Шесть, семь, да? - добивает Ксан Иваныча Бим, желая найти аналогичную географическую брешь в Кса-нином образовании.
      - У них много... - говорит чуть успокоившийся Ксан Иваныч. - Это как в Испании Каталония. Как кантоны в Швейцарии. Ну, у них как это, они тоже в принципе были разными странами, блин.
      - У них поменьше.
      - Нет, а у них... у них и язык разный, акцентами различается.
      Ксан Иваныч уличён в невежестве, и удовлетворённый Бим успоко-ился в момент. Пауза.
      Шум машин могутнеет, знамо немецкий день приближается.
      До выхода непонятно сколько времени, и Бим начинает прояснять обстановку, педалируя выход в свет.
      - Ксань, давай обрисуем ситуацию. Выходим через сколько минут, чтобы знать порядок?
      - Малюха ты как, завтракать вниз пойдёшь? А? - пропускает вопрос Бима Ксан Иваныч.
      Папа правильно посчитал, что Малюха его завтраком не наелся. Малёха от собственной изнеженности побрезговал самодельным зав-траком, а на шведский стол опоздал. А двадцатку замылил.
      - Малюхино ворчанье: "Нет. А чё там?"
      - А чё? Ничё. Не хочешь, так пойдём. Ну, вот сейчас собираемся и идём. Ну, чё, включил?
      - Включено там.
      А этот самый... а чё там файл? - Ксан Иваныч имеет в виду запрос в гостиницу. И он давал задание сыночке на запрос номера.
      - Колонки, а не файл. - Малюхе нахер бронь в следующей гостини-це. Малюху больше всего на свете в этой части путешествия интересует судьба колонок, которые обещал купить ему добрый батя. (Забегая впе-ред, в Мюнхене найдутся какие-то добрые хуилеры, которые пошлют талантливого мальчика в выставочный центр аж на самом краю города, где в числе прочих выставляется также фирма, производящая столь ред-кие в мире колонки с нужными Малюхе показателями. Но Малюха пока этого не знает и его мозг уже устремился подманенной синей птицей в расставленные сети немецких ловчих.)
      - А, колонки! Ну, вот, листочек возьми.
      - Ксань, - снова вопрошает солдат Бим, ждущий четкого сигнала на выход из номера, - вот через пять минут, так через пять минут, если че-рез двадцать... то двадцать....
      Вопрос Бима зависает в воздухе. Когда папа занят сыном, то все остальное его не интересует, даже порядок в войсках, за который он так бурно борется и ратует.
      - Ну, а это зачем мне? - спрашивает про листочек Малёха.
      - Ну, вот письмо. ...Как зачем, ну как зачем? Гостиница... там.
      Малюха злится на отцову непонятливость. Колонки, блинЪ, на пер-вом месте! Гостиница подождет. Ещё не вечер.
      - Ксань, а щас скинуть можно? - хочет встроиться в ситуацию, и помочь Кирьяну Бим.
      - Че?
      - Кирюха весь переполнен. Фотки. Скинуть надо.
      Была договоренность все переполненные фотками емкости скиды-вать в Малёхин компьютер. Но это не так-то просто. К Малехе нужен правильный подход, и Малёха при этом должен быть свободен от соб-ственной занятости, которая важней разных Егорычевых фоток. У него их гигабайтами меряют.
      - А диктофон?
      - А чё?
      - Скинуть же надо.
      - А диктофон уже всё. Сделали. И фотки скинули. Я ещё чип... но-вую память нашел... - быстренько отрапортовал Кирьян Егорович, что-бы не переводить стрелки на Малёху. И чтобы лишний раз не накалять обстановку.
      На самом деле Малёха сильно тормозил в плане переписывания за-битых чипов и памятей.
      - Кхе!
      - Я бы....
      - Да уж....
      И так далее.
      Наконец лёд тронулся. Путешественники прошли коридором. По спиральной лестнице с накинутым на неё красным ковриком спустились на первый этаж. Рецепция, расположенная смежно, битком набита све-жей и галдящей партией школьников и школьниц с рюкзачками, сумоч-ками и фотоаппаратами.
      Где-то неподалёку гремят вилками заспанные жильцы хостела. И пахнет дешёвым утренним кофе.
      За дверью странников поджидал Мюнхен. Мюнхен, ненаглядный пивом.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.6 БАЙЕРНШТРАССЕ
      
      ...И задаёт себе Порфирий резонный вопрос:
      - Так, за каким таким фуем я сюда припёрся? ...
      
      Теги иллюстрации:
      Обсуждение похода на лавочках у уличного столика, молодые юнгштурмеры, автобус-сосиска
      
      - ы тут вот... ждать на воздухах, а мы вас сейчас догоним, - командовал и вертел Ксан Иваныч Кирьяном Егоровичем с Бимом будто бессловесными предметами как хотел. Пешки они. - Пять минут и мы тут. Без революций, пожалуйста. Пять минууут, пять минууут... - и повел докармливать голодного сыночку в буфет.
      - Вот так мы торопимся! - съязвил Бим.
      Поджидая семейную парочку дрыгая пара - Кирьян с Бимом - присе-ли за уличным столом. Вчерашний Августинер находится через улицу. Зазывно шевелятся его флаги. Посох монаха на гербе и тот, сволочара такой, будто магнитом к себе тянет.
      - Во, палкой махает, так это он нам. А Ксан Иванычу бы да по спи-не им, - выдумал Кирьян Егорович оправдание посоху, и засмеялся себе остроумному и злому. Причина закулисного климата понятна.
      - Лучше бы Малёху, - поправил Бим, - и покрепче б обтоварить. - Так ему, так, - и показал, по какому месту целесообразней бить. Тут и спина и затылок, и лоб. Во лбу мозги - по нему, ясно дело, самая толко-вая польза.
      На остановке, что рядом с хостелом, шебутятся молодцеватые и со-всем юные школьники. Шумят, трещат. Поделились на группки. Видно, что они из какого-то другого города, может с другой страны, может с вершин Шварценвальда свалились, может швейцарчики молоденькие такие. Говорят разнопёрыми языками. Все земли германьские тож тут.
      Импортные собираются на экскурсию.
      У одного из пареньков лет четырнадцати на голой башке шмот зе-лёных волос, а на бейсболке перечёркнутая свастика. На майке аляпова-тая надпись с подтёками шрифта "Бей нацистов". Немец! Как пить дать: свою историю лупцует! Знает, потому и лупцует. Умничек.
      - Смотри, есть порядочная молодежь, хоть и панки, - комментиро-вал маечку Порфирий. - Понимают что к чему.
      И тут специально для наивного Бима из бумбокса бритоголового за-звучала развесёлая песенка. В ней, после практически непереводимого текста, начинает звучать более-менее понятный припев: "In Buchenwald, in Buchenwald, da machen wir die Juden kalt".
      Девочка с бусиной в языке и булавкой в брови, белая, голубоглазая и кудрявая как Лорелейн - только всё это перечисленное с одной сторо-ны (а с другой - три дорожки волос), кося на Бима с Кирьяном, осажи-вает его по-немецки типа: "Сделай потише, Ди".
      А бесстыжий охальник Ди - Дитрих наверно, - пританцовывая на бордюре, отвечает ей что-то вроде: "Поцелуй себя в жопу".
      Немецкий матершинный лексикон значительно уступает русскому. У них в ходу перепевы на тему жопы, обоссаных свиней, дерьма и пер-дежа. Вот, практически вся массматкультура.
      - Вот и познакомились с демократической молодежью, - удивляется всему этому блядству Кирьян Егорыч. Очень сильно удивляется, аж под-ташнивает его.
      - Что малявки поют? - спросил Бим, - причём тут Бухенвальд?
      - Не понимаешь, что ли? Этот пацан - начинающий пидор. Не-о-фашист. Крайний правый экстримизм, - медленно и с ненавистью в го-лосе говорит Кирьян Егорович. - В песне говорят, что там делают хо-лодными евреев. Убивают, то есть. В печке жгут, понимаешь?
      Лицо Бима перекосило. - Ептыть! И мы с ними в одной общаге жи-ли?
      - А что поделаешь, - стариковатого, всезнающего вида К.Е. рассуж-дает спокойно, - а меня на это не стошнит... Бе-е-е.
      - Мда-а-а уж.
      - Но противно. Вообще, Бимушка, дорогой мой (на дорогого Бим вскинулся: так его давно уж не называли), это не значит, что кругом тут только экстремисты. Родителям пофигу, вот они и развлекаются всяким говном. Ты вот им встреться ночью с банкой пива. Вот встреться. Ещё за стеночку подержись. Про Россию что-нибудь вспомни. Я - Руссия, я - Руссия! - Ехидничает К.Е. - Посмотришь тогда...
      Бим не доволен такой правдой. Ему жалко себя. Страх подленький, редко просыпающийся, ибо туман кругом: от скитания вдали от Родины.
      - А я бы их... Я бы... Стрелять... Стоп! Я русский иностранец! - находит себе защиту Бим, - Меня нельзя трогать. А лернены их - учите-ля эти - куда смотрят? Зарплату за это ещё получают.
      - Им не велено "не убий" преподавать. Я так думаю. Наверное...
      На самом деле в Германии преподают основы христианства. Но в жизни дети эти основы не используются. Кошмар: никакой пользы детям от истории отцов.
      - Это у нас, что не учитель, то моралист, блинЪ. Отрыжки социа-лизма. - И поэтически: "гадание на убитой кукушке". - И по бытовому: "А скажи, правильно у нас было тогда, да, Порфирыч? Согласись".
      - Соглашусь. А что не соглашаться. Правильная отрыжка. Одобряю-с.
      - А это же немцы, - продолжает Кирьян Егорович, - запрещено всё, что в законе не прописано. У нас наоборот. Да им и не интересно. Им на детей насрать - шайсе - говно по ихнему! Это их право, да позже пой-мут, да будет поздно. Это ж рассада для штурмовиков. Посадят несо-гласных на колья и смеяться ещё будут.
      - Да уж, - говорит Бим, - не сэры они, чья бы корова мычала, а этим все неймётся. Богомаза на них чернявого нету... выставить бы всех в витрину... и камнями, камнями!
      Вот так утречко, блЪ!
      Галопируют умы их дальше:
      - Взрослые у них получше. Помнишь вчера. Хоть один нам встре-тился пидор? Все улыбаются там, сидят себе смирно, качают себе. А выйдут, так пивко по бурдюкам тудысь-сюдысь.
      - У взрослых память лучше. Генетика. Сталинград. Мы там милли-он... хер знает сколь миллионов солдат наших положили, а всё равно им всыпали. Мы их там всем миром. Деваться уже было некуда. А им мамы с папой всё перерассказали... от дедушек. Приврали чуток, скрасили самое важное или умолчали: стыдно, ведь, за родственничков. А этим все равно похеру - не интересно. История им это как на асфальт на-срать, - говорит Порфирий. - А мы, русичи, между тем, им родственники.
      - Как же так?
      - А вот так. Когда их ещё не было и они в шкурах бегали, мы с Рю-риками у них на севере шлялись. Знаешь остров Буян?
      - Буян знаю, это в сказке Пушкина.
      - Так он теперь германский островок. А тогда был столицей варягов. Знаешь варягов?
      - А то!
      - Не знаешь, или ошибаешься. Швеции сроду не было - были свеяги. А варяги это мы и есть. Соль варили, вот и варяги.
      - Да уж, - соглашается Кирьян Егорыч, - история для них... (смягчая говно асфальта) это как рулон в сортире: берут и отрывают сколько нужно.
      - Мы, между прочим, дважды брали Берлин. А они Москву ни разу.
      - А нас били шведы и поляки. И Москву топтали.
      - Это не немцы.
      - Это не немцы.
      - А чё молодым, - рассуждает Бим дальше, осознавший свой да-вешный промах, - им всем пофиг. Берём вторую мировую. Покрошили нас. А их... ну, миллион, ну два, пусть десять. Нас же русских, евреев, ну своих чуть-чуть сами же. Никого не жалеют. Обезьяны гориллы добрее. Окружили, постреляли, пожгли огнемётом. А мы их хрясь! А им что делать? Сдались, кто живой. Кто колченогий - нах хаус домой, осталь-ных - арбайтать в Сибирь. Давно дело было. ...А им абажурчики из лю-дей интересней наблюдать. "Смешно" - изрекают. Мо'лодежь! Свастика, блЪ, крестики, нолики... По-новой ждут чего-то. Мало мы им тогда надавали... Добавки просят.
      - У нас своих бритых хватает. Возьми Москву... - пытается смягчить К.Е., и подбрасывает поворот темы, и сваливает на Москву.
      - А Тихий Дон? Там нету бритых! - изрекает Бим.
      - Причём тут Тихий Дон. Там казаки - попробуй высунься. Сразу тобя шашкой: бац.
      - Сейчас не носят шашек, - говорит Бим, - не модно и не даст Пу-тин. Там у них щас нагайки. Или плашмя... шашкой... а шашка пластмас-совая... Ну детская, как бы поиграться им же надо. А нагайками-то и не сильно-то больно.
      - Все равно по щелям сидят. В Москве интересней. Там народу мно-го. Свастику нарисуй на члене - все девки твои.
      - Да уж.
      Молчание.
      - А свастику из Индии привезли, - констатирует историю этого зло-вредного значка Кирьян Егорович. - На варягских костюмчиках, кстати, тоже были свастички - значок-то краси-ы-ывый, мудрёный. Сам по теле-визору видел. Там костюмчик археологи восстановили.
      - А мне пох, - вежливо, с улыбочкой отвечал Бим; ему этот фрукт-овощ словно солёный банан - без отторжения. Мат в блаженном симби-озе со стыдом. - Да хоть с Антарктиды.
      Разговор не клеится. Настроение падает. Стыд будто отведал уж ло-на и через силу закона сморщился.
      Бим присаживается за уличный столик, крутит нос, сноровисто ло-вит ногтём за хвост зарожденную дорожными кондиционерами соплю и кидает её на асфальт. Гринпис! Органика! Это дозволено: природа съест и ещё спасибо скажет.
      А время идёт. Бессовестные их друзья запаздывают.
      - Почём сейчас время? - спросил Бим, старательно выбрав и от-фильтровав слова-издержки.
      Но нету мобильника и нет часов у Кирьяна Егоровича. Нечего отве-тить ему Биму, чтобы было литературно. На фасад опрометчиво забыли повесить часы.
      Автобус со школьниками заурчал. Из окна - бумажка. Вот так чи-стюли!
      - Уберите этих шулеров! ! - машет шофёру Порфирий. - Эй, нам ЭТИ ландшафт загораживают.
      Хотел Бим, было, добавить эпитет похлеще, но образумился. Авто-бус и так послушен. Отъехав в перспективу, уменьшился в размерах, а вскоре стал совсем махонькой пресной, бело-голубой сосиской. Обман-чивая сосиска завернула за угол и исчезла с глаз долой.
      От нечего делать Бим мозгует политику, молча исследует лицемер-ную западную демократию и иностранную вседозволенность. Не нравятся ему нацисты, крайние правые и совсем коричневые. Не нра-вится ему чуждая мораль - не укладывается никак на будто бы сверхпорядочные русские полки.
      Издержки пустопорожнего.
      Вспоминается ему Родина, сугробы на крышах, как живая всплыла в мозгу совсем свежая картинка Репина-Сурикова: рыбалка в Хакассии, костер, дымок, три пескаря в котелке, Ксан Иваныч со стаканом водки в одной руке и огурцом на вилке в другой, товарищ Герка с удочкой, го-лый, забредший в натянутых по самые немогу сапогах в глубину хакац-кого озера.
      Вспомнилась ему милая сожительница, любезная его вмиг заску-чавшему члену, и отчалившая месяц назад в импортную страну, где дё-шевы шубы, где тряпки меняют на души, где торчит Парфенон на горе, где Амфитеатры не громыхают античными аплодисментами, где копии драм не пользуются успехом - так, пошленькие постановочки без азар-та, и ставшая от всего этого безобразия временно Гречанкою. И жалко стало самого себя Биму.
      Хотела было выкатиться скупая мужская слеза, но сумел её Бим за-гасить в самом начале хотения. Заслал Порфирий в сторону Парфенона интимную эсмээску, но ответа не схлопотал. И решил лучше о пиве по-мышлять. Лучше под фисгармошку. Но нет её пока. Ждёт она старика Бима в Хофброе. Да так оно и безмятежней.
      
      ***
      
      Минут через пятнадцать торжественно, как после побитой полицей-скими демонстрации, появляется абсолютно трезвый вопреки ожидани-ям Ксан Иваныч с сыном.
      - Сына не велел папе с утреца пива испробовать, - откомментиро-вал Бим, подмечальщик семейно-психологических деталей.
      Малёха тем временем без малейшей тени вины ковыряет в зубах мелкопакостной, но посеребрённой клюшечкой, уворованной с барной стойки. Он бегающим взором оглядывает Байерштрассе. Туда - сюда: папиного автомобиля нет. Клюшечку про запас в пластмассовую банку - и в карман её.
      - Ну, вот, типа приехали на машине, чтобы пешкодралом ноги бить, - прокомментировал Бим Малёхин помысел.
      Пожилых волосатиков Малёха вроде бы не видит вовсе: нету тут будто старичков. Ксан Иваныч идёт, уткнувшись глазами в тротуар: как воспримут опоздание товарищи?
      Бим тычет в то место на руке, где обычно у людей находятся часы:
      - Э, гляньте, друзья. - А мы порядочные, дескать. - А мы ждём, ждём, ждём. А их нет, нет, нет. Не видели Ксан Иваныча?
      - Ну хватит паясничать, - и Ксан Иваныч скрыто от Малёхи разво-дит руками: - что поделаешь, ситуация. Сами видите. Я не виноват. Сын главнее в вопросах голода.
      Бим многозначительно переглядывается с К.Е. - Ну! что я говорил. Как сыночка, так все правила похер. Ждите, бляди. Не пенсионеры ещё. Не развалитесь от ожидания. Чем улица не зал ожидания? Тепло утра. Иностранно всё. Следовательно интересно и познавательно. Сидите и изучайте здешние нравы.
      - Ну что, пойдёмте в Мюнхен, - сказал Ксан Иваныч, заминая вину. Хватит, мол, повинились и будет. - Центр тут рядом. Надо по этой улице идти. Сколько тут километров? Кирюха, ты взял навигатор? Посмотри-ка там.
      - Да я знаю этот Мюнхен как облупленный. Берите прибор. Нате вам. - Кирьян Егорович суёт навигатор Ксан Иванычу. - Метров тыща до Центра.
      - А вчера говорил "три".
      - Ошибся. Простите. В навигаторе не поймешь сколько: надо пере-страиваться каждый раз. А говорил я "полтора".
      - Пойдемте уже скорей. Хватит торговаться, - сказал Бим.
      Распорядок весь нарушили. Чёрт. Солнце встало и будто намекает: "Чапайте да и всё тут".
      
      ***
      
      Бим с Кирьяном Егоровичем идут впереди, распятые взглядами: задницы не почесать! Папа с сыном замыкают шествие, грызя спины товарищей: пониклые спины, обвисшие штаны. Нагажено в штаны, нет ли? Вроде нет. Потом, переговариваясь, увлекаются, поддают скорости и опережают обсуждаемых.
      Ксан Иваныч имеет моду нестись очень быстро и фотографировать слёту, почти не целясь. Биму такое не под силу. Кирьян Егорович тоже любит ходить живо, но при этом бегает зигзагами. Чтобы не пропустить ничего стоящего и больше нащёлкать. Отредактируется дома. Ищет ра-курсы, думает что-то сквозь объектив, корреспондентским зеркальцем не пользуется. Но старается по-честному не отставать от коллектива. Включает припрыжку в случае чего.
      - Вона, опять понеслись. Что вот неймётся человеку. Гулять вышли, а этот гонки устраивает, - сердится Бим.
      - Да ну ладно тебе, Сергеич. Пусть пообщается с сыном. Давно ж не виделись. Аж с ночи. И ночью даже не беседовали как обычно. А нако-пилось. А, может, мы ему надоели? Как ему при нас с сыном сообщать тонкости... это... перепитей их? Там всё тайна. Они и нас обсуждают. Поверь уж опытному извращенцу.
      - Могли бы в Праге плотней общаться. Вспомни, как они там друг за дружкой бегали. Помнишь? Аж в слезах оба. Семейный конфликт у них. Каракули жизни. Всё по особому. Они же не могут как все. Они ж твор-ческие оба. Это мы так себе, а они...
      - Да полноте Вам! Кончай-Те. Пусть хоть за границей решат свои проблемы. Если на родине было некогда... Тут Ксаня, может быть, и прав.
      - В чём же он прав?
      - Ну, что Малеху с собой взял. Поговорить тут по душам. В новой обстановке.
      - Чёрт с ними. А может это и к лучшему. Удрали... Где вот они? За-вернули и нет их. За билетами что ли шмыгнули?
      - Тут вот вокзал, да. Хаупт их. Да. Точно, туда.
      - Нагуляются - позвонят. Все с телефонами.
      - И то правда, - сказал К.Е., - мы не в стаде. Мы тихохонько, тихо-хонько пойдём. Я тебя на Мариенплатц свожу. Там нештяк.
      - Куда идёт караван? - спросил Бим. - Я арабом буду, а ты пусть Синбад Евреевич Сусанин. Ха-ха-ха.
      - Идем прямо на восток, - Кирьян Егорович пропускает такие якобы что-то обозначающие перлы, - там разберёмся. Не заблудимся, поди. Не зима. Мюнхен - город маленький. До площади доплюнуть можно.
      - Тёплый городишко. И по пивку... - мечтает Бим. - Только шпагаты мне не растягивай. У меня головка слегка бо-бо.
      - А я не против, - соглашается Кирьян Егорович, - полечимся, ко-нечно полечимся.
      Бим - араб, судя по усталости от пешкомпройденных пустынь. Всё говно, жалея чистоту песков, чтобы не возвращаться, забыв нечто важ-ное, а важного много, особенно иметь в виду мигрень, носит с собой. Порфирий Сергеевич вырядился в этот день далеко не по-арабски. Май-ка на нем чёрная из Чехии, с жёлтой кружкой, из которой прекрасиво свисает нарисованная белая пена. Кепон лихо скособоченный - полуво-енный-полутуристский, с коричнево-зелёными защитными пятнами, куртяк-безрукавка с множеством карманов. Через плечо - холщовый и затёртый сумарь защитного цвета, выданный ему напрокат в девствен-ной чистоты виде Кирьяном Егоровичем Туземским.
      Первозданная невинность сумки наблюдалась только в самом нача-ле родины. А уже в районе Варшавы сумочка была изрядно погажена изнутри и снаружи благодаря неответственному отношению к ней Порфирия Сергеевича.
      - Ты бы не мог поаккуратней с сумочкой-то? - иногда ревниво намекал Кирьян Егорович.
      - Есть недочёты, - соглашался Порфирий, - это сделал я. А ты не боись. Приедем на Родину, я постираю. А пока несу сам: тебе же легче.
      - А мне зачем две сумки? Я тебе дал поносить, так и носи молча. Только в луже не купай и мне достаточно. И сигареты об неё не туши (а Бим может тушить обо всё твёрдое и полумягкое - потом загасить тле-ющее место наслюнявленьем). Не бросать бычки на тротуар у Бима главный принцип, остальное против этого второстепенно и в жопе забы-тия.
      В одолжённой сумке у Бима необходимейшие для путешествия ве-щи: трубка с табаком, сигареты, баночки с пивом, лекарства от головы, прибор для измерения давления, футляр с очками, походная фляжка с глотком недопитого беларуськоньяка, пластмассовая вилка на всякий случай, в секретике - боковом кармашке на прищепке, будто шов - дис-кеты и записная книжица, в отвороте - пара шариковых ручек, огрызок карандаша, рулон туалетной бумаги, запасной чёрный носок и разные славянские монетки с бонами (для обмена на евры - если повезет). На ногах - давно нестиранные джинсы, все в каплях майонеза, ожогах от пепла и засохшей дорожной грязи. Грязь от земель российских до окра-ин европейских. Джинсы - явно не "левис" и когда-то бывшие глубоко тёмно-синими. На ногах стоптанные туфли, вроде на босу ногу, а мо-жет и нет. Бим спокойно может и так и этак. Он вроде бы за границей случайно, и не успел переодеться. Он - солдат с Байконура, и Мюнхен будет брать хоть без носок, хоть в валенках. На самом деле это концеп-ция его путешествия. Своим видом Бим выказывает пренебрежение все-му миру: я - руссиянин - как хочу, так и хожу. Мы вас всех копытами и танками перетоптали по вашей же просьбе. А немецкая раса как потоп-танная ядовитая ртуть: отошли русские сапоги - ртуть собралась в куч-ку... - Ой, бля-а-адь! Градусник в общаге оставил.
      - Дак вернись!
      - Далё-о-око отошли. Не пойдём, тебе-то зачем страдать.
      - Не пойдём, так не пойдём. Живи без градусника.
      На Сусанине примерно такая же непритязательная амуниция, разве что чуть-чуть диковинней, попестрей и разношёрстней, и почаще сти-ранная в умывальниках русских мотелей и в душах Европы. На пузе (для пущей безопасности!) прилеплен общак.
      Похожи Бим и Кирьян друг на друга как близнецы-братья Райт.
      Разница только в Бо-бо.
      Русское бо-бо это для непонятливого иностранца - то состояние на немецкой, французской, американской заре, когда после бутылки виски перемешанной с зельтцерской водой, пивом, бургундским красным и, не дай бог, полынного абсента, не понимаешь, зачем за одну ночь, умно-жившийся в размерах мозг, стучит и рвется из подкорки, отчего так тя-нет спеть риголетту, которая в таком состоянии на всех языках звучит одинаково. И слов при этом не выбирают.
      А русское надёжное лекарство по имени "рассоль", как известно, за границей не производят.
      Бо-бо в голове Кирьяна с утра отсутствует. А Бо-бо у Бима, как ма-лое дитя, пока помалкивает, но скоро будет просить добавки: оно давно не кушало. И если не дербалызнуть (хлебнуть, дерябнуть, пропустить стаканчик, тяпнуть) вовремя , то будет труба (крышка, конец, амба).
      По обеим сторонам Байернштрассе - высокие дома. Байернштрассе в створе утра и она вся насквозь простреливается солнышком, выдавая издохом длиннейшие тени.
      Низкое пока светило, похожее на кашляющий в холодильнике недо-жареный и потому полупрозрачный блин, не очень печёт пока головку Бима, только слепит вчерашний бимовский прищур. Приятно задувает прохладцу в седую бородищу путешественника. Шут русской горохово-сти, этнограф, Миклуха Маклай, Полинезия да и только!
      Бим, заложивши ручки за спину, аки Наполеон, только задом напе-рёд, идёт и крутит головой по сторонам. У него на сегодня установка: с утра рассмотреть немецкое зодчество, а уже ближе к обеду начать по-свящать себя полновесному цивилизованному отдыху по принципу "как доведётся - так и хорошо".
      Идёт Бим по баварской штрассе и ищет тему: - к чему бы придрать-ся, на что наложить критику, на чём остановить пытливую архитектур-ную заинтересованность.
      - Да, что-то нет пока ничего заслуживающего, - думает Порфирий Сергеевич. - Мне бы столько денег, сколько у них, показал бы я им настоящее проектирование.
      Чтобы отвлечь читателя от пива и чуть-чуть потакнуть Биму-критику отвлечёмся (совсем слегка) на осмотр архитектурного окруже-ния. Кахорычу, Биктагиру, Шалаге это интересно. Бим по трезвянке то-же прочтёт. Уже дома. А то он тут же забудет. Посмотреть есть что. А там - как пойдёт.
      
      ***
      
      В начале пути попадаются креветочного цвета, ничем особенным не примечательные жилища с забегаловками внизу - всё почти как в рос-сийских рабочих кварталах. Но вот они закончились и пошла алюминиево-железная современность. Обогнули одно, миновали другое, о, тут ещё и третье! - И ни одного карманника, Кирюха, заметь!
      - Они на работу торопятся, в центр, тут на виду, как суметь? Потер-пят. Уже близко им. Ой, смотри, Бим!
      - Вау!
      Побубним околопрофессионально, иначе товарищи спросят: "Ну, и чего видели кроме пива? А чё так скрупулёзно, не статья, поди".
      Русская и немецкая архитектурная тривиальность, отчитываемся им, суть разные вещи. А то они не знают. Всё равно.
      У немецких архитектурных строений - аккуратные пропорции, крупная пластика, ничего прыгающего, раздражающего, цветного, ярко-го, пугающего. Немчура, одним словом. Все тщательно, но просто, без особых изысков. Германский среднестатистический волосатый не пы-жится, ему не хочется и ему лень стать известным и знаменитым - хло-потно это немецкому волосатику. Не хочет он рисовать по ночам, как принято у не таких шустрых, зато талантливых и работящих русских волосатиков-архитекторов, хоть у начинающих, хоть у маститых. Хоть у Бима. А он любит пооригинальничать. Поставить казино на склон, хотя рядом плоскогорий туча, - его хлебом не корми! Перевернуть казино кверх ногами и встроить боком веранду для пивного перерыва - ещё лучше. Только он не знает как быть с пивом в таком казино с верандой набекрень: оно же выльется! Всё-равно бы поставил, а места под кружки бы запроектировал так, чтобы не вылилось. Только ему не разрешают разные президенты и инвесторы. Хотя кривые фундаменты они любят делать из прямых.
      ...Немецкий зодчий и так всё успевает. За рабочее время. Пять про-звенело - папку под руку. И нах хаус через Биргартен .
      Современная архитектура, выполненная старательным, нормаль-ным, непритязательным немцем, действующим по дотошно отштудированным и безвкусным DINам , по случайному стечению обстоятельств никогда не подведет и не надоест. Функционализм, эргономика в действии.
      Вся мудрость и прелесть, наперекор недавним ещё учебникам, скры-та именно в этой тонкой, почти, что стандартной простоте, эле-гантность которой и скрытую в ней тайную силу можно разгадывать годами.
      Немецкие мещане, так же как и российские, до такой трактовки кра-соты не доросли. Немецкие бюргеры и русские горожане хотели бы ви-деть на своих улицах больше буйства и цветастой залихвастости, как в среднековье, как на сарафанах гросс-бабулек, как на кирхах и старин-ных бюргерских домишках.
      Такова немецкая селяви. Их нынешняя профессиональная незамыс-ловатость в массовой архитектуре - это норма, рациональный стиль, как в своё время барокко, готика, роккоко. "Кукареку" петушиное давно кончилось! Сегодняшняя немецкая простота с дотошно продуманными элементами - техническими и отделочными штучками, превращенными в ритмические ряды, своего рода ордер. Он отличается в лучшую сто-рону от грубой, апатичной, однородной и абсолютно функциональной, доходящей до скудоумия простоты шестидесятых годов, в сто крат мяг-че бутафорской гигантомании Гитлера и сталинского имперского стиля.
      Вот пешеходный мост через проезжую часть. Неприхотлив, но эле-гантен, стервоза! На тонких структурках - трубах перекинулся он через улицу и врезался во второй этаж. Специально для этого в здании сдела-ли выщербину высотой в три этажа. Здание это - то ли банк, то ли общественно-деловой центр, то ли вокзал (где-то рядом Хауптбанхоф - главный мюнхенский вокзал, мы говорили). То ли все эти функции сли-лись и прекрасно поживают одной коммунальной семьёй. В глухой опоре виадука вырезана идеально круглая дырка, сквозь которую ходят люди. Прореха изнутри сверкает нержавейкой, как отполированное от-верстие в жутком дуле снайпера. Не жалеет нiмчура нiхера никеля и хрома.
      Богата Германия! Вот тебе и побеждённая страна!
      Быстро встали на ноги дети лучшей в мире расы тиранов-завоевателей. А что в теперешних головах? О работе думают? По гудку встают? Секс по пятницам?
      А бедные волосатики из страны-победительницы идут поскрёбы-шами себе далее. Не на четвереньках пока. Держатся за ум. Не лунатики - солнечники, утренники, петушки квёлые. Грустными воробушками поклёвывают завистные впечатления. Но и, правду сказать, особо не комплексуют и не жалуются. И не имают никого по дороге.
      Видят они интересные алюминиевые жалюзи на витражах. Решёти-ща, точнее. В сечении обтекаемая фигура как чечевица, или как крыло самолета в разрезе. Что, зачем, почему? Может для защиты от вандалов, - думает Бим и стучит по одной. - А, херня, - цинк это, - говорит он пренебрежительно, - не полетит эхтот самолёт.
      Кирьян Егорович тоже позвенел-постучал кулачком, и монеткой по-царапал. Не царапается, - цельное изделие, не анодированное. Сфото-графировал крупным планом. Никто из здания не вышел, не обругал и даже не спросил у путешественников разрешения на съёмку или каких-либо подтверждающих антишпионских документов.
      А такое в практике бывало. И опять на злоипучей родине, воспитан-ной на дзержинских привычках. Дело было так. Кирьяна Егоровича как-то раз в Москве арестовали охранники свеженького (к слову сказать, шибко красивого) здания банка. В добром фотографе из Сибири заподо-зрили пожилого террориста. Выручило наличие членского билета СА. А также вовремя спас сопровождавший его местный, достаточно извест-ный и успешный финансово москвич-коллега.
      
      Бима интересуют малые формы из камня и бетона.
      Было нечто из восточного - гранёные каменные столбики разной высоты и разных сортов камня. Отличаются полутонами и характером фактуры. Со свесами в виде упрощенных карнизов фанз, поставленных одна на другую. Что к чему, причём тут Китай - опять никто ничего не понял. Но, красиво. Нелепая псевдовосточная пригожесть всего-то навсего - утилитарные светильнички для подсветки зелени.
      Как грибы после дождичка встречаются абстрактные скульптурки. Попадается рисунок мощения, не характерный для виденного в Сибири. Подвёртываются на глаза декоративные стенки. Со встроенными камня-ми, щебёнкой, голышами чёрными, бурыми, светлыми. Велико разнооб-разие всего. Но при этом скромно, с суровым нордическим вкусом, без лоска, без вони, без одеколона и духов, не выпячиваясь и не претендуя на шедевры ландшафтного искусства. Любым из этих творений - сделай их сам - сибирский волосатик бы гордился.
      Бим на всю эту умеренную роскошь не отвлекается.
      Но когда Биму в глаз попал уличный телефон-автомат в будке с красным верхом, Бим чрезвычайно обрадовался. Тут-то он уже полно-стью проявил вычур.
      - Ща доче в Америку позвоню, - для начала пригрозил он, лукаво поглядывая на Егорыча.
      Разумеется, телефон не сработал, хотя технически сервис преду-смотрен.
      - Доча! - орал Бим в трубку. - Я в Мюнхене, а ты где? В Америке? О-о-о! А чем занимаешься? С мальчиком? Ночь у вас? С каким ещё мальчиком? Не согласовано! С девочкой? На крыше? Ножки свесили? Откуда? Сейчас же слазь с карниза! Чего? Не слышу. А-а-а? Рецепт. Вышлю. А я с Кирюхой. Мы в Германдии. Идём пиво пить. Что? За тебя? Конечно, выпьем! Ну, пока, а то у меня денюжки на талоне кончаются. Кирюху поцеловать? А хуля?
      И поняв, что розыгрыш на этом последнем слове рассыпался в прах (кто же будет матюгаться при дочери?), повесил трубу. Он подошел к Кирьяну Егоровичу и товарищески обнял.
      - Вот так-то! Вот наши детки! Мы в Неметчине, а они в Америке. Расту-у-ут!
      
      ***
      
      Понравились и Порфирию Сергеевичу и Кирьяну Егоровичу наклонные витражи, велосипедики, прилепленные стержнями к петель-кам в асфальте, внутренние дворики, хромированные цилиндры, отгора-живающие автостоянку от прохожей части, структурное остекление и много ещё какой забавной выдумки.
      - Это что за шибко сурьезное здание?
      - Сейчас у мужика спросим.
      Из пояснений серьезного немецкого мужика в шляпе (к черной шляпе - и это летом - не хватало только трости с набалдашником и золотой оправы к очкам, а лучше к пенсне) поняли только одно слово "Justiz".
      - Дворец правосудия, - сказал К.Е. Центральный генштаб.
      - Тюрьма, - поправил Бим.
      - Ага, со стеклянной крышей, чтобы удрать было легче. И бикини тут же за пятнадцать евро, чтобы переодеться с побега.
      - Бабская тюрьма? - озадачился Порфирий.
      - А то! Видишь, Голендуха Однозубка трусы от Вильямса выбира-ет.
      У цилиндрической витрины с фотографией девушки, рекламирую-щей пляжное бельё, стоит фрау страшной наружности. Кепка её надви-нута на бандитообразный согласно классификации г-на N нос.
      - Похожа, похожа, - сказал Бим, - а это её дочь там. Видишь в вит-рине? А сама из тюрьмы. А моя в Америке. А твоя где?
      - Моя в Угадае. Работу работает.
      - Хорошие у нас детки, - сказал Бим, - правильные.
      - А мужик-то был главный прокурор! - пошутил Кирьян Егорович.
      - С чего ты взял?
      - А видел, как он обрадовался, когда мы его спросили про дворец.
      - Ну и что?
      - А очки золотые видел?
      - Ну и фиг с ними, с очками, - не сдаётся Бим.
      - С зо-ло-тыми! - подчеркнул Кирьян Егорович. Где ты видел про-стого клерка с золотыми очками?
      - О-о-о! Точно. - И Порфирий Сергеевич ни секунды не медля вы-ставил сомнение поперёк здравого смысла. - Аферист! Я же говорил.
      - Это я говорил: воры здесь. Но не этот с очками.
      - И время сейчас как раз для начала разбега.
      - Да ну? Побожись!
      Кирьян Егорович крестился как умел.
      Бим некоторое время думал. Потом с подковыром спросил:
      - Главный прокурор на трамвае приехал, да? Берлиоз, да! Профес-сор! В очках. Пешком на работу?
      - Да я пошутил. Просто ты ему понравился. Готовый клиент из рус-ской деревни. Или жулик одесский. Деньги приехал просаживать в кази-нах.
      - Да! Я клиент! А чё! Вот они денюжки-то, вот родимые, - хлопал себя по карманам Бим. И тут же:
      - Блин! Нет денег! Бля-а-а, в общаге оставил! Вернёмся! Вернёмся!
      - Не идиотничай. Посмотри лучше.
      - Нету, блин! Я что, своих карманов не знаю?
      - Вот то-то и оно-то, - заключил Кирьян Егорович. - Правильно меня кассиром сделали. Вот он общак-то, - и гулко стукнул себя по жи-воту. Затряслись в животе евры. Попрятались бедные рубли.
      Крепко приделан застёгнутый на все щеколды общак. В нём хватит денег и на пиво, и на девок, и на опохмелку.
      "На Мюнхен путь кремнист!"
      И снова здравствуй Джеймс!
      Хромают дальше, скаля зубы, протирая глазницы ок.
      Дюжие немцы мелькают, обгоняя джентльменов сплошного невезе-ния. Бездна насмешек прячется в их не по сезону выпученных взглядах: рановастенько эти русские заехали, чего вот им тут надо в мае?
      Пора искупления. Вот и жертвы.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.7 КАРЛСПЛАТЦ и НОЙХОУЗЕР ШТРАССЕ
      
      Люблю барокко так некстати.
      Про BMW не жди читатель!
      
      "Из Интернета"
      
      Теги иллюстрации:
      Бим купается в фонтане у ворот Карлстор, чуть не попадает под трам-вай: ни дать, ни взять по примеру Булгакова
      
      
      - у что, долго будем ещё пилить? - спросил Бим сорокин-ски нетомным, свирепо поедальным (счастливую Настю) голосом, когда путешественники уже подходили к площади Карлсплатц, но не вбили не одной льдинки, даже не читали и не знали, что можно и надо. В обиходе улица, площадь ли (нем., пушк., пелев. зазнавш., толст. лев) она Штахус (Stachus, чист. нем.).
      - Да вот, вот, сейчас площадь только перейдём, - говорит Кирьян Егорович и утешающе пассирует. Он не Джойс, не в Дублине, и тупит. Машет в сторону правильного курса по кратчайшей линии, то есть по-перёк площади. - Вон то - Карлстор. Видишь корень? (томские трущо-бы, курицын, другой, издательство зебра, спасибо за тираж).
      Карлстор это временной портал старонемецкого мира, примерно то же самое, как если бы в начале Нового Арбата водрузили бы входные вратца в княжескую Московию с табличкой на Долгорукого, или на ко-го? Кто ж первый Москву воздвиг? Шла бы речь о Москве, рассказали бы. Порылись и рассказали. А так промолчим, и даже ошибки не заме-тим. "Приди ко мне, брате, в Москову!"
      Кирьян Егорович уже бывал в Мюнхене не один раз и ориентирует-ся в пространстве недурно, не дурно. Но он совершил ошибку, не сделав поправку, по правку, на Порфирия. Фирийпор уже в лёгком неадеквате, не в адеквате, стушёванно говоря.
      Кирьян Егорович выполнил отмашку наобум, как бы для себя само-го. А транспортно - пешеходная разнарядка на этом участке не простая. Для человека под мухой - непростая, а для нормального - самая что ни на есть обыкновенная. Там пары три мелких переходиков, скачущих зигзагами; там уместные островки безопасности между транспортными потоками - автомобильными и трамвайными; тут белые полоски на ас-фальте; кругом запрещающие и разрешающие значки, висящие и тор-чащие на опорах фонарей и спецстойках. Смотри знаки и иди. Иди и смотри по-тарковски. Виселицы не в моде. Народ проворно, не замора-чиваясь историей виселиц и стрельбы на месте, снуёт туда-сюда. Народ ориентируется как слепая домохозяйка у себя на кухне; и, вроде бы, - на взгляд непосвящённого, - на красный тоже ходит. Особого нем. порядка не наблюдается. Или так каж Ил К Ег чтот тогд в нем жизн не япон. Имает, разумя.
      Порфирий Сергеич, начинающий уже поддуривать от растрепанно-го по-утреннему солнышка, расшифровал отмашку Кирьяна слишком уж буквально. Наплюя на красный свет светофора, он направляется навстречу трам-вэю, трам-тарарам нем-вагену. В лобовом окне - рас-тер-ян - вагонвожатый муж пола. Он жмё руктку трмза и сгнла 1овременно. Раздаётся и не умолкает, проснувшись (купр.), предупреди-тельный и гнусный, надтреснутый (толст.), словно звук старой механи-ческой (булг.) бритвы с ручным заводом (хэм), перезвон.
      - Хальт-хальт-хальт! (майн кампф) - лязгает. Куда прёшь, скот и на! Швин! Не остановишься - задавлю!
      У педантичных и человеконенавистных немцев, сверх меры зацик-ленных на строгих правилах движения, не западло сбить зазевавшегося и нарушившего правила пешехода - закон всегда рассудит в пользу правого и, более того, взыщет с убитых горем родственников несчастного страховую стоимость разбитого стекла и фар, помятого бампера, стёртых тормозных колодок. И добавит моральную неустойку.
      Рядом с переходом - стоящий и скучающий без какого-нибудь осо-бого творческого задания рябенький блюститель уличного порядка. Он среднего роста, весь в каких-то только ему понятных ромбах, с орденом за спасение немецкой Джучки из осенней лужицы. Ис кокардой на фу-раже. Ну, почитай что, декоративный часовой, разве что без вырезан-ной из мрамора винтовки со штыком у входа в фамильный склеп, из которого, кроме окаменелых костей, унести уже нечего.
      Увидев Порфирия, пересекающего рельсы в неположенном месте, он дёргается, импульсивно выплещивает икру, вымечивание которой при других обстоятельствах могло бы доставить немало смачного удо-вольствия. В уме срочно вылистываются подходящие строчки патруль-ного устава - и вот оно, нашлось: Жезл!
      Полицейский пытается махнуть полосатостью палки. Но, заснувший на боку интструментарий застревает в петле чехла. Русский язык поли-цейскому не знаком.
      Насчет необходимости знания именно этого языка он мгновенно со-образил. Он ни грамма не сомневается: а кто ещё так вызывающе может преступить отработанные в веках правила безопасности кроме этих невозможно тупых и вечно пьяных русских. Русские и Берлин-то взяли не по правилам: наскоком, лошадьми и танками. А вместо шоколадок раздавали немецким сироткам хлеб.
      Полицейский кидается навстречу Биму и брюзжит пулемётной ско-роговоркой, выпаливая обойму непонятных по переводу, но моменталь-но распознаваемых по смыслу (немецких) бранных слов. Их мало не в пример.
      Стоящий на переходе народ обалдевает, но скромно молчит. Геро-ев-спасателей среди них нет. В ледяную воду за одноклассником не-мецкий мальчик 12-ти лет не бросится, а будет рассказывать маме по-чему. Мама одобрит неторопкого почемучку.
      - Сейчас будет страшное. За просмотр денег не возьмут. Где ж у ме-ня мобильник? - подумала половина зевак.
      - Черт меня дернул фотик не взять, - подумала другая половина, - да ладно, и так своей гретке перескажу.
      Не каждый день в Мюнхене иностранцев давят: покатится щас голо-ва Берлиоза - злорадно думают те, кто Булгакова читал. Те, кто не читал, просто хотели бы полюбопытствовать. Немчура злобная - что с них взять окаянных!
      - Вот некстати-то Бим Берлиоза вспомнил! - Резвым метеором проносится пагубная мысль в башке Кирьяна Егоровича. - Ещё бы ваго-новожатую в красном платке - и кранты. Кстати, погибший Берлиоз вроде бы был немцем, может евреем. Точно: Воланд был немцем, а этот нет. А Бим - башкир. Или чуваш. Как Ленин, словом. Но времена меня-ются, нравы тоже. Народы перемешиваются. Трамваю и водителю пофи-гу кого давить. Коли встал клиент на рельсы - значит, созрел. Значит, кому-то это нужно. Так бы прокомментировал эту ситуацию сердитый немецкий журналист.
      А Биму пофигу.
      Кирьян хватает Бима за руку и, приложив немало усилий, - невру-бившийся Бим как упрямый осел сопротивляется насилию, - сдёргивает его с рельс. До фонарей и бампера трамтараса остается метра полтора. До колёс - секунда до смерти.
      Немецкий народ огорчается: бесплатного зрелища не получилось. В средневековье о развлечениях народа заботились герцоги с инквизицией. Теперь ждут только счастливого случая. А они так редки. Ад был бли-зок, но не выстрелил как просили низменные. Так и не уточнили они, какого цвета современная русляндская кровь.
      Странные шутки откалывает с нашим народом судьба. Половина шуток предсказуема. Они явно построены на русском пьянстве, наплева-тельстве и безрассудстве. Потому наш народ непобедим. Не-а, победим! Самими себями.
      
      Дальше нарушители порядка идут по правилам. Вертя головой вправо-влево, они пересчитывают - кто домашними шлёпанцами, а кто каблуками все пешеходные переходы.
      - Ты что? - шипит и возмущается негодующий Кирьян Егорович, крепко вцепившись в рукав Порфирия, - жизнь хочешь на чужбине оставить? Может, как-нибудь до родины сначала доберёмся? Господин Берлиоз, мать твою ити!
      - А что? - спокойненько так заявляет Бим, - не справитесь что ли? С Ксан Иванычем-то? В цинк грузим... грузите и вперед. А мою мать не трогаем, - грозит Кирьяну палец Бима, - это святое.
      - Верю.
      - Отдай мне руку. Что вцепился? Я свободный человек.
      - Хлопотно очень. Не предусмотрено в планах умирать. Пожалей наши денюжки. Не на похороны собирали.
      Злится Кирьян Егорович на удивительного русского подлеца и недо-тёпу Бима Сергеевича Нетотова. И отпускает руку товарища по добру со скрытым злом и досадой. Может что-нибудь вытворить свободный, гуляющий сам по себе кошак Бим.
      - Сам каков - такая и фамилия.
      - Ну и ладно.
      Обижается Порфирий на скаредных товарищей.
      - А пойду-ка я в душе головку-то и помочу.
      Имочит. И мочит. В центре площади Карлсплатц устроен круглый и плоский фонтан. Рисунок дна: кольца разной ширины и цвета. Посередке приплюснутые, металлические полусферы. Из них брызжет голубая вода - чистый, питьевой немецкий вассер. Вода бьет из отверстий, располо-женных по внешнему кольцу. Боковое солнце вышибает в сплошных струях, слившихся в маленькую кверхтармашечную Ниагару, застыв-шую почти неподвижно многоцветную, мерцающую микроскопическими блёстками радугу. Вокруг фонтана - обтекаемо-цилиндрической формы - все в мшелых раковинках - фиолетово-чёрные таблетки, на которых отдыхают одиночные прохожие. И на них же протирают влюбленные жопки лобызающихся губами. Отвернёшься - тут же трахаться начнут. Такие они немцы. Тают фигуры за брызгами. Мастеровые, шлюхи, планктоны, безработные юноши, туристы вроде наших бедолаг.
      Зимой этот, не имеющий каёмок, фонтанчик легко превращается в платный каток гномичьей величины.
      Сейчас последний месяц весны и там хлюпается Бим. Сначала он пользуется ладонью и прихлопом смачивает лицо и шею: нет, недоста-точно. Тогда он смело - как Матросов на амбразуру - суёт голову в струю. Вода омывает не только его башку, но и радует ливнем брызг тех прохожих, которым посчастливилось оказатья рядом с бегемотом-купальщиком из несуразной и жадной на фонтаны страны Сибирь. Хотя клич губернатора был: каждому городу по десять фонтанов. Начали осуществлять: как-то не так бьют, ржавеют, зимой трескаются. Нет, при-ятель, не наше это пока дело. Замерзают фонтаны, они не слова.
      Пока Бим осуществляет своё оздоровительное омовение, Кирьян Егорович постигает маленькие дизайнерские отрады на мостовой, раз-глядывание которых доставляет ему великое эстетическое наслаждение. Форму камушков, дизайн канализационных люков с литыми нашлёпка-ми и узорчиками, сплошь усеянными значками, орлами, адресами ре-монтников и брэндами производителей. Люки вполне сгодились бы для кирьяновского музея сувениров. Но Кирьян Егорович едет в Европу не за этим габаритным металлоломом. Его интересуют длинные, кованые гвоздики с квадратными головами. Которые пока не попадаются.
      - Хорошо-с!
      Вытирает волосы кепкой мокрый с головы до ног Порфирий Сергее-вич.
      Краснорожесть. Спад краснорожести. Лицо Бима немедля стало аб-страктной картинкой андеграундного периода: зелёно-фиолетовые пят-на наслоены на розовый фон, который дополнительно инкрустирован редкими седощетинками Чёртова Гребня. Щекотить им любовниц - не перещекотить. Неистово торчащая во все стороны белая бородища по-низу и с боков обрамляет полотно фантастической рамой. Лямбли вре-менно сжевались водицей.
      - Говорил Карлсплатц, а тут Стахус написан, - читает стенную надпись Порфирий. И вытирает кулаком обиженную пятнами личину. Где тут продают полотенца? - Ты это, который с ложью знакомый.
      - Лгун? - Репутация Кирьяна Егоровича сильно снижена Бимом:
      - А тут два названия. Раньше тут кабак стоял. Звали Стахус. Стахус это вроде Бахуса. Вот и запомни как стишок. Первую табличку сняли. На обновление. Видишь след? Раньше она тут была.
      - Кабак? Где? Как ты сказал?
      Бим оживляется, выцапав в короткой тираде Кирьяна заветное сло-вечко.
      - Нету. Снесли... яичко.
      - Ну, ёб-моё! - огорчается Бим.
      - Да погодь ты, паникёр. Тут кабаков немеряно. Ща за ворота как зай-дём(!) и по кружечке ка-а-ак бабахнем. Ровно как договаривались.
      - Не договаривались, а мечтали. Я мечтаю. Сейчас, - говорит Бим. - А вы сами как хотите. - Вежливо: "А Вы можете после". - Грубо: "А я сразу".
      За старинными и невзрачными как дешёвая игрушка воротами (хай-се ист Карлстор) начинается маленькая, но всем известная пешеходная улочка: хайсе Нойхаузерштрассе. Начало путеводителя!
      На этой улочке, а также на следующей Kaufingerstrasse - улица магазинов (название меняется сразу за собором Святого Михаила). Там много чего интересного и с точки зрения зодчества и с точки зрения познания национальной спецификации мещанского быта.
      - И девки ходют.
      - Камраде, фроунд драгоценнейший, а где денег возьмешь на осо-бей?
      - Ой, бля, бля, - беда, - заныл Бим, будто жадный еврейский царь.
      Расстроился царь сильно: "Господи, ты знаешь - я люблю тебя". Это про денюжки в казну.
      - Паси овец моих! (Три раза), - ему в ответ. Это про кошелёк, за ко-торым надо следить в оба.
      
      ***
      
      Несмотря на то, что Мюнхен - город-миллионник, на этой пеше-ходной улице в будний день фолька-люду немного. Когда модницы с их сопровожденеим устают мотылять по магазинам, они садятся в тень посреди Нойхаузерштрассе и переводят в ней торговый дух. С пивом, с кренделями, или без всех этих затей. Можно свернуть в любой проулок и назюзюкаться другими ощущениями. Назвать их проникнутыми теплом и лечебными уроками, взятыми из райской жизни.
      За переулочками - изумрудные дворики, скверы, махонькие мага-зинчики, музеи и лавки, кофехаузы и кнайпы: на любой вкус и в любой последовательности. Назвать их кавалерными приключениями.
      На карте всё это разнообразие выглядит сложно скроенным узором, где в центре узора два главных пятна. Это Фрауэнкирхе и Новая ратуша. Назвать их нехеровой архитектурой.
      Биму всего этого добродетельного разнообразия не надо. Он свер-нул на пресловутую Нойхаузерштрассе исключительно за пивом. Сои-тия ему пока не надо. Без пива он не созрел к соитию. Без пива он даже не помнит, что это тоже благо. Он щас мальчик хороший, полово не ак-тивный.
      - Вон тенёк, - потягивается Бим, отсасывая с пальца тину и купо-рос. Он уже нагляделся на зеленого от окиси голого паренька - почти-что бельгийского раскрученного Писа и совал в Писа палец, и толкал Писа, заставляя вращаться.
      - Не поворачивается гад. Категорически не хочет.
      Скульптор не предусмотрел моторчика.
      - Зачем так?
      - Чтобы на людей ссать, что попусту! Им же веселиться надо, а этот столбняком тут. Торчит.
      - Торчит. И пошёл он на.
      Пис дополнительно выжимает струю из морды кудрявого алкаша Бахуса.
      - С пятницы пива не пил, - вспомнил Бим, подразумевая вчера. - Потненького, со льдочка хочу. Ух-х щас бы я!
      - А вон ещё тенёк, и ещё три тенька, и синенький, и красненький, и беленький, - говорит Кирьян Егорович. - А вообще щас только четверг. Так что не пискльдите, не имея календаря. Давай сначала осмотримся, рекогносцировочку произведём. Найдем платцдарм и смирненько выпа-дем в осадок. Без горячки и лишней ажитации.
      - Правильные слова подобрал! Можешь, как в желудке залихора-дит, - поддакнул Бим, - Ну, давай, только недолго. Душа просит пивка со щтцами. А в кастрюльке нога чтобы была. Кур тут дают, не знаешь? Я б пощипал курятинки с превеликим.
      - Нога от Муму в пиве поджаренная, сверху клёцки, - неудачно пы-тается острословить Кирьян Егорович. - Вон, смотри, овощи разные. И сосиски там. Пойдём, глянем, постигнем цены. Может, возьмём чего на вечер, или по дороге будем лопать? А щи - это дома. Немцы не умеют щей варить. Куры, наверно, есть. Мюнхен большой.
      - По дороге, а можно?
      Кирьян прицеливается к открытому лотку, что поблизости. Идёт. За ним понурой, будто перегруженной лошадёшкой плетётся Порфирий.
      За лотком в славненьком, округло сплетенном стульчике - нештяко-вым сервисом - важным привидением восседает фрау Клара. Сбоку лотка корзиночка из веток. Корзиночку сто лет назад сплёл из размочен-ных ветвей ивы почтенный супруг Карл и велел хранить в ней яблоки. Своих яблок у Клары в садоводческом хозяйстве не было, и она приспо-собила её для лука. Ещё двести лет назад Карл у Клары украл кораллы. Клара обещала посадить Карла за решетку, если Карл на ней не женит-ся. Что было делать старику Карлу?
      Много позже окольцованный Карл ушел на замерзший Изар катать-ся на коньках с тутошними миссами, да так и не вернулся.
      Слишком изящен и тонок ледок в Германдии.
      За двести лет Клара слегка постарела. Она продала всё своё имуще-ство и превратилась в рыночную торговку по найму. Продает фрау Кла-ра всё для салата. На пузе у неё вязаный с кружавчиками сарафан (ба-бушка связала в девятнадцатом году как раз в месяц баварской социали-стической революции). А во рту торчит скрученная козья бумажка с та-бачком внутри. Так Кларе выходит дешевле. Призов за верность профес-сии и рекламы ей не надо. Довольна тем, что есть. Жизнь её и профессия идут ноздря в ноздрю, не стараясь обогнать фортуну. Великолепный образец постоянства!
      - А сама она вяжет кисейные гардинкы, перчатки с женским ажуром - внутри розово, воротнички внучаткам и кофточки дочерям - Эльзе и Эмильке, дамские нижние порточки, - додумал Кирьян Егорович обо всем этом. Он чутьём понял наверняка, что где-то на чердаке у Клары сложено богатое приданое для внучек.
      Вот бы домой к ним попасть на хозяйские утренние пирожки, да и застрять бы там на ночку-две. Понюхать эбеновые корешки-лопушки в огороде, грильчик затеять с дочурками, а с внучками по постелькам по-кататься.
      - Виват! - здоровается Бим с Кларой. - Это что у вас тут американ-ское? Знаю: - оливки. Эти с вирусом, не берем. И сглазил. В то время в мире только-только разгорался скандал с овощным вирусом. А вот мор-ковушка хвостатая! Это что за пенисы тут?
      Бим хватает с лотка штучную спаржу и суёт под нос Кларе. Что, мол, это.
      - Штобенхойзер спарже, - говорит Клара.
      Кирьян Егорыч и Бим ни разу не видели такой спаржи. И что такое штобенхойзер не знали тоже. Может домашнего выращивания. На рын-ках Угадая спаржа продается корейцами в раздробленном на полоски виде, а здесь был цельный овощ. Была спаржа побольше, была и по-меньше. Цены за килограмм разные. Кирьян любил лопать корейскую спаржу. Бим тоже не отказывался в сочетаниях с мясом, маслинками, под соусами острыми и маслом растительным рафинированным "Золо-тое бремечко".
      - Удивительно, - переговариваются Кирьян с Порфирием, - сроду бы не догадались, что спаржа так выглядит. Стоило в Германию съез-дить за пять тыщ баксов, чтобы посмотреть спаржу!
      Бим прицелился глазом в ценник: "Смотри, Кирька, у них, как у нас, за килограмм - пять пятьдесят, а за полкило два девяносто пять рублей. Экономия, берем кило?"
      - Дорого, - говорит Кирюха, - помножь на сорок. Это для дегенера-тов цены...
      - А мы кто? - перебивает Бим, - требую уточнения.
      - А мы с тобой творческая аристократия. Придём вечером, вот уви-дишь, цена будет другая. ...А съедать как будем? Мокрую грызть?
      - А хоть бы и мокрую...
      - А если мокрую нельзя. Вдруг обосрёмся?
      - А я сейчас спрошу.
      Бим знаками пытается объяснить торговке (жемчужные вставные зубы), можно ли есть сырую спаржу. Торговка поняла только тогда, ко-гда Бим изобразил звуками понос, а жестами как этот низменный зелё-ный понос извергается.
      - Ноу, ноу! - говорит зубастая. - Не обосрётесь. - Такой националь-ный оборот разговора ей нравится. - И пёрда вовсе не будет. Немецкая гарантия. Берите больше.
      - Такую с гарантией берём!
      - Не спешить! - командует Бим, - а вот ещё! Вот, гляди, дешевле есть.
      - Дизэ полен, полен спарже, эссен, битте - засуетилась торговка, - фир евро, фюнфцих центс. Бананен - айн евро. Кауфен, кауфен!
      Не понравилась Биму польская спаржа. Схватился он за чешскую вишенку, да не тут то было.
      - Nein, nein, nicht beruhren , - строго говорит Клара и пальцем пока-зывает на бумажку.
      - Нельзя руками трогать, - прочитал бумажку Кирьян Егорович, - в спецприёмник посадят и расстреляют поутру.
      Непонятна такая логика ни Кирьяну Егорычу, ни Биму: Бим только что мыл руки с лицом в фонтане - все видели. Капли ещё не просохли. А лямбли, так и плевать на лямбли. Их Бим на вишню не садил.
      Разобидевшись и не приобретши ничего, пошли они дальше.
      Пешеходная улица Нойхаузерштрассе была такой же, как и годка четыре назад, когда Кирьян её последний раз видел. Ничего в принципе не изменилось. Но теперь был май, а тогда был январь. Тогда было сы-ровато, а теперь сухо. И совсем по родственному улыбалось путеше-ственникам немецкое, а лучше от русского Рюрика-сокола ясного сол-нышко.
      Под навесами со свисшими по краям пластмассовыми лепестками, проникшей в Германию на диссидентских правах и прописавшейся как лучший друг молодежи "Кока-колы", смирно сидят те же самые по-чтенные парочки: антично состаренные мадонны с древними, мраморно пожелтевшими хахалями. Даже рожи развалюх показались знакомыми. И сгорбленные спины со вставками из нержавейки, и плечи, и кошёлки грудей. И лопают знакомые оригиналы статуй то же самое, что лопали в прошлый раз.
      Вот та же мужиковатоподобная, косолапая, в обтягивающих леггин-сах Кунигунда трескает ложкой недоеденный за четыре года, дребезжа-щий от ветхости кисель. Ей в рот заглядывает чёрнокожий, почти юный цузамменлибер Муква - потомок неудачливого скотовода с Берега Сло-новой Кости. Мукве нужна была прописка, и он заработал её своим надёжным шлангом с розовым наконечником. В следующем году Ку-нигунда попросит свежей добавки и, вполне может быть, удосужится угостить Мукву. За кордоном Коки-Колы крутится на плюшевой задни-це и откарябывает от мостовой позавчерашние плевки ещё более мла-дой, черноглазенький и кучерявый мулатёнок Мамби - жертва контра-цептивной экономии. В двух шагах - двухместная колясочка в виде американского джипа со спящей в ней точной копией Мамби.
      Истинные, белые, арийцевидные аборигены, пуритане, живые ше-девры Мюнхена шелестят листочками немецкой прессы.
      Это, конечно же, самая жёлтая в Германии газета "Bild".
      Аборигенов интересует: нет ли там случайно возврата к пфеннигу. Ну, не успели они обменять на евры рейхсмарки, попрятанные в комо-дах с двойными донышками и заработанные немыслимо трудным ратным трудом. Пока они в гаагском трибунале сидели да перепокупали друг у дружки адвокатов и в теннисики шмякались, и прохлаждались, много какой талой воды утекло из Изара во всемирный океан. Возврата к валюте Третьего Рейха, пожалуй что, уже не будет.
      Шепчутся, дуя в кофейные чашечки, заезжие джихады, вертят латте ложками, вызывая из пенных кружков новые всемирные терракты типа 11/9.
      Кроме "близнецов" в мире много ещё удобных чудес света, по-настоящему высоких, толстых, крутящихся, взлетающих, висячих и пла-вающих. Всем террористам в... - так и хочется крикнуть. Но нельзя - не-правильно поймут. В тюрьму всех террористов, - вот как надо говорить.
      Обсуждая новый кроссворд для лиц неиудейской и нехристианской национальности, они весело смокчут черешню, бросают хвостики в пе-пелки, носами водят над самым столом. Чего-то там их боги в древности не поделили. А пепелки только для вида: вкусные дорожки с искус-ственным попутным ветерком залетают в их страшные ноздри и исче-зают в мозгах, вызывая пророческие видения одно ужаснее другого.
      Шелестят восточными одеждами и чёрными фалдами смокингов якобы случайно зачастившие в немецкий пивной рай китайские обезьян-ки обоих полов. Шпиенютъ! Что тут непонятного! Выглядывают что почём. Решают как бы быстро все это богатство к себе прибрать. Навод-нение близится: надо успеть умыкнуть на высокие отметки подоблачных гор максимум немецкого скарба, и на всякий случай прихватить евро-пейских бумажных денюжек. А лучше в тяжёлом ауруме: рано или позд-но к нему вернутся.
      Подъехал и поставил в переулке Мерседес с номером "666" турец-кий джигит, с виду обиженный судьбой, а на самом деле сытый и до-вольный теневой замдиректора немецкого филиала исламской бандшай-ки и будущий разрушитель Германии. У него на майке гордая надпись "Turkiye" , а на руке наколота звезда с полумесяцем. Он идёт к своей кебабне за углом, в которой в горшке из-под шурпы и под горками хур-мы и фиников, выложенных рядом, уже тикает аккуратненькая карман-ная бомбочка с чумой и дробью, настроенная на год две тысячи двена-дцатый.
      - Эй, черномазые, слухай сюда! - кричит он группе хорватских цы-ган, расположившихся рядом табором. - Это место для моей машины. Или платите, или убирайтесь.
      Узкоглазые школьнички снуют по пешеходной штрассе туда-сюда, от мамы к папе, от училки к гиду, от клубничного мороженого к печё-ночным пирожкам, от штруделей к шницелям. Чуют, что скоро им тут, брызжа семенем, придётся наводить восточные порядки.
      Балагурят местные, непонимающие международную ситуацию бау-эры и студенты ближайших училищ. Распоясались солдафончики и мам-зеля в сетчатых гетрах и без трусов под юбками - на манер чёрно-горских партизан.
      Кирьян с Бимом не желают зла немецкому народу. Они даже подза-были точно для чего приехали. Упиваются красотами, считают чужие груди, славные и всякие сисечки, сплавляют случайных пешеходов в сожителей. Коснулся рукавом - хочет тебя. Треплешься о погоде - уже поимел. Уж вовсе не для критики и не для пересчёта мусульман на душу населения. И так известно: турков в немецких школах за 20 процентов. А приехали просто так: побродить, посудачить о том, о сём, пожевать тутошних особенностей, попробовать местного жидкого хлеба, а дове-дётся, так отведать автохтонной сивухи, называемой в мире шнапсом.
      - А-а-а, кстати: по туземному его звать Korn.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.8 МАРИЕНПЛАТЦ
      
      Теги иллюстрации:
      Фрауэнкирхе, девочки трахают Бима, Джойс плачет. Как выявить Джойса?
      
       - ирюха, вот скажи на милость, сколько тут кирпичиков по вертикали уложено, - предлагал арифметическую задачку Бим, чудачась, задрав голову ввысь, глядя на купола Фрауэнкирхе.
      Поток самосознания в очереди. В папаше К.Е. ёкнуло будто спиртом и он запел речитативом:
      - Знаешь как меня зовут? Это не горох. Школьников надо учить пи-таться по-русски. Am. Томатный кетчуп не вам! Dm. Питание США. G-C. Соль-до. Сольдо. Чувствуешь мелодию? Я могу кое-что на слух. Гитару знаю, понял. Худые семьи? Тогда A7 и Dm. Они утешат. Поток, поток, сель, сели, молчим. Am. Каждому нужен и поток и ужин. E7. Лучше ужин под вечерний велосипед. Am. Тысячи за ним. Радуются без дураков, приглашают к участию. Физкультурные граждане нам тут не помеха. Шоумен - вон тот - приобрёл велосипед. Видишь, сверкает. А я 20 октября выдам вам порцию звукового текста. Бим, ты же не против подождать? Аm Е7.
      - А музыку сможешь подобрать?
      На ходу:
      - К чему?
      - К роману своему - вот к чему!
      - Нет. Тут май. Штирлиц, уси-пуси кря кря кря. Бим, ведь Джойс и Бах в печёнке каждого даже русского! Хоть они и не знают. А ты не чи-тал. Баха только знаешь. Как же так! Стал слоганом, а тот белизной му-зыки даже сопротивленца иностранному убедил. Бесспорно. Амплитуда. Мы, блядь, похожи! Взывает Мюних меня к романтике и чистописанию. Поверишь, нет? Но это уже дома, дома, дома.
      Кирьян Егорович подсел на красоту и завёлся романтизацией путе-шествия.
      - Дом каменный, он подождёт, - сурово сказал Бим. - Хватит крас-норечить дурь.
      - Хорошо.
      - Ну вот. А теперь перемножь на горизонтали, добавь что внутри, на колонны и контрфорсы. Ну, как? Да из этого кирпича, сколько можно было в Угадае часовень понатыкать.
      - Сколько?
      - Да дохерища! Самосознание Ваше побоку. Плюнь: ему всего две-надцать лет.
      - Кому?
      - Мальчику у колонны.
      - Он курит, а сам без ноги.
      - Ну и что. У него что, есть трава? На улице нельзя.
      - Ну дык! И что с того?
      - А то, что простые сигареты. У тебя доказательства другого?
      - Через пять минут я назову марку сигарет. Вот прошвырнусь мимо и назову.
      - Это не доказательство. Он в любую Нексту сколь хочешь набъёт травы.
      - Это Германдия. А он ребёнок. Двенадцать лет.
      - Двенадцать лет, а курит. Значит, может и траву.
      Вот так ответы! Ну, чем не мирное решение извечного русско-немецкого исторического противостояния и скрытого (кровь за кровь, глаз за глаз) обожания? Немец, дай кирпича! Мальчик, дай курнуть. За евру. И сверху приз чай.
      - От жены с ребёнком он ребёнок.
      - Он что, хромает одной ногой? И просит денег на костыли через траву? У него в семье, заметь: не-мец-кой, заметь, нет денег на костыли?
      - Думаешь, тут нет бедных? Увольте меня!
      - Он не хочет обострять. Дома хорошего нет, живут в подвале, мам-ка-прислуга больна, вот и вышел сам.
      - Маленькая изящная рука. Рука девочки. И курит траву! Ты про-сто обалдел без пива.
      - Что он может с сигаретки? Лучше бы продал руку или почку. Пока молодая.
      - Что, руку мальчика? Почку - ну ты очумел совсем. Его нужно сна-чала убить. Ты сможешь?
      - Я нет. А ты?
      - Кто его убъёт? Мы обнаружили живого...
      - Это никуда не подходит. У нас нет головы. Его ударят таксисты. Он попросил пятьдесят баксов за дозу. Да он богаче нас с тобой двоих, Бим!
      
      ***
      
      Кирьян Егорович любит перебирать и комбинировать записи.
      
      ...День постепенно заполняет улицу-музей каждодневной сумато-хой. Сонные вначале менеджеры, продавцы-фэркауфэры, официанты, повара, длинные как жерди, толстые как пончики и подлые как филосо-фы, выходят на айнмоментную секундочку из магазинов и кабачков-кнайпе. Выходят дабы провентилироваться, остраненно запустить шеп-туна и продрать наглые глаза на целый день вперёд. Расскажите, рас-скажите мне алгоритм жизни, невидимые жирафы Мюниха.
      ...Прислоняясь к стенкам, дверям, присаживаясь на подпорные стен-ки, все вылезшие из щелей трудолюбивые служащие тараканы покури-вают, дружелюбно поглядывают на стандартную, медленноползучую и безмятежную послевоенную обстановку. Убил мужика? Нечаянно? Спо-койно малыш. Нечаянно прощается. Вон там массаж рук, а там массаж ног. Они тушат бычки в поднятых газонах. Газоны с песком, древесной стружкой (дресвой, дрязгой) и керамзитом вместо травы. Бычки придав-ливаются об цоколя или выкидываются. Какие-то щелчком, кто-то по-сылает их в полёт небрежным взмахом руки, показывая пренебрежение к улице-древлехранилищу, которая им ценна так же, как русскому селя-нину-кулаку всё, что находится за забором, окружающим амбары.
      ...Он много работал. У меня впервые. Я никогда не причинила бы ему зла. Он мне успел бы написать, если бы его не нашли мёртвым. Куда же девалось сострадание? Убийцы читаются в основании черепа. На вскидку молоток. Он оставляет след и обрушивает удар. Убийце метр восемьдесят. Почти я. Но это не я. Это шлаковата. Используют для зву-коизоляции. Я её сына дочь. Опять чепуха, понятная только писателю-детективщику. А он путает тексты. В компьютере как в наволочке поэта: всё спутано.
      ...Фэркауфэры знают, что Биму нужна добрая "память" для фотоап-парата. Но они ему специально не скажут где. Они подождут, когда при-дёт сам Бим и поклонится им в ножки. Тогда можно будет и поговорить. А сейчас пусть Бим идёт куда хочет, никуда он от них не денется. Шёл-ковый шоколад. Тяжёлые времена в замке Шпессард.
      ...Регулируемая зарплата. Он никого не убивал. Он не разрезал их на мелкие кусочки. А вы его молотком по голове ради денег? Вы можете его забрать, Исследования закончились, Голова? Извините!
      ...Собор Святого Михаила занавешен огромным баннером, на кото-ром изображен в натуральную величину фасад, так что туристам особенно не обидно. Святой Михаил - победитель библейских Змей Горынычей и вся правительственная семья натурально существовавших Виттельсбахов попрятались в барочных нишках, отдыхая от взглядов любопытных иностранцев. Насчет натуральности этих правителей имеется множество убедительных документов, а также вещественных доказательств - грешных мощей: грешников тоже надо иногда канонизировать, чтобы было с кого брать пример. Не коротко! Читаем, смирясь. Сказочный король Людвиг Второй мирно спит неподалеку внутри, в своём гранитном склепе - опочивальне. Детский сад!
      ...Он хочет с тобой помириться. А вас, Штирлиц, он просит остаться. Каждый русский знает, кого просят. Хорошо не забытое старое и знако-мая музыка чёрно-белая. Она скупала птиц по лапкам. Не совсем здоро-вая. Сухопутная утка. Уй-юй! Стейк. Пока.
      ...Краснокирпичная Фрауэнкирхе обнесена строительной оградой, за ним торчит, споря с башнями высотой, подъемный кран Treffler. Одна из знаменитых башен - та, что повыше на целых (аж!) двенадцать санти-метров, с круглым, зелёным куполом-луковицей в надглавьи одета в сетчатую, ни одета ни голая, в традиционно бутылочную ткань: обнов-ляют бабулю. К стенке прислонены временно снятые со своих мест надгробные, вернее, припраховые плиты. Могилки встроены в стены собора как урны героев и правителей разных рангов в кремлёвской стене: дань смерти у всех религий и разных государственных форм при-мерно одинакова.
      ...И эти барельефные плитки пригодились бы Кирьяну Егоровичу для личного музея; и свободное место в багажнике есть. Да вот, не подойти к Фрауэнкирхе: закрыто молельно-культурное заведение на ремонт, точка. Плачут, страдают, смеются контрольной закупкой - скорбью скучающие ржавоквадратные гвоздики, свинцовые фингалы шплинтов и межкирпичные арматурины - рвущая гроза хулиганов: хотят они попасть в Угадайгород на домашнее бьеннале волосатика Кирьяна Его-ровича Туземского, собирателя дешёвых обыкновенностей.
      ...Путешественников проходят мимо совсем уж крошечной щели между домов. Не такая уж большая щёлочка.
      ...Они могут проголосовать лишь бытовым кошмаром. Вкусная кол-баса, сразу видно что. Цены! Исключительная, упругая. Чувствуется, что китайская. У нас в России один, пять и шесть. Мы не рекламируем, мы лидируем. Исключительно в интересах. Рюрик, Рерих. Потерянная пыль Блаватской.
      - Стоп! Глянь, Порфирий, - и это тоже улица.
      Улицу окаймляют с одной стороны передвижной и одинокий мусор-ный контейнер на колёсиках, забытый муниципальными служащими, с другой - стеклянный край магазина. Из полированной витрины на ко-ленках и стоя выглядывают манекены. Яйцеобразные и безносые их го-ловы, баваро-сосисочные ручки и ножки сделаны из полупрозрачного, зеленоватого порфирита или китайского каучукового заменителя. Тут не угадать: китайцы мастера подделок. Вымочено в ледяной воде.
      ...Пока готовится заварка, такой вы не видели. Солёные овощи. Не справились с организмом. Это не литровый бокал по цене половины? Пьянь - откровения. Все отдыхают. Забыли уже кто пригласил. Кофе, сухие сливки в жареную картошку запихать. На медленном огне. Я так делал. Хороший опыт с апельсинами. Кожурки не выкидываю. Двадцать - двадцати минут. Теперь попробуем на ... До... осталось буквально... Аромат не передать на камеру.... Для нас. Аппетитно. 100% попадания в зрителя, не заинтересованного в дешёвой колбасе. Зависимость сверху.
      
      ***
      
      В конце тенистой щели вновь взметнулась ввысь махина Фрауэн-кирхе. Идолица Германии. Мифическая стройка. А тут уже вроде бы без ограды. И Бим кинулся в щель обороны, чтобы поглазеть вблизи. По-спешат на помощь кланы. Наши не поймут. Кашель, кашель русских издалека раздражает строителей. И они морщатся, показывают пальца-ми: сюда входа нет, прибъёт кран.
      Девки - малолетки тоже кучкуют в щели. Совсем рядом - рукой до-стать почти. Одна, по-видимому, афроевропейка, ливийка что - ли, три других явно местного генезиса и вероисповедания. Хотя скорей, эти многонациональные детки ни в традиционного бога, ни в черта, ни в дьявола не веруют. Они смотрят плазменный телевизор и верят в тридэшных японских дьяволов - лацедонов и каппе, в Яманеков с горя-щими огневой страстью глазами, с встроенными в пасть огнемётами и ясными как у младенца лазоревыми глазищами без зрачков. Верят они в мультипликационных небесных победителей, - это влюбленная парочка японских синонимов Барби и её возлюбленного Кена - Отаку и Мангака. А особо верят и поклоняются девочки мировой, придуманной за рамка-ми Библии нечисти: упырям, вурдалакам и уродам, взлелеянным совре-менными знаниями и извращенными умами - то зомби. В знак доверия сим лицам носят малолетки на майках странные по смыслу пентаграм-мы. И пляшут пирры на школьном дворе.
      Ладно, хоть, не свастики, не π...ды, не х...и. Ладно! Не всё чему учат в школе - правда. Не всё, что знают школьники поверх программы, есть зэр гут, то бишь очень хорошо.
      Слепо верят девчурки Стивену Кингу и любят Бреда Пита в роли вампира, который вещает им с экрана сладчайшим голосом, обнажая аккуратненькие котеночьи клыки, начищенные колгейтом: - Девочка, ты полюбила вампира, и сейчас я выпью твою кровь - га-а-а! Или пользуй лакалют и колгейт, не то твои молочные зубки заболеют кариесом.
      - Да, - говорят скромные девочки, раздвигая ножки и разворачива-ясь задом: боимся колгейта и лакалюта, лучше первое, что вы сказали. Только сделайте это поскорее, куртуазный герой, пожалуйста, а то нам скоро домой. И не откажи в любезности, не лишайте меня пока невинно-сти, лучше полюбите мою попку. Будто Брэд Пит не знает, что невинно-стью там уже с двенадцати не пахнет.
      Хихикают чего-то. Одна из них в коротких по коленки секондхен-довских штанишках вперила в Бима пристальный взгляд и засмеялась пуще.
      Бим в это время приметил стоящий неподалёку крестик. Он вспом-нил наложенную им самому на себя повинну. Крестится Бим не на шут-ку самозабвенно - любо-дорого всякому любознайке посмотреть, а набожному страннику велено позавидовать. Когда у него не получается по канону - он перекрещивается по-новому, отмахиваясь от ошибки как от невыученного урока: "Господи, прости. Царица небесная, спаси и сохрани".
      Выговаривая защитные слова, он лупит себя нещадно в лоб: "и от-выкли мы, господи, от твоей науки за треклятой католической заграни-цей. Прости, господи, подзабыл, господи, исправлюсь, слово даю", - и даёт отмашку от плеча до самой земли.
      Кирьян Егорович, отвлёкшись на просмотр девчачей группировки, пришёл в себя. Это другая программа. Не предусмотренная. Сегодня не прокопчёная до готовности: с неё ничто не станет колом. Извините. По-забыв про гвозди во Фрауэнкирхе, он дёргает Бима за короткий рукав - пошли, мол, далее - у нас с тобой сейчас второй акт нашей лучшей пес-ни о Мюнхене. E7AmG7GCFGCFG7C. Злорово!
      - Ща! Чего они все на меня смотрят, - шипит Бим, - не видели, как молятся православные? Стандарты безопасности. Свиные. Чего они ал-чут, не будучи академичками? Вся наша история до Карамзина - сплошь немецкая выдумка на катькин заказ. Заботилась о праправнуках. Сумароков был против такой нашей по-немецки истории. Ломоносов орал на царя. Они живут по старой выдумке. Исторический мираж. Не согласуется никак.
      - Я так думаю... - резонно и небезосновательно отвечает Кирьян Егорович... - им твоё моление по-ху-ю. Они тебя делят. У них щас мод-но с пожилыми трахаться. У нас четыре немецких образца. Визуальных. Грудинка, бёдрышки, курячие ножки, юбочки. Что ещё: сахар, моло-дость, сиськи - прыщики. Ответь, что не соответствует DINу?
      - Как это? - спрашивает, будто невинный Бим, а сам обрадовался пахнувшей извращением теме. - Мартынов, что тут происходит? - Я на районных соревнованиях по быстрому сексу кубок забрал.
      - А вот так. Платят тебе денюжку, снимают с Вас штанишки с тру-сишками, перевязывают, что надо, верёвочкой, и вперед с песнями по жизни, по очереди. Ещё и ротик Ваш попользуют. Они начинают спо-собности свои терять. Ароматы.... двести пятдесят грамм на кило про-дукта. Шваль, гордая как палка сервелата. Не достаточно ГУГЛа. Спасибо за информацию. Тонкие кишки. Яблони, абрикосы, конкурсанты конкурсантны. Сыр и макдональдс. Мы оченнь счастливы, и только сейчас говорим об этом с вами. Родился сыночек. Другая ин-формация сразу сейчас. Музыка, музыка. Леди Гагу съела цветная революция. Скрути медали, пока не отобрали. Что это, снова велосипеды? Девочки задирают ножки? Ой-ёй, как весело. Половина без трусов, или не верь своим глазам. Первооткрыватели, больше ни слова. Слоганы в силе исключительно сильнейшие. Талантливые участники. Маневрировать просто.
      - Ой, - говорит Бим, - ещё и денежку платят? На музыку Квин? Мо-лодежь? И мальчики? И девочки?
      - Соответствуют требованиям безопасности.
      ...Мясозавод. Мясовзолей. Чавкаем попкорном в один момент, тут и начинается, Во она интрига, программа в теме. Тему сочиняют десятки. Толстый, толстый слой. Чем они питаются? Макдональдс завтра легче на подъём. Мир мечтает. Тысячи выдумщиков. Убийство слушателей. К нам прилетают лучшие. Мы делаем контрольную закупку. Пять миллио-нов рублей за десять минут. Рекламный ход. Звоните. Москва-Мюнхен. Звонит по другому номеру. Квартира другая. Настраивает на хорошую работу. Зарплата ваша пятьдесят пять тысяч. Ого. Нормалёк. Подведём итоги. Три миллиона четыреста. Четыре придётся отдать. Элемент типа Аб-Мани'. Банк ничего не заподозрит. Два процента в один день. Верни-те тридцать пять миллионов долларов. Вы столько успели наворовать
      - А хуля! Анастасия так же прожила. Она решила оставить чужого ребёнка. Устала ждать своего. Так и случилось. И тут, заметь, так же. Количество разводов не в норме. Материнский инстинкт к тридцати го-дам. А мужчина должен понимать. Представляешь, как здорово не пере-борщить. Ещё и негры. Ещё и турки. Наследники белых - вот цель какая Германии должна бы.
      Не слушает Егорыча Бим.
      - Ой, как я хочу, - мечтает Бим совсем о другом, о забытом, - и ушки попользуют?
      - И ушки и подмышки. Волосатенькие. Чем запашистее - тем лучше. Ты просто экстра-клиент! Экстра-бомж. Вышак! Слаще тебя нету в этом городе. Женственности тут мало. Вместо одежды голь, на члене вязанная шапочка.
      - Да им же по двенадцать, - вдруг смекает Бим, когда чуть отошли.
      - Ну и что. Самое время, - утверждает просвещённый Кирьян Его-рович - старый пакостник и плут, каких поискать.
      - Они ещё любят чёрненьких и мулатиков разных, - добавляет он под занавес. Мода, бля! Спорт в сексе - вот нынешняя техника молодё-жи!
      
      ***
      
      А тот, кто с песней по жизни шагает ... (По дороге дохнет моё зверьё. Я бы мог подойти ему помочь. Позвонить ноль-три, попросить спасти, со спокойной совестью лёг бы спать. Докурю бычок, заскрипит сверчок. Это значит завтра опять вставать. Куда-то идти, о чём-то петь, И при этом весело понимать, что всё уже просрано. Понимать, что всё уже съедено)... тот никогда и нигде не пропадёт. Вот и идут Бим с Егорычем не торопясь, попевая русско-немецкие марши, в направлении Петерскирхе что на Мариенплатц.
      А навстречу им как в сказке является сувенирный киоск.
      Там внутри стикеры, разнополюсные штучки-дрючки, прилипалки на холодильник, значки на грудь с иголками, прижималками и завинтка-ми.
      Треплются на слабом ветерке флажки и стяги, тряпицы разные мох-натые, кистястые, непонятного назначения. Крупные и махонькие, сред-ние и государственные, фановские и баварские, клубные и празднич-ные, трёхлепестковые и прямые, треугольные, для Октоберфеста, Хэлло-уина и прочая, и другая, и всякая остальная.
      Бим-железка, словно заворожённый магнитным полюсом он прилип к киоску; общупал всё, что можно ощупать снаружи. Мало! - Откройте дверь, - кричит, - я внутри посмотрю.
      - Не положено!
      - Мне срочно надо в ваш интерьер.
      - Нельзя. Найн, нихт.
      Сунул голову в оконце, застрял на вылазе и заинтриговал фэркау-ферщицу долготой бороды. Итогом торгово-любовной интрижки оказа-лась покупка двух немецких национальных среднего ростика трёхцвет-ных флажков с чёрным орлом. Кирьян Егорыч обезьянничать не стал: решил посмотреть, может где-нибудь встретится ему что-нибудь по-лучше, чем чёрный орёл, напомнивший ему яркую войну с его убитыми предками.
      - Ну что, удовлетворился? - спрашивает он Бима, который вставил один флажок в верхний карман жилетки и на время превратился в подо-зрительного вида полунемца - полубомжа. А у второго флажка он обло-мал конец палки, скрутил и вставил по диагонали в угол сумаря. Иначе бы не вошло.
      - А ты как думаешь? - гордо осведомляется Бим, - теперь я герман-ский Мэн... Людвиг Ван Бетховен. Похож? Похож Теперь мне всё можно. "Шпрэхен зи дойч" могу спрашивать хоть у кого. Могу музыку немецкую спеть: "Ла-ла-ла". Могу на флейте, могу голосом.
      - У музыки национальности нет, - говорит Егорыч. А он свою наци-ональность менять не хочет. За это миллион не дадут. - Глянь-ка, Вань - Бетховен, видишь, инвалид с коляской едет? Так вот он к тому лифту едет. Специальный лифт: прямо в метро спускается. Я на этом лифте катался в прошлый раз. Метро трёхэтажное.
      - Ну, ни дать, ну ни взять! Как это трёхэтажное? А здоровому чело-веку можно прокатиться? Я прикинусь... Этим... Маломобильным насе-лением... если что, - говорит Бим, хихикнув не зря.
      Голос его тотчас же изменился, стал старушачьим. Бим захромал, застонал. Согнувшись и заложив левую руку за поясницу прошёлся окрест Кирьяна Егоровича.
      Кирьяну Егоровичу, чтобы не потерять Бима из виду (тот мог исчез-нуть в любой момент, например провалиться в метро), тоже пришлось развернуться на триста шестьдесят.
      - Похож! - Кирьян Егорович реально оценил артистизм Бима. - Ну, ты, блинЪ, Станиславского заткнулЪ! Тады уж прокатись, коли приспи-чило. Заслужил.
      Бим увалился вниз-вверх в стеклянной кабинке, пронзив своим рус-ским телом тротуар и все этажи. К чести сказать, не сумел даже заблу-диться.
      Скромный инвалид с сопровожлающим его пожилым бой-мальчиком вежливо подождали, пока за Бимом закроется дверь, и по-честному дождались его возвращения.
      - Не стали рисковать, - подумал Кирьян Егорович, - всё-таки видос у моего товарища вроде бы и Федот, да не тот.
      - Кирюха, - завопил Порфирий, как только выскочил из кабинки, - а чего мы забыли?!
      - Чего забыли?
      - Угадай с трёх раз?
      - Не понимайт! - задумался Кирьян Егорович и притулил умную свою головушку вбок. - Нихт ферштее, - вспомнил он немецкие слова.
      - Пиво пить - вот что! В этом, как его Хоф...хоф... ну где Гитлер ещё...
      - ...брокгаузе... блинхаузе, - так закончил фразу Егорыч. Сейчас найдём. Надо нам примерно туда ходить. Рано или поздно дойдём.
      - Лучше рано, чем поздно. Я в этом штадте ничего не понимаю.
      - Левое плечо вперёд и шаго-о-м марш!
      И пожалел, что отдал навигатор Ксан Иванычу. Сейчас бы они с Би-мом всех русских с немцами уделали и заняли лучшие места партера. - Отставить хромать!
      - Слушаюсь.
      Приказ есть приказ. Курьёзничает в солдатской стойке Бим. Теперь он похож на Швейка, только на худого и небритого. Руку Порфирий предусмотрительно приложил к голове по-американски поперёк лба. Мог бы выбросить вперёд по-фашистски. Но за такой хайль тут можно огрестись.
      - Веди, командор.
      Прежде чем двинуться дальше, несмотря на бимовскую пивжажду, друзья пошастали по Мариенплатц (путевождение не забыто), погляде-ли на Новую Ратушу немеряной красоты, построенную в стиле неоготи-ки, сложенную из раковистого известняка и украшенную грубоватыми по манере скульптурками и узорами из слабоотёсаного камня.
      Удалось. Правда, издали. Послушать колокольный звон .
      - В Праге звон звоньше, - клеит Порфирий ярлык на главную мюн-хенскую гордость.
      Кирьян Егорович влюлён в Новую Ратушу не на шутку. - Зато тут старые развалюшки посносили, - заявляет он обиженно. - Целый квар-тал тут убабахали, двадцать четыре дома.
      - Ты их видел что ли, - отмахнулся Бим. - Вот и зря снесли, есте-ственную среду нарушили. Может хорошие домики были. Жили-жили добрые бюргеры, р-раз и снесли их. Не фига себе радость. А эта, - ма-шет Бим в сторону крыши, - таковска махина, громадьё, бля. Всю пло-щадь раздавили. Не было раньше здешнего градосовета. Я бы им!
      Грозит Бим кулачищем какому-то герцогу, который удушил собо-ром такую красивую площадь.
      Поглазели Бим с Кирьяном Егоровичем повнимательней на статуэт-ки князей, герцогов и святых великомучеников, расставленные по всему фасаду. Отметили горгулий и химер всяческих на карнизах. Вроде бы всё красиво. Неоготика! Чего от неё худого ждать? Батька Гауди, прав-да, сделал в Барселоне не хуже. Но там до сих пор стройка, а тут - вот она, стоит, зараза. Радует человечий призор уж лет двести.
      Все-таки смягчает первоначальную оценку Бим: "А, в общем, ниче-го, на тройку сделано", - говорит он. - На твердый трояк... Вот уж шнапса-то на открытии было выпито. Поди, ещё желтки-белки в фун-даменте лежат, может косточки для крепкости.
      Сфотались у золотой статуи Девы Марии - святой заступницы Баварии с четырьмя ребячьими фигурками по краям, которые измывают-ся над крылатыми змиями, обозначающими четырёх апологетов зла: чумы, войны, голода и ереси.
      - И евреев, - добавляет Бим к оглашённому. - Пойду-ка я к фон-танчику. Что-то обсох я весь. Заодно фишей (рыб значит) посмотрю.
      - Вообще тут смотреть всего - не пересмотреть, - заявляет Кирьян Егорович, которому и четыре года назад не удалось толком освидетель-ствовать всё - всё дела да дела. Ни разу не зашел он ни в один из музеев, которыми напичкана Мариенплатц и окружающие его кварталы. Но музей под открытым небом просто замечателен. Не расстроился тогда Кирьян, не расстроится и сейчас.
      - Только ты через фонтан не прыгай, - таинственно заявил Кирьян Егорович, когда Бим прикорнул на корточках в тени Фишенбруннера.
      На бортах фонтана высечены барельефы коровёнок, бычков, мясни-ков с топорами, разделывающих туши бедных скотинок. Сверху на стол-бике - самая главная фигура припухшей (протухшей от жары, от пива?) рыбы. Вокруг рыбины - медные чуваки, одетые в шкуры поверх штанов, почём зря поливающие фонтан из металлических сосудов с ручками. Сосуды напоминают большие пивные кружки. Связи рыбной темы с мясниками и пивом Кирьян не понял. Вернее, отложил постижение за-гадки до родины. Не понимают этого, наверно, и историки Мюнхена.
      - А что?
      - А тут только мясники через фонтан прыгают в свои профессио-нальные дни. Ну, типа Дня Строителей, только для мясников.
      - Не фига у них мяснички, прям Гулливеры в стране лилипутов - говорит Бим, оценив грандиозность немалой по величине архитектур-ной формы, которую не только перескочить невозможно, а даже залезть на край непросто. А если вдруг захочется свесить ножки и ими побол-тать в воде или по воздуху, то надо иметь крылья или лестницу.
      Молодежи у Фишенбруннера собралось немеряно.
      Все в ожидании личного рандеву. Посматривают на часики и выис-кивают своих по сторонам. Бим им в тягость: сидел под ногами, мешался бомжовым видом.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.9 ТЕНЬ СЕЛИФАНИЯ В САЛОНЧИКЕ НА ОРЛАНДЛШТРАССЕ
      
      И встал печальный Крокодил
      и медленно заговорил:
      - Узнайте, милые друзья,
      потрясена душа моя,
      я столько горя видел там,
      что даже ты, Гиппопотам,
      и то завыл бы, как щенок,
      когда б его увидеть мог.
      Там наши братья, как в аду,
      в зоологическом саду.
      
      "К.Чуковский, Крокодил"
      
      Теги иллюстрации:
      Шумная торговля в салоне сувениров, Адель, картинка Селифана
      
      I
      
      - оспода россияне, если вы про лучшие сувениры в Мюнхене, так это вон туда, - сказал на сильно искорёженном русском подошедший человек в маске Левиафана, в зелёной шляпе с пером. В руке лопата. За ухом авторучка. За пазухой книжка. Книжка попахива-ет помойкой. От помойки несёт одеколоном. Каков джентльмен! Неподалёку его коллеги с лопатами, косами и тачками. В тачках муляжи кур и свиней. Хрю-хрю, ко-ко-ко. Живые, вот так номер. Ошибка номер один.
      - А ваш Хофброй находится несколько дальше, чем мы тут. Идите туда. Потом направо в первый проулок. - Ага. Понято. Спасибо. Откуда вы знаете русский, мил-человек? А зачем милбабушке такие зубдтки? - А все русские так. - А вы против? - Нет. - Ну и вот, чопайте и попадёте куда надо.
      У Левиафана лопата и авторучка, зубастый еблон, а у наших только фотоаппараты и два флажка на двоих, оба у Бима. Седые власёшки и минимум мышц. Wordом, извините, Словом спорить бесполезно. Даже Зло'ворд не срифмует мышцы и заграницы. Хоть и на "цы". А "двоих" не скрестить в очереди с "выви'х". Потому тут прозда. Против прозды не подпрёшь.
      Ошибка номер два:
      
      Прозда плевгко подтдстроидтсца под правтду, а стишокнхед сто-унхенджто подстроиваеца под кондиштцы, наплюяв на позуэтическую брававду.
      
      (- Поверить? - Поверим! Где наша не пропадала). Читаем дальше, гражданы.
      - Доннер веттер! (доннер вкусен, это быстрожаренное тесто с мясом, веттер - типа махонькой, чёртовски славный буранчик) - У вас ширин-ка! - Шляпу, шляпу! - Хвосддт спрячьте, - кричали в толпе осклаблен-ных плешенью долговой обиды. Они сгрудзили тачки будто в оборон-ный позиции. Приинтригнулись и тестно прижались вдруг вдружку как второсортные куры-лесбиянки под Новый год, озарённые лезвием се-кирбашки.
      И будто они люди, а не крокодилы, не куропатицы, а щёлкалы при том людармоецкие. Странное сборище. Венецианский карнавал что ли в Мюнхен приехал?
      - Имею членство Клуба Кинопутешественников и шортлист первого места, - кланялся зелёнопёрый. Шептал сам себе: "Догнал! Не на того напали карты мне путать".
      - У вас от ширинки лопасть отпала! Шляпу отдай! Деньги назад! Донер! Ветер! Чёрт тебя! Чур, чур! - кричали ему. И абверетничали, и эсэсничали: "Это он, тот, что вчера..."
      - Плевать я на вас хотел. Шляпа теперь моя. Не суетитесь, мюнхер-цы. Дня на три. И не вздумайте звать полицию. Хуже будет. (Мама моя дорогая! Как эти фашисты все надоели. Шляпки в долг не дадут. Вот стих тебе шлю).
      
      
      
      И бу'дтоб немку'ры
      укрще'й не жуя'т,
      аза'литы пбло'шки
      сплайнд самый обре'з,
      немецкий спектльту'х им
      не схват и не брат,
      он может скуря'ми,
      а может ист бес.
      
      Их бин голубой
      ихбана'нит проце'сс,
      мол он не принцесса,
      но любит инцесс,
      сам может с подтхмы'лком,
      ссумо'жит взбрять врот,
      ихби'нит, зизи'ндит,
      шикльгру'бит фолькро'д,
      
      что лесби и по'рны
      достали его,
      шефку'ры ан арбайт
      еблу'т самого',
      что он не сверло'чь,
      штоп фуга'чить гранит,
      вам руссишэ швайн
      инвкуря'тник спешит,
      
      воркует, мечтя'
      дойчкуре'й подтыпта'ть,
      отпро'боваф бира
      ундщте'ц отбхлеба'ть,
      вайсфю'рст оборжа'ет,
      швайнса'ло он трест,
      гундо'сит блумэ'нов,
      ундгро'бит инцест.
      
      Потопчет шонси'во,
      евре'нюжек даст,
      ихбо'гу руся'чим
      спокло'ном воздаст.
      Он руссиш, он добрый,
      почти Херхуй Вим,
      краси'во захо'лит,
      а звать вроде Бим.
      
      И куры донжу'ну:
      - Такой нам нужо'н,
      пусть даже блямблё'й
      и алко'й заражё'н.
      Гхолодный, босой,
      что полу'жам ходи'л.
      (Плювал в лиафа'н
      Корчукне'й Граждани'л).
      
      Щчтеца'ми нако'рмим,
      найдём ни'будь-где
      бусть бо'рон боро'шит пся
      в бес-борозде'.
      Зарежем блуйдмэ'на,
      один он, нас рать,
      Как жить без Ru точки?
      Ити дойча мать!
      
      "Увсёкак Неулюдей"
      
      Господа русские не догнали с разговоров ни чёрта, ни вертера юных страданий. Слабы дойчем. Улюлюком болезненно сопровождаемы. Они поворачивают в указанное Зелёным Пером место.
      - Маска чёт знакомая... у этого, - сказал Кирьян Егорович. - Крен-дель "Загадка" фабрики "Рот-фронт". Прёт за нами и прёт. Шпионит, блин! Вырядился и думает мы не видим зачем маскарадец. Да тьфу его!
      - Не знаю, не знаю, - уклончиво отвечал Бим. Лицо его забородело нетопырем, горестно отвисла челюсть, искривился зуб в сторону улицы и обозначилась в челюстях дверца, через которую дымить хорошо. - Нет вроде такой фабрики щас. Курить трубку хочу! Сядем, Кирюха, мне плохеет и тошнеет. Сунь мне чем-нибудь в зубы.
      Кряхтенье. Корточки. Руки в асфальт. - Аспирин есть?
      - Откуда!
      - От верблюда.
      - Телефон читал?
      - Было в детстве.
      - А крокодил тем временем Петроград штурмовал.
      - Это было до того.
      - Ещё Лялю помню.
      - А я Васю с Крупской.
      - Чё дама делала?
      - Детей защищала от Чуковского, вот чё.
      - И не посадила?
      - Пошёл ты в зад.
      - А я их зоосад в Питере помню. Меня доча водила.
      - А в Ильичовый музей?
      - В Питере, говорю, был. Помню, всё помню, - пригрозил кому-то Бим.
      (Ну и помни себе). - Что-то тут не так, - подумал Кирьян Егорович, - Бим в детство впадает. Точно вчера перепил.
      И тут же трубка его, для Бима выпавши, застряла в ливнёвой решёт-ке. - Погодь, я щас. Пивом опохмелись пока.
      - Дак дай!
      - Забыл что ли дома?
      - Где пиво? Нетути пива, и дома нетути. - Бим скрючился до земли, развёл руки (чуть не упав) и поднял щебло к небу. Защемило ему про-шлые фразы. - А, это, спири'н у тебя е?
      - Е на хуе. Ты спрашивал уже. В сувенирах купим.
      - Откуда в твоих сувенирах спири'н?
      Вопросом на вопрос. - А откуда в твоём музее сосиски?
      - Откелева ж мне знать! Хотел сильно.
      - А захоти аспирин в сувенирах.
      - Ну звини.
      - Те?
      - Те, те. Сколь ещё чопать?
      - Уж близко, а Германа всё нет.
      - Германца?
      - Ге'рмана, германца мать!
      - Ковырни герма'на орлом.
      - Чего?
      - Флажком, говорю, потыкай снизу.
      - Давай.
      Дали дедушке флажок. - Тише, дедушка, не плачь, не уронишь в речку...
      Трубку! Уже уронил и спасает.
      - Ну как?
      - Ковыряю уже, не видишь, заело! Ща отломится, так покуришь... с чашечки... Ха-ха-ха через слёзы жалости, ибо трубка лучшая в коллек-ции.
      - Ну-ну...А знаешь анекдот: идёт лягушонок, а за ним крокодил, чоп-чоп, чоп-чоп. Знаешь?
      - Нет. Отвали.
      - Ну дак рассердился лягушонок и вывернул крокодила наизнанку. Вспомнил?
      - Отвяжись!
      - Идёт дальше, а за ним поч-поч, поч-поч! Понял что-нибудь?
      - Ха-ха-ха.
      - Ах-ах-ах!
      - Ну ты мудило, Порфирий! Ребёнок в тебе утробой загублен.
      - Сам то лучше, писака хренов?
      И тут: "ПОЧ !!!" Отскочила трубка от решётки ливневой как пуго-вица от стиральной доски Бимовской прабабушки.
      Так немецкий флаг спас Биму здоровье.
      
      ***
      
      Первая указанная цель (сувениры, пиво подождёт) находится на полдороге в Хофброй.
      
      ***
      II
      Место действия:
      
      
      Сувенирный на три четверти и на четверть антикварный бутик.
      Полусалон этот встроен в старинное четырёхэтажное здание.
      Снаружи здание нештяк. Как и всё тут нештяковое.
      Гиппопоталамус-физикус.
      Волчебный риал, почтачто приятный конверсглазу.
      Изнутри салон напоминает сумрачную, полусырую камеру-колодец.
      Сводчатый потолок растворяется в высоте.
      Редкие нервюры (нервюрища точнее)тонут в лёгком мраке
      экономичного, ой, освещения.
      
      
      Вкусно попахивает смолой и не совсем симпатично ацетатом вы-сохшей секунды. В салоне, несмотря на его миниатюрность, всякой ви-димо всячины невидимо. От испода и до свода. Свисают лески, паутинки их съедены темнотой, внизу блеск, на которых веточками и листышками растут штучно-дрючные подарочки никому не нужные. Тут и выхухо-ленный отчучелок воробья, дельфинобруч, застрявший в квадролечко некатанное, лесбоневеста кухо'льчата, хру'здаль бойкий люстря'но-фарфоровый с росписями в миниатюре 1:10. Тут и хвосток надувной с зубами для детского задоприцепления работы скунст-мастера с кароти-ной. Будто детского бэ-э-э хочется Биму срыгнуть с такой ба-варляпоты.
       - Как будто их надо с завязанными глазами ножницами срезать, - вспомнил Полутуземский новогоднюю игру.
      - Я помню. Я могу, - сказал Бим. - Ножницу мне токо сильно взрос-лую дай. В детскую уже пальца'ми не влезу (средний распух, а безымян-ный крив). Вот посмотри.
      - Да знаю я, знаю, не воображай гордости, себе не пожелаю такого.
      На звонок колокольчика из резной двери с цветными стеклышками, спрятанной за свесившимися географическими картами, выходит запоз-дало, - этого отреза времени умельцу хватило бы, чтобы урвать со сто-ла что-нибудь типа полкассы и вышмыгнуть... Словом, выходит на вид энергетичная, по факту несуетная, расчётливо музицирующая балетны-ми телопередвижениями миниатюрно-респектабельная мадама. Она неопределенного возраста, возраст украшен стройными ножками в несо-размерно тёмных, в манекенную обтяжку, чулках. Звать женщину Адель Вельсмахер.
      Адель сделана не из бронзы, как её копия на площади Виктуален-маркт, а из живого вещества.
      Адель похожа на вечную уборщицу в библиотеке манускриптов, но ресницы торчат щёточками от макс-фактора, что выдаёт её принадлеж-ность к более высокой специализации, нежели дешёвка - фэркауферщи-ца или даже если она хозяйка нимфилиала СувенирПодполПродакшна. Она неторопливо отставляет в сторонку ведёрко и щёточную запчасть швабры. Медленно, явно важнее интерно, вытянув руки, стягивает не новоделошные, а старинной работы (такова специфика заведения!) кау-чук. Совершает круговой променад у островного прилавка. На прилавке касса не первой шведкости.
      Как аптекарская, полутороста лет не меньше, - вспоминается К-у Е-у Стокгольмскую Хаупт Апхотеку, Ратушную площадь Таллина и площадь Рынок города Львов - всем аптекам по 3х100, итого 900, ого!)
      Складывает на стекло ровненькие, пухленькие ручки как у Зоеньки - все должны знать Зоеньку, так как весь мир читал, банан жуя, ЖУИ. Большие пальцы придерживают стекла точно обрамлённый край. Туло-вище истамбульски просибильно, с наглым выгибом вперёд. Поза гово-рит: смотрите, выбирайте, не торопясь покупайте, время есть, к заду не пристраивайтесь, не дам, климакс, устала половой жизнью, а вы счаст-ливчики, вы попали куда надо. А подспудно: никуда не денетесь, скоро распрощаетесь с частью кошелька, и лучше всего с той защёлкнутой замочком части, я вижу там свежие банкнотки. Я собираю такие прелестные жёлтенькие бумажонки на счастье себе.
      Торговля с любопытствующими великовозрастными пацанами-иностранцами, наверно русскими хлопчиками, - а какое ещё может быть сомнение при таких-то красных коммрожах, - началась.
      Для начала Кирьян Егорович попытался найти нужные ему предме-ты, ради которых он собственно и оказался за границей.
      - У нас нет кованых, но ржавых гвоздей, - вполне понятливила хо-зяйка, отталкивая улыбку досадливой дверцей бюро. - В Германии так не бывает. Вы не в Раше. - Ишь раззявилась. Летят из бюро налоговые бумажки. - Это поищите, если вам так надо, на платц Виктуаленмаркт. Там нештяковый рынок. А не хотите мебельных гвоздиков? Я вытащу мигом, клещики есть.
      - Зачем же мебель портить, - удивляется Кирьян Егорович. - Какая тётка хозяйственная, всё-то у неё под рукой. - Есть у вас колокольчики?
      Расстройство изобразилось на аделькином лице, каясь отсутствием ржавых кованых гвоздей. Как же: такой элементарщиной забыта попол-няемость продажных фишек! Колокольчики умолчала: не видишь что ли сам.
      - Угу, - сказал Кирьян Егорович, - запомним вашу блошиночку. Данкешоном благодарствую. - Может возьмёте центик в виде презента. - Не надо, не надо, что вы, русский мэн! - Возьмите, возьмите. - Спаси-бо, спасибо. Дайте фюнф евро и мы в расчёте за ваш презентик и мой ответик. Одесса, блядь! - Да возьмите, возьмите. - Данкэ, данкэ шон, шон, шон, пэн, пэн - отражается эхо в зеркале. Зеркало, зеркало на дру-гой стороне, двадцать Бимов и девятнадцать Кирьянов Егоровичей, по-тому что он не может видеть самого себя, а только отражения. И одна Аделька, волшебница, продавщица сказочных вещиц не отражается, она не простой человек. Следующая подосланная? Продаст ли она хоть одну волшебную вещицу. И наудачу: "Мадам, у вас есть в продаже аспирин? - Публика застыла. Бим вертит пальцем у виска: ты что, белены объелся? Проснись!
      Вопрос невероятно глуп. И ещё более невероятен ответ. - Конечно есть, у нас есть ВСЁ, что пожелаете, кроме ржавых гвоздей, которых самим не хватает, только синие, покрашенные сверху, у них пошла мо-да, а синие вы не просите! - И достаёт из шкатулочки А-С-П-И-Р-И-Н.
      - Ну вот!
      Бим в шоке. "Давай сюда. В пиво себе подсыплю. Только ты мне не говори. Пусть будет сюрприз". - Значит сильно захотел. Не врёшь. Захо-ти теперь миллион. - Пошёл ты. Просто совпадение. И не стал хотеть миллион. Он не в сказке, а всего лишь в Мюнхене, в реале. Есть такой город на карте и, не поверите, в жизни есть.
      Далее раскрываются многочисленные коробки, ящики; вещички пе-реставляются с места на место, каждому скарбу и продажному имуще-ству имеется своё объяснение и находится нужная похвала. Хозяйка по-началу пыталась что-то рассказать. Пока не поняла, что иностранец почти ни бельмеса не шпрехает или, притворяясь тупым, понимает только то, что ему нужно.
      - Берите, берите, не стесняйтесь, - объясняла она жестами, - ста-кан вам этот с ручкой не нужен, не биргарт у меня, он мой для принятия в грудь минералки, не стесняйтесь, ройте дальше: у меня только самое лучшее в этом распрекрасном городе исторического барахла.
      Кирьян Егорович выбрал несколько сувенирчиков и тут же оплакал их еврами. Вернулся к раскопкам.
      Второй этап.
      Он с головой погрузился в огромнейшие папки у стены, порылся там. Споткнулся об столик с разложенными на нём папочками поменьше.
      Круглый столик размещён с такими проходиками - щелями вокруг, что миновать его, не задев, никак не возможно.
      Кирьян Егорович взял верхнюю папку машинально. Стал изымать оттуда листы. В первую же минуту наткнулся на небольшой цайхнунг в серой паспарте и тут же застыл. Он побелел лицом прозрачно покрас-нело, розовым цветом стала сумма. Поискал глазами Бима. Тот занят своим. Кирьян Егорович рассматривал картинку под разными углами и с разных расстояний, для чего нацепил на нос очки. Снимал и снова наде-вал, смотрел в стёкла и в промеждужье. Он смотрел на рисуночек настолько безотрывно и порой так неподвижно, будто превратился в ледышку или рассматривал в экране мамзель Порну всю в бриллиантах и пупирсингах. Только капли пота, выступившие на его лбу, говорили о том, что ещё жив курилка, что не житель Арктиды, что не глупый пинг-вин утёсом робко жир экватор. Без размусолки ёжевидно, что он крайне заинтригован.
      Кирьян Егорович повернул картинку и принялся рассматривать обо-ротную сторону паспарты. На паспарте стоял порядковый номер, и был какой-то штамп. Был густо зачёркнутый долгий текст. В нём прогляды-валась неразвитая грудка русских букв. Вот те и на! Русь. Картинка-то - старая, ёпа мама, знакомая, подзабытая слегка! Было свежее пояснилово на англонемецком и швабском. Она, она подружка дней суровых, прямой потомок племянника Ламмы Гудзака.
      Он приглядывался к деталям картинки, и будто бы даже пытался сцарапать перечёрки ногтем. Селифан, Селифан вертелся на уме.
      Аделька неотрывно присматривала за его действиями. Она постуки-вала ладонью по стеклу, будто боясь, что этот неаккуратный посетитель спецнамерен попортить реликт. Озабочена. Чтобы посетитель понял её риск, звякнула ребром монеты. А когда Кирьян Егорович поднял глаза, вытащила откуда-то филигрань пальчика и погрозила шалостно, проказливо, желая его чтоль.
      Балует, алча евр. Заигрывает с ним: он Гельман, старается аж силой Сотбиса. По'боку затаривающегося мелкотнёй мазуриковидного Порфи-рия!
      Нет, нет, ничего. Он ничего такого не сделает, не беспокойтесь. Хо-рошо, хорошо, гут. Верю, продолжайте. Это хорошая картина. По-жалуй, возьму. Да-да-да, не торопитесь.
      Кирьян Егорович отчего-то вздохнул, потом шумно выдохнул. С ка-ким-то странным присвистом носа и томным сожалением души.
      Углядев цену вопроса, быстро как-то смяк - всем пополневшем тщедушностью телом. Не сразу попав в папку, помучавшись с вкладом, своё возвращать всегда жалко, вложил картинку на место положенного заплесневения. Поник взором. И Аделька стала не любимой им.
      Бим пока действовал самостоятельно по какому-то запутанному личному сценарию, выбирая крестобразное перемещение по простран-ству салона, трижды отодвигая Кирьяна Егоровича как мешающий предмет рода стульев со своего треклятого пути к счастью мешочника.
      - Что-то нарыл? - стрельнул Бим вопросом при очередном прибли-жении. - Что нарыл, покажь-ка!
      Кирьян Егорович смолчал и отодвинулся от Бима на максимум воз-можного.
      В результате мутных переговоров, похожих на беседу слепого с немым, перещупывания новодельной архаики и рытья по картонно-фанерным сусекам, наши друзья оказываются нагруженными кучей ба-рахольных сувениров. Родина съест их и даже поблагодарит за подарочную своевременность, за экстерьер холодильника, лацкана, кеп-ки, за сервис и прочий галантерейный вкус.
      В завершение страды Бим долго копается. Поторопившись (вспом-нилась пена Хофброя, она пузырит, но вечно ждать не станет), благопо-лучно выуживает из вороха самую наихудожественную и редкостную фотографию с жухловатым чёрно-пожелтелым изображением. Пошленькие вензеля вокруг чего-то внутри обозначают де самую-присамую мюнхенскую старину эпохи аж барокко. - Кирюха, чёт нашёл я Гречанке! - выкрикнул.
      Бим расходует на открытку последний евровый запас, нашедшийся в дальнем кармане, и уйму времени, потраченного на перевод с немецко-го на русский, и наизнанку. Всё! Кончен рыбий бал.
      Фрау-мадам Вельсмахер пробует на прощанье всучить Биму ма-ленький якобы старинный глобус и охотничий рожок в довесок. Она не забывает предложить игрушечный трёхколесный велосипед, на позоло-ченном оригинале которого объезжал детство самый последний бавар-ский герцог (19,97 евро - цифра точная). Предлагает деревянную бочку - копилку с бронзовыми обручами и затейливым краником (6 Е рублей). Суёт в руки фарфоровый бабский хоровод на краях тарелки (35 Е.р.). Даром отдаёт ради любви к России (всего-то за три тыщи местных копе-ечек) керамическую пепельницу с поливной сентиментальной барышней в спецнацнаряде, оседлавшей щит красавчика, военноначальника и главного исторического греховодника Генриха-Льва. За портретное сходство со Львом плюсом 2, за Генриха 2,5, за два в одном 0,5 Е.
      Волшебница, а не знает, что у Бима в кармане финансовая дырка.
      Бим на последние авантюры не клюёт. Он не ходячий тупер, а вчера выпивший мэн, не пропивший за ночь ни грамма эстетической совести.
      - Не годится, - говорит он, - мы не бедняки, нам надо вот... изящно чтобы было всё, круто. Не халяву. Мы - волосатые. Дезигн. Архитекто-ры. Понимэ? Мы разбираемся во всём этом дерьме. Аллес. Понимаете? Хватит. Благодарим.
      Нет, Адель не понимает. Просто из их вежливости кивает головой.
      - Пиzдец. Не понимает ни х...я, - обратился Бим к ушам Кирьяна Егоровича, невзирая на наличие такой же активной предметности у дру-гих.
      А покупатели давно уже перестали интересоваться покупками. Они уже не покупатели, а зрители. Они устремили взоры на странных и ред-костно бородатых, пестрее пёстрых в одеянии клоунов. Они внимают перепалке. Хорошая частная постановка. Юмор без границ. Ах какая ловкая эта Адель, чего только не выдумает чтобы привлечь клиентуру!
      - Можно свободно материться, - расшифровывает Бим своё преди-словие. И загибает такой мат, такой этажности и красоты слога, кото-рый редко услышишь не только в Угадае, а во всей критической полемике России.
      В Германии такого отборно художественного мата не слышали со времён войны.
      Кирьян на "πzдеце" вздрогнул, на "х...е" отвернулся в сторонку. Он не хотел знать этого человека и готов был побриться ради того, чтобы не походить на себя в роли товарища этого матершинника и проходим-ца, каких поискать. Но это ещё не всё.
      Бим отоварил покупателей тирадой убодоя, гопника, обрыгана, упо-требился ещё и ещё, каждый раз хлеще, хлёстче, физдатей предыдущего.
      Кирьяну Егоровичу пришлось собрать в кулак все свои сильные дрыгающиеся внутренности. Он готов был кататься в обнимку с соб-ственным смехом по всему полу до самого утра.
      - У нас такого добра у самих завались, - продолжал мотивировать Бим несуразность аделькиных коммерц-предложений и продолжал ма-неврировать по салону, бестолком щупая всё подряд.
      Кирьян Егорович надрывал брюшину.
      Бим надувал щёки, окроплял товары слюнями, прыскал слёзой, смешил Кирьяна Егоровича будто со сцены потешечного шапито. В ша-пито иной раз не только шест, но и у людей падает кумпол.
      - У него (Бим указывает на Кирьяна) - коллэкшен колоколчэнс е. (Бим добавляет корявости в голосе, чтобы выглядело иностранней): "Дзэн-дзинь. Полон дом огурцов. От верха до низу".
      - Пф-ф, - давится Кирьян Егорович издалека (причём тут огурцы).
      (У Довлатова так: "Отгадай, девочка, загадку: без окон, без дверей, полна горница людей. Девочка: тюрьма!")
      - Нет, все равно ни х...я с них толку.
      Бим поясняет ситуацию Кирьяну Егоровичу, который удалён на семь метров. Расстояние имеет значение:
      - Можно спокойно материться! - повторяет он только что приду-манную фишку расстояния.
      Следующая фраза, свиваясь спиралью, летала поверх голов. Смысл значения увеличивается. И вслед за ростом бессмыслицы растёт гром-кость.
      - Мы будто дома в универмаге ЦУМ, - уточняет он криком, - а тут даже лучше. Ау, слышишь?
      - Порфирьич! Заткнись, а! - утихомиривают крикуна. - Дамочка, второй раз спрашиваю, есть у вас колокольчики, чи нет?
      - Свободу русскому слову! - Крик диссидента в клетке. Конец скет-чу.
      Вот-вот принесут-с-кандальный звон.
      Порфирий привирает непонятно для кого, - кругом только немцы; ну баба какая-то ещё типа сербки или болгарки, с дочерью, спина безли-кого мужика с вертящимся затылком. Этому ничего не понятно, он ловил непривычные звуки, пытаясь хотя бы по интонации (fortissimo, горячо с напором) вникнуть в смысл. Болгаро-сербка то гневно хмурилась, то прыскала в старческий кулачок, боясь обнажить посеребрённые с ал-мазами челюсти. Возможное цензурой перевода отрывочно понимала.
      Бим продолжил стократно множить величину Кирьяновской коллек-ции. Не стесняясь наличествующего и рдеющего от стыда её владельца, ругается сапожником. Он шлёт ссылки в Кирьяна Егоровича, протыкая его удлинившимся как в мультике пальцем яманека-пересмешника.
      Русское договорённое инкогнито никогонетроганья рассыпается на глазах. Выперло капустнорусское гнильё. Щедрорусским говном на немецкой волне поднялась бескультурщина. Кому писать письма проте-ста? Провал России. Фиаско! Гол, гол, ещё гол! 0 - 10! Кобздец наипол-нейший, победа задом наиборот.
      - Сейчас полицая вызовут, - пугается Кирьян Егорович, - кончай дурить!
      - Мы вне закона! - издевается Порфирий.
      С чего-вот взял.
      - Как так можно безбожно врать и ругаться? - думает опунцовев-ший и одновременно восхищенный Бимовской наглостью Кирьян Его-рович. - Не мальчишка, не хулиганёр, не фантаст. Откуда столько срама и дерзости? Артист, блЪ, театра сатиры, КаВээН, клаб, блЪ, Камеди! Тридцать первый несуществующий пока Харатс Угадая, с вопреки веселящим порошком.
      - Порфирий Сергеевич, а, Порфирий Сергеевич, Нетотов, твою мать! - а сам Кирьян - воплощенный Бог Вежливости, - пойдем отсюда, а? - Хочешь, я сейчас на колени встану! - умоляет Бог Вежливости охальника Бима. Напрасно.
      - Ща, - говорит Бим, - я ещё не все рассмотрел. Мне ещё магнитик надо. А если устал, встань-вон на коленки за дверью, балдей и жди, жди, жди, жди. Пока я не приду. Тротуар уже нагрелся. Не в Сибири.
      Не ушел Егорович. Егорович выручает сейчас свою страну от прие-хавшего из России хамства, помогая Биму ориентироваться в салоне как только можно. Он галопирует туда - сюда, от витрин к переговорщикам. Переводя наспех кой-какие известные немецкие слова, от прилавка к коробкам. Лишь бы выманить отсюда первостепенного ворчуна и перво-статейного охалопохабника.
      В результате он забывает забрать с собой оплаченный и завернутый в целлофанэтилен колокольчик, недостача которого обнаружится уже гораздо позже и придаст расстройства - в далеком сибирском доме на Варочной-штрассе.
      Бим пытается рассчитаться (хотя бы частично) за набранный товар чешскими кронами и польскими злотыми. Нерезультативно. Хозяйка - не лох и не благотворительная организация.
      - Увы, это не годится, - говорит она вежливо, едва глянув на горсть монетного разношёрстья.
      Ушли русские покупатели. Слава богу! И тут же поплыли на выход остальные. - Куда вы, куда? - махала ручками Адель. Соблазнили бородами и песнями клиентуру, и тут же разрушили ей бизнес эти рус-ские.
      
      ***
      
      Буквально через минуту Адель Вельсмахер обнаружила в салоне оплаченную и забытую рыжебородым покупку. Она выбежала с ней за дверь. Но клоуны уже растворились.
      - Ну и хер с вами! - коротко и ёмко сказала Вельсмахер на чистом русском.
      Потом подошла к окну и, глядя через стекло, стала набирать номер в мобильнике.
      - Не купил, - коротко сказала она кому-то, - но явно заинтересовался. Особенно этот... - Адель назвала знакомое читателю имя. - Этого достаточно? Тогда несите вторую половину. Я буду вас ждать завтра у Карлстора в девять утра. У меня работа, вот почему. Да, и несите в крупных. Больше я с вами дел не имею. Вы меня подставили. Это вполне честные люди, хоть и хулиганьё интеллигентское. Револьвер отдам позже. Пусть пока у меня побудет. Почему в магазине всего три патрона? Можете объяснить? Чтобы самой застрелиться? Вы, батенька, подлец и обманщик, каких ещё поискать! А ещё фельдмаршал. Копия? Клон? Вы смеётесь! Между прочим, я не девочка, и нечего мне мозги пудрить. Ефрейтор вы тогда совсем, а не офицер.
      
      ***
      
      III
      
      - Эта фотка будет моей Маняше, что Гречанка. Она ох и любит от-крыточки. Теперь я из общака денег займу, - скромно уверил Бим.
      Кирьян Егорович промолчал. Лично он на общак никогда не поку-шался, даже и выдумать такого не мог; и не приворовывал, особенно, и, тем более, тогда, когда общество доверилось ему и отдало все до по-следней копейки общественные дензнаки. Разве что, если когда просчи-тывался. Калькулятора не было ни у кого. Отделить общие евры от сво-их личных иногда обозначало неразрешимую задачу. Особенно, если перестать записывать доходы, ...впрочем, какой, к чёрту, доходы... - только расходы учитывались, и немалые, выше плана. И даже не в каждый трезвый вечер. Были ли вообще трезвые вечера?
      
      ***
      
      - На пиво у меня уже не осталось. А не совсем дура вуйка , хоть и уборщица - добавил Бим, когда оба (тогда ещё) вышли из магазина.
      - Хозяйка это была, - поправил Кирьян Егорович.
      - Да ну? Во, бля! А я её за поломойку держал. А что, она с шваброй. Помощница, думал. А тормозила... Русского ни бельмэ. Переодетая суч-ка...
      
      ***
      
      - Ну вот, зато теперь вооружились полностью, - рассуждал Кирьян Егорович, - осталось хоть один гвоздик для меня найти. А тебе пивко.
      - Гвоздь подождёт... на блошинке твоей. Он железный, под навесом, дождь не заржавит его. Нет дождя. Сначала по пивку... - сердится Бим.
      - Вот чёрт его знает, Кирюха, - бормочет Бим по дороге. - И что-то вычисляет в уме. - Вроде всё не дорого, а когда много всего по мелочам, представляешь, бздюльки одни, а денег нет, как и не было. Ёк денюжкам. Я всю заначку прикончил.
      Хитёр бобёр. Сомневается в такой неприкрыто абсолютной честно-сти Порфирия Сергеича Кирьян Егорович. Пошмонать по его карманам милицейски тщательно, глядишь, и на пиво сыщется.
      - А на кой ты злотые с собой таскаешь, Порфирий Сергеич?
      - А мало ли. А вдруг моя Гречанка в Поляндию поедет, - отвечал Бим. А тут злотые. А вот они - родимые. А вотоньки! - и хлопал свои щуплые мужские груди, и чесал соски.
      
      ***
      
      - А слышь, Бим, - вкрадчиво и почти-что шёпотом затеял странную беседу Кирьян Егорович, - у меня тут кое-какое подозреньице закра-лось.
      - Ага.
      Не понял всей военной важности темы Бим. Он категорически настроился на пиво и мечтает: "Я бокал щас! И тут же ещё: хрясь, хрясь! С аспиринчиком. А там и посидеть можно спокойненько так, без суеты".
      Держи карман шире! Ещё дойти надо.
      - А я, между прочим, пока ты там в дурацкой пыли рылся, папки с картинками листал... - продолжал Кирьн Егорович.
      - Ну и что, что листал. Видел я эти папки - плакаты, куйнё-мойнё, и цены их видел. А сам-то ты не купил же ни хрена. Чего копался? Скряжничаете? На что копите, Пежа хотите в Париже купить? Или Краузер?
      - Крузер, дуралей. Не хотел я крузер. Дорогая просто картинка бы-ла. Совсем неподъёмная картинка... ценой фешенебельного ботинка с брюльными шнурками.
      - Туча там неподъёмных картинок, - поправил Бим. Он ускорил раз-валочку и направил стопы к пивному ларьку. Ларёк в трёхстах метрах.
      - А дело знаешь в чём? - не поддался Кирьян Егорович на увод темы в сторону пива.
      - Ну?
      - Я хотел одну купить. Прямо подмывало купить.
      - И почто не купил? Нравится, так покупай. Свои тратишь. Кха-кха.
      Бим вспомнил про свои кончающиеся евры и скончавшиеся быстрей обычного суточные. А ещё пива не принял.
      - Я там обнаружил рисунок Селифана, - сказал с каким-то возвы-шенно-трагическим пафосом Кирьян Егорович.
      - Вот, ёпть-то, - рассмеялся Порфирий, - что за зверь такой Сели-фан? Да ещё в Баварии. С русским именем, блЪ. Кучер Чичикова? Хоть понял сам, что сказал?
      - Не знаешь что ли Селифана?
      - А на хрена мне всё знать? Лишний мусор в голове.
      - А кто хвалился, что он ходячая энциклопедия? Не Вы ли это бы-ли? - Притворяется ехидной Кирьян Егорович и зацепляет Бима за самое живое.
      - Можно без кругалей? - сердится Бим, - что ты там такого нако-пал?
      - Короче говоря, в нашей родной Джории...
      - Хуля ж она стала родной?
      - Ладно. В нашей не родной, но очень близкой нам, смежной с нами Джории... Кстати, она внутри нашей епархии. Мы ей начальники.
      - Географически родной, - подчеркивал Бим, умаляя значение и Джории, и неизвестного ему Селифана. - Мы, блЪ, в Баварии, а не в Джории. Мне сейчас баварское пиво интересней. Джория, блЪ, от меня и так не убежит.
      - Какая, нах...й, разница, тебе не интересно? - совсем рассердился Кирьян Егорович. И враз стал конченым матершинником: "Пиво, пиво, блЪ! Зациклились (Бим зациклился, Кирьян Егорович скромней) на пиве. Скоро будем не из воды состоять, а из пива. Я совсем не об этом. Если не интересно, так я промолчу".
      - Кирюха, не обижайся, - я к красному словцу это. Трави дальше, если это для тебя интересно. Я их бин пивной человек и без этого пойла не могу просто жить. Меня трясёт без пива.
      - Для тебя станет интересно, если ты выслушаешь внимательно. Но я только тебе и по огромному секрету...
      - Ну!
      - Короче говоря, рядом с нашей родиной...
      - В Джории?
      - ...Ну да, в Джории, жил, значит, поживал один старикашка...
      - Помер, значит?
      - Типа того. Никто не знает, куда он подевался. Так вот он был ху-дожником...
      - Джорским?
      - Русский блин! Но жил блин в Джории...
      - Ну удивил! Творил, значит, говоришь? Никого что-то не припом-ню из джорских мазил. Парочку творцов (ехидно) знаю, так они там та-кого, блЪ, социализму натворили - хоть щас на свалку. Все эти полотна, блЪ! Загубили. Квадратные километры. Холста!!! А его люди ткали.
      Бим энергично забросил сумку на спину. Теперь драгоценный немецкий флажок оказался у него под мышкой.
      - Зря ты так. Селифан этот - всемирно знаменитый. Он столько по-наделал всего...
      - Что только ты его и запомнил. А остальные нет. Ха-ха.
      - Порфирич, Бимушка ты моя драгоценнейшая, послушник ты наш...
      - Послушник, ой какой послушник. С епитимьей послушник. Сам наложи'л. - Бима греют ласковые кирьяновские слова и собственные славянисто-религиозные выражения. В этой области Порфирий Сергее-вич считает себя большим мастером: "Послушание это труд, а труд это молитва".
      И бил кресты челом и крестом по челу. Крест делал из пальцев. Крест вышел крив и богохулен, будто в кривом насквозь эйнштейновом пространстве, будто чёрт его перевернул и всё кругом запахло католическим.
      Кирьян Егорович к неистовствам привык, его больше интересует грамота:
      - Ударение поправьте в "наложи'л" на "нало'жил". Или сказал бы просто без искажений: "насрал".
      - Неправильный ответ, прости этого неразумного мэна, господи.
      - Ха-ха! Пхлюп, - конвульсивно вырвалось у Кирьяна Егоровича вслед за последышем Бима.
      Спокойнее становится на душе Егорыча. Разрядка. А Биму все по-фигу. Он вкушал недавнюю артистическую славу. Аншлаг. Герой. И Бим стал кудесничать по инерции. - Извините, Кирьян Егорович. Стар я. Пу-таюсь иногда.
      - ...Так его у нас... слушаешь, нет? просто замалчивают Селифана этого. Он столько натворил, что...
      - Что в Гулаге помер, - высказывает догадку Бим, - или мож прези-дента убил?
      - Почти что так. На него дело было заведено ещё до революции. Го-ворят, что он был живодёром и насильником, а другие, что он, мол, тра-хал коров и...
      - Ого-го! - Возрадовался Порфирий Сергеевич такому повороту те-мы. - О-ё! Даже я коров не драл. Ну-ка, ну-ка! Наконец-то по делу за-говорили.
      Секс для Порфирия - тема такая же священная, как для Порфирия секс. А тут про извращения, так это втройне полезней. Это лучше всяко-го червячно-мумиёйного лекарства от половых расстройств. Жень-шень не трогал. Жень-шень топчут олени и презирают тигровые мази.
      - Об этом лучше сидя говорить, - выдумал вспотевший от длитель-ного безсексия Бим.
      - А давай постоим тут в теньку, покурим и поговорим, - предложил Кирьян Егорович, - сколько раз можно не курить? Душа уже просит.
      - Ой, просит душа, - поддакнул Бим.
      Кирьян прислонился к расписной стене без единого окна и дверей, а полна горница... и обнаружил над собой колокольчик на веревочке. Он подпрыгнул, чтобы позвонить. Нет. Высоковат.
      - Зачем повесили? - крикнул он кому-то вверх, под свес крыши. - Спускайте лесенку, мы тут. Мы ка-как... Казановы...
      Никто не ответил Кирьяну Егорычу. Слабое эхо "весили, весили, ве-сили" булькнуло с противоположной стороны полупустынной улочки. Улочка обрамлена глухими стенами, эху тут гулять не разгуляться.
      - Странная улочка, - высказался Бим задумчиво, - только эхо, а лю-дей нет.
      - "Бан-дит-ская улица", - пропел Кирьян Егорович партитуру таб-лички. Приврал, конечно, чтобы перчика-порошка вдохнуть в усталого с излишне ранней утренней побудки Порфирия Сергеевича.
      - Колокольчик высок. Это, Кирюха, чтобы русские не звонили, - по-думал, решил и озвучил Бим свою догадку.
      - Это Дом Проститутки. - Так решил Кирьян Егорович функцию дома. Профсоюз ихний. Как у нас Дом Волосатика (въинсталлировав память прошлой дури). А вход со двора. Дом не может быть без дверей, если это дом, а не фальшивка типа ограды или стены без внутренностей. Это моё такое размышление.
      Бим не дурак. Он человечище.
      - Видишь, ни одной надписи нет, - продолжил Кирюха. - Оне, ну, члены этого профсоюза, изволят днём спать, а ночью, хрясь, и коло-кольчик опустят. Тогда и звони сколько хочешь. Спустят верёвочку и полезай товарищ к им! А покедова занимай очередь. Думаешь, зачем тут доска и мел лежит? Для очереди! Точно для очереди. Сто прОцентов! Запишемся?
      Бим осмотрелся. Ни стула, ни пивной палатки не обнаружил и для начала придавил стену лопатками. Стоит стена непоколе Бимо. Потом смиренным неторопом достал пачку сигарет. Сунул одну сигаретку в рот. Поджигать не стал. Пожевал. Ещё раз подумал и только тогда взял мел. Потом неспешно написал на доске текст. Писал по возможностям транслитирования. То есть, попросту заменяя русские буковки на похо-жие латинские. В переводе звучало так: "Поорфири. Раша. Зеебир. Йа перви отщерод".
      - Кирюха, хочешь тебя тоже запишу? Будешь вторым? А можем од-ну на двоих выYбсти. Сэкономим. Ксан Иваныч наш от зависти лопнет.
      Потом он поджёг свою сигаретку (как автор сцчщас) и дал нервни-чающему Кирьяну Егорычу закусить от своего огонька.
      - Что это за "зеебир" ты изобразил? - строго спросил Кирьян Егоро-вич, - озёрного пива захотел. Или грамоту проявить?
      - А что я тут сотворил? - спросил Порфирий, вперившись в доску, - опять какую-нибудь хуYню спорол? А-а-а, зеебир! Это Сибирь, Кирю-ха! Ну не силён я, Кирьян Егорович в немецком, понимаешь! Прости мя! Бир-пломбир. А пломбир переведи. Как это? Что обозначит плом? Ага, почти плюм! Плюм-Бум-Бим. Свинцовое пиво? Точно. Херь вышла озёрная. Сурьёзная ошибка. Непростительно! А хочешь, я по-французски всё перепишу? Так мне будет сподручней.
      - По-французски в Париже напишешь. А пока своё озёрное пиво со-три. Лучше уж сразу напиши: "русский лох был тут". Только без оши-бок. Насмешил мышонок котишку.
      Но Порфирий не согласен. - Что написано пером, не вырубишь то-пором, - сказал он уверенно. И пыхнул дымом: "Пыыф-ф! Мда! Мы, значит в Германии. Это супер. И мы не просто в Германии, а с прости-тутками, блЪ. Это два супера".
      - Хорошо, что не три пера, а всего два супера.
      - Тавтологию говоришь.
      А дедушка Кирьян - не лох. Он тоже заметил в Бимовской речи сплошной непорядок.
      - А где ты видишь блядей? Сквозь стенку? Может это тюрьма вовсе такая, с колокольчиком. Или психдом. Ты звонишь, там смотрят в скры-тую камеру и если подходишь под ихний тест - оттуда выходят парни с рубашечкой и тебя - хвать. Рубашечку сверху, и твои ручки смыкаются в рукавчике. Нормальный-то не позвонит и прыгать как кот не будет. А кто псих, тот сам ловится. Колокольчик это крючок такой. Наживка для дураков.
      На дураков Бим сильно обиделся, потому свернул на более лёгкую дорожку.
      - Вот так, говоришь, значит, что художник Селифан, блЪ. ...Это: экс-ги-би-ни... эксгибиби... онис... Эксгиби-о-ни-сти-чес-кого направления он! Во как!
      Бим едва одолел длину термина. И обрадовался от удачного завер-шения. Громоотвод сработал.
      - Нет такого направления, - тут же осадил ловкача Кирьян Егоро-вич. - Эксгибиционисты, блЪ, это те, кто мудохницы свои в форточки выставляют или дрочат за стеклом. А этот, как Леонардо, делал чучела и...
      - Чучел бабахал! - догадался и ещё больше развеселился Бим.
      - А ты сам случайно не этот... что эксгби?
      - Хренов тебе, - разочаровывает Бима Кирьян Егорович, - дрочу втихушку. Без свидетелей. А ты - ба-а-льшой неучёный дурень. Зоофи-листы трюхают животных, сидора они все, а этот наш чучела рисовал. Чу-че-ла! Понял? Срисовывал, а не трахал
      - Людские чучела. Кха! Извини, дорогой, - Леонарда чучела не сри-совывал.
      - Почем тебе знать, может, срисовывал. Трупы точно рисовал. За-был что ли его экоршишки на бумаге. Подробненько все там так вырисо-вано. До косточки, без которой... Фотографии тогда...
      - Не было, - строго сказал Бим, и по-литературному добавил "это мне знаемо".
      - Так у этой... у Мадонны ... морда такая, что напугаешься, а её весь мир хвалит. ...Глянь на глаза, они ...
      - Не Мадонна это, - Мария Магдалина. Проститутка это древняя.
      Кирьян озадачился.
      - Yбть, не Магдалина, и не Мадонна, а эта..., которая за стеклом, за бронированным... ну эта...
      - Литта?
      - Не Литта, а... ну, как её...
      - Лорка! Лизка! - тряс оралом Порфирий. - мона Лизка, блЪ! Порт-рет! Ну, шедевр он ещё.
      - Портрет. Лизка, точно! - засмеялся обрадованный Кирьян Егоро-вич.
      - Так вот у этой Лизки, - немадонна которая, так глаза, блЪ, у неё стеклянные.
      - Брось! Что за ботва? Откуда ты взял?
      - А ты спроси у своего друга, который это... с прищуром...
      - У Тритыщенки, что ли?
      - Ну да, у Двутыщенки.
      - У Три-Тыщенко. Вы моего другана пожалуйста не обижайте! Он ещё тот художник. Он гений! Он с замахом!
      - А я всегда думал, что... Ну, извините, я за чистую монету... Правда! Так он, что? Я слышал, что он с перспективой дружит?
      - Ну, дружит. Книгу даже каку-то тоненьку написал про всю эту першпективу, блЪ, и про композицию всех, блЪ, картин Возрождения. На все их картинки линии наклал, и все их думы понял и объяснил. Ге-ний, блЪ, он и есть гений.
      - Наложил.
      - Поналожил, извините. Где там ударение-то правильное?
      - На "и" вроде.
      - Вот, на "и", и доказал что-то кому-то на "и". То есть на...бал всех по-честному. С книжкой теперь этой ни днём, ни ночью не расстается.
      - Спит на ней? Трахается? Жопу трёт зевотиной-плюсом этим?
      - Хуже! Таксистам суёт. Полная сумка экземпляров, блЪ. Сидит, блЪ, сзади и мешает рулить. Сам боком к таксисту повернется, чтобы таксисту в затылок глядеть. ...А мог бы и в зеркало. Таксисты посмеива-ются, а он не видит. Глаз-то у него один совсем незрячий, блЪ! А там страниц мало-о-о. В книжке-то. Ой, малым-мало как мало! И чёрнобе-лое всё. Кому такая книжка нужна? Таксистам, блЪ? Совсем не разуме-ет... от славы перекосоё...ло!
      - А я бы почитал с удовольствием, - успел вставить Кирьян Егоро-вич.
      Он слыл знатоком искусства, хоть и под пятьдесят стал употреблять неласковые слова, которые обычно из книг выбрасывают. - Я бы...
      - Приедешь, почитаешь, - строго оборвал Бим. - Там читать мало чего: одни картинки с чертежами. Он её всё сбыть хочет. За бабло пода-рить. Сексуальным контактом. А нахрен она кому нужна, чёрная-то вся. Продавал бы в Питере, там художников, блЪ, на каждом мосту. ...Глядишь, стали бы покупать. В перспективе и композиции все ни бельмеса, их там о-го-го! И в перспективе тоже... махонькие такие ху-дожнички. Как чёрточки, блЪ. На каждом мосту, блЪ, на каждом мо'сте. На Аничковом, на каждом Фонтанном, блЪ! Кокушкин есть. От яиц, понял? А по поводу ниток и кусочков кожи группой крови резус отрица-тельный... оно разное, а первая группа...
      - Что-что?
      - Кино, вот вспомнил про убитого художника. Не про Тыщенку, не думай. Он вчера звонил. Спрашивал как дела...
      - А.
      Других мостов на Фонтанке Бим не знал и не знал также названий других каналов, которые, между прочим, для питерцев являются одно-временно улицами, по которым шмыгают по одному методом гуська. Особенно когда ремонт, а над башкой навес от кирпичей. Валуев там не пройдёт.
      - Приеду, почитаю, а... - только и успел вставить Егорыч.
      - ...на прямом, на кривом - художники, мольберты, мольберты, ху-дожники, ящички, красочки! Спотыкачей, блЪ, понаставили и в душу лезут - дай, нарисую. Ага, блЪ, нарисую, - ты за бесплатно нарисуй, тогда я может тебя оценю. Портретики, блЪ, пейзажички. Тьфу! Помой-ки морщатся, блЪ, от такой живописи. Всё - говно! Говнище... если пунктуальнее, так сказать...
      - Так твой Малотыщенко этот стеклянный монализин взгляд может запросто по физике разложить. Там же отражение есть...
      - В любом глазу отражение. Только оно мелкое - х... разглядишь.
      - А ты с лупой посмотри и...
      - С лупой надо оригинал смотреть, а не в книжке. И картинка-то его, мелковастенькая, однако. И копы не подпустят. Читал Дэна?
      - Зато чёткая. Леонарда этот её глаз пол-волосинкой писал.
      - Два у неё глаза, - поправляет Бим, - это тебе не Тритыщенко.
      - Пусть будет даже один как у Однотыщенки.
      - Ну и что дальше?
      - А то, что у неё в глазах совсем другое отражается, чем на фоне нарисовано.
      - Фон-то сзади, - поддевает Бим, - горки всякие, ландшафты. И ли-ния с линией не сходится. Дэн так сказал. Решил, так сказать, зашёл в гости, и сказал.
      - Это к делу отношения не имеет. Я-то вот про что... Фон сзади, а спереди думаешь, что? Другое совсем? Сзади лето, а спереди зима, да? Не смеши. Само-собой, что спереди примерно то же самое, не на бал-коне же она. С Джульеттой не путай.
      - А если на балконе?
      - Да я не об этом. Не зацикливай. Я о капитальном искажении.
      - Вот ты дал. Сам выдумку выдумал? В лупу смотрел? Или за лупу, ха-ха-ха?
      Кирьян Егорович обижается.
      - За лупой я не смотрел. Я мозгом гляжу. Вот смотри: глаз - стек-лянный, следовательно...
      - Не доказано.
      - Ну, хорошо, допустим стеклянный. А настоящий из чего, знаешь?
      - Разумеется. Из человеческого стекловидного тела.
      - Все правильно, из стекловидного. Но из геля. Понимаешь: из био-логического геля! Это другое совсем дело.
      - Ты проверял?
      - Сам проверь: ткни себя в глаз. Что оттуда потечёт?
      - От иголки не потечёт, а если скальпелем, то...
      - И от иголки потечёт. И от котёнка потечёт. Где, говоришь, у тебя кошка живёт?
      - В п...зде. Нет у меня кошки. Сдохла давно.
      - А срала она чем, поносом?
      - Моя? Кружочками. Колбасками. Теперь ничем.
      - ... так вот она ласкается, а сама смотрит, а когда тебе наивному ко-готь в глаз вставить. Тут осторожность надо... Нет им веры... Короче го-воря, у биологического геля, хоть он в оболочке, отражение и преломле-ние одно, а от стекла...
      - От стекла?
      - Ну то, бишь, от зеркала, отражение совсем другое. С мутотцой от геля, а от зеркала - чистое, геометрически правильное. Угол падения равен углу отражения. У Леонардо так и есть!
      - Глаз-то круглый, а не прямый, - сопротивляется Бим. (Сопротив-ленец экий! Хуже француза!)
      - Всё так. Короче говоря, у Мадонны...
      - У Лизки.
      - Тьфу, у Лизки. У неё глаз стеклянный. Оба, блЪ! Оба! С поправкой на сферу - ну всё равно, не то у неё отражение, блЪ! Как тебе объяс-нить?
      - Объясни на своих очках.
      - На очках не то. Надо стеклянный шар как минимум.
      - Брось, не доказано.
      - Тритыщенка твой возьмётся и докажет.
      Молчание и военная обида воцарились на некоторое время. Крас-ной пеленой у обоих застлало ум.
      - Докажет! - утверждает Кирьян Егорович, успокоясь, знаток отра-жений и преломлений.
      - Кирюха!
      - Что? - Кирюха обижен не за Кирюху, а за правду.
      - Х... с ним, пусть глаз стеклянный, пусть, блЪ, из муранского стекла, из китайского, филлипинского, блЪ, х...яйского. Пусть из обычного.
      - Не было тогда обычного стекла. Ошибочка историческая вышла!
      - Хереньки не было! Муранское было, а обычного не было? Так что ли? А витражи, а бабки...
      - Что бабки?
      - За бабки, блЪ, даже простое стекло сделают.
      Кирьян Егорович задумался. Действительно, за бабки из муранского можно сделать обычное немуранское стекло. Только оно непрозрачное какое-то, с заполнителями, с крупинками и пузыриками.
      - А прокатного стана не было, - вдруг вспомнил он подвернувшийся аргумент. - Кусочечное стекло, объёмно-надувное, художественное с висюльками и прилепками можно сделать, а плоское, большое и про-зрачное как у нас нет. Скушали?
      - Да, блЪ, прокатного стана точно не было, - задумался Порфирий.
      - А если его налить в железную плошку и лопаточкой разгладить?
      - А металл-то, батенька, лопаточный... растает.
      - Тогда... э-э... - в керамическое, в огромное корыто такое, с ров-ными краями. Лишнее вытечет, а... температура плавлени... - Бим минут на пять заделался физиком.
      - Лопаточкой? - Кирьян Егорыч задумался. - Лопаточкой. Ага. Стекло... говоришь? Лопаточкой, пожалуй, разгладить можно. Только как сделать, чтобы лопаточка не прилипла?
      - Может быстренько постучать холодненькой, пока стеколко толь-ко-только разгорячело, и глаже расплющить?
      - Постучать? Прогладить утюжком. Если мокрым, с паром? Это вы-ход.
      - Проблема-а! - протянул Бим.
      - Есть проблема, - подтвердил Кирьян Егорович, - даже если посту-чать и прогладить, и ещё раз прогладить с паром ...перед вытаскива-нием.
      - А с Селифаном-то... - вдруг вспомнил Бим.
      - Всё! Забыли Селифана! - грозно прервал Кирьян Егорович.
      - Не обижайся.
      Новое молчание.
      Но Кирьян Егорович не может долго держать тайну внутри. Секунд через шестьдесят четыре он решился продолжить.
      - Остановились мы на зоофилизме, которого на самом деле...
      - Постой пока! - опять перебивает Бим. - Я согласен, что глаз стек-лянный. А что Мадонна Лиза - чучело, я не согласен.
      - Ладно. Пусть Мадонна не чучело, а Мона - чучело. Как бы она без глаз двигалась? А улыбаться тогда nachuy? Радоваться, что слепая, да? Как ybstisya тогда? Кто её безглазую полюбит?
      - Резонно. Может ей Леонардо улыбку растянул щипчиками, а щип-чики специально не рисовал.
      - Вот я и говорю: Мона Лиза - чучело женского рода! Чучеле хоть уши, хоть сиськи растяни - ей похеру. А скальпель в морге я не брал, это у Ксан Иваныча спроси. Он тебя порезать хотел. Помнишь, после Хакассии вашей. Чтобы ты помалкивал...
      Шабаш, Бим сдался.
      - Чистое чучело... - протянул он. - Ну, ты, блЪ, Кирьян - спорщик тот ещё. Тебя в защиту ставь - все процессы твои... А бабла у них...
      - И в нападение поставь, то же самое будет. Короче Селифан тот... Скальпелем...
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      чтиво 5. БУКВА "Ф"
      
      
      ---------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      Ингр.10 БУКВА "Ф"
      
      Теги иллюстрации:
      Буква "Ф", беседа у Союза Проституток,
      вдалеке силуэт Чек Унд Хука
      
      
       ороче, тот, то есть наш Селифан, по словам Кирьяна Егоро-вича оказался попросту гением.
      Суперменом в деле художественного изображения натуры.
      В триста раз хлеще и любомудрее, чем разные Тритыщенки.
      Для иностранцев - гением, а для родной страны - пошлым деревен-ским идиётом наравне с современными наскальными живописцами и разными там путешественниками по Европам.
      Для дополнительных хлопот себе на голову антисхимник Селифан очень любил яркие и разные другие краски, и любил карандаши, правда, только поначалу.
      Полностью, от ног до головы инородный, но гениальный художник, не вписывающийся ни в какие культурные рамки, нарисовал разного добра, живого и неподвижного, до чёртиков.
      Для пользы живописи он истребил котов и кошек немеряно. Не меньше, чем Леонардо трупов нарезал. Даже явно более.
      Зоофилией не страдал. Желанием не маялся. Вместо мыла у него пе-сок. Вместо ветошки кошка.
      За границу особенно не стремился. Всё это было злыми соседскими наговорами.
      Потом его картинки и расписные лохани постепенно как-то умык-нулись за границу. Почти полностью. На Руси ничего не осталось. Про-хлопали ушами музейщики наши. Щас бы надстраивали ещё этажи. А исчезать картинки за бугром стали ещё до революции, потому что слава про Селифана нечаянным образом дошла до Англии, Франции и Голландии. Включили там его в какой-то список самодеятельной, на-ивно-примитивной живописи наравне с Анри Руссо, а то и с самим Жанжаком, а, может быть, фееричней и чуднее всех вместе взятых.
      Селифана до революции заподозрили в нечистоте помыслов. В ре-волюционное - в предательстве и дружбе с врагами революции. В совет-ское - в культурном попустительстве, извращенчестве, космополитизме. Обвинили в незаконной торговле самопорнографией, что, - понятное дело, - гораздо вреднее самогоноварения и, опять же, в дружбе с капита-листической заграницей. А это совсем плохо.
      На время честного дореволюционного следствия посадили в тюрягу.
      Давали не чёрствый хлеб, жалеючи может несправедливо обвинён-ного, крапивный борщ с салатами, и жидкие щи-похлёбку. Даже мяско клали в церковные праздники. А, если для китайца борщ это смертель-ный праздник желудку, то для русского джорца это нормальная еда для повседневного житья и улучшения здоровья. (В деревнях даже ели меньше, чем в государственно-царских тюрьмах). Потом отпустили, не дожидаясь суда. Выпустили на пинках как улично мелкого фармазо-нишку. Предупредили на будущее, чтобы не смел больше Селифаний повторять упражнения над котами. Ещё раз посадили. Опять отпустили.
      Расстреливать Селифана в соответственное время революционной борьбы с интервентами не стали. Оттого, что про него слишком хорошо были наслышаны эти самые продажные капиталистические корреспон-денты, которые постоянно наведывались в его по деревенски бревёнча-тое гнездо. Жили там безвылазно. Если стрелять, то с гостями надо. А это не здорово. И, надо сказать, у них, а также у перекрашенных загра-ничных скупщиков экзотики, фалеристов-галеристов драных, получа-лось неплохо. Богатели сволочи на селифаниевых картинах как на бес-платном, не народном, а природном, приморском янтаре.
      Пока Селифан с удовольствием посиживал по тюрягам и сибирским каторгам, - а куда ещё дальше посылать, из Сибири в Сибирь, что ли? - чекисты, уголовщики и прочие мудозвонцы в лице жуликов и собирате-лей ценностей, вскапывали его огороды, вырывали с корнями кусты, обыскивали подполья и хату. Искали, видать, судя по всему, бриллиан-ты и золото от продажи картин. Не забыли сеновал. Простукали все сту-пеньки, косоуры, стропила и лестницы. Расщепили корыта. Развалили поленницы. Ну нет ничего нигде!
      Нужные в таких делах органы трижды описывали имущество, три-жды менялся состав мудозвонцев, законных и незаконных карателей, так как происходило это десятилетиями с завидной регулярностью. Новая формация - новый интерес. Новый интерес - новый обыск, новый обыск - новая зарешётка.
      Трижды долгожительный Селифан имущество своё восстанавливал, и возобновлял с избытком скотское поголовье. Да и легко было так де-лать, ибо имущество немудрёное: один стул, один стол, одна спальная лавка, да пара горшков в печи.
      Тарелки - не в счёт. Селифан их запросто вырезал из чурбачков и самолепил из глины. А чурбачков было завались. Чурбачков было столько, сколько деревьев в лесу. А в лесу деревьев больше, чем звёзд на небе.
      Количество не нужных следствию чучел увеличивалось и росло.
      Образовался склад чучел, часть которых забирал сначала уездный, потом областной краеведческий музей.
      За многие лета нашли всего лишь несколько абсолютно безобидных и наивных картинок и рисунков, не имеющих по мнению наказательных, увещевательных и наблюдательных органов никакой цены. Нашли одну явно антиреволюционную, хоть и не особо социально вредную, но до-вольно фривольную, пошлую. За это в деревнях не расстреливают, при-людно не секут и общественной анафеме не предают.
      Потом органы повыспрашивали у деревенских всё что они знают про Селифана и про его тайные и явные порочные наклонности. Всё по-дробно записывали.
      И совсем запутались от изобилия противоречий.
      Потому отпускали всегда привычного ко всему и никак не истребля-емого Селифана.
      На одну найденную пошлую картинку (ещё во времена чека) сдела-ли, морщась, по возможности полное художественное описание. Так велела инструкция.
      И спасибо инструкции за это. Картинку взяли с собой и положили в свой склад как улику на будущее.
      Следующие уголовщики многое чего повыкидывали секретного и порочащего органы, но селифановские дела не трогали, декламировали его уголовно-нравственное и политическое дело как веселую сказку, хохотали в коллективную читку, - когда под водочку и пельмешки, то отлично шло. И клали обратно в склад для рассмешения последующих поколений.
      Успех то описание и то беззаботное дельце имели колоссальный.
      Были даже копии с того описания.
      Копии переписывались столько раз, что обросли недостоверными подробностями.
      Какие-то анекдоты о Селифане и его живописи прописались в миру, прийдя откуда-то со стороны Питера, и тоже пользовались диким анга-жированием, особенно среди созрелых девиц.
      Это главное описание, - то ли оригинал, то ли одну из изуродован-ных копий, - в наше уже время нашел в рассекреченных архивах один местный, дотошливый журналист и историк по фамилии Мокрецкий Вэ точка Вэ точка, знакомый Кирьяну Егоровичу по культурно-параллельным делам с Голландиями. (Кто читал, тот запомнил).
      И этот Мокрецкий точка Вэ поделился своим знанием с Кирьяном Егоровичем. В разговоре с Мокрецким Кирьян Егорович, обладающий образной памятью, особенно в моменты выпития коньяка и отпробова-ния легкого опиума, а также умением рисовать по памяти и словесному описанию, обмолвился, что он эту картинку видит как живую.
      Ах, как живую! И Точкавэ тут же сунул ему карандаш с тиснёной салфеткой и попросил его изобразить так, как Кирьян Егорович эту кар-тинку видел по следовательскому воображению. Типа как портрет-робот рисуют со слов.
      Кирьян Егорович удовлетворил Вэточку один в один согласно просьбе. Вот и дурак.
      Результат Кирьян Егорович забыл на Вэточкином столе.
      Точкавэ салфетошный этот рисуночек, разумеется, прибрал в свою коллекцию, а до того над картинкой, вне всякого сомнения, посмеялся.
      Посмеялся добродушно, как над забавным художественным казу-сом. И знакомство их от того не рассыпалась. Но пить стали отдельно. Один потягивает вискарёк, другой посасывает пивко. А это не совмеща-ется. Будет нутрь бурчать, будет наружа рыгать.
       Где салфетка висит, или её, может быть, уже нет, Кирьян Егорович не знает.
      Но если это заинтересует Порфирия Сергеевича, то нет проблем: легко можно созвониться с Точкой Вэ. Но только уже на родине, чтобы не попасться на прослушке, и спросить у него салфетошную судьбу.
      
      ***
      
      - Хочешь сказать, что ты свою картинку видел в салоне на Орланде, коли уж так подробно всё расписал? - спросил настороженно Порфи-рий Сергеевич, - хочешь сказать, что пробился в люди? Художником с мировым именем стал?
      - Хуже, - таинственным голосом прошептал Кирьян Егорович. - Я видел ОРИГИНАЛ САМОГО СЕЛИФАНА.
      
      ***
      
      Бим чуть не упал со смеху.
      - Сознайся, ты всё придумал? - спросил он, отойдя от первого шока и вытирая рукавом мокрые от слёз зыркалы свои.
      - Я сам чуть не рехнулся, когда увидел. Не заметил что ли, как у ме-ня ноги дрожали? Весь салон на меня смотрел как я помирал. А я чуть умом не тронулся. И в башке колом стало. Сейчас вроде немного про-шло, но озноб ещё есть. Так можно и на самом деле помереть. Ну, пол-ное сходство с описаловом, веришь, нет? Я это описание наизусть пом-ню и могу ещё раз нарисовать. И дата там исполински старинная, и бук-вы с "ятями".
      - Нарисуй щас и этой тётке из Орланды продадим!
      - Ага. Так я себя и выдал. Донесёт кому надо и видали мы Баварию из-за решетки. То есть я за решеткой, а вы кругами ходите, а времечко идёт, а виза кончается. Нравится такое путешествие? Интересный ход?
      - Не особо интересный. А подпись какая там была? - спросил по се-рьёзному, адвокатски, Порфирий. Он участвовал в раскрытии старухи-ного.
      - Две буквы, как положено: "С" и "Ф".
      - Да уж, - промолвил озадаченный Бим. - А почему "С" и "Ф"? "Ф" это фамилия?
      - Почем я знаю. Может отчество, - честно ответил Кирьян. Он и на самом деле и фамилию напрочь забыл и отчество. Селифан для него был интересным, но проходным субъектом. И не более того. Мелькнул на горизонте и исчез как воспоминание. - Может, Федотов какой, или Фе-доров. Может Федяев, может Федулов, Футболкинс, в конце концов. Миллион фамилий на букву "Ф". Может быть самой неожиданной, мо-жет он Фамильный какой, или СелиФФан Ффёдорович Ффёдорофф. Словом, отвали, не помню я. Я старая и никому не нужная волосинка судьбы, а не сыщик и не продавец картин.
      - Да уж, - промычал Бим, - ни себе три я!
      - К Икарину Славке, вон, обратись, или в салон к Замытарской, если тебе интересно. Оба и купят, и продадут с сучкиными потрохами. И семейное древо раскопают, - все веточки пометят, если им закажут. Баб-ло давай! И всё будет по маслицу.
      - Мне-то интересно. Интересно сказываешь, но лепишь же, подлец!
      - Ей богу, не вру.
      - Всуе бога не трожь... Ну, молись тогда, чёрт с тобой.
      Кирьян молится так умело, как только может туполобый атеист с попорченной памятью.
      - Хорошо. Сделаю вид, что поверил пока. На время поверил, а по-том раскушу... А, может, Бесфамильным его кличут? Была там буква Б? Или В? Или через дефис какой, типа Б-дробь-Фамильный? Если стари-кашка с бздыком, то мог так подписаться.
      - Этот с бздыком. Да ещё с каким. Всё равно не помню. Может и так, что с дефисом. Может он не озадачивался подписями. Сегодня так, а завтра - этак. Не было времени рассматривать особо. Может и Бэ была. Которая на трубэ сидела вместе с "И".
      - Эх ты, лопух. А Мокрецкий твой, который Вэточка, он знает?
      - Этот должен знать.
      - Может позвонить?
      - Телефон мне не известен.
      - Ну точно лопух, - разочаровался Бим. - А при желании - через наших в Угадае - можно хоть чёрта найти.
      - Не гони пургу. Может, это липа какая? Качественная открытка, копия, блЪ!
      - А почему не купил открыточку? Все-таки интересная вещь. Ин-тродукт! Познавательная. Пять баксов пожалел?
      - Уеньки! Там двести евро стояло. Я их тебе где возьму?
      - Значит не открытка. Открытка столько не стоит. И какого хрена двести баксов в картонной папке торчат? Это для немчуры уже деньги. Власть, деньги, деньги, власть, безденежье, жопа, огурцы. Попробуй двести баксов в кафе предложить. Тут же забегают по городу и то хрен разменяют. Тогда её надо на почётном месте вывешивать. Сунь мелочь, вываливай не торопясь, суммируя, набирая горку, тут же рассчитают, хмыкнув. Резон? Резон. - Сам себя спросил и сам же себе ответил Бим.
      - Это верно. Тогда, или слишком дёшево для оригинала, или обыч-ный подлог на простачка. Расписать они могут что угодно в самых по-правдашних выражениях. Уличные картинки сколько стоят? Тоже по сто - двести баксов.
      - Вариант! - воскликнул Порфирий, - они сами не просекли. Думали так себе картинка, случайно импортная, прилетела синим счастьем пти-цы из Руси. Дешёвка.
      - Дешёвка для оригинала.
      - А буквы там русские?
      - "Ф" - русская. Нашу "Ф" ни с какой не спутаешь. Такая тебе Фэ, блЪ, с руками, блЪ, подбоченистыми, - она только у русских. Ну, мо-жет, ещё у остальных славян. Или у египетских негров. Во, блЪ, - Китай так по-китайски пишут с ероглифом, типа нашей эФ, только по квадрат-ному.
      - Все запутал: Китай, Эф, Фэ, Вэточка - Мокрэточка, круглые квад-раты, блЪ! Тьфу! Купил бы ты её втихушку и не морочился. Эта мамзель хрена бы догадалась. А ты перепродал бы в Париже и выручил бы два раза по столько же.
      - Хрена столько же. Ей цена МИЛЬОН БАБОСОВ.
      
      ***
      
      - Что-что? - вскрикнул от миллионного оповещения старичок Бим. - С этого места, как говорится, поподробней, пожалуйста? Лимон бабо-сов?
      - Ну, может, поменьше, - сам себя испугался Кирьян Егорович, - ну, сто тысяч, пятьсот тыщ евр, кто бы знал. Сколько это в рублях? Ага, множим на тридцать... получается... ага, всего-то три - четыре ляма. Это копейки. Масенькая однокомнатная, кургузая квартирешка на окра-ине деревушки Оборвушки.
      - А если пятьсот, это же пол-лимона долларов. Это уже цифра, блЪ! Оё-ё какая цифра. Ба-а-шая цифра.
      - Это цифра, да. Но я, небось, малявко перезагнул. Никому, ничего точно не известно.
      - Ну, и квартирка тоже неплохо за какой-то рисуночек. Купишь, блЪ, хатку за двести баксов! А если не врёшь и этот твой Селифан на самом деле скрытый гений, а на него собирается художественное это...
      - Досье!
      - Досье, чтобы всё разом на рынок выбросить, то может и больше.
      - Может и больше.
      Кирьяну Егоровичу расхотелось домой в родную, грязную и кургу-зую хатёнку.
      - Ну, дела, - озадаченно мямлил Порфирий Сергеевич, - ты или ме-ня ловко разыгрываешь - я этому больше поверю. Или ты есть полный дурак, их бин олух, а жилы твои - антибуржуазно-комсомольские, и своего блага ты не ценишь... Может, вернёмся, возьмем бабла из общака, а потом, дома уже общак восстановим. А Ксаньке пока не скажем ниче-го.
      - Общак у меня с собой, - удручился Кирьян Егорович (как бы не клюнуть).
      - С собой? Ё всё моё! Давай! Я буду железобетон в молчании. Ой-ёй, мариисусная моя богородица, да за что ж такие соблазны?
      Бим четырежды усердно перекрестился. Полноценные поклоны до-ставали немецкую асфальтированную землю. Остановил моление только на небе, открыв рот и тяжело дыша. Силы уже кончились для божественной физкультуры.
      - Вариант! Переговорим с Ксанькой. А если он согласует, - заедем завтра в салон всем чохом и купим. - Такую версию преступного обмана выдвинул Кирьян Егорович.
      - А вывезем как? Это же ценность.
      - Между страниц засунем. Ни один рентген не просветит. Притом, какая же это ценность в двести евро. Аделька эта, или как её там ты назвал, забыл, за простой тираж картинку держит. А откуда ты знаешь Адельку, а?
      - На табличке написано. Читать надо куда заходишь.
      - Ладно. А может это и есть тираж. Сейчас знаешь, с каким каче-ством печатают? Аж лучше оригинала. Называется... экс... не экслибрис, конечно, и не эксклюзив, а как-то похоже.
      - Я экслибрис знаю, - сказал Кирьян Егорович, - у меня свой есть экслибрис. Значит не экслибрис, а просто какой-то экс.
      - Значит, пусть будет просто к*экс.
      - Может так оно и есть на самом деле. Хорошая подделка. Я, может, не разглядел. Хотя - потрёпанная такая бумажка. Пожелтела вся и рва-ная немного. И как она из Джории в такую даль попала?
      - Конечно, так оно и есть. Подделка. Так тебе оригинал на дуров-щинку и выставят.
      - Какая тут подозрительная хрень. Кирюха, сознайся, твоя работа? Рисовал на салфетке?
      - Рисовал. Только это не на салфетке, и я свою мазню помню. Там вроде бы так же, но не так. У Селифана в тысячу раз интересней. Я по пьяни, а этот от души.
      - Может, просто подбросили? - высказал неожиданную мысль Бим.
      У Кирьяна Егоровича похолодело внутри.
      - Зачем подбросили?
      - А так, посмотреть реакцию. Раз ты с этой штукой знаком, то может на тебе решили проверить, настоящая это вещь, или простая бумажка.
      - Откуда они знают, что я догадываюсь, что они знают?
      - Ты у нас человек видный. Ещё Вэточка твой мог сболтнуть лишне-го. Он же общается с иностранцами?
      - Ещё как общается. - Кирьян Егорович тут вспомнил активную за-граничную деятельность Мокрецкого Вэточки. - Мог, мог сболтнуть голландцам. Да. И мог даже картинку показать для хвастовства. Тем более, они там по культурным наследствам общаются.
      - Вот и растут ноги от Вэтки твоего. Понял? - подытожил Порфи-рий. - Пошли что ли куда-нибудь.
      - Пошли. Забудем эту приблуду как дурацкий сон.
      - Во, смотри, ещё один страшный сон, аж страшнее твоего, - сказал Порфирий, посмотрев в конец улицы.
      Там стоит силуэтно фанерный мужик зелёного цвета кафтанчика. Что с пером в шляпе.
      - Я этого сэра уже видел, - заметил Кирьян Егорович, - только не плоского, а настоящего в карнавальном камуфляже. И ты видел. Пом-нишь, дорогу нам ещё подсказал?
      - Нет. (Вот так номер, час назад дело было!)
      - И морда у него накрашенная и лоснёная. Вся в блёстках как в бо-ди-арте.
      - Это статуя крокодила. Символ их улицы. Названье читал? Нет? И я не читал. Чуковского тут знать не знают.
      - Какой, нахрен, статуя. Шевелится он. Можно сказать, бегает как конь. Всё успевает. Устал уж, поди. Он сначала на площади стоял, по-том у витрины этого, блЪ, салона на Орланде. Дорогу подсказывал, я ж говорю. Такого не пропустишь просто так. А теперь он впереди оказал-ся, пока мы курили и колокольчиками звонили. А ты такой лох! Борода до ушей, а сам дурень.
      - Он всё время за нами шляется, Кирюха, крокодил этот грёбаный, не понял что ли ещё? - спокойненько так заявляет Бим, - детективов не читал?.
      - А у меня как бы на затылке глаз нет. Я всё время вперед смотрю.
      На самом деле Кирьян Егорович сильно струхнул. Слишком много было совпадений всего лишь за полдня.
      - В Чехии я похожего видел крокодильчика, - с напускным безраз-личием сказал Бим. - Не слишком у них с оригинальностью обстоит, в этой Европе.
      - БлЪ! - внезапно вскликнул Кирьян.
      - Где блЪ? Чего ещё?
      - Забыл одну любопытную подробность.
      - И что это?
      - Там, в центре картинки был... - и запнулся.
      - Леопард на пальме.
      - Слон, а не леопард.
      - Тогда бы он всю картину занял.
      - Нет, маленький такой слоник, игрушечный.
      - Значит, твой Селифан игрушечками баловался. Мальчик он.
      - Там намёк, понял! Я ещё кое-что про это знаю. Расскажу, может быть, потом...
      - А почто не сейчас?
      - Главное не в этом!
      - А в чём?
      - А в том, что где должен был быть слон, там...
      - Леопард, - торопится угадать Бим.
      - Заколебал леопардами. Ну не угадал. Давай с начала, с трёх раз! На пиво.
      - Давай. Банка пива, что-ли?
      - Избавьте меня от...
      - Значит дырка от бублика.
      - Порфирьич, ты гений. С меня десять литров. Там была вырезана ДЫРКА.
      - Тогда понятно, почему двести евро, а не лимон.
      - Тогда понятно. Брачок-с.
      - Подделка!
      - Или самая важная тайна. Вот догадайся: почему именно слона вы-резали, а не волчок? Думаешь, что оттого только, что будто вместо носа у него хуй?
      - Не знаю. Ну не знаю я. Чего пристал!?
      
      Забыт сказочный детектив на незнамое энное время.
      
      ***
      
      
      
      
      Ингр.11 ВО ДВОРИКЕ ХОФБРОЙХАУСА ЧТО В МЕСТЕЧКЕ ПЛАТЦЛЬ
      Вместо иллюстрации:
      
      
      Вар.1
      Зелёный, замшелый фонтанчик с четырьмя сосками.
      Из всех льют струйки воды.
      В кадре старички-шпетцли, молокососка, ковыряющаяся в зубах,
      вдалеке (миражно)силуэт человека-крокодила с кружкой в руке.
      На переднем плане Кирьян Егорович, покуривающий трубку.
      Неподалеку Порфирий Сергеевич Бим выбивает из рук чужую кружку.
      Удивлённая немчура.
      В общем, картинка эта в стиле бурлеск.
      
      Вар.2
      Бим, тупя, обливает пивом клиентов.
      
      
       офброй нашёлся не сразу, затерявшись в путанице улиц. Волшебное слово Хофброй понятно даже ленивым уличным канавоко-пателям, не знающим ни слова по русски, ни каторжного Достоевского, итальянца Нибунина, американского Побокова, ни Александра Сергее-вича - русского негра. Остальных они вообще знать не хотят и слыхом не слыхивать желают. Прописанных иностранцев у них своих полно и они изрядно поднадоели. Трещотки, нахлебники, а тут ещё греки подо-спели. Русских олигархов ещё терпят, потому как любят они баварское пивцо получше Балтики.
      Перекинулись парой словцов с местными. Поплутали. Вынырнули наконец-то Кирьян Егорович с Бимом к самому что ни на есть главному входу самого знаменитого в Мюнхене (да что в Мюнхене, - во всей Ба-варии) кабака. Вход не поражает ничем, кроме того, что это вход в Хо-фброй, а не в рядовой октобэр бир. Свиду и не скажешь, что столь зна-менито: стекло, арки, дверные ручки. Не гляди по сторонам и не догада-ешься, что ты в историческом центре Мюнхена.
      Если не врал путеводитель (а он точно не врал), то Хофброй вмеща-ет тысячи человек, а его история берёт начало аж с тысяча пятьсот во-семьдесят девятого года. А до Вильгельма Пятого - говорит путеводи-тель - баварцы попивали красное винцо, причём опять же собственного приготовления. А своё пивко, производимое за церковными стенами из собственного хмеля, тайно потягивали хитрые монахи, делясь иногда незадаром, без сомнения, с князьями и прочими баварскими должностя-ми и званиями. И заодно, будто бы невзначай, между питиём, основали город Мюнхен. Пиво, привозимое из соседних стран, в те давно про-шедшие времена было дорогим напитком. Простому народу не по кар-ману то вино. Народ вопил и злился на богачей, запасая вилы мщения.
      - Порфирий, у горожан могли быть вилы?
      - Если во дворах были огороды, то без вил никак.
      - А если вилы деревянные, то это вилы или нет?
      - Это вопрос!
      - А деревянными вилами под вопросом можно проткнуть человека?
      - Человека нельзя, а немца можно.
      - Что так?
      - Они не люди.
      - А кто?
      - Завоеватели.
      - А бабы их?
      - Это помощницы. А с них толку мало: они же при детях.
      По задумке Вильгельма Пятого была выстроена первая пивоварня для Двора и прислуживающей черни - это и был Хофброй. В девятна-дцатом веке в пивоварне устроен ресторан. В тысяча восемьсот каком-то издан королевский указ, предписывающий поддерживать цены в пивных "Хофбройхаусах" ниже общегородских.
      (В угадайгородском "Аллесе", интерьер которого выполнен по ре-цептам волосатика Туземского, в золочёной рамке висит перевод драго-ценного указа. Здесь он тоже на видном месте).
      И полилось хофбройское пиво рекой. Залило оно Баварию с окрест-ностями. И Бимчику с Кирюшкой досталось.
      
      ***
      
      - Ну, кто говорил, что не найдем Хофброй? - с подъюбочкой ис-прашивал Кирьян Егорович. - Давай сфотаемся для истории вот здесь, под сводом, после внутрь пойдём.
      Бим рад: "Я буду с флажком сниматься".
      - А я просто так.
      - Нет уж, дорогой, давай ты тоже с флажком, мы же в Германдии, - навяливал свой вариант Бим. - Чтобы всем было понятно. Посмотрит твоя и сразу сообразит: Кирюха типа был тут. В Германдии.
      - У меня нет "моей", - поправил Кирьян Егорович, - только вре-менные. А перед ними незачем фотками махаться.
      - Будет и будешь. Приедешь на родину, только скажешь: был в пол-Европе - и все девки твои. Налетят, отпихивать ещё станешь. Поде-лишься бабами?
      
      Друзья проходят сквозь нижний зал, в котором совсем немного по-сетителей, и пристраиваются в центре биргартена под старыми кривули-нами веток. Каждой нижней ветке не меньше ста лет.
      Биргартен Хофброя это трапециевидный двор, засаженный какой-то флорой с раскидистыми кронами. Двор со всех сторон окружён сте-нами, портиками и верандами слившихся в одно целое старинных зданий. Уютно. Сплошь заставлено разного габарита столиками, стульями, лавками.
      Путешественники выкладывают на обозрение трубки - предметы гордости, и прочие не такие важные курительные принадлежности. Между путеводителями, стеклянной пепельницей и микрографинчиками со специями нашли себе скромное местечко невкусные по плебейски сигареты Nexte. У себя на родине ни Бим, ни Кирьян Егорович не не удостоили бы их даже вниманием. А здесь даже самые дешёвые сигаре-ты идут за милую душу: поездка - экономкласса, и путешественники это помнят. Кирьян Егорович неспешно забивает трубку. По хронологии совершения покупок эта трубка с резной чашкой - номер Два. Трубку номер Один Кирьян Егорович сдал в аренду Порфирию Сергеевичу. Сдал на всё время путешествия. Долгонько проказник "Капитан Блэк" не пощипывал русских пожилых язычков.
      Порфирий Сергеевич первым делом хватается за меню в кожаной обложке, для пущей важности нацепив на нос очки. - Тэкс, что тут у них дают?
      Он листает меню, слюнявя страницы на манер Маньки Облигации.
      Выбор большой, но, тьфу! - ничего не понятно. Английский, немец-кий. Всё!
      Неспеша подходит официант герр Клаус.
      Среднего возраста Клаус одет в чёрный передничек-жилет, на бе-лой рубашке традиционная бабочка. Пуговицы - перламутр, кольцо, запонки. Цвет трусов умолчим. Стринги бо.
      Он работает тут уже десяток лет и повидал разного.
      Внешний вид русских чудил его ничуть не удивил. Всякие тут захо-дили. Бабло давай - внешний вид не важен против бабла.
      Клаус сам пьёт немного, оттого почти не ссорится со своей женой. По вечерам играет в карты, живёт по средствам, имеет скромный авто-мобиль, вместо книжек листает читом один-единственный толстый журнал и почти не смотрит телевизор.
      По вечерам он поливает цветочки, что растут за окном и стрижёт лишний плющ, который слишком уж нагло взбирается до окон его квар-тиры на втором этаже доходног дома.
      Лицо Клауса не запоминающееся и серое. Администрация Баварии штампует официантов Клаусов на конвейере.
      Клаус советует друзьям взять вайсбир (тут все в основном его пьют, поглядите по сторонам, поглядели, точно так).
      Доверились и отдались Клаусу принт энд дэмон по факту как есть. На закуску и утренние сосиски решили временно положить. Вето. В иг-нор. Ближе к обеду посмотрят и решат - снять ли вето или пропустить.
      После нескольких жадных глотков снисхо... благоду... Сил нет на глаго...
      - Красотища! Ляпота! - торжествуют коротко, изрядно оттоптавши ноги. Вот это настоящая глобальная передышка. Переход через Альпы Суворова и ни одного потерянного слона. Пушки как тащили? Там ведь гребни острые - это тебе, батенька, не Урал.
      - Где же наш Ксан Иваныч? - Спонтанное и ничем не обоснованное волнение на секунду заселилось в сердце Кирьяна Егоровича. - Но раз не звонит, - значит, занят с Малёхой. Не стоит, однако, тревожить рань-ше времени...
      - А наш-то...- вещает абсолютно то же самое глумливый Бим... - поди, с сынулей шарит по Макдонам. Или шкатулку свою музыкальную ищут. Не будем пока звонить, верно? У них любовь.
      - Я только что, то же самое подумал. Мы с тобой скоро сиамцами станем.
      - Близняшками, - поправляют. Слипаться совсем он с Бимом не хо-чет.
      - Нехай близняшками. Ты же понял про чё я.
      Развеселились Кирьян Егорович и Бим. А то! В таком-то Центропи-ве! Кто бы знал, что Ксан Иваныч тоже тут был, но только минут через десять после ухода наших оболтусов.
      
      ***
      
      Бим как великий фотохудожник затеял сходить за хорошими кадра-ми. Мучается с Кирьяновским Сanonом. Едва открыл корпус, как запу-тался в шнуре. Пальчики Бима не слушаются хозяина. Бим только что хлобыснул ещё кружак, наложив его на принятое с утреца в хостеле. (А чуть ранее, втайне от Кирьяна Егоровича, пока тот глазел на неоготику Новой Ратуши, Бим обнаружил в кармане пятачок и от радости запро-кинул ещё бокальчик). Счёт не ведём, пусть следит сам себе на уме Бим.
      Кирьян Егорович весь испереживался. Как бы его фотоаппаратная собственность не упала бы на камни, и как бы не утонула - да-да, пять минут прошло, можно вытаскивать - в фонтане по Бимовской прихоти. Свои бездействующие фотоаппараты у Бима - это отдельная трагедий-ная песня, тоскливо поющаяся им в течение всего путешествия.
      - Включи сначала, включи сначала его, а то не сможешь потом, - объясняет процедуру фотоустройства К.Е. - Да не так быстро... вон... сбоку там, против часовой сдвинь.
      Бим трёт кнопку несколько раз, пальцы соскальзывают с металла. Canon тут не сильно поботился об удобстве пьяных фотографов.
      Наконец объектив цвета зумманул: стронулся с места и высунул все свои три яруса; стал торчком, как на пригорке модный суслик серого цвета "с металликом". Блеснул единственным зорким глазом.
      - Вот! ...И иди теперь по добру, - так вежливо всегда напутствуют Бима, зная его добрый нрав и добрые помыслы, не смотря на их кажу-щуюся порой несуразность.
      Во внутреннем открытом сверху дворике-биргартене, затенённому двух-трёхэтажными фасадами и шикарными, столетними деревами с зеленоватыми стволами и шестипалыми листами, расположились полто-ры-две сотни разговаривающих, смеющихся разноцветных и чёрно-белых аборигенов с иностранцами. Толпа среднего и пожилого возрас-та набежала на положенные им полуденные сосиски. Молодёжи пока нет. Те набегут ближе к ночи.
      Отсюда шум и гам, но с этим можно мириться: это совершенно дру-гой по тембру звук, почти-что особого рода тишина по сравнению с гул-кими залами сводчатых пивнух.
      Бим встаёт, путаясь с полами и набитыми карманами своей куртки, и одновременно борясь с ремнём фотоаппарата. Бим бросает кепку на стол, руки освобождаются и он берёт себя в них. Старательно идёт меж-ду столами. Зигзагов много, проходы узкие, кругом любопытничающие немецкие лица. Бим идёт уверенно. Как на трапезу, куда его только что пригласили, дав карту, денег, адрес и вызвав ему таксомотор. По край-ней мере, ему так кажется, что уверенно. И всё бы нормально, кабы не было таким выпуклым старание. Со стороны забавно.
      Кирьян Егорович, не переставая хмыкать на каждом шаге Бима, пе-реживает за выпившего лишку.
      На Порфирия Сергеича устремлены взоры отовсюду: велика ред-кость увидеть в двадцать первом веке безработного русского фотокорре-спондента, которому ценный аппарат в руке идёт так же, как кролику шёлковый галстук с ситцевым зонтом!
      Перед выходом на широкий круговой обход Бим слегка зацепляет стол. За столом мирная парочка: средних лет немец и французик помо-ложе. От толчка у немца падает бокал. Француз судорожно, в полёте ловит его. Брызги и пена омывают ноги Бима ниже колена. Бокал цел, но опустел наполовину.
      - Кердык Биму, - так подумал К.Е.
      Нет, ещё не кердык:
      - Сэнкью вери матч... плиз... херр...
      Бим вспоминает и не находит правильное слово "простите", поэто-му в конце концов разводит руками, наклоняет вбок голову и делает гримасу: извини, мол, братан, не хотел он.
      Кирьяна Егоровича рядом нет, разрулить ситуацию некому.
      Бим отправил нужду помощи в ненужник.
      Парочка оказалась довольно адекватной. В драку не полезла, хотя поначалу вскочили оба.
      Бимовское простодушие оказалось вполне кстати.
      Отряхнулись немцы, заулыбались. А и то: вряд ли кто другой, кто обливает пивом, скажет за это "спасибо".
      
      ***
      
      
      Ингр.12 ПЛАТАНЫ И КАШТАНЫ
      
      Теги иллюстрации:
      Каштан, стол с пивом, баба - естественно с сиськами, двое наших иди-отов
      
       идят Бим с Кирьяном Егоровичом во дворе Хофброя и об-суждают породы деревьев, что там кругом натыканы.
      Деревьев много. Во дворе сплошная тень. Гул усиливается. Движе-ние на уплотнение.
      Радостно местной немчуре, приятно иностранным гостям.
      И нашим путешественникам вместе со всеми весело. Прохладное пивко в полулитровых бокалах пьётся легко и непринужденно. Некуда торопиться: нету рядом отцов Ксан Иванычей с нудными сынами Малё-хами.
      Никто не торопит двух заблудившихся в немецком пивном раю рус-ских путешественников.
      - Кирюха, смотри, какая кора, - говорит Бим Кирьяну Егоровичу, и фотает кору дерева, ствол которого рядом с фонтанчиком и совсем близ-ко от стола наших путешественников.
      А кора действительно интересна фактурой. А нашим друзьям ка-жется даже сексуальной. Наверху и в середине кора как кора, а снизу кора лопнула. Голая прореха образовалась так, будто молния у девки расстегнулась. И развалился подол на две стороны, оголив пузо и ноги.
      На месте, где у девки находится пузо, местный плотник приладил круглый столик, опоясавший вкруговую ствол. Получилась юбочка. Между юбочкой и пузом плотник вбил свежие клинья-распорки. Юбоч-ка раскрашена тёмным цветом, а клинья свежие, сосновые. Руководство не особенно морочилось тщательностью деталей. Как ходили сюда немцы сотни лет, так и будут продолжать ходить - зачем выёживаться изысками?
      Проходит взрослая немецкая тётенька актуальной наружности в районе мест выпуклостей. Она озирается, ищет кого-то. Затормозила, не найдя, у стола наших путешественников. Продолжает зыркать. На-ших в упор не видит.
      - Давай у неё спросим, что это за порода така, экзодрева нашего, - говорит Бим. - Видишь, она не занята пока.
      - Давай, - соглашается Кирьян Егорович. Помахал рукой. Обратила внимание. Чего, мол?
      Сходу, подбирая немецкие слова попроще, спотыкаясь и останав-ливаясь после каждого слова, коверкая все аусшпрэхи, он спрашивает: "Guten Tag, Madame! Entschuldigen Sie bitte, ich habe eine Frage an Sie stellen? "
      Дама добродетельнейшая окинула взором мужиков. Она сообрази-ла, что от этих пожилых и бедных русских пьяниц с намеком на интеллигентный вид, великого худа не случится. А немецкая дама, как ни странно, всего лишь на троечку знала немецкий. Подозрительно!
      - Wenn diese Frage ist einfach, so versuchen Sie. Sprechen Sie am besten, deutsch, oder englisch .
      - Инглиш не знаю. Я говорю немного по-немецки. Я учил его в школе, но знаю очень плохо. Sechr schlecht! Я был плохим мальчиком, хулиганом, - выговаривает Кирьян Егорович давно заученные фразы, подкрепляя их неистовой, почти "глухонемой" жестикуляцией. - Мой фрэунд тоже немножко шпрехает по дойч.
      Дама посмеивается.
      - Sie brauchen einen Dolmetscher. Ich verstehe Sie, ich glaube. Ich zuhore euch .
      - Madame, konnen sie mir sagen, wie heist diese Baum? - спрашива-ет Кирьян Егорович, показывая на раскидистое растение с зеленовато-бурым стволом. Дереву на вид около ста - ста пятидесяти лет.
      Дама что-то говорит, но излишне быстро. Ни Кирьян, ни Бим не по-няли поначалу ни слова.
      - Nicht ferschteen! Не понимаем. Говорите, пожалуйста, медленнее, - нижайше просит Кирьян Егорович.
      - Или вот, напишите на салфетке, - предлагал Бим. И вытягивал из-под пепельницы салфетку. И на удивление быстро, учитывая охмеление, отыскал гелевую ручку.
      Дама уронила грудь на стол. Она карябает на салфетке печатными буквами слово - отгадку. Салфетка мнётся волнами и ёрзает. Бим пыта-ется помочь, придерживая её пальцем.
      - Сама, сама.
      Бим отскочил как ошпаренный. Лямбли её волнуют!
      Пока фрау занята писаниной, Бим, находящийся сбоку и вне её зре-ния, вперил взгляд сначала в даму, потом в Кирьяна Егоровича, за-крутил о чём-то пальцами и зашевелил бровями. Кирьян Егорович по-нимает не сразу. А Бим пытался сказать, смотри, мол, какие сытные сиськи!
      Сообразил Кирьян Егорович: "Вижу, вижу". И так же знаками отве-чает. Он в самом начале знакомства оценил главное достоинство дамы.
       - Аккуратней маячь! Заметит ещё! - сигналит он Биму ресницами. Беззвучно вышевеливает губами тайную директиву.
      Дама подвигает салфетку ближе к любопытным чужестранцам.
      - А-а! - радостно закричали, склонив головы над салфеткой и трес-нувшись ушами. Разобрали каракули!
      - Castanea, Kastanienbaum! Каштан! Это каштан!
      - Ja, ja. Kastan, Castanea, - подтверждает дама. - Судя по рисунку листьев, это каштан. Их несколько видов. Я точно не знаю, какой этот.
      - Это не то дерево (баум), у которого плоды (слово "плоды" Кирьян Егорович не знал и заменил его колечком из пальцев, которое засунул в рот) едят (эссен) свиньи (швайн, хрю-хрю)? - спрашивал наивный Кирь-ян Егорович.
      Дама опять смеётся.
      - Что Вы, скорее его плоды едят французы. Хотя свиньям это, пожа-луй, тоже нравится... Hrü-hrü, понимаете, нет, русские свинюшки, оран-гутанги волосатые?
      Даме весело. От собственной ребячьей выходки залилась смехом. Какие ЭТИ смешные!
      Объясняют на пальцах и всяко разно ЭТИ Бим с Кирьяном Егорови-чем:
       - Спасибо, мадам. А то у нас вышел спор. Мы подумали сначала, что это дерево ист платан.
      Чего прицепились с деревом к даме? Могли бы поговорить о про-блемах полов.
      Дама понимает причину: у неё неплохая внешность. Она знает, ка-кой небесной красоты грудью, бишь сокровищем, бишь провокацией обладает.
      - Очень, очень смешно, но это всё-таки каштан. У платана отслаи-вается кора, видите, - говорит дама. И показывает на то место дерева у основания, которое сфотографировал Бим. - Вот как здесь. И оно, это дерево, называется "бесстыдницей". Извините. Плохая кляйне фрау. Бы-вает ещё каштан для лошадей: конский каштан, слыхали такой?
      - Не понимаем, не понимаем. Какого животного разумеете?
      - Иго-го, понимаете? Цок-цок-цок. Копыта. По булыжник. Хвостом по мухам. Грива. Человек сверху. Всадник, понимаете?
      - А! Понимаем! Лошадь, всадник без головы. Цок-цок. КОНСКИЙ КАШТАН! Ты догнал, Кирюха?
      - Да понял я, ещё вперёд тебя! Не ори так. Люди смотрят.
      - Почему так - не знаю, - продолжала дама с грудью. - Похоже на какашки... плоды... Понимаете?
      - А то! Лошадиное говно.
      - А этот каштан простой.
      - Простой, без говна. Понимаем. Без плодов, да?
      - Может это тогда платан? Раз отслаивается кора? Где плоды? Нетути плодов... - пальцами и жующими губами изъясняется Кирьян Егорович.
      - Нет, это всё-таки каштан. Листья - звёздочкой.
      Дама, поддаваясь на артистичное жестикулирование Кирьяна Егоровича и Бима, растопыривает пальцы и показывает на небо. Изображает нахт (ночь) и звёзды в нахте.
      - Шесть листьев. Айн, цвай, драй, фир, фюнф, зэкс - шесть! А плодов нет, потому что ещё только идёт geen-geen весна. Fruchling. Вот так-то, молодые Menshen (меньши - люди).
      Из последнего ничего не поняли кроме весны и меньшей. Но все равно спасибо.
      - Спасибо, мадам. Данкэшон!
      - Пожалуйста, господа. Вы, наверно, русские. У вас каштан, данкэшон, эскюзьми, разве не растёт?
      - Мы из России. Из Сибири. В Сибири каштан не растёт. Только в Крыму, но теперь Крым это Украина, не СССР там. Россия (Раша) от-дельно, Украина (Хохланд) отдельно.
      - А-а-а! Понимаю.
      - Но можно попробовать посадить в сибирской оранжерее. Бим, у нас в оранжерее есть же каштан?
      - Мадам, спасибо большое!
      Данкэшуют фир-фюнф раз.
      - Пожалуйста. Далеко же вы заехали!
      - Зэкс... э-э-э... Кирюх, как тыща по-немецки?
      - Таузенд.
      - Зэкс таузенд километр ан ден, как там?, ден-дер... Мюних. - не-ловко сказал Бим, искорёжив рожу умственным усилием.
      - Восемь тысяч, - очень сильно приукрасил расстояние Кирьян Его-рович.
      - Wau! Aufwiedersechen! Прощайте, успеха! Glucklich!
      - Может пивка с нами? - запоздало осведомляется Кирьян Егорыч.
      Немая сцена. Дама рыбой хватала воздух, и едва слышно шелесте-ла губами.
      - Что она сказала в конце? - спросил Бим, когда дамочка удалилась на приличную L.
      - Говорит, нормальные вы типа парни. Влюбилась. И говорит, что под каштаном отдалась бы. Но некогда ей: её хахаль вон тот вон ждёт. ...А это каштан. А плодов нет. Врёт наверно. Как двадцать девятый бюл-летень . Не француженка, поди, откуда ей точно знать.
      - Платаны-каштаны... - задумчиво тянет Бим, сильно прононсируя шипящие, гласные и согласные, - в Парижике точнее спросим. Там есть такие сиськи?
      - Куда они нах денутся! Ещё лучше есть. Там же все негритоски.
      
      ***
      
      
      
      Ингр.13 АРНОЛЬД ВТОРОЙ
      
      Теги иллюстрации:
      
      Бим играет сразу на двух трубах рядом с оркестрантами
      
      -... бы это самое, обратился бы ...в эту нашу богадельню. В концертню. В филармонию. А тут ансамбль ихней песни и пляски. Поют в штанах. Лямки крестом. Старые сами. И баба на меня смотрит, - рас-сказывает Бим про свои похождения по Хофбройхаусу в поисках туале-та, - а я чё-то другое там пел. Другую. Русскую.
      Я сейчас сделал бы это: зондер команден, унтер офицерен - запел Бим... Вот бурчат, блинЪ. Подумал - педагог, блинЪ. Подумал, подумал. Иблысь! Еврейчик! Типа, а ты чего, а я говорю чо-чо, я говорю айн цвай...год скоко... Год сколько лет. Как скоко?
      Бим путает немецкий язык с каким-то ещё, и вспоминать для него правильное произношение и переводы Кирьян уже заи... устался. И что хочет сказать Бим также не просто. Для этого нужно прожить с Бимом месяца два, понимать полунамёки, жесты и угадывать трёхходовые ас-социации.
      - Год? Год? Ярэ альт, - перевёл К.Е. - айн ярэ альт. Голос у него то-роплив и мерзок как его шванкские тексты.
      - Два года я, короче... как два?
      - Два года? Цвай ярэ альт. Просто.
      - Труба... трубэйн, - я с тобой уже по-нерусски разговариваю, - за-смеялся Бим, - ну Арнольд! Второй! Труба как?
      Бим, похоже, вспоминает сорт трубы - альт. Но никто друг дружку не разумеет.
      - Чо труба, не знаю трубу? По-немецки не знаю. Что два яра альт? Может два года ты на трубе не играл... или двести?
      - Того никто не ведает. Может вообще не играл. А тому Гансу же интересно. Руссия всё-таки. Я с флажком ихним. С бородой. Член-блин клуба ихнего. Без ключа токо. Ан, цвай... Я с тобой опять по-нерусски калякаю, - потешается Бим, обнажая два с половиной жёлтых, притуп-ленных необыкновенной российской жизнью клыка.
      - А ты, это... челюсти что, в общаге оставил? - спрашивал тогда К.Е.
      - В наххаузе. В сибирской. Я рассказывал... Ну, это, он говорит: а как чего? А я говорю: - дай трубу , я тебе это, изображу. Он ...Трубу по-дали, ну я ему я... И играю всё это. На Арнольде.
      Кирьян Егорович ярко представил, как Бим дудит в трубу. И нашёл место между кружек для раскорячивания смеха головы.
      - Ну, блинЪ, рассмешил. Я чуть не лопнул, - сказал он, вытирая ли-цо от чистосердечно хлынувшего, непрошено исступлённого веселья.
      - А и не смешно. Так и было. А он говорит, а ты вот эту сыграй пе-сенку. А я ему: ну ты даешь! Я без нотов не могу, а по нотам я сыграю. Бемоли и мне, диезы, ну и это ...давай, мол. А он говорит: а ты ето ...без нот на слух никак? А я ему: - не, ты напиши, а я все сделаю. Он: - Ага, и бумагу просит... Я - не-е-ет! ...Ваня их всё понял, ну Ганс: ну слуха нет, блинЪ... и грамоты. Найн! Нихт! Вот, блинЪ, ну мы вот домой приедем, долго переучиваться будем на русский язык...
      Через минуту-другую: "Знают Руссию нашу! Воевали скоко?"
      - Четыре года, - уверенно отвечал Кирьян Егорович.
      Что-что, а тема войны для него знакома. В отрочестве любознатель-ный книголюб и воевода своих пластилиновых человечков (компьютер-ными игрушками в те суровые годы даже не пахло) Кирюша запоем и тайком от родителя, под подушкой с фонариком читал огромную книгу "Weltkrieg" издательства Stuttgart тыща девятьсот пятьдесят седьмого года издания в русском переводе с редкими картинками. Писали там немецкие генералы и офицеры, обеляя свои поступки (боролись с миро-вым коммунизмом), красуясь перед самими собой и переваливая всю вину на фюрера. Будто насильно гнали.
      - А не всех снасильничали своих. Кто-то по желанию шёл, - утвер-ждал Кирьян Егорович.
      Бим замолк, но не на долго, и опять заталдыкал о своём:
      - Язык никакущий. А я их на пальцах: шпрехен зи дойч? Дойч, дойч, говорят. Гут зер! Понимэ! Руссия, во! А пусть боятся. Мы их ещё, если они опять.
      - Хэнде хох и на стройку, - поддержал Кирьян Егорович.
      - А у СС под мышкой наколка, - сказал Бим. - Значок зэт-зэт - две молнии, как у нас на трансформаторе. Наши как их в плен брали, пер-вым делом: "Руки вверх, типа. Если значок есть, то к стенке. А простых в плен: поживите пока.
      - Ещё у их шпиёнов в паспортах скрепки из нержавейки, - добавил Кирьян Егорович. Он где-то это вычитал, или отец рассказал. Забыты истоки знания. - Они же аккуратные, а мы-то русские. У нас ржавые у всех скрепки - железо, блинЪ. Если не ржавые, то шпион! Так и отло-вили половину. Они до сих пор понять не могут - как же их всех тогда растудыкали.
      
      ***
      
      
      Ингр.14 МАШКА, НАТАШКА И ГРЕТХЕН
      
      Теги иллюстрации:
      Машка-Гретхен, которая позже окажется Эльзхен
      
       им удалился по интимным делам. Пока ходил - все деревья забыл и попутал.
      - Я тут под платаном такую видел... Всем этим... Машкам нашим! Блудодейкам! Содомщицам. Мать их волосатую обезьяну...
      - Чё Машка? Под каштаном все-таки или под платаном? - рассер-дился Кирьян Егорович, столько сил потративший на выяснение породы малоизученного дерева. И, как теперь оказывается, совсем напрасно.
      - Под платаном? А я чё сказал? Кедра? Кедра в Ливане, ты меня не путай, не бес. Не прогневляй, как грится, орла, крыл не режь ему.
      - А ты сказал платан, а это каштан.
      - Это каштан!!! У, блЪ! А! У! А у меня тут это... записано на сал-фетке. После снедения... руки вытирать
      На протяжении дней своей юности и всего путешествия Бим любов-но собирает всякие мелочи, напоминающие ему о каких-то знакомствах, беседах с иностранцами, с билетёрами метро и таксистами. В этом списке стикеры под пивные кружки с автографами официантов, салфет-ки, бумажки, фотки. Там же обёртки с надписями и рисунками малозна-комых немецких и прочих людей, таких же туристов, встретившихся на пути с Бимом и свидетельствующие о совместных беседах. Там обро-ненные кем-то коробочки. В кошельке, не такая уж нужная, но памятная мелкая сдача. - Я эту не променяю, - говорил Бим. - Это от тогушки , а это от австрияка. Помнишь австрияка в Августинере?
      - Это который один скучал?
      - Ну да, который к нам ещё приставал: откуда, откуда, а потом с ис-пуга сдулся. Подумал, что мы бандиты или бомжи. А сам голубее неку-да. Помнишь? Молодец, значит. Мало ли мы кто. На лбу у нас печати нет.
      Про каждый предмет Бим делает короткую запись в блокнотике: там-то, во столько-то времени, по такому-то случаю. Так и салфетке с надписью "Castanea", сделанной настоящей немецкой женщиной, уго-товлена судьба стать немаловажным экспонатом в домашнем настенном музее путешественника Нетотова Бима Сергеевича.
      - Платан вспомнил, - посмеивается Кирьян Егорович. - С Платоном, что ли попутал? Философствовать ходил в сортир?
      - Кто таков Платон? В бочке что ли который? На цепи?
      - В бочке Диоген, а я про Платона. Ну, Платон, блин, под деревом сидел - так дерево и назвали. Философски.
      - Или Платона от дерева?
      - Акхуй его знает. Неважно. История замалчивает. А это каштан. И в рот его ити. Жареному идти в рот то есть. Вкусный, говорят. Как солё-ный виноград. Кору ещё пользуют. Витамин и ещё какая-то там муйня дубяцкая.
      - Ну и вот... кору, жареную... каштан... Оскома, о-о-о! А Катя там... - о чем-то своём вспоминает Бим.
      - А говорил: Машка...
      - Вот бы Хольц-то бы, блинЪ, тут развернулся. ...Бы! И с Машками. И Катьками... - гнёт свою линию Бим.
      У барона фон Хольца из сибирского Угадайгорода - лучшего бимовского друга и соподвижника по любовным похождениям - было неплохое, отработанное холостяцкими годами свойство любить девичьи сердца и теребить лобки. Немолодой, с мешковатый фигурой, прихрамывающий и умный Хольц одинаково умело покорял сердца за деньги и бесплатно. И pochuy было бы Хольцу, где покорять - под платаном или под каштаном. Ноги вверх! И до утра...
      - А он это, в Мекку, ой, в Мюнхен хотел. В смысле родст... - Бим подумал и усилил значение родственников, - сродственники все тут его. ...А это, я ещё эту сучку, Грэтхен, ещё не снял. Токо хотел... Как же её фамилия... Не израильская, нет, немецкая, слышь. Помнишь, нет?
      - Какую ещё Грэтхен?
      - Токо хотел... ну эту... которая? Где она? Грэтхен эта. - Бим по-смотрел по сторонам. - Ну, сказочная эта ...героиня. У этого, у Перра, только немецкого. Два их. Помнишь?
      - Ну-у-у?
      - Ну, героиня.
      - Что?
      - Ну, Грэтхен. По-сказочному - Машка.
      - Не понимаю.
      - Ну, Машка, да только ихняя.
      - Не знаю.
      - Ну, героиня. Грэтхен. Да-а-а. И она так стояла. ...Ну, в смысле не проститутка, а это... обслуга ихняя. Ну, в смысле - в этом смысле. А Грэтхен это чо у них, как в Турции ...Машка. ...Или как зовут в Китае кого-то, это..., наших девок, Киря, ну?
      - А я не знаю... - ничего не понял Киря (пусть он в остатке главы побудет из уважения к Биму просто Кирей)... из туманного бимовского бреда. - В Китае... не знаю.
      - Таня, Катя, Маня?
      - А, в Турции...? А-а-а ... - задумался Киря, начиная понимать к че-му там клонят. - Ну, был я в Турции разок, в Стамбуле то есть. На Бос-форе... Девок звать...э-э-э, были девки... не помню.
      - А-а!!! Наташка!!! - заорал вдруг Бим неожиданно и на весь двор.
      Половина внутреннего Хофброя повернула головы в сторону путе-шественников и раскрыла рты. Другая невозмутимая половина, скрытая стеклом, подумала... А что она могла подумать кроме как:
      - Опять эти русские чудят...
      - Эти русские пьяницы портят нам атмосферу...
      - Они выиграли войну с немцами...
      - Алкаши смогли победить Гитлера. ...Как, почему? Дед Мороз по-мог?
      - И где же эта волшебная Наташка?
      - Наташка! Наташка, блЪ! - хватаясь за животы, смеются от души раскрасневшийся Бим и уже поплывший слегка Кирьян Егорович. - Ха-ха-ха!
      - А тут Грэтхен! - подъитожил диалог Бим Сергеевич, ковыряя ли-сточком каштана в протабаченных зубах. - Ха-ха-ха!
      И по хрену русским путешественникам как их отцы смогли победить Гитлера. Победили и всё тут! Просто на каштаны хотели посс...мотреть в Берлине!
      Как же они заранее могут знать: без телескопа времени здесь никак.
      
      ***
      
      - Так, пойду-ка я пока не поздно ноль-ноль посещу, - сообщил неожиданную новость Киря.
      - Погода хорошая. Сходите, - позволил Бим.
      
      ***
      
      Божьи коровки учиняют от Бима побег. Он их давит, раздвигая вещи, суетясь. Хлоп, хлоп! Хрум, хрум.
      - Бим, кончай мутить!
      Какое!
      - Это не скот! - кричит Бим. - Мясо ж твоё по двору! Пиву гадят, так нехорошо-о-о.
      Коровки не успевают подкрылки высунуть, как Бим их опять пла-стает по столу. Бим уже сильно подпивший. Его понесло. Речь льётся без перерыва. Знаков препинания не различить:
      "Ты вот помрешь, блинЪ, и всё прахом пойдёт всё, а мне типа надо, и вот, блинЪ (чик, ещё одну раздавил), я последний день перед выездом ...вот когда мы из города, из Угадайгорода выезжали ...на квартиру я заехал - купили дочери мы квартиру. Марик... нас встретил ...он ещё не умер ... встретились ...ды-ды, ды-ды. Чё? Мы говорим ну завтра с утра мы езжаем, а я так ему достаю полтишок, чё он хотел, ...ну считай как, ну как последняя воля..."
      У Бима при этих словах слегка покуксилась рожа и наполовину вы-ползла слеза. Он отвернулся в сторону и вытер лицо кепкой. Он мужчи-на, ему не к лицу рыдать на виду.
      - ...Как, а я ему полтишок это подогнал. А Стас звонил, говорит так, Бим, помнишь, мол, говорит, ты последний кто его снимал,... а я люблю снимать... - не забыл похвалить себя Бим, даже окунувшись в трагиче-ское. - Он говорит, мы сейчас всё собираем...
      - Информацию? Про Марика?
      - Да! Все, да, всё собираем про Марика. Собираем, собираем. Ищем... мы же не знали, а тут бах! Информацию. Да-да, не только он, мы все. Да нет, нахуй он один... он кому там нужен.
      "Гос-с-споди! - Бим молится. - Информацию. Да! Ну! Типа. И вспомнили мы. А они сидят сейчас все там в Молвушке. Качаются, ка-чаются, Молва их качает, ты знаешь как там. Ну, все мужики кто. Ну, время-то ...уже шесть. У нас тут день, а там вечер. Одновременно сидим и думаем. Они сидят, и это... анализируют, ну что я щас говорю... Бим. ...У тебя последние кадры есть. Говорят. Не последние, а крайние там такие ... Ты, говорят, это, ...сбрось на телефон. ...Я это говорю: я никогда ничего не выбрасываю. ...Ну, а сейчас я никак не сброшу. Они у меня там, на диске... на родине. а на телефоне нету. Зачем на телефоне, если в компьютере есть Понятно, говорю. На сорок дней не успеем. ...Он гово-рит: не в этом дело... Ну, понятно..."
      - А на сорок-то успеем, - сообразил Киря. Им кататься-то оста-лось... Ему жалко Марика, хотя они едва знакомы. Марик - врач и доб-рый причём. Взял да и помер ни с чего. А молодой. Жалко Марика.
      - А?
      - На сорок успеем.
      "Вот она незримая связь с родиной, блЪ...!"
      Тут слова "родина" "блЪ" и "симка" проассоциировалась у Бима с грубо реальной, обижаемой его действительностью. И он заорал, пере-бивая все сторонние голоса, сливающиеся в единый хофбройский гул. В речи Бима как редкие просветы осознанного мелькают известные немец-кие слова: о немецком боге (о, майн готт!), о немецкой родине (майн хаймат ист зер гут ), школа (их гэе ин ди шуле ), пиво (бир, брой, дринк), свиньи (ду ист швайн ) и фраумадамы (девки):
      - А эти птицы, орлы наши!!! ...Опять симки потеряли там. ...Как он достал! - имелся в виду молодой Малёха Ксаныч, который прославился своим немногословием на людях и водопадными излияниями в адрес отца, когда они оставались вдвоём.
      - Вот у него три слова есть, - стал считать Бим, загибая шершавые пальцы:
      - Симка! ...Интернет! ...Папа! ...При мне ни разу не сказал - деньги давай ... А папа это значит деньги. Понятно. Всё, три слова! - громко возмущается Бим.
      И чуть спустя вспомнил ещё один грех. Этот грех не са