Аннотация: Вот и кровища потекла. А как вы хотите: революция, гражданка, однако.
УЧЕНИК И УЧИТЕЛЬ РЕМЕСЛА ФАЛЬШИВОМОНЕТНОГО
" ...Применить меру расстрела по отношению
видных и явно уличенных контрреволюционеров,
спекулянтов, грабителей.
В особенности фальшивомонетчиков и взяточников..."
Решение большевистской партконференции.
18 июня 1918 г.
Едва дожили до 1919 года с такими рекомендательными формулировками жизни.
Место: Кедровые Боры (это те, что ближе к Мариинской границе).
Вовсе даже не никонианин-отступник и не охальник христовый, - как Вы только что изволили подумать с названия, - даже и не бахвальщик полумесяца - басурман, как вы намереваетесь предположить взамен. И, отвергая третье, то, к чему вы придете позже, - он никакой не приверженник Будды. Прочие конфессии даже не вспоминаем.
Малой шутник Никоша Мойшевич, вот же червя подколодная! - кругом успел отметиться и навести тень на плетень: Никоша наравне с отцом стал молится золотому тельцу и потому поставил к стенке лицом все библейские образа. Позже сунул их под кровать, чтоб не видели творящегося на глазах самодельного безобразия.
Дела в мире идут хуже некуда. Клянут Бога во все дырки. Ангелам общего плана пришлось открыть новое параллельное ведомство ЧК(н) - Чрезвычайную Канцелярию (небесную).
Дел у ангелов нынче невпроворот: умирают люди миллионами и на каждого надо завести папку, назначить следствие, закрутить дознание, накопить свидетельства, опросить души живых пока и после убиенных, отсеять наговоры, вычислить преступника, взять его на карандаш, настроить точилку, приготовить клейму, и затеять тайное наблюдение, чтобы случайно не просочился наблюдаемый субъект в страну Рай. Сложная, многотрудная работа! Как бы поспеть! Служба наблюдения во времена революционной гонки распухла донельзя, и ангельский штат прилично пополнился молодыми крылатыми существами, к сожалению неопытными, начинающими членами, юнгами, штурмовиками. Создатель наковал, как всегда из пустоты ДНК, из ДНК новых вестников и прописал обновленному ведомству новые инструкции. А уж как рад предатель Слова Божьего и бывший предводитель ангельского войска господин провокатор Люцифер! Мир грешных человечков, наконец, основательно внял, клюнул и пошел по Им - сволочем, дрянью начертанному, лукавому люциферскому пути.
Под нарами у стены, где Никоша соизволит теперь ночевать в художественном рванье, вместе с бесстыдно отставленными на время иконами, красками и кистями хранятся две любопытнейшие, наистраннейшие игрушки, подаренные отцом с матерью на Рождество. Больше даже, кажется, инициатива шла от отца. Мать почему-то поначалу сопротивлялась. Никоша стоял под дверью и половину беседы расслышал: отец настаивал так, будто от факта дарения зависела жизнь и смерть не только семьи, а всего человечества.
Словом, Никоша оказался крайним в этом странном игрушечном деле.
Волшебные Слон и Волчок (не врёт писатель, сам поверил) спят теперь под Никошиным преподобием кровати в трех мешках, один в другом.
***
Никонианином его в шутку зовет Толстый Вилли.
С некоторых пор Никоша не только штаны об кедровые пни дерет, да на отцовых скамейках трет. Работает истопником так усердно, будто прозябает на карловарских курортах. Топить печь - не привыкать Никошке. Знает он это дело по мамкиной избе, волею судьбы променянной мужчинами на таежную заимку.
Убили мамку красные партизаны не по злу, а жалеючи, год назад, в зиму, по соседскому доносу, когда братья - не вовремя черти повзрослели! - подались кто в белую армию, кто в красную. Разборки долго не вели:
- Где Мойша, где шрифты?
- Нах шрифты!
- Сыновья в гости наведываются? Прячешь сынов?
- Кто кем устроился? Красные есть средь их?
- Один? А остальные кто? Беляки? Ах, беляки, антихриста мать!
А главное: - Бабки где, где золотишко?
Чекист:
- Дамочка, Фуй-Шуй где? Волчок Времени отдай, а! Что, спекульнула? А не врешь? ЧК знает, все знает! В предписании прописано: у вас все застряло. Селифан Ведров все сведенья под пыткой подтвердил. Показать бумагу или на слово поверишь?
- Много чести. Пулю ей в язык сади и весь разговор.
Чекист:
- Все равно найдем, дура мать, чего молчишь? Язык съела?
Что за черт! Не посвящена Явдохея ни в каких волчков времени и волшебных слонов. Видела только детские игрушки без особых имен.
- Нет ничего, первый раз слышу про Селифана, не знаю, кто таков. Первый раз слышу про вашего Фунь-Шуня. У вас детки есть? Бери другое. Игрушки деткам своим бери. Под кроватями ящик. Вон оне! Берите, гости дорогие!
- Издеваешься? - Хрясь прикладом по лицу.
Стало лицо некрасивым у Явдохи.
- Стой, убьешь ненароком. Как будем отчитываться?
- Сказки все это проклятого капитализма.
- Был бы волчок, удовольствием одарила бы, - говорит из последних сил добрая ко всем детям Явдоха. - Найдете - берите себе, и пусть игрушки эти будут прокляты, если от них зависят чьи-то жизни. Железяки забирайте, которые вам по нраву, все берите - медь, золота нет, бумаги берите, закладные, ассиг...
- Вот же белая блядь!
- Капиталистка она!
- Кровопийца народа!
- Чего? Бумагами хочешь отбрехаться?
- Брильянтами не баловались, работали сами, как могли, - едва вышептывает Явдоха опухшими убами. По развороченным губам кровь течет. Красивые Явдохины губы наливаются фиолетом, пухнут, слизнула течь через силу. - Оставьте, пожалуйста, мне времени пожить. - Поднялась едва, стала на колени, дрожит. Выше не может. Зря приподнялась: лежачих на Руси не бьют. - Не трогайте лица, милые гости: нос вмяли, не поправить теперь.
Не внимают Явдохее.
- Ето, перед етим... может тпрнуть ее разок?
- Я первый в очереди. В тот раз я мертвую еб. Надоело холодных.
- Свидетелев нету, - и полез лесной воин под ватник рассупониваться.
- А мы не свидетели чоль? Ха-ха-ха.
- Не стесняется своих, ишь разбаловался. Голый пляж нашел!
- Часы гляди! Вре-мя! Тикает, едрен корень. Ночь скоро. Быстрей давай.
- Рассупыжился. Рожа в баню пошла. Греби в зад. Моя очередь.
- Ха-ха-ха.
- Старушку-то?
- Пзденке, попенке, кака разница!
- Без аморалу тут! Стрельну петуха!
- Стойте, стойте, коллеги... Еще пару вопросов надо...
- Отодвинь! Наша она добыча.
- Дырь она и есть дырь. Теплая!
- Обкакалась чоль, тетя?
- Че-то притихла? Жива ль?
Молчит Явдоха. Нос утоп в черепе. Чует: больнее уже не будет. - Трахайтесь еще, я не против.
- Тьфу, морда!
- Приклад об тетю вытри, пока суха она.
Вытер. Хотел еще хряснуть.
- Напружинилась. Кончает. Понравилось.
- Погодь-ка. Дай приложусь к тыкве.
Тыкв не велено пытать. Смысла нет. Вот же несказанно повезло мамке. И к телу не притронулись в третий раз, кончили очередиться: торопились так.
Саблей вжик! - ойкнуть не успела - полоснули наискось с разворота.
Охнул чекист. Не успел защитить Явдоху. Могли бы в теплом месте поговорить и, глядишь, раскололась бы Явдоха добром.
Сползло со стола ставшее мертвым тело Явдохи. Хлынула кровь рекой через голубкину шею из порезанного полушубка. Кривая улыбка не успела сойти с лица. Бумс! Сложилась на полу мешком. Сдавился и хрипнул воздух из нового отверстия тела. Лицо поначалу с досками слилось. Потом в скользкости повернулось набок, плюхнулось в свое. Так и умерла будто в радости, будто в любимой игре. В глазах непроявленной пленкой дети и любимый муж застыли. Кухню залило до порога, и в погреб потек алый, пузырчатый Явдохин сироп.
- Вай, вай. - Как теперь писать отчет?
Стали ломать дом. Нашли немного приватно спрятанных бумажных денег. Золотую, приватно погнутую цареву монетку нашли. Ломал ту монету на спор с Охоломоном Федот Иванович Полиевктов, будучи (давненько уже) в гостях у Мойши. Так и оставили на память о Федотовской мощи.
- У них тут богатырь ночевал!
- Все, кончились в хате деньги.
Копать мерзлый огород не стали.
Мастерские хотели пограбить, да только там ничего для лесного прозябания полезного нет. Залезли в подпол, забрались в лабаз, вытащили все съедобное: соленья, копчености:
Безруков Ванька: "Богато живал!"
Владилен Бронски: "Жалко, что трезвенник".
Заяц-Шофер: "Хорошо хлебушко припрятал, живодер".
Фрам Прытков: "А нам - помирай!"
Бурдыло Стас: "Кулачинище жидовское!"
Хох Грамотный: "Ложка масонская!"
Левка Махер: "Зазря пришли".
Хох Сверхграмотный: "Брешу так, гражданы, жидовьску дипортацыю им всим триба"!
Чекист: "Обосрали мне всю операцию! Сволочи, грубияны, анархисты, простецы."
Вечерело быстро. Стали торопиться домой ворчливые дядьки. Бочки с вином не нашли: потому что в ульи лезть побоялись. А там всю медовуху только сонные пчелы берегли. Вот дурни-то! В хату ткнули факел, соломки подбросили. Постояли, погрели руки. Заглянули в хлева, в птичий дом. Курям бошки свернули и по полусумкам распихали. Худую скотину (2 шт. без расп. естевств.) повели за собой в леса. Мычала скотина: жалко им хозяйку-то. А сволочи только хохотали: домашняя де скотинка, хохлятской толщины, ишь, пригрелась к нашенскому сибирскому курорту!
Подошли к лесу, оглянулись: полыхает вовсю мойшин хуторок, озаряет округу, будто праздник какой. Хе-хе, жарко там. Вот снег-то пойдет ручьями, словно весной.
Поперлись к освещенному, горячему хутору другие гражданские воры, конокрады-цыгане и бедняки. Но нечего уже взять: все съело пожарище. Двое странных типов приперлись быстрей всех: нерусь на лица, в халатах оба поверх телогрейки, малахаи на бошках и с кистями. Монгол-шуданцы что ли, китаезы? - воткнули в снег кривые сабли, палатку поставили: будут поутру погреба вскрывать. Шикнули на публику, и разошлась безоружная русская публика.
Ничем, в общем, ничем не смогли поживиться Явдохины соседи на память об работящей семье. Вот беда! Разве что кирпичи от печки, как остынут, смогут еще пригодиться.
***
А Никоша в то злое время в Ёкске куковал - особо не горевал. А отец, как назло, в то печальное время поехал сына забирать: война идет по стране, кончалась его учеба, и на оплату стало не хватать и на еду. И по той простой причине дома отсутствовал.
Так вот себе жизнь нечаянно сохранили сын с отцом. А жить надобно дальше. Люди все-таки, а не марсианская механика.
Приехали на пепелище, вместо тела похоронили горстку пепла. Поставили над горсткой деревянный грубый крест, нацарапали на табличке красивое мамкино имя "Явдохея".
Рыдали Никоша с папаней недолго: надо было трогаться с места. Бежать! Злых языков хватало. К разгулу доносов красноречиво призывали листовки.
***
Темень. Военный мотор весело забрюхтел в глубине. Из леса на опушку выполз автомобиль марки Джип. Следовательно в джипе сидели джипперы. Постояли джипперы секунду. Выбора нет. Единственное жилье здесь. Греться пора. Банька не помешала бы. Тронули дальше по прямой, потом маленько в горку напряглись и вползли в открытые ворота.
Забегали в Таежном Притоне: кто приехал? Зачем? Добрые ли люди в военном авто? Сколько их? Есть ли пулеметы? Есть ли с волосами до плеч: то означало бы анархистов и убийц. Ни расстрельная ли команда пожаловала? Как в темноте нашли? Одни вопросы у Вихорихи.
Нет опознавательных знаков на Таежный Притон. Нет и вывески на лесном доме. А людская молва лучше адресного бюро: славит и клянет Вихорихин рай.
Постояльцев сегодня никого: война идет. Даже гульбивые партизаны не часто жалуют. А нынче здесь властвуют партизаны.
В прошлом году 23 ноября, ровно в день своего рождения, ефрейтор Йозеф. Отч. неразб. Швейк, 3-го полка, 5-й штаб. трансп. роты заезжал с штабными офицерами. Среди них были поручик Козло, фельдфебель Ословец (ударение у всех на первом слоге), телефонщик Прикупичек. Тихое тогда было место. Напоминало чехам офицерские, пражские "Пуфы". Выгружали из кузовов свою "Паливку", вспоминали родину. Кляли по очереди то продажных генералов Австро-Венгрии, то немецкого заемщика Ленина, то проныру и авантюриста дядьку Колчака А Вэ.
Просили шкварок и конины. Все сделали как надо.
Ярослав Гашек был с ними, заходил в дом, скромно теребя специально юморную сербскую папаху, проваленную ложбиной в середине. Потом осмелел Ярослав, шапку бросил в угол, занял целую лавку, рядом Аленок усадил. И стал у девок пытать новые слова для справочника и требовать оригинальные буквы для бурятской азбуки в славянице.
Много плясал своё и смеялся Ярослав. Селедку жевал с костями вместе. Сидя, каждую минуту перегибался через стол. Отхлопал имениннику все плечи и обещал, в случае, если Швейк выпьет десять кружек не отрываясь, в книжке его прописать.
Йозеф выпил четырнадцать, просил еще, и оттого рубаха перестала сходиться у него на пузе.
И, кажется, прописал его Гашек Ярослав в литературе. Только вместо обещанных с вечера двух страниц, - а с утра, смеясь и бахая шутливо друг дружку, сошлись на десяти строчках - прописал Ярослав целый роман про Швейка и про то, как он был на войне. Вот какова польза Вихорихиного дома! А про азбуку - какое там: мало буряток в этой местности: все больше политкаторжанок. Шутил, поди, про азбуку эту Ярослав.
А сидели весело.
Выставляли ручной работы пельмени на улицу. Без охраны лежали пельмени. Съели первую партию пельмешек вороны.
Пуляли после в летучих воришек - в сами того напрашивающихся целей Стреляли во всех залпом, будто как в прошлый раз в соседской деревне Пришлососедовке.
Но сбили с сосны только самую неповоротливую, обожравшуюся с чужой еды воровку. Не успела пикнуть похитительница, полетела кувырком в сугроб.
Водрузили покойницу на ветку, дали в рот швейцарского сыра и стали басню инсценировать.
Катались с горки на поджопных корытах.
Баньку приняли, в прорубь прыгали, костры жгли. Елку наряжая, повалили. Поставили тут же обратно. Смехота, да и время убили!
Прыгали через костер и стучали в кастрюли-бубны, как настоящие православные дикари.
Спали вперемежку с девками.
Хорошие среди чехов бывают люди: денег оставили на три месяца вперед.
Славно было Вихорихе, да и девки повеселяли и удовлетворяли так от души, будто не было никакой войны, а была только одна любовь! Аленку, так ту звали с собой на пароход Љ8 "Эфрон" в свою эвакуацию и для жизни в город Жижелице что над рекой Цидлиной.
Предлагала деньги Вихориха Ярославу, так как тот с утра помогал снег разгребать. Отказывался поначалу Ярослав, но взять взял. По цене целковый за пятьсот квадратных аршин.
А в позапрошлом сезоне тут белые командовали. Богданыч заезжал по Колчаковской просьбе: искали толковых проституток для работы в тылу врага.
Отказала им Вихориха. И еле жива осталась.
Был Васька Каин. Это известный омский банкир, хранитель белого общака. Приставал к хозяйке. Хозяйка ему тут же, далеко от кассы не отходя, ему дала. Правда, не пошлым местом своим, а прямо в морду крепким тычком. И пришпилила к полу выгребным совком.
Утих. Испугался или пожалел трусишко сраный, но сдачи не стал делать. Оклемался Васька Каин и одумался Вихориху второй раз брать. Просил отдать револьвер. Вихориха обещала к ихнему отъезду вернуть. Тут же перекрасился и взамен живых телоблудок стал испрашивать место для типографии: согласуй это, обчерти то, что да как, какие подводные камни, захаживают ли большевики, выдергивают ли законные колья, рубят ли лес, красные линии нам проведи. Хренов ему красные линии: не в разведке Вихориха, не охотница, не земледелец. Живет она де полувдовой при живом, но сбежавшем муже, на свои кровные гостевые, и просит иногда денег у культурных ведомств на расширение истории этих расчудесных местностей. И красными линиями она не распоряжается. Даже не знает, что это такое. Врет, паскуда. Все знают, что до владенья лесным приютом служила она в земском землеустройстве и ходила с рогульками, отмеряя барам угодья и места под строения. Пирамиду вот водрузила во дворе... - Дай, Каин, денег на звершение пирамиды.
Не дал Каин. У самого дом строится в Омске.
И тут не выгорело Ваське Каину: слишком тут заметное место для печатной мануфактуры. Врагов, снайперов, доносчиков много по лесам ходит. Висят в деревнях рекламы: "Меняем адреса врагов на булку хлеба", "Стрелять фальшивомонетчиков без проволочек - заподозрил - стреляй гада!". Для доказательства целкости ухи вражья приноси, скальп ли, паспорта, деньги, бумаги карманные, бумаги приказные, наказы устные, но выпытанные страхом свинца. А ЧК разберется, давать булку или ограничиться порицанием в случае ошибки. Цена жизни случайного русского человека - бесценок, ноль, половина плевка, а враг, он хоть и мертвый, да хоть черствой осьмушки буханки, да стоит.
И жалко Вихорихе своего дома стало: клюнешь на предложение, а тут ситуация вдруг поменяется: припрутся новые русские и пожгут дом, а жиличек к стенке приткнут. А прежде хором надругаются.
Ближе к джипперам.
...Выперла Вихориха в чем была на крыльцо со свечой. Сжала валенки в единую конструкцию. Ежится и командует:
- Сюда заезжайте, тут не платно, а если там, то бабок стоить будет. Не валите забор. Андрюха, тащи лопату, подгреби тут сугроба! Коси ему край. Дезигном не увлекайся, как прошлые гости баловали. Шашлышницу железную отбрось, а не то бампером наедут. Расширь дорожку к собаке, чтоб успевала к рванью рукавов. Икебану не трожь, пирамиду - молельню - оранжерею не свали, ковер убери от елки: не то смахнут на него елочный снежный пух. И не крути - смерзлый он. Да елочных игрушек не побей, не попорть: махай аккуратно, малахай береги, в капкан не попади. Теперь ворота закрывай! Замок не ломай: повешай в петлю замок и ключом не крути: волков в эту зиму нет, и нет рук у волков. Только зубы, хвост и четыре, а то и три лапы у волка.
Вот вредная какая Вихориха-баба! Не дает житья своему любимому Андрюхе никакого.
Мотор джипперы не глушили: холодно, может заибунеть мотор. Вывалились из Джипа двое товарищей по счастью: Вилли Банглтэтот - подлинно американский подданный, и Йохан ван Мохел - подданный Вилли Банглтэтота. Мохел с берданом. Вилли едва руки от руля отодрал. Не лето! И баранка не баранка, а ручка холодильного морга, то есть без всякого подогрева и американского утепления. Не годятся автомобили джипы для Сибири.
Из полушубка виллиного маузер торчит:
- Здравствуйте, мэм.
- Здравствуйте, люди дорогие.
- Сюда - не сюда? Похоже, будто по адресу прибыли. Нет тут у вас указателей, ах как неудобно.
- Нормалек, - говорит Вихориха, - добрались же. Через Трубу ехали или через Объезд? - и хихикнула чего-то.
- Хер его знает, какая у вас тут труба. Канализация что ли есть в лесу?
Хихикнула Вихориха: "Труба это мост из труб через Трубяниху. А раз доехали, значит через нее. Хоть она и дальше Объезда. А на Объезде мины от партизан. Мы там для своих веточки понатыкали с флажками. А кто не знает, тому дорога на небеса. Ха-ха-ха.
- Вот так повезло. И что, через одного к вам доезжают?
- Именно через одного. Вы в нужную половину попали, а говорите "ехали да и ехали". Над вами счастливая звезда висела, выходит.
- Выходит, что счастливая. Да ладно, ближе к делу. У вас НЕКТО проживают? - и погладил Вилли свой маузер, вроде как по привычке.
Вихориху маузером не напугать, у нее есть пулемет и девки что твои снайпершии вверху. Джипперы давно на мушке. Пикнуть не успеют, не то чтобы маузер свой деревянный, блядь, достать. Второй раз несказанно повезло Вилли.
- Некты? Сектанты есть такие Некты, так только они в десяти верстах, езжайте от нас вправо, потом налево в гору. Смотря про что вы.
- Дак про это самое. Людей своих, нужных нам, ищем. Давно ищем. Аж устали. С дороги оно...
- Дак вы отдохнуть? Дак проходьте в дом, наконец, чего съежились! Раздевайтесь. Разговоры всякие после.
Отряхнулись, вошли. Гаркнула Вихориха нарочито громко, будто глухие все в доме: "Аленка, Настька, Анка, Тонька спускайтесь вниз. Гости добрые пожаловали".
Упали сверху, ломая винтовые ступени, девки мигом. Будто ждали. По секрету: на самом деле ждали. А, услышав тарахтенье эха, предупредили. А увидев в окно гостей, тут же сообщили мамке. Так что мамка не в неожиданности была. И пулемет был настроен на ворота. А ничего себе девки. Приглядные девахи. Одна Аленка из пулемета строчит, словно снайперский бог. Другая, что Анка, белке в глаз вмахнет так, что та даже не догадается отчего померла. Тонька - самая молодая, самая глазастенькая, и тоже не промах. С такими девками не страшно в тайге куковать.
Удостоил Вилли девок одним взглядом, оценил как "пруху": "Это потом, если дело покотит. Мы к некту, которого Мойшей зовут. Здесь он? Не бойсь, мы свои ему. Кабы не свои, стрелять бы стали сходу".
Задумалась Вихориха. Не знает что и ответить. Подумала про пулемет. Послала девок обратно вверх. Тихонько одной шепнула: "Обрез захвати и стой вверху лестницы. Пали если что, и начинай с Толстого".
- Вы по всему иностранцы... - сказала Вихориха, - а покушать с дорожки желаете? А чайку?
- Есть маленько... Покушаем. Почаевничаем. Не без этого. Мадам, извините, мы по делу. Мы сформулируем наш доброжелательный вопрос еще раз до начала обеда и конкретно: "Мойша наш тут?"
Зашебуршало вверху. Посыпалась солома в щели.
- Тут я, черти! - раздался чердачный голос. - Вот так номер! Еле разобрал по макушкам. Вилли, Йохан, вы что ль? Откуда по нашу несчастну голову?
- Если по нашему перевести, то будет Йохан Красный и ван Мохел.
- Не зала, не знала. Буду знать, дорогой Иван Мохел. Можно я Вас так буду называть?
- А че, называйте, - смилостивился Йобан Рот и улыбнулся наконец-то. В первый раз за двести верст.
- Здорово, здорово, братья. Я рад, - встрял спустившийся загнанный в чердак гражданин.
Обнималки, обжималки.
- Дело есть для тебя и твоей компании, - сказал Вилли, и подмигнул Вихорихе: "Водки лей. Встречу будем отмечать".
Сели. Обсудили жизнь, обозначили проблему. Отогнали женщин на время, чтобы не подслушивали мужские разговоры. Берданы, маузеры, пулеметы у всех отставились. Не отрываясь от ложки, Вилли предлагал вспомнить выгодное, отставленное как-то по политической обстановке, дельце.
Соглашается Мойша. Заняться ему нечем, а по тайге шныряет ЧК и его ищет.
- Только я тут не один. Я с сыной. Никоша, вылазь. Пусть на тебя-богатыря дядьки заграничные полюбуются.
Выполз с потолка, с другого люка Никоша.
- Сколько у нее тут лазов, - удивился Мохел.
- К войне расположены, - потешается Вилли. У русских завсегда так: для непрошенных гостей нужный прием всегда готов.
Оторвался Никошка от Тонички нехотя. У них за три дня пряток образовалась одна штука любовь и три сентиментальных романа - по одному в ночь. Из штанов солома предательски торчит. У Тонечки под рубахой колет, а щеки рдятся алым маком. Постеснялась спуститься к гостям поначалу. Дак велела матка слезть тоже.
Вихориха: "Я знаю кого наказать. Тонька, девка противная, у тебя работы что ли нет? Все б тебе любиться и подъибиться. Матери-то расскажу, как ты тут пашешь... подолом да с чужим вертелом. Зарплаты ныне не дам. Наплачешься. Не отлынивай - не дома поди! Бегом марш к Андрюхе. Лопату бери и вспомогни пасынку".
- Сын что ли тебе?
- Помогает, - нехотя признается мать, - забрала к себе, как революция началась. Нехрен ему на войне делать. Мал еще. А мне мужская помощь. Сила в хозяйстве нужна. Да и наше скучное бабское царство разбавил. Правда, не шибко разговорчив сынок. Какие-то у него свои тараканы в голове. Политикой интересуется... дак я его стараюсь от этой дрянной политики оттащить. Целее будет без политики.
- Никоша, а ты пил что ли? Чего красный как карась? - перебил Мойша Палестинович.
Покраснел и Никоша. - Нет, папань... я это...
- Вижу, что это. Мы тут в облаве сидим, а ты игрушки играешь. Услышат твои вздохи: по лесу эхо от вас идет. С девочками, итить твою под брюхо, все наиграться не можешь. Заело чё ль? Дык засунь хер в прорубь. Вилюха, у тебя в Америке сынище тоже такой? Хрен заправь, еклмн. Чего выставил. Вот бесстыжая харя... и бестолковая! Пуговицы щас оторвутся.
Вихориха кхекнула. Застрял в горле смех. Согнулась в три дуги и закашлялась: "Мойшевич, хрясни в спину, а не то помру с вас".
Засмущался совсем Никон и отвернулся. Отошел к двери. Стал оправлять часть тела. А плохо вправляется.
Засмеялся Вилли:
- Попрыгай, млад-человек.
И позавидовал Мохел. Запал сам на Антонину:
- Свободна девка для повторного баловства, чи нет?
Сверкнул Никоша глазом и поставил Йохана в неудобный угол: - Не видишь, что моя она, взрослый ты мэн! В харю может?
- Неплох сын твой, - сказал Вилли, - бойкий. Настоящий член человеческого сообщества. А работящий, чи нет, человек?
- Не то слово! - похвалил Мойша сынка.
***
Опыт с семнадцатого года по этому дельцу кой-какой у старшего Себайло есть. Не зря ездил в Джорку в феврале. Но надо что-то опять для Вилли подновить, и дождаться идущей с востока краски с бумагой. Справиться в этих краях с таким бумажным дельцем мог только Мойша Себайло. Не вполне честное это дельце, да что оставалось делать: ни копейки, ни крошки в карманах. Имели только то, что набрали в кострищах, да в тайнике кой-чего, и худая лошаденка с пролеткой осталась.
С утра тронули на новую дислокацию. Лошаденку с пролеткой оставили Вихорихе на временное сохранение.
И за то спасибо.
Всем спасибо. Всем выгодно такое сотрудничество. Хоть и опасное. В революцию, да в гражданку лучше меньше знать и меньше знакомиться с пришлыми.
И опять опустел Таежный Притон гостями.
До следующей встречи, гости, дорогие!
***
Зимой Михейша натапливает хибару до требуемой иностранной технике прохлады: а подать ей ровно семнадцать градусов! - иначе выйдет железяка из строя. Летом Михейша забавляется ставнями, запуская в хату сквозняки, и матюкается на градусник. Нежности сии телячьи прописаны в инструксьоне! Когда раз в доме начальства не было, проверил технику на прочность: подзапустил морозцу: а что? успел бы поддать жару перед приездом начальства и вышел бы сухим из воды. Но не испортилась техника! Еще лучше заработала! Вот же тварь! А сказать никому нельзя: не только не поверят, а еще и накажут за опыты.
Жег Михейша целую зиму хворостины с шишками, колол дрова. В воскресенья гадал по золе и полешкам, и искренне костерил выходимую на них судьбу.
Выпадало и свободное время, когда Мохел, Антон-Антихрист с Невсчетом уходили сражаться с зверьем-птицей, а отец с Вилли уезжали то в Омск, то в Ёкск по делам.
Немало потрудясь, научился Никоша-молодец, не глядя в свежую стодолларовую банкноту, выписывать в снегу простецкие инициалы Главного управляющего государственного казначейского банка Соединенных Штатов. А это уже что- то!
Повторить роспись господина NN легко, - она в мельчайших пропорциях и деталях давно прописалась в Никошиных снах.
Разбуди Никошу ночью и сунь ему бумажку с карандашом, - будет вам и mr.NN, и господин Клемансо.
Высунь его на улицу, вели для смеха художественно сходить до сугроба - та же история.
Все снежные горки на опушке давно вредоносно и фольклорно оформлены и прописаны мастером нового "ссыльнаго" жанра Никошей.
Поджпись г-на Клемансо повторить гораздо сложнее, но при надлежащем старании тоже можно. Хотя и ни к чему. Нет его подписи на американских банкнотах.
Никоша - талантливый юноша.
***
Никоше (до того еще, как порезали его мать красные мстильщики и подлые чекисты) воззавидовал сам маэстро Циркач-Сибириевский - дворянин в опале и замечательный художник, пейзажист по необходимости пропитания. Как-то ссыльный мастер заехал за красками и новыми холстами в Ёкск. Посетил частную мастерскую-школу некоего гражданина художника Эвжени Куницына. Там в числе десятка других над дичью, овощами и голыми дворниками издевался, как хотел кудрявоволосый и талантливый - слов нет, - юнец Никон - поручил молодому художнику прорисовать не выходившие у него самого сосульки в изящных ноздрях Жозефины - лошади великого маршала Нея. Кажется, так ее звали. Мало, мало памятников у лошадей! Нет и табличек на могилках. Куда деваются лошади после смерти? Чаще всего съедаемы они воронами и диким зверьем. В черепах десятилетиями живут и размножаются змеи, потом поселяются муравьи и насыпают над ними свои дома с километровыми коридорами. Где раньше был мозг - стал муравьиный Сенат. Незавидная у лошадей участь. Всего паре десятков удалось отметиться в истории.
У Циркача никак не выходили блестки, да и сами изделия дедушки Мороза походили на его ненастоящую ватную бороду, промокнутую в жидком нафталине.
Каждый луврский посетитель может рассмотреть в подробностях изумительной правдивости лошадиную сосульку от Никоши-мастера.
То смотреть надо в легендарной "Переправе побитых франкмасонов по наледи Люцернского водохранилища" .
А вот вывести по краям сугроба сурьезные по замыслу водяные английские знаки сможет не каждый.
Даже Никоше нелегко.
Тем более в мороз, когда не только руки-ноги стынут, но и писательный прибор вот-вот может, звякнув колокольцем, отвалиться, превратясь в длинную, как у снежной бабы, искряную как ночные звезды, испускающую ледяные стружки морковь.
Потренировавшись в зимнике с месяцок, - а зимы в тех местах длинные - знаки у Никоши стали получаться лучше не только на снегу, но и на этюдиках к матрицам.
Отец Никошин по таковски не мог.
Стучали по сенкам подошвы валенок.
Нет, не валенки то были - настоящие, обменные на побрякушки, корякские унты.
Выбегал прыжками Мойша из дому.
Не успевал он до ветра.
Крякал с досады, отливал по старинке вбок. Мощно и споро.
Валил сей водопад завалинку.
Сыпалась с мерзлых досок мокрая семечная шелуха. Превращалась в слиплые гроздья.
Лежало так до весны.
Всмотрелся тогда Мойша удовлетворенно вдаль. Свел крепко лопатки, встряхнул монолитной, в момент смерзшейся бородой.
Попрыгал.
Завис на пике прыжка удивленно. Висел многокрылым и умелым в висяках яманеком-пегасом секунды две: разглядел, наконец-то, вдали Никошину галерею.
Подошел. Вгляделся еще раз. Недурно вышел mr.NN! Один в один его роспись. Хороша галерея! Реалии так и прут с узора.
Улыбнулся Мойша. Завистливо и весело стало в его голове.
Поднакопил Палестиныч сил, испружинился и каплями спонавыдавил копию Никошиного творчества.
Вышла из затеи одна смехота.
Посмеялся над своей неловкотой, - де, не в форме он был.
Трещала башка со вчерашнего ужина.
Через силу обиды похвалил Никошу-мастера и подозвал к себе Одноглазого Вилли, чтобы подивиться с ним новому виду искусства, и сына-умельца вознести до иностранных небес.
Вышел Вилли. Удивился совсем немного: "Да ерунда это все. Плевое дело!"
Расширинился Вилли.
Вытащил Вилли иностранную струю и помахал ею кое-как.