Полуэктов Ярослав: другие произведения.

Чокнутые и Русские

Сервер "Заграница": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 6, последний от 28/08/2020.
  • © Copyright Полуэктов Ярослав (yarikson-pol50@mail.ru)
  • Обновлено: 27/11/2016. 2744k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Россия
  • Иллюстрации: 7 штук.
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    VIP-издание 2011г.
    Из отзыва гражданки США: Кошмар!... Невозможно оторваться... Буйство красок... Видишь нелепость происходящего. И тащишься за этим... Как кошка за валерьянкой...Flag Counter

  • Размер имеет значение 101 [Я. И. П.] разворот футляра [Яриксон Кирьян] фото разворота с реальной книги [Я. И. П.]
      --------------------------
      Ярослав
      1/2Эктов
      --------------------------
      
      Дитя,
      али
      не
      разумеешь,
      яко
      вся
      сия
      внешняя
      блядь
      ничто
      же
      суть,
      но
      токмо
      прелесть
      и
      тля
      и
      пагуба
      
      --------------------------
      
      
      В томе "ЧОКНУТЫЕ РУССКИЕ"
      представлены три пазла:
      
      1. А слона-то я приметилЪ
      2. Живые украшения интерьера
      3. За гвоздями в Европу
      
      и три рассказа 2010-11 годов.
      ------------------------------
      
      "...Автор без преувеличения не уступает здесь признанным классикам. А где-то претендует на абсолютную новизну и совершенно оригинальный даже не темп, а тон и живой язык, которые - по крайней мере с первого взгляда - не поддаются литературной идентификации.
      Исторический фон завораживает точностью.
      Фантазии вплетены в реальность, как каменные блоки в крепостную стену".
      
      -------------------------------------
      СОДЕРЖАНИЕ :
      
      пазл 1
      А СЛОНА-ТО Я ПРИМЕТИЛЪ!
      
      пазл 2
      ЖИВЫЕ УКРАШЕНИЯ ИНТЕРЬЕРА
      2.1 Графомания
      2.2 Слова о двух золотках
      2.3 Враки, что кашляют раки
      
      пазл 3
      ЗА ГВОЗДЯМИ В ЕВРОПУ
      3.1 Чемоданное обострение
      3.2 В Баварию без аварий
      3.3 Как наш петушок хотел в немецкой курятне щтец похлебать
      
      РАССКАЗЫ:
      
      ПЛАФОН
      МАСЬКА - НЕДОТРОГА
      PARIS-ПАРИЖ
      
      ----------------------------------
      
      
      
      "...Это опять сумасшедший по силе коктейль-гротеск, прелесть детства и изысканные безобразия героев, реальная и преувеличенно искаженная история.
      Я будто вспомнила свою профессию и меня опять тянет в Россию.
      Точный и жесткий твой язык посадил меня в запрещенный, подпольный, удивительный театр, где каждая реплика режет ухо, луч прожектора заставляет пугаться, неожиданная деталь - как в бурлеске или в анекдоте - вызывает беспричинный хохот.
      Я, торопясь, жму сенсор мобильника, чтобы сообщить новость своей любимой. - Ты это читала? А это?
      Это же для тебя не секрет, что под настроение я - лесбиянка? Я и здесь нашла себе подругу по душе. Мой американский муж этого не знает.
      Пилотный экземпляр твой оригинален. Спасибо за неожиданный подарок, но извини: мало того, что он габаритами похож на кирпич, - едкими текстами это - ядовитая мексиканская горькая колючка! Радуйся: на самом деле ты родил золотой кирпич.
      И это вполне съедобная колючка, если ее жевать, зная о доброте автора!
      Этот симбиоз и мной и подружкой, словно по уговору и по очереди, кладется рядом с подушкой. На твердом и колючем спать не уютно.
      Мы успеваем вычитать что-нибудь перед работой. Мы делимся цитатами в кафе, по телефону, иногда в постели... и смеемся. И, не поверишь, иногда плачем. То от смеха, то от удаленности Америки от России, то от несовместимости русского веселья и зла в твоей интерпретации.
       Ты - сволочь и гад!Кошмар! Оторваться от этого буйства просто невозможно. Видишь нелепость происходящего и "тащишься" за всем этим, будто кошка за валерьянкой... Полуша, ты - стеснительный маньяк или сумасбродный гений!!!"
       (S. О/М. Ogayo. Dec. 2010)
      
      
      -----------------------------------------------
      
      
      ПАЗЛ 1
      А СЛОНА-ТО Я ПРИМЕТИЛЪ
      
      ---------------------------------------------
      
      1.1
      ЧОКНУТЫЕ С МАЛОЛЕТСТВА
      
      - Сказка - не ложь. В ней не намек, а живой воды правда.
      - Позвольте с Вами согласиться! - прошептал Кощей Бессмертный, вытаскивая из ребер пулю 32 калибра.
      - Девятого! - поправила Баба Яга.
      - По эрекции не скажешь, - радостно взвыл Кощей.
      
      "Princess country MOD".
      1/2 Ektov
      
      
      Конец лета одна тысяча девятьсот пятнадцатого года. Сезон в этом году не удался. Дождит и дождит за окном без передышки.
      Хруст, схожий со скрипом зубов, если применить сей жевательный инструмент к еде из стеклянного порошка, идет от центромира огромной семьи Полиевктовых. Сердце и мозг Большого Дома имеют серьезное наименование этого объединенного органа: "КабинетЪ".
      В отсутствии хозяина - дедушки Федота - это также публичная библиотека с книгами на вынос, а также игральная для двух самых молодых домочадцев женского пола, банты и макушки которых едва выше крышки стола.
      Эти девочки, осваивая пространство, большей частью довольствуются рассматриванием пестрых книжных корешков и резных украшений интерьерного убранства, двойным вошканьем в кресле, а также кручением тяжелого земляного глобуса кустарной работы. В нем, если между меридианами и параллелями прорезать калиточное отверстие, могло бы разместиться в съеженном виде четверо таких прелестных дюймовочек.
      Не стоит и говорить, что Кабинет никогда не закрывается, а проходимость его конкурирует с успехом объединенной кухни и столовой залы, в силу их общей длины прозванных аборигенами дома Восточным Вокзалом.
      Разнокалиберные книги расставлены по стеллажам высотой до самого потолка. Стеллажи занимают все четыре стены, уважительно расступившись у эркера, ограниченного тонкими витыми колоннками. Дотошный декоратор засунул в эркер живую пальму.
      В стену, смежную с холлом, впломбирована огромная двустворчатая дверь неопределенного стиля и ужасного образа.
      С некоторой поры, названной неожиданно разбогатевшим на проданном учебнике Михейшиным дедом "первой ступенью реинкарнации", дверные полотна толщиной едва ли не в полвершка местами замощены цветным стеклом. Куски связаны между собой свинцовыми протяжками и образуют в совокупности растительный узор.
      Медные петли, учитывая их толщину и количество, могли бы запросто удержать знаменитые красные ворота, ведущие в Запретный город, вместе со всем навешанным на них металлическим ассортиментом и парой китайских евнухов мордоворотной наружности, приклейся они для смеха катания на огромные, литого изготовления дверные ручки.
      Что в этих кунштюктных дверях еще интересного? Пожалуй, а вернее даже на правах главной достопримечательности, - весьма необычные барельефные обрамления косяков.
      Вглядываемся, но понимаем не сразу. Блестящие обшлага черного дерева изрезаны рукой талантливейшего мастера, а в момент данной заказной работы, видимо наширявшись видениями Босха, виртуоз сильно захворал головой.
      Тут, подобно африканскому заповеднику, что распластался вокруг озера Виктория, или схоже удлиненному пятачку Ноева ковчега, размещен чудной зверинец, обитатели которого выстроились будто по беспрекословному приказу весталок в стройную походную колонну.
      Тут прилепились и вымеряют свой путь лапьими и копытными шагами объемные твари млеком и мясом питающиеся. Одни - лесные, другие - пустынные, третьи - жители саванн, тундр, степей, скалистых гор и плоскогорий. Они узнаваемы с первого взгляда, но отчего-то все с серьезными отклонениями здоровья. Первые - с незаконными крыльями, другие с излишним количеством горбов, клыков, ласт. Третьи поменялись кто головами, кто шкурами, кто продал ноздри, зато прикупил у соседа нелепый хвост.
      Криво вьющиеся ветви оседлали необычные воздушные персоны: они с клыками и бивнями вокруг клювов.
      Под ними страшные морские каракатицы, снабженные человеческими лицами с выпученными, как при бросании живьем в кипяток, глазами.
      Всего многообразия дружного обмена зоологическими членами не перечесть.
      Бегают все эти не имеющих законных имен гадоюды по наличникам и обкладкам; они вросли в плинтусы, возглавляют углы, жуют свои и чужие хвосты и, весело улыбаясь, азартно впивают зубы друг в друга. Фигуры совершенно не кичатся натуральностью своего отображения и чудаковатостью извлеченного резцом подбора друзей.
      Соседствуют меж собой они так же спокойно и гармонично, как порой возлежат припрятанными для пользы дела и в ожидании волнительных сюрпризов противопехотные мины пограничной полосы.
      И это еще не все: если приглядеться, то, между делом кое-кто из зверушек и чудоюд заняты настоящим делом: они беззастенчиво занимаются любовью, причем заняты продвижением вовсе даже не своего рода.
      Они сливаются телами с тварями иных видов, словно пытаясь приумножить представленное разнообразие звериного, насекомого, пресмыкающегося, крылатого мира, грубо поломав дарвинские стереотипы умеренной и порядочной эволюции.
      Проем увенчан надтреснутым фронтоном корытного дерева, явно позаимствованным из интерьера схимника заболотного. В центре фронтона - карикатурный слоник с парусообразными ушами, опущенными безветрием, и с задранным кверху подобием хобота. А по сторонам его - инициал из двух необъяснимых для чужеземных неучей букв. Игриво заоваленная древнерусская "С" со стручками гороха на поворотах линий вплетена в квадратно-китайскую "Ф, будто бы выполненную из размозженных в концах битьевых палок. Инициал придерживают бурундуковатого узора жирные коты с тонкими как стебли, завернутыми в спираль, хвостищами. На задних шлейфах их выросли крапивные листья с увеличенными будто линзой мелкоскопа колющими устройствами.
      Хобот сказочного по-восточному слонишки - Боже, какой ужас - форменное безобразие и насмешка над опытом божественного сотворения мира. А с другой стороны, это апофеоз больного, бредового экспериментаторства по спариванию человечества с животным миром: оно даже не напоминает, а откровенно являет собой Нечто и Непотребное в паронормальном единстве.
      Это, то самое Нечто, закрутилось в тяжелую спираль, воинственно напряглось, готовое распрямиться и пробить своим оголовком любую крепость хоть животного, хоть искусственного происхождения. Это комический слепок с того, что особи мужского пола человеческого племени достают только в случае крайней необходимости. Вариантов тут немного: получение искреннего удовольствия от незаконного соития, желание продления рода и - простите, мадемуазели - для естественной нужды.
      Как такое можно допустить в доме, где гурьбой бегают малые дети и где женщины являют собой пример целомудренной морали и торжества моногамии? Где исповедуют, пожалуй-что, - устаревшие и излишне пододеяльные отношения при закрытых окнах и потушенных свечах: вся эта скульптурная дерзость парадных, общественных дверей во дворце науки и литературы необъяснима и крайне непедагогична!
      Добавим красок в описание: кабинет этот - сказочная обитель, не меньше - а еще - загадка, колыбель знаний, филиал звериной Камасутры и кунсткамера удивительного, нереального мира, способного взбудоражить и напугать любой податливый ум. Да и весь остальной дом необыкновенен, как прибежище исключительной странности умников.
      Все отпрыски старшей четы Полиевктовых потому - чокнутые с малолетства. Чокнута ли старшая чета? В этом присутствует вопрос.
      
      ***
      
      Ржаного цвета бутерброд, откромсанный по периметру и с привкусом жженых кувшинок, примостился среди настольных предметов главного экспоната библиотечного царства.
      Дымится чашка кофею, и от него тоже прет нюфаром . - Ну и бабуля! Опять намесила смертельного приговора!
      В центре помещения, высунув язык и надвинувши на затылок картуз с высоким, синим и достаточно потертым околышком, пристроился озабоченный молодой человек годков девятнадцати - двадцати. Он - старший брат уже упомянутых особ с бантиками.
      Он в гражданской одежке: жилет из черного крепа, расстегнутая и намеком покрахмаленная рубашка, сбитый в сторону самовязный шейный аксессуар. Галстук дорог на вид, но лоск на нем чисто наживной. Образовался он по причине чуть ли не ежеминутного пощупывания его, выправления и приглаживания перед зеркалом и без оного, во время обеденного застолья, завтрака и ужина, в пору пластилиновой и глиняной лепки, невзирая на легкую немытость рук и, скажем еще прямее, - по причине напускной творческой запущенности себя самого в целом.
      Завершает описание внешности таежного денди тускло-зеленый, художественно помятый сюртук с черными отворотами. Как дальний и отвергнутый родственник всего показного великолепия, сейчас он апатично свисает с деревянного кронштейна, украшенного резными набалдашниками и напоминающими своей формой переросшие луковицы экзотического растения, - то ли китайских чесноков, то ли корней североморских гладиолусов, удивительным образом прижившихся в сибирской глухомани.
      Рассеянность и острейший ум, направленный по молодости не на целое, а на ароматные детали, являются органическим продолжением облика юноши и направляют всеми его поступками.
      Михейша только что вернулся с практики. Скинув штиблеты, натертые желтым кремом, совершенно неуместным в здешней летней пыли, и заменив их домашними тихоходами-бабушами, он первым делом осведомился о дедушке.
      Обнаружив полное отсутствие хозяина, ринулся в самый важный Кабинет.
      Михейша водрузил колени в кресло, обтянутое потертой кожей крапчатой царевны, подросшей в лягушачестве и остепенившейся, оставшись вечной девой, не снеся ни икринки, ни испытав радостей постельной любви с Иванодурачком - боярским сыном. До сих пор тот скулит где-то на болотах в поисках небрежно отправленной стрелы.
      Михейша облокотился на столешницу, подпертую башнеобразными ногами, зараженными индийской слоновьей болезнью посередине, и с базедовым верхом, привезенным с Суматры.
      Михейша сдвинул в сторону кипы ненужных ему дедовых бумаг, вынул и теперь постранично разбирает хрустящие нумера прессы.
      Газета с неорусскими буквами, - страниц в тридцать шесть, - растеряла от долготы пересылки естественную маркость, типографский запах и пластичность газетной целлюлозы. Любую прессу, приползшую сюда черепашьими стежками, здесь называют не свежей, а последней.
      В номере уже имеются дедушкины пометы в виде краснобумажных, вставленных на скрепы листков, и имеются отцовские. Эти - синие.
      Михейше, читающему с измальства, тогда еще, благодаря бабушкиному покровительству, доверили вставлять в газетки вместо привычных взрослых вставышей листы растительного происхождения: с бузины, березы, осины. Всё дозволено, кроме запрещенного. В указанном списке - тополь. Его листья клейкие и маркие.
      Каждые Михейшины закладки имеют тайный смысл, спрятанный в многочисленных игольных проколах тонкой биологической субстанции. А как же еще поступают по-другому будущие следопыты, собиратели скорпионов, охотники за тиграми, анакондами, сокровищами?
      
      ***
      
      После провального огреха, случившегося с тайнописью царевны Софьи, писавшей любовные записки князю Голицыну в слегка усложненной "мудрой литорее ", и элементарно расшифрованной любопытным Михейшей по домашнему совместному заданию бабушки-учительши и своего двоюродного деда Макарея Ивановича из Тюмени - музейщика-хранителя и собирателя личной коллекции древностей, Михейша в собственном затейном письме перешел на более усложненные схемы.
      Имеются в виду трафареты с перфорацией, размещенной по сторонам квадрата и в центре, которые позволяют менять по определенной схеме - в сплошном ритме проколов - написание одной и той же буковки. А код разворотов, применяемых к определенной группе знаков в сбитом ритме, не угадать без ключа. Маскировочный ключ при надобности тайной переписки выдается Михейшей агенту, с которым обуславливается порядок его применения и смены другим кодом.
      Главный Михейшин агент - его старшая сестра Ленка. Комната Ленки рядом с Михейшиной, но в минуты и часы ссор, проигранные по-серьезному и начатые по игрушечным причинам обеты молчания, иногда перерастающие в недели и месяцы, тайная переписка - за исключением языка глухонемых - единственный способ тягостного по необходимости держания языка за зубами и развеселого по той же незамысловатой причине общения друг с другом.
      Михейша с детства увлечен разгадыванием чужих шифрованных записей и созданием собственных стилей маскировки текстов.
      Стоит ли говорить, что однажды найденная в дедовской библиотеке переводная с французского книжка по криминалистике привела отрока, достойного хитрости и ума своих отцов, к дотошному освоению физики и химии, и заставила полюбить до того ненавистную математику.
      Хинин, аспирин и нашатырь, кислое молоко, марля, утюг вовсе не для больничных целей ютятся в средних ящиках не по возрасту огромного шкафа в Михейшиной каморке, вклинившейся в полумансарду над первым этажом.
      Шкаф в средней части больше напоминает аптекарско-алхимический алтарь. В верхнем отсеке - книги и брошюры. В самый низ шкафа встроен засекреченный, выдвигающийся на колесах, обитый жестью детско-юношеский филиал в общем-то немалой - совместной с дедом и отцом дворовой лаборатории; она же, собственно говоря, - семейная и сугубо мужская мастерская. Места швейной машинке, олицетворяющей все наивные, глупые и никчемные женские хобби, в ней не нашлось.
      Взрывоопасные Михейшины пробы осуществляются на песчаном берегу речки Кисловки, которая неожиданно для ее, в общем-то, ровного течения, словно специально для Михейшиных авантюр делает поворот совсем неподалеку от родового поместья. Ограждение территории здесь представляет собой распиленные пополам лесины, разрежины между которыми не годятся для убегания со двора и огорода скотины, но зато вполне устраивают ловких мальчиков и любопытных девчонок. Вход на территорию представляет собой конструкцию из четырех симметричных циклопических столбов, увенчаных двухскатной кровелькой. Между столбов вписаны двустворчатые ворота из толстенных досок и две калитки - гостевая-торжественная и "неприличная" для скотины.
      Подготовка сложных опытов осуществляется в уже упомянутой слесарке и полуподвальной лаборатории-мастерской, расположенных на самом почетном месте дедовых сооружений: в перекладине буквы "П", по принципу которой обустроен вместительный центральный двор. У Луи Филиппа в похожей ситуации в перекладине размещаются приемные кабинеты, главный зал для торжеств и парадная лестница.
      Но, твердолобому и поперечному на все старьё деду на способ организации дворца французского короля Луи наплевать. Увещевания жены и ссылки на древностные правила не приняты им во внимание никак.
      Отец, мать и дед с бабкой знают о странных Михейшиных развлечениях, но по большей части не мешают и не запрещают, ограничивая сына и внука лишь в степени взрывной силы и попутной вредности для здоровья прочих домочадцев.
      Надо отметить, что относительно безопасные эксперименты Михейша осуществляет в дальнем и скрытом лопухами углу огорода. Там есть где спрятаться. Любой непороховой - до поры - самодельный взрыв лишь только слегка всколыхнет дальние постройки, а окружающие березки и сосны, вздрогнув, радостно поприветствуют озорника.
      Опыты проходят в отсутствие дома родственников.
      Время отлучки домочадцев тщательно вычислялось заранее, а порой планировалось и стимулировалось самим Михейшей.
      Например, Михейша внезапно заболевал и тогда: "Бабуля, я козьего молочка хочу".
      Козье молоко Михейша принципиально не пьет, но единственная в округе чужая коза живет существенно дальше, чем родная корова в стойле и это выгодно Михейше.
      - Болею. Горло дерет.
      Медицине ради такого тоже пришлось поучиться. Благо, тетка Михейшина - звать тетя Нина, а в быту просто Нинка, оставила здесь свои студенческие шпаргалки.
      - Ох, батюшки-светы! Сейчас сбегаю. Потерпи.
      - "Ах, ох и ой" - вдогонку для правдоподобия.
      Или: "Мамуля, тебя дед в школу зовет".
      А дед, кроме преподавания черчения, математики, физики, химии, - еще и директор, а еще он - инициатор строительства в Джорке теремка знаний для малолеток.
      - А что такое? Двойку схлопотал? Почему бы втроем дома не поговорить?
      - Деда любит официоз.
      И это правда. Все - правда, кроме вымышленной болезни. Даже двойки приходится специально вымучивать и приносить в жертву успеваемости. В журнале у Михейши колы соседствуют с пятаками на равных.
      Как только дом опустевает наверняка, тут все и начинается.
      - Ленка, все на мази! Тащи нитроглицерин. Он на лоджии под моим подоконником. Высох. Готов. Сорт первостепенный. Действуй чрезвычайно осторожно. У нас в запасе сорок минут.
      Верная сообщница Ленка заворачивает порошок в бумажку и вручает его Михейше. Затем бандиты на цыпочках несутся в огород. Падать и трясти порошок противопоказано.
      Минут через десять начинается серия взрывов, похожая на отдаленную канонаду. Еще через пять рассеивается дым. Через следующие пять стучат в ворота. Это непременно Фритьофф. Он сосед справа. А слева - забитая Катька Городовая, вечно сидящая на Дальних Воротах за копеечку, и ее абсолютно глухой и старый отец. Это обстоятельство радует особенно.
      Макар Фритьофф не особенно дружит с головой. Его провести легко.
      - Родные ангелочки, а не слышали ли вы нечто вроде взрыва?
      - Какой взрыв? Грохоток. Смотрите: тучка вдали встретилась с другой.
      Смотрит. Действительно встретились. - Я не ропщу на природу, рассуждает Фритьофф, - ей позволено все. А не скажете, милейшие, не ожидается ли очередное нашествие шаровых молний? У меня мои мадамы молний очень боятся. Да и я не очень-то жалую это явление природы.
      Явления природы иной раз рождают брат с сестрой. Фритьофф только подозревает в неладном, но ни разу не ловил, несмотря на наличие в доме трофейного бинокля. Мешают ели и заросли вдоль общей ограды.
      Шаровая молния в дом деда Федота забежит, но будет это гораздо позже, когда повзрослеют еще две Михейшины сестры. Похоже это будет на игру "застынь на месте", где в качестве судьи выступит светящийся и наполненный внутренней страстью, строгий в наказаниях объект. Авдотья Никифоровна, грамотная в подобных природных явлениях, как-то разжевала детям свойства электрического пузыря.
      - Даже при наличии на крыше громоотвода, - объясняла она, - шаровой молнии наплевать на громоотвод и на мокрые сосны: яркий шар колеблется оболочкой словно мыльный пузырь, а потом улетает в открытую форточку - откуда и прибыл. Страшный шар может взорваться, наткнувшись на препятствие, а может и просто поиграть- пожалеть, не затронув смертью никого. И окна и форточки в грозу следует закрывать.
      Учить детей осторожности все равно, что предупреждать цыплят: и те, и другие сами бросаются под ноги опасности. Одни играть хотят, клюя сандалии. Другие - только играть и целовать пуховые шарики. А потом - плач и похороны малых божьих созданий. Вместо гробов спичечные коробки "Swenska Faari". Рыдает и печалится вся приглашенная с округи ребячья гурьба. На поминках жуются стебли одуванчиков, дамские калачики и пьется колодезная вода, налитая в свернутые листы подорожника.
      Упомянутые мадамы - это свинюшки Фритьоффа. Но об этом несколькими строками ниже.
      Вонючие, но невзрывоопасные опыты проводятся также на лоджии, это под самой крышей. Это сдвоенная, не разделенная границами, лоджия Михейши и сестры. Ленку уговорить легко. Она сама падка на такого рода развлечения. Но Михейша здесь играет главную роль, он - идейный руководитель, химик и исполнитель, а Ленка - назначенная осторожница и санитарка.
      Осторожница Ленка Михейшу не только не продаст, но еще и прикроет с самыми нужными интонациями. Еще и алиби придумает: мы только что (кто бы поверил, но верят) с братиком из лесу вернулись; вот что - набрали клюквы; вот корзинка (вчерашнего дня); но вы сегодня туда (неведомо куда) не ходите: там (неизвестно где расположено это там) туман и комарье; смотрите как нас покусали (а покусаны Ленка с Михейшей всегда).
      Роза ветров разносит пригорелые, чумовато едкие запахи по удачным для семьи сторонам света. Восточный и западный ветры несут такой запашок вдоль почти что глухих стен родительского дома, потому родственникам он не мешает, а север...
      А север - в понимании Михейши - это отдельная, короткая и бесшабашно длинная, печальная и одновременно разудалая песня далеких Соловков.
      
      ***
      
      Северный сосед - это упомянутый уже курносый и рябой, крайне застенчивый и с дрожащей головой от когда пронзившей ее навылет вражеской пули отставной полковник Макар Дементьевич Нещадный.
      У него клочковатая прическа, которую и прической-то по большому счету назвать нельзя; а еще он носит данную ему дедом Федотом занятную кличку "Фритьофф - нихт в дышло, найн в оглоблю офф". Этот увлеченный человек занят выводом свиной породы, излучающей приятный запах навоза. На этом деле он надеется разбогатеть и поправить свои дела, пошатнувшиеся после развода с хозяйственной, умной, но, в некотором роде и чисто лишь по его мнению, блудливой женой.
      Слегка взбалмошная, абсолютно верная, но, как водится в высылочных полудеревнях, - флиртоватая до определенной черты - жена отставного полковника по классически книжному имясочетанию Софья Алексеевна при разводе отобрала у него половину пенсии, а также все внутреннюю меблировку, кухонное серебро, сервантные и потолочные хрустали. В новую свою жизнь она взяла слегка обветшалый, но со вкусом собранный и еще годящийся на современные переделки, женский гардероб. Не поставив в известность мужа, прихватила половину общих накоплений в виде пары рулончиков ассигнаций, свернутых в немалый диаметр и перевязанных модными каучуковыми тесемками. Забрала, не пересчитывая, все золотые - чеканенные царем - монеты. Ей в Питерах, видите ли, они нужнее: чтобы правильную квартиру арендовать. В общий улов - десяток коробочек с украшениями, нажитыми во время довоенно теплящейся любви, в том числе мелкие боевые трофеи женской направленности, взятые напрокат у турков, сербов и греков - всё золотого оттенка.
      Успешно потратив оставшиеся накопления, Макар Дементьевич вовсе не растерялся. Отсутствие жены простимулировало дремлющее до поры странное хобби: Фритьофф активно занялся упомянутой наукой селекции. Он активно коллекционирует и сортирует результаты. Хранит их для потомства в никелированных медицинских ванночках с с подписями на крышках. Баночки и ванны он составляет штабелями в лабазе со льдом.
      Экспериментирует Фритьофф в белом, облицованном изнутри керамикой и обвешанном цветастыми занавесками, сарае, по четкости планировки больше похожем на казармы для младшего военного состава.
      Он умело дрессирует животных. Показывает им музыку. Кормит цветами: преимущественно геранью, а по сезонной возможности розами и сибирским виноградом. Для всего этого лабораторного умопомрачения содержит небольшую оранжерею. Имеется плодово-цветочный сад, огород и Пристойный Двор для приличного выгула.
      Моется сие привилегированное стадо в уличном душе. Давление в шланге создает странный прибор с инерционным штурвалом - он же мотор. Кто банщик и кто механик - отдельно представлять не надо.
      Спать своих воспитанников Макар кладет на нары. Нары больше похожи на среднего класса кровати ein person с частой решеткой, будто бы защищающей от расползания находящихся в них детей.
      В свинюшкины спальни проведено отопление.
      Скотный селекторско-колледжный двор Макара Дементьевича сплошь замощен деревянным настилом и выскоблен до палубного блеска. Провинившихся свиных учеников и службистов, ненароком и не со зла, а ради шутки нагадивших в парадном дворе, Макар Дементьевич, невзирая на ранги и половую принадлежность, наказывает запиранием в гауптвахте и - в дополнение - лишением чесательных льгот.
      Живет дедушка Макар практически за счет сдачи на убой тех возвышенных животных, которые не прошли экзамен по "Основам эллинского этикета" и "Десяти признакам аристократичности". Надобно ли с сожалением констатировать, что на "пятерку" пока еще никому не удалось сдать?
      Форменно никто. Поэтому в небольшом количестве медные деньги у полковника водились.
      На дедушку он, кстати, не похож: полковник выглядит гораздо моложе своих пятидесяти пяти лет. Дряхление прекратилось благодаря давней пуле, усыпившей каких-то специальных мозговых деятельниц-клеток и отвечавших за упомянутую отрасль старения.
      "В люди", а, точнее, в циркачи с придачей небольшого, пошитого индивидуально военного гардероба, выбилась лишь пара наиболее способных и философски настроенных питомцев - хорошистов.
      По причине всех перечисленных странностей соседа-селекционера весьма слабые ароматы Михейшиного производства, несущиеся с чужой лоджии, Фритьофу не только не страшны, а даже, напротив, по-своему интересны и вкусны на запах.
      Как-то раз Фритьоф рассказал о своих целях, посетовал на свои крайне медленно растущие достижения, выделив и похвалив при этом некоторых отличившихся чушек за музыкально-танцевальные способности. Затем осведомился на предмет коллективизации научной работы и защиты совместной диссертации; обещал при удачном стечении подарить соседям свиноматку, какающую розанчиками.
      Михейша, уважая научный склад ума и неиссякаемое трудолюбие Макара-Фритьофа, почти академика данного жанра научных изысканий, сотрудничать в таком ключе наотрез отказался.
      - Ну и зря, милостивый государь, - журил полковник, - а ваши-то свиньи совершенно обыкновенны и чахлы, словно солдаты после годовой муштры в азиатских лагерях. Плюнь на них, и рассыплются.
      Обиделся Фритьоф, заподозрив полиектовских свиней в болезнях, которые того и гляди, как вши или тараканы переползут через ограду в какающий исключительно розами колледж.
       - И вы... а чем вы своих кормите, позвольте спросить? Неужто обыкновенной травой и гадостными отрубями? Сплошь ненавижу отруби. Это гниль, позор, научение свиней противоестеству и грязи. Свинюшки, даже не считая деточек, - это само собой должно быть понятным - должны быть розовыми и чистыми всегда. Повторяю по слогам: всег-да! Это в России-матушке так повелось - в грязи, голоде и нищете бедных животных выращивать. Народ обманут практикой диких варваров. А в цивилизации так не делается. Помяните мое слово: пройдет время и даже в России поймут правила обхождения с обижаемыми сегодня домашними животными. А вы посмотрите только на их хвостики: какие они нежные и беззащитные. Дрожат по доверчивости и от любви. Каждому человеку бы по такому хвостику, и, глядишь, не было б в человечестве войн.
      Михейша от этакой гениальной панацеи нашелся не сразу.
      - Зато ваши - словно кокотки на конголезском параде, - затянув с ответом, съязвил Михейша, хотя не имел возрастного права на такой сомнительного качества комплимент. - А кормим мы, как и все нормальные... то есть как другие люди на коллективном выгуле. Простите. Это их выбор. А Ваше предпочтительное право - поступать так, как Вам заблагорассудится. Вы же их по-другому любите, нежели неаристократы...
      - Это верно. Настоящих аристократов теперь не водится... - перебил Макар Дементьевич Фритьофф, - ну разве что исключая ваших батюшку с матушкой. Ну, и дедов ваших, включая Авдотью Никифоровну. Хотя, от аристократов, пожалуй, у вас только бабка, если я правильно запомнил вашу родословную, и теперь имею право об этом рассуждать. А остальные - просто благородные и грамотные... простите, весьма грамотные, замечательные и забавнейшие - в смысле интересные - люди. Так-с, да? Я вас не обидел своими искренними замечаниями. Простите, что неумело выражаюсь. Это у меня семь ворот, да все в огород. А для вас, для вашей возвышенной семейки существует другая пословица. Правда, не припомню подходящую-с. Простите-с великодушно.
      - Да нет, так оно и есть, - подтвердил Михейша, немного смутившись и позавидовав семейке, - специальной такой пословицы на нас вспоминать не надо.
      Ему хотелось, чтобы Фритьоф дополнительно отметил и его склонность к наукам и умению правильно, а, главное, вовремя светски приодеться. Но, видимо, людям не принято говорить в лицо сладкой правды такой высоты.
      Про кормление свиней Михейша более того, что уже сказал, ничего не знал, потому отзывчиво, от глубины сердца добавил:
      - Отдайте своих мадемуазелей и прочих их женихов на воспитание Николке. Конечно, если Вам тяжко самому и Вы не справляетесь. У Вас их сколько? Не меньше пары десятков, так? Или вот: хотя бы проконсультируйтесь у него... Он с пастушьим делом хорошенько знаком.
      Ответ Фритьофа Михейшу поставил в тупик. А сказал Фритьофф буквально нижеследующее.
      - Я, сударь милый мой, этому неотесанному человеку, пусть он и лучший в мире пастух, своих воспитанников и воспитанниц не отдам ни в какую - хоть вы меня на бутерброды порежьте. В кого он моих превратит? В пустую скотину? Грязью намажет, заставит найти самую подлую колею и помчит, и попрет по ней. Не-е-ет. Не годится мне такой коленкор. Я их держу в мундирчиках и кофточках модельной выделки, пусть и по моим не вполне уверенным эскизикам... да, ведь вот, и матушка ваша поучаствовала в одевании мамзелей и офицериков моих. Вот же какая сердобольная у вас матушка! А вкус какой отменный. Вот Ваша фуражечка на Вас, ведь она тоже в ее мастерской сделана. И глядите же: она будто бы настоящая форменная фуражечка. Уж я толк в военной форме знаю... Словом, не согласен я, как генерал и воспитатель, выпустить своих в такой высший в кавычках свет. Это вам, мой дорогой Михайло Игоревич, не кулек конфект распотрошить. Мои свинки другого полета птицы. Я из них букетиков, цветочков, деликатесов таких готовлю... Фью-ю! Ах, что за персики получаются! Поверьте, да Вы ж сами видели: почти что благородные лошадки, пегасики, разве что без крыльев. Поэтов ращу, интеллигенцию в животном мире, черт возьми, а вы мне... - Фритьофф совсем осерчал и погнал без купюр: "Школу для идиотов предлагаете при всем при моем к вам уважении и... доброжелательности. А засим не премините..."
      Ба! Михейше это нокаут. А он хотел только гипотетически посоветовать, а вовсе не обязывать. Нарвался на несусветнейшую резкость.
      - Представляете ли, - распаляется Фритьоф, - он их хворостиной сечет, а ежелив никто не лицезрит, то может и пнуть ни за что. Верьте мне. Я собственными глазами соизволил видеть. А свинья - тварь благороднейшая. Их, к величайшему сожалению, только за отбивные и за сало любят... ну, может, еще и за щетину и... и сапожки из их кожи крепкие. А они, ведь, еще умны, неприхотливы и талантливы. И по-французски скоро заговорят. Ей-ей. Неужто не верите? Послушайте как звучат ихние "хрю", совсем необыкновенно, не по-нашенски. Вы только прислушайтесь, прислушайтесь. А хотите к графинюшке Марфе Анатольевне сейчас вас отведу?
      Михейша не захотел.
      - Не хотите? Дело ваше.
      Фритьофф наклонил голову и даже шевеление шеей прекратил. Вздернулись брови и упал на глаза шмот волос с темени. Это означало величайшую степень гнева и конец разговора с непутевым отроком.
      Свиньи Макара Дементьевича одеты в военные кафтаны Петровской эпохи, а дамочки с детишками разнаряжены в короткие и длинные платьица с кружевными оборками. У наиглавнейшего хряка - добротные генерал-майорские погоны. В его армии - воспитательно экспериментальном колледже - имеются офицеры, фельдъегеря и ни одного рядового чина. Все имеют громкие и подобающие статям имена. А тут такое!
      Если бы Фритьофф - не дай бог! - узнал бы, что на одном из заблудшим в соседний двор в поисках бодрой самки генерал-майоре катался и пришпоривал в детстве Михейша, то дело бы кончилось не так миролюбиво. Михейша - справедливости ради стоит сказать - на тех скачках пострадал шибче скакуна. Генерал-майор, позорно стремясь обратно, на полном галопе прошмыгнул под оградой, а Михейша аж целую секунду пребывал в звании человека-лепешки, целуя замшелую доску. Ах, сколько звезд увидел в заборе! Век не сосчитать. А сколько занозистых комет-планет снял с лица!
      
      ***
      
      Возвращаясь к лингвистическим и прочим ремеслам, связанным с написанием букв, следует сказать, что свои главные секреты Михейша хранил надежно.
      На небольшом, зато собственном опыте дешифровки, основанной на статистике повторов букв, слогов, суффиксов и предлогов, Михейша вывел собственное логическое правило: чем больше текста, тем быстрее этот способ срабатывает.
      Текст до ста букв рискует быть нерасшифрованным никогда.
      Тысяча значков-букв с не годящимися для любой тайнописи пропусками в ста процентах расшифровываются. Без пробелов - только лишь удлиняют опознавательское время.
      Пару тысяч значков Михейша без всяких мудреных приборов разгадывает за три часа, причем два уходят на подсчет и составление логических таблиц, сорок пять минут на перепись набело с легкими уточнениями, а последняя четверть - на свободное чтение, уже вальяжно закинув нога на ногу; и непременно с пустой бабкиной трубкой во рту для полного сходства с мистером Ш.Х.
      До Михейши тот текст, осевший в подвальном сейфе далекого, старинного, опального зауральского города, не могли, или не особенно старались дешифровать лет триста.
      За прочтение Софьиного письма Михейшей дед Макарей ради справедливости наградил юного палеографа официальным письмом руководства музея, а сей любопытный случай дешифровки письма малолетним учеником далекой деревенской гимназии между делом был отмечен в Петербургских новостях.
      Сообщение в газете произвело некоторый фурор в научно-исторических кругах и получило бы большее развитие, если бы не мешала общая, весьма напряженная политическая ситуация в стране, когда люди были озабочены больше собственной судьбой: каторжной или смывательской из родины, нежели карьерой малолетних гениев.
      Родной дед Федот - математик не только по профессии, но, более того, по призванию. Он же - любитель кроссвордов и криптограмм, помучившись на спор кряду двое суток, не смог справиться со встречным заданием по дешифровке специально созданной внуковой записи в тысячу знаков и проиграл Михейше внеочередную поездку в далекий Ёкск. Цель поездки: покупка последнему личного, далеко не игрушечного Ундервуда с чернеными рычагами, бронзовыми окантовками корпуса, каретки, рукоятки и с острозаточенными ударными буковками.
      Свое фиаско дед Федот объяснял грамматическими ошибками Михейши. На что внук резонно отвечал ему, что царевна Софья также была обыкновенной девушкой, не лишенной определенной свободы в написании слов и презирающей синтаксис как класс.
      Михейша, заведомо определив в Софье реальную двоечницу, сделал поправку на многочисленные ошибки, свойственные такого рода одухотворенным лицам. В таких делах мешает спешка молодых царственных особ женского пола и амурные запалы с многочисленными ляпсусами в самых заурядных словах типа "люблю", "жду", "надеюсь". Потому грамотный и понятливый отрок это затруднение запросто преодолел.
      
      ***
      
      Отец Михейши - Игорь Федотович - инженер котельных любого известного человечеству рода.
      Изощренный технарь по специализации и ленивец по бытовой жизни успешно тренирует сына в планиметрических задачках и физических казусах, но проваливает все экзамены перед Михейшей в словесных жанрах детских загадок. Лупоглазый - только с виду - Михейша штампует их, как на поточном заводе.
      Некоторые ранние опусы последнего дошли первоначально до школы, потом распространились по Джорке. Неостанавливаемые цензурой они в мгновение ока растеклись по Ёкским дворам и медленно, но верно поперли далее.
      Через десятки лет уже взрослый Михайло Игоревич Полиевктов - известный бумагомаратель и консультант всяких излишне путанных сыскных дел, шарахаясь по улицам, колодцевого вида дворам, блуждая по бесчисленным набережным, заходя в рестораны, магазины, толкаясь на вещевых, рыбных, капустных толчках, вытягивая голову на шумных блошинках и выстаивая в вестибюлях театров аристократски билетные очереди, вдруг узнавал в питерских шутках-прибаутках-загадках свои сочинения детских лет.
      
      ***
      
      Ленке - а это самая старшая в линии детей - для закладок разрешили пользоваться сухими хвойными породами. Но, ввиду их объемности даже после сплющивания в гербариях, Ленка этой сомнительной льготой не пользуется.
      Она таскает в девичью камору только настоящую литературу и, причем, безвозвратно.
      Потому в Ленкином закутке постоянно прибавляются книжные секции и добавляются полки на стенах, заставленные разнообразиями любви и вариантами дамских нарядов.
      
      ***
      
      Было исключение из общего правила библиотечной доступности: особо пользующиеся спросом фолианты как то - энциклопедии, книжки по живописи, мастерству зодчества, по истории и географии каждый вечер следовало возвращать на место. Ибо именно отсутствующий на своем месте экземпляр, согласно закону подлости, требовался очередному злокапризному читателю. В таких, пользующихся особой популярностью книгах, и сухая правда, и чистое искусство затерты до дыр.
      Какие еще существовали библиотечные законы?
      Листки взрослых читателей предполагалось испещрять частными надписями, которые не полагалось разбирать другим. И, надо отметить, это условие соблюдалось с тщательностью, разве что, кроме особых исключений, которые Михейша, ни секунды не колеблясь, присвоил только себе.
      Каждому названию газеты определялся собственный выдвижной ящик.
      Каждая книжка стояла ровно в полагающейся ячейке.
      Имелся каталог, упорядочивающий в правильную статику каждое случайное перемещение.
      
      ***
      
      Надо сказать, что в родовом гнезде Полиевктовых аж три библиотеки разного статуса.
      Слишком застарелым газетам, вышедшим из употребления, и в особенности исчерпавшим потенциал учебникам, уготавливается негромкая сеновальная судьба. Книгам посвежее, однако не помещающимися в Кабинете, - дорога на холодный чердак Большого Дома. Чердак примыкал к Михейшино-сестрициной мансарде и облегчал к нему доступ через котеночьего размера люк.
      Вернемся к дальнему сеновалу. Верх его делится на две части. Первая часть - архив. Это простые полки, притулившиеся на стойках - кирпичах зеленовато-оранжевой глины.
      - Э-э, ведаем, - скажет презрительно какой-нибудь самородный геолог типа Мойши Себайлы, что живет верстах в пятидесяти отсюда. - Золота тут ни на грамм.
      Или нахмуривший брови над разобранным наганом Коноплев Аким - а это сущий черт с дипломом - не отвлекаясь от военного дела, произнесет:
      - Это всенепременно тощий каолин. Алюминий-сырец, другими словами. И с небольшой, совсем негодной для промышленности примесью меди.
      Все не так просто, хотя тут они намеренно ошибаются в свою пользу. Потому как из всего желтого достойным цепкого внимания хищных глаз их является только чистый аурум слитков и самородных жил.
      Но, забудем на время торопливых на решения копателей.
      ...Те полки, что повыше, подвешены к стропилам вдоль скатов кровли. Между поперечными стягами и коньком - склад разнообразнейшего хлама.
      Самое сеновал используется по прямому назначению.
      От теплых весенних дождей до намеков на снег, для старших детей Полиевктовых и их двоюродных родственников сеновал всегда был запашистой сезонной читальней. А в плане доступности, романтики и фантастически кувыркальных качеств в разгар лета он конкурировал с самим Кабинетом.
      Под сеновалом тоже две секции: под читальней живут беспокойные куры с огненно-рыжим председателем, одна гусиная и одна утиная семья с выводками, далее - скучающая от незамужества корова Пятнуха, запертая в отдельном номере.
      Главный и самый любимый персонаж полиевктовского зоопарка - это безропотная и ручная, кучерявая и светлорыжая овечка Мица Боня, с удовольствием исполняющая роль чопорной клиентши женской цирюльни, - она же манекен для примерки шляп и панамок человеческого гардероба.
      Изредка по веснам в загородках появлялись хрюшки-недолгожительницы, которые под Рождество, едва слышно повизгивая, исчезали. Потом появлялись снова, чаще всего под бой курантов самого главного праздника, разнаряженные зеленью и прекрасные в своей поджаристости.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      1.2
      ПОНИ И ВЕЛОСИПЕДЫ
      
      
      Назад, в год 1899.
      Под библиотечным сектором размещались то телега, то сани, в зависимости от времени года, а позже, - во время машинизации царской империи, - здесь прописался едва ли не самый первый в городке автомобиль вполне серьезного класса, но со смешным и абсолютно невысокомерным названием "Пони".
      Имя машине-лошадке присвоили, наскоро посовещавшись, съехавшиеся на лето в семидесятипятилетний юбилей хозяина, родные, двоюродные и троюродные внуки и внучки деда Федота Ивановича и его супруги Авдотьи Никифоровны. Среди гостей в тот день были тюменские родственники во главе с Макареем Ивановичем.
      Храня исторические реликвии, переписывая и пересчитывая содержимое невыставленного перед публикой огромного подвального фонда, дед Макарей сам считался Главным Раритетом тюменского музея древностей, - по крайней мере, он так обычно себя рекомендовал.
      Были еще родственники из Ёкска. Последние - побогаче. Глава этой семьи - Геродот Федотович - родной дядя Михейши, понимая в электрической физике, производил взрывоопасные опыты, милые его мироощущению, искал и шерстил кругом, находя новые виды энергии, а мимоходом - кормя семью - заведовал небольшой торгово-производственной мануфактурой.
      Может, у любимого автомобиля было и другое - заводское имя, но на бампере красовалась именно маленькая лошадка - сверкающая никелелем и в позе взбешенного Буцефала, а не другой какой зверь.
      Поэтому имя "Пони" прилипло сразу и навсегда.
      К Пони, согласно инструкции, прилагался инструмент вытягивания машин из русско-немецких грязей. Название ему - полиспаст. Принцип действия его Михейша при всем своем трехлетнем старании понять не мог.
      
      ***
      
      Когда Михейше стукнуло указанное количество годков, авторыдван вдруг поломался в ходовой части.
      Шахтовые и котельные механики отказали в починке, сославшись на неизвестность внутренних круговых и поступательных движений, а также на малоизвестную разновидность червячной передачи.
      Михейше только и оставалось, что без эффекта крутить баранку, доставать, сползая по сиденью, педали, и нажимать без надобности рожок. Машина все равно не двигалась с места.
      Дед Федот морщился от досады, пару недель буравил затылок и без пользы дела - то открывая, то закрывая капот - орудовал отверткой. Засовывался с головой под крышку с сыновьями: старшим Игорем и часто гостюющим тут "младшеньким" Геродотом. По очереди и вместе вращали тугую заводильную рукоять. Сыновья чертыхались самыми главными подземными козырями. Плюясь и плеща лобным потом во все стороны, упоминали неизвестных Михейше лиц и - судя по выражению лиц и багровым щекам - не самых добрых на планете. Серьезных правил, воспитанный в традициях, культурный дед в сердцах пинал колеса.
      - Бум, бум!
      Безрезультатно!
      Михейша сострадал случившемуся недугу наравне со старшими.
      Пони, по мнению взрослых, серьезно болела не только ногами, а, судя по кашлю и рыданиям, чем-то другим, гораздо более серьезным и страшным.
      - Наша Пони не умрет?
      - Не знаем, не знаем, - говорили туповатые лекари и продолжали издеваться над бедной лошадкой. Каких только инструментов не было применено. Разве что зубовыдиральные клещи не использовались. Нету зубов у металлических лошадей. Вместо зубов и рта у них бампер. Вместо лица капот. Только глаза были почти настоящими. Только отчего-то их было четыре и прикреплены они: одна пара - к обводам колес, и другая - на самом носу - близко друг к другу, как стереомонокль военного образца.
      Все это время соболезнующий скорой смерти Михейша нарезал круги вокруг умирающей, помогал подношениями инструментов, между делом разобрался в нумерации гаечных ключей и, соответственно, получал начальные физико-арифметические познания и мускульное понимание крутящего момента.
      Глядя на успехи, сему отроку доверили кнопки, включающие фары; а за дневной бесполезностью того действия, изредка поручали вертеть зажигательный ключик махонькой, но симпатичной и важной красно-оранжевой лампы с непослушными искорками в глубине рифленого стекла.
      Умного Михейшу не перехитрить: фары он умел включать без официальных позволений. Но: тсс! Молчим. Это одна из его профессионально-шоферских тайн.
      Стоит ли говорить, что Михейша любил Пони как самую лучшую и самую большую заводную игрушку. Деревянный, крашенный под зебру конь-качалка, засунутый в хламильник Михейшиной комнатушки, засыпанный ворохом прочих отвергнутых развлекательных приборов, погибал от ревности.
      Порой, под грустное мычанье Мадамы Боньки и жалобное блеянье Мицы, Михейша добивался права ночевать в Пони-салоне на пузатых, тисненных под крокодила кожаных сиденьях.
      Разговаривал он с железной лошадкой на правах лучшего на планете жокея. То есть ласково и нравоучительно. А порой тер живомашину щеточкой с мылом, примерно так, как углядел у деда. Начиная с крыши, он гнал воду сначала по бокам, после по капоту с вертунчиком внутри, а затем по багажному крупу.
      - Я пошел купать Пони, - высокомерно говорил Михейша матери и бабушке. Надевал огромные шоферские перчатки. Вооружался шваброй в полтора собственного роста. Тащил цинковый кузовок, наполненный мыльной водой.
      На колеса воды уже не хватало. За очередной порцией ходить лень. Колеса довольствовались выковыриванием палкой и вручную травинок, листьев, сосновых иголок и глинисто-песочной грязи, набранной в округе. По завершении чистки Михейша забирался с огрызком карандаша, острой палочкой и замасленной оберточной бумагой в гаражную яму. Устремлял взор под брюхо Пони, изучал и перерисовывал, карябал сложные, красивые, как недурственный египетский чертеж, сочленения нижних механизмов и немыслимые переплетения труб. Чертыхался по-детски на скользкий современный папирус.
      
      ***
      
      Как-то (давно), когда Пони еще была девушкой и только чуть-чуть приболела корью (температура, тусклый взгляд, то-сё), дед надел кожаную фуражку и очки, что говорило о его серьезных намерениях вылечить одним последним махом стальную лошадь и выехать уже на здоровенькой в свет.
      Отец вооружился огромным гаечным ключом и средней по величине кувалдой.
      Михейша стоял поодаль, наблюдая за невразумительной суетой. - Неужто будут крушить? - подумывал он с крыльца, добывая соломинкой ушную серу и складывая ее в конфетную золотинку.
      Ленка по секрету сказала, что сера горит. А при большом ее наличии и добавлении спичного фосфора можно сделать небольшую зажигательную бомбу. Фосфора по верхам сервантов напрятано было навалом, а с серой пришлось трудиться кряду две недели. Намеченный срок изготовления бомбы уже кончался, а серьезного компонента, даже с учетом Ленкиных копей, не хватало даже на то, чтобы взорвать малюсенькую скотинскую калитку в главных воротах или - хотя бы - расширить щелевой проход между досками в огороде.
      Папа Михейши забил в землю стальной кол и прицепил к нему полиспаст. Другой конец полиспаста соединился с крюком под низом Пониного бампера.
      - С ручника не забудьте снять, - прикрикнул дед довольно безадресно.
      Михейша, подобно американскому ковбою, подпрыгнул на месте. Держась за поручень, перелетел шесть ступеней, и, не коснувшись земли, с воздуха ринулся в сторону кабины.
      - Чертово отродье! Прошляпил! - прошелся инженер котелен по свою душу. Степенно подойдя ближе, он сместил в сторону скорого Михейшу, терзавшего бронзовый вензель дверцы, да так ловко и споро, будто Михейша был вредной и пустой брюссельско-капустной кадкой на тележке, опрометчиво и наивно вставшей в позу баррикады на пути железно-немецкой армады.
      - Извини, брат, - у тебя силенок не хватит.
      Михейша не был прошляпившимся сыном черта, поэтому к себе ругательство приспособлять не стал. Он обиделся за диагноз астении. Он заметался перед раскоряченным отцовым седалищем, обтянутым пестрой клеткой старых студенческих штанов с новомодным карманом по оси и во всю ширь низа спины.
      Карман недавно пришит мамой Марией по спецзаказу, а предназначен он для ношения слесарных приспособлений.
      Попа отца враз стала неродной и злой. Михейша попытался найти щель между папиным карманом, наполненным разнообразнейшей рухлядью, и дверью, чтобы проникнуть к рычагу и доказать несогласие с приписанным ему бессилием.
      Он изо всех сил потянул отцовы подтяжки на себя. Отпустил. Крестовидная застежка гулко хлопнула в позвоночник.
      Тщетно. Монолит, человечий колосс, Зевс и Горгона в образе клетчатой задницы, находящейся в уровне Михейшиного носа, продолжали терзать заевший рычаг, не обращая ровно никакого внимания на рвущегося в бой помощника.
      Попа отца - честно говоря - раньше Михейше нравилась. Отец по Михейшиной естествоиспытательской просьбе мог сделать свою задницу то железной, то резиновой.
      Михейшин кулачок, тукнув при переусердии в первом случае, мог принести боль обоим, словно при дружественном обмене деревянными палками. А во второй раз кулак игриво отскакивал, будто от большой каучуковой, разделенной на манер апельсиновых долек, боксерской груши.
      Был еще вариант с догонялками.
      Соль заключалась в том, что одному надо было хотя бы попасть в заднюю цель, а другому вовремя увернуться. Это был самый справедливый вариант, ибо - стоит ли экивокать перед понятным раскладом - Михейша большей частью побеждал.
      Этот вариант игры для Михейши заканчивался сладостным удовлетворением от осознания своей ловкоты. Папа, естественно, рыдал от обиды, размазывая ее по физии обеими руками.
      Михейша как мог утешал отца. - Да ладно, папа, я пошутил. Сознайся: - тебе же не было больно?
      - Как же не больно, сына? Больно. Если тебя так же торкнуть, то что тогда? А ремнем, давай, попробуем. Я ремнем, - о-го-го, как, - владею! Тогда я тебя прощу.
      Такой расклад Михейшу не устраивал.
      - А хочешь, я тебе попу подставлю, а ты так же стукни. Только не ремнем, а кулаком, и не изо всех сил. А я не буду увиливать? Давай?
      - Уговор.
      Удовлетворенный предложением отец шмякал по существу разговора.
      Сын, будучи иногда честным мальчиком, не уворачивался, а, напротив, наклонялся и выставлял мишень выше головы.
      Позже, скача по овалу, как юная, игривая аренная лошадь и, расставив аэропланом ручонки, кричал:
      - А вот и не больно, не больно совсем, а ты плакал как малыш!
      Остановясь и сверля насмешливые, но добрые отцовские глаза своими:
      - Ты притвора, да? Так же нечестно!
      Мир возвращался на круги своя.
      - А знаешь, сын, такую поговорку: если тебя ударят в щеку - подставь другую?
      - Не знаю, а зачем так? Разве нельзя дать сдачи?
      - По нашей вере нельзя. Это сложно объяснить. Говорят так: зло рождает другое зло... и... словом, получается такая бесконечная лавина, вечная месть, которую не остановишь. А по мне, то я бы тоже ответил. Я бы тоже щеку не подставлял. Тут наша вера хитрит или глубоко ошибается. А еще есть такое у нас: зуб за зуб...
      Но тут подошла излишне умная бабушка и, выставляя познания, укоризненно напомнила сыну, что зуб - если что - в переводе с арамейского обозначает достаточно неприличную часть мужского тела, расположенную вовсе не в челюстях. Стратиграфию тела с философией кровной мести пришлось прервать.
      
      ***
      
      Отец справился с ручником сам.
      Очищая от дворовой пыли, по лицу Михейши проползли две соленые, по-детски прозрачные струйки, обещая при продолжении немилостивого отношении родственников залить их в отместку разливанным потопом.
      - Что за дождь, а тучек нету! - испугался папа, глянув в небо, где мерцали увлажненные глаза новоявленного Перуна.
      Дед Федот с Перуна перетрусил немеряно, и со страху возмездия позволил Михейше крутануть локотник полиспаста.
      Михейша без краг и очков вращать ручку отказался напрочь.
      Поверили! Всем известно, что без очков и перчаток ни одно серьезное шоферское дело не творится. Дали все, что было истребовано.
      Экипированный по-правильному Михейша крутанул ручку механического прибора. Веревки подобрались, вытянулись в струнку, кол чуть-чуть дрогнул и стал острыми гранями взрезать дерн, норовя выскочить и побить задние стекла автомобиля.
      - Погодь-ка.
      Игорь Федотович подошел к поленнице и снял с верха небольшой сосновый чурбак без коры. Шустро и несообразно приписываемой ему родственниками медлительности, словно нелюбящий детей папа Карло он нанес полену три дерзких, колющих удара топором. В сторону полетели излишки.
      - Пиноккио с такого полена родился бы калекой, - подумал Михейша, съежившись. По телу его поползли мурашки. Он представил, будто на месте Пиноккио был он сам, и скорым, непроизвольным движением коснулся своего носа. Нос был на месте и Михейша тотчас успокоился.
      Из полена получился клин. Отец присоединил его к колу и отоварил штатную единицу с добавкой обухом.
      - Бум! - охнул Пиноккио деревянным голосом.
      - Бом! - звякнул металлический сосед.
      - Крути его! - сказал Папа Карло, подразумевая застывший в обмякнутом виде бездельник полиспаст.
      - Давайте, давайте! - угрюмо командовал дед Федот. - Хватит время за хвост тягать.
      Михейша встрепенулся, напрягся и возобновил кручение рукояткой. На этот раз ему пришлось налечь всем телом.
      И, о диво! О, чудо-юдное! Автомобиль сначала медленно тронулся с места, а потом и вовсе спокойно, без излишней спешки, пополз к растерянному мальчику.
      - Ура!
      Брови, если уместно таким образом назвать молодую светловолосую поросль над Михейшиными веками, от удивления поднялись вверх. Очки соскользнули, не обнаружив на лбу кустистой растительности, и упали на траву двора!
      А дальше известно: на дворе трава, на траве дрова, коли дрова, смеши курей двора.
      Было еще что-то про колена, поленницу и дрын, но этого Михейша уже не помнит.
      Эту веселую забаву-скороговорку внедрила в детский обиход бабушка Авдотья. Тут она пришлась весьма кстати.
      Куры, утки, гуси, гуляющие по двору и даже Мица, привязанная к ограде, смеялись навзрыд, каждый на своем языке.
      Вразвалку подошел Балбес - отец Хвоста, а потом на общий интерес подлип Шишок Первый.
      Один со всех сторон и по всей длине обнюхал повисший в воздухе полиспаст и, приняв натянутые веревки за балеринский станок, приподнялся на цыпочках... и задрал в выгодном месте ногу.
      Другой попробовал зубами крепкость троса и, почуяв невкусность, стал возмущенно загребать невытоптанный копотливыми горе-мастерами клочок трын-травы.
      За такое неблаговидное отношение к серьезному прибору любопытные домашние животных заработали по крепкому тычку березовым недомерком, валявшимся будто специально под ногами Федота Ивановича.
      - Еще тут вас Макар не пас.
      В минуты расстройства в Федоте Ивановиче просыпался волшебно-державинский дар рифмоплетства.
      - Кшыть, человечества друзья, будто б жить без вас нельзя!
      Михейша, подняв и заложив шоферские глаза с кожаными обрамлениями в полосатые по-моряцки трусы, прицепленные за одну лямку и на единственную матросскую - с выпуклым якорем - пуговицу, принялся разглядывать главное внутреннее устройство полиспаста.
      Колеса и колесики там - все перепутаны и обмотаны веревками. Что, зачем? Непонятно даже после дедушкиных объяснений об обыкновенных линейных рычагах, которые в данном случае были заменены колесиками разных диаметров. Разница в диаметрах, согласно дедовому объяснению, и являла собой круглый прототип линейных рычагов. Вместо точки опоры тут применена ось. Комбинация переходов веревки с одного колеса на другое как раз и составляла чародейный множитель силы.
      - Молодец, - скупо прозвучала чья-то похвала, сдобренная зрительскими аплодисментами. Кажется, то были мама с бабушкой.
      - Вот видишь, какой ты здоровый парень, - смеялся отец.
      - Илья Муромец, - не меньше, - уточнил дед. Не медля ни секунды, он принялся колдовать с машиной.
      Михейша сражен наповал железо-веревочным фокусником, придавшим его рукам невиданную мощь.
      Познание волшебного свойства полиспаста позволило Михейше в ближайшем последствии доставлять физическое и умственное наслаждение не только сверстникам и прочим малолетним друзьям, но также дурачить старших по школе.
      Со старшеклассниками Михейша по очереди заключал пари и, не сомневаясь ни грамма в победе, выигрывал.
      Ставкой в спорах были шоколадки, обертки от совместно съеденных конфет, нужные в хозяйстве железки, гвоздики и проволочки. Так составлялась первая Михейшина коллекция редкостей.
      Михейша на полиспасте безмерно разбогател и стал знаменитым в радиусе трех верст.
      - Это у него лимонные Торкуновские обертки от сладких из-за шоколада свинячьих трюфелей?
      - Эге.
      - Это тот самый Михейша, что может одной рукой двигать авто?
      - Тот самый. С ним лучше дружить и меняться по честности.
      Малолетние враги стали обходить Михейшин дом стороной.
      Спасибо деду Федоту.
      Дедушка Федот - это самый оригинальный человек в мире. - Так не без основания считал Михейша.
      - Ума у деда - палата, руки червонного золота и растут откуда надо, а сердитость чисто напускная. Да же, папаня?
      - Как отметим сей благородственнейший фактус? - поинтересовался как-то обиженный отец.
      Он тоже претендовал на Михейшино уважение.
      - Вырасту - поставлю во дворе бронзовый памятник Деда Федота величиной до самого флюгера, - заявил Михейша, - а то и выше.
      Папа сник духом.
      Петушок, с горным молотком под левой мышкой и с инженерными круглогубцами в гордо поднятом крыле, сидел на жердочке специально созданной для него проживальной башенки. Он возвышался над трубой вершков на двадцать. Увлеченный танцевальными выкрутасами кухонного дыма и веселыми голубиными играми, петушок поскрипывал шарниром и уворачивался от норда не всегда правильно, потому с воздвижением святаго памятника великому Федоту ростом выше себя спорить не стал.
      Может, так бы и свершилось. Может, Михейша Игоревич с помощью папы Игоря Федотовича так бы и сделал, если бы не последующая революция и череда войн, поломавших все радужные семейные планы.
      
      ***
      
      При появлении в семье Полиевктовых автомобиля Пони, дом перестал считаться уважаемым "учительским", каким был до этого, а стал "буржуйским гнездом с заводной кабриолей". От того возрос риск попасть во вредную будущим социализмам кулацкую прослойку.
      Бедных гостей и попрошаек от внешнего испуга стало чуточку меньше. Но до революции от того никто особенно не пострадал. Горбушку, кусок соли и шмат требухи можно было выпросить в любых других, пусть даже в бедных, но в гостеприимных для любого странника и не столь зажиточных дворах.
      - Наш учитель теперь - жирный буржуй, - переусердствуя в выражениях, трындели и шептались по углам босоногие завистники, хотя жилистого и могучего деда жирным назвать было никак нельзя.
      Катька, по прозвищу "Городовая", воззавидовала Михейше, но любить его от будущего наследственного и дорогущего приобретения не торопилась.
      Машину взялись починить заезжие горных дел мастера. Ловкоточечными, хупаво-франкмасонскими ударами молотков и кувалд, завистливо в части поощрения и признания немецкой сноровки, они лупили по всем агрегатам подряд.
      За полдня свинчен и вновь собран мудреный германский мотор.
      Остались лишние болты, тут же присвоенные Михейшей - хозяйственным и скрупулезным старьевщиком в деле коллекционирования валяющихся под ногами - и свиду лишних для мира - артефактов. Но только не для Михейши!
      Обрусевшая, теряющая болты и гайки, Пони внутренним резиново-металлическим голосом покряхтывала, выражая неудовольствие.
      У нее не хватало слов, чтобы объяснить иезуитскую болезнь совершенно внешнего происхождения, никак не связанную со столетними немецкими гарантиями и с умножающимися с каждого ремонта пустыми отверстиями.
      Починил машину все тот же вездесущий герой и испытатель всего неизведанного.
      Перебарывая страх преступника и заранее гордясь величием будущего апофеоза, Михейша велел отцу засунуть загнутую крючком проволоку в выхлопную трубу и там как следует повертеть.
      Из глубины трубы посыпались черные остатки мексиканского земляного корня. Раздробленной проволокой органики набралась ровно трехлитровая склянка.
      Дедушка удивился, виду не подал, но, судя по последствиям, немало разгневался.
      Поняв причину засорения, вслед за Иваном Федотычем осерчало и Михейшино Отчество.
      Есть в таком виде картошку Михейша категорически отказался.
      Наказанием для физического естествоиспытателя стало заключение его на дальний сеновал, и, как следствие любого особо вредного заточения, оставление преступника без обеда и ужина.
      Но Михейше, по правде говоря, скучно на сеновале не стало.
      Во-первых, там его ждали недочитанные и недосмотренные с минувшего года книжки с заплесневелыми изнутри и пиявочно пахнувшими картинками рыцарей, их невест и замками Синих Бород с оборотнями в виде кошаков и волчар, с Красными Шапочками и ужасными горбунами - Квазимодами, с безымянными гномами, вредоносными и танцующими в приличных германских дворцах злобными карликами, зубатыми, раскрашеными под Хохлому деревянными Щелкунчиками.
      Во-вторых, редкое сено прошедшего собирательного сезона обнажило щели в полу. Сквозь них прекрасно было видно нижних, таких же несчастных, как Михейша, заключенных обитателей.
      В-третьих, надеясь на совесть воспитанного узника, и в естественной спешке надзиратели не убрали с сеновала хлипкую шаглу . Пользуясь этим обстоятельством, Михейша незаметно слетал в надворный туалет, который правильней было бы назвать "огородным". И, после его использования в виде рисования очередной зловредной черты на щербатых досках, изловчился опустить внутренний крючок в петлю.
      Отчего туалет - а он в целях экономии места в придомашней яме был предназначен для летнего употребления - стал для невежд Дома временно недосягаемым.
      Дед Федот, вернувшись с папой Игорем с верховой прогулки на ожившей и повеселевшей, радостно тарахтевшей на буераках Пони, первым обнаружил этот редкостный казус.
      Он тут же возмутился и от естественной необходимости, придерживаемой в пути, нарушил им же заведенный строгий распорядок применения летнего и зимнего туалетов. Он помчал в сенки первого этажа, впрок сбросив подтяжки и судорожно дергая заевшую застежку брючного ремня.
      Успел Федот Иванович секунда в секунду. Чему, с одной стороны был рад, а с другой стороны - отчего же такая несправедливость! - в назидание отроку добавил лично от себя сроку.
      Мамке и бабуле велено закрыть плаксивые рты и на Михейшины призывы к доброте и всепрощенческому настрою не поддаваться.
      И, все-таки - счел Михейша - коли уж на то пошло, приумноженный срок всяко лучше даже мелкой ременной экзекуции!
      В-четвертых, уже ближе к закату, руководимая Николкой-пастухом, уставши надутым травой животом путаной иноходью приплелась с выгула любимая овечка Мица.
      Преданная Михейше-Ромео Мица-Джульетта за сутки соскучилась по нормальному человеческому общению.
      Любовная веточка Михейши кончиком доставала до Мицыных ушей, а если Михейша особенно старался, приплющивая живот к доскам наката, - то до спины и хвоста. Мица радовалась щекотливым прикосновениям возлюбленного - пусть даже через растительный проводник, а не от теплой, как обычно, ладони, и не от затяжного поцелуя во влажный и трепещущий преданностью нос.
      Джульетта оживленно скакала в загоне. Разворашивая солому и поднимая столбы пыли, она, как цирковая дама, поднималась на дыбы и громозвучно блеяла, готовая отдаться страсти настоящей.
      Ее восторг незамедлительно передался крылатым подсеновальным друзьям, которые и оповестили жителей человеческого Дома о достаточности Михейшиного заточения.
      
      ***
      
      - Бабуля, а я за летним сортиром отыскал золотую улитку, - поделился радостью Михейша, войдя в дом.
      Бабушка повертела твердую как камень живую находку.
      - Не знаю, внучек, такого зверя. Это как живой кристалл. Первый раз вижу и в книжках сроду такого не видывала. И не кричи так: всех окрестных чертей с соседскими домовыми соберешь. И не сортир у нас, а уличный безватер-клозет.
      Михейша приуныл.
      - Ты погоди и не плачь. Завтра дед отойдет от сегодняшнего, и тогда спросим. Сейчас и не вздумай подступаться. Или в "Насекомом энциклопедии" пошарься... но не сегодня, разумеешь? А в дедовых стеклянных ящиках - насколько я помню - такого чуда нет. Может, он будет находке даже рад.
      Михейша вовсе не хотел отдавать находку деду - а вдруг он возьмет, да порежет улитку из познавательного интереса, как делал с некоторыми жуками и бабочками.
      "Зверя" между делом показали всем присутствующим гостям, в том числе попу Алексию, пришедшему на запах вечернего застолья в расшитой рясе с кучей нагрудных бряцалок. Показали двоюродным сестрам и братьям, прочим домочадцам, включая отца и маму Марию. Посмотрел Макар Дементьевич Фритьофф, помямлил, попытался приклеить улитке свиное происхождение. Замолк, почуяв недостаток научной аргументации.
      Прочий взрослый народ удивился, молодые пришли в восторг.
      Шишок понюхал и брезгливо отвернулся.
      Толкового в итоге никто и ничего не высказал.
      Единственно благоразумный и покамест трезвый отец Алексий высказал мысль о божьей выдумке и тут же хульнул Дарвина вместе с его антибожественным промыслом. Намекнул о месте Дарвинских книжек и выдуманных им впрок животных в инквизиторском костре. Вспомнил расчудесно безобразный кабинетный портал и заочно отжурил деда. Приготовился раскладывать по лавкам грешных домочадцев, но, глянув на предложенный самодельный кагор, тут же спустил дело на тормозах.
      Михейша нашел спичечный коробок и - от костра подальше - сунул туда не открытую пока апологетами эволюционной теории живую драгоценность.
      Ночью улитка легонько потрескивала панцирем, и будто бы даже разговаривала со сладко спавшим Михейшей.
      - Улитка! Драгоценная моя диковинная Улиточка, высунь рожки, - пропел Михейша с утра, вынув коробочку из-под подушки. И...
      Ой-и! Ужасное чудо! Миракль из мираклей! Коробка была закрытой, но золотой улитки и ее почкообразных рожек с волшебными, дополнительными черными глазками-шариками на концах их и след простыл!
      Черная полоса расширилась в жизни юного отрока.
      Соленое море потекло по ступеням, залило этажи, выплеснуло во двор.
      
      ***
      
      Вот еще один важный факт, без которого, пожалуй, не двинулось бы дальнейшее повествование об упомянутой мимоходом штукатурке - а во всем нужен порядок. Забытый уже читателем гладиолусный кронштейн-вешалка родился из-под резца дедушкиной вертельной машинки с ножным приводом.
      Вертушка достойна отдельного описания. У нее четыре скорости, масляная подсветка на кронштейне, который можно было переставлять по усмотрению, смазочные отверстия и специальные пипетки с принципом Паскаля, медные рычажки и живовертящиеся подписанные ручки, зубчатые, сверкающие качественной новизной передачи. Стальной каркас и прутья - все забугорной пробы.
      Вешалка же пришпилена к стенке внушительным гвоздем с пирамидальной шляпой. Стены, защищающие оригинальной архитектуры фамильный дом, при строительстве первоначально начали складывать из местного крупноразмерного камня. Хватило этого материала только до низа окон, а далее каменоломня закрылась. Поэтому камни сперва измельчали, а полумансарда вообще слепилась из бревен. Для целостного вида дерево оштукатурено снаружи, а заодно изнутри папиным русско-авосечным способом.
      Михейшин папа вечно занят другой работой. Домашние дела он делает наспех. Он - важный инженер шахтовой котельни.
      Потому гвозди бьются им с одного удара. Если не считать тех двух-трех, что, согласно закону вредности, завсегда попадают по пальцам и надолго чернят ногти.
      - Как так? - удивляется присутствующая при всех важных свершениях маман, - может, еще разок стукнуть?
      - Достаточно! - иначе стену насквозь пробью, - утверждает отец, разминая побитые суставы, и подмаргивает Михейше. Мол, знай наших и умей по-семейному наперед хитрить.
      Потому вешалка грозит вот-вот оборваться. Грозит она так лет пятнадцать, но отчего-то не падает.
      - Папа прав. Зато зимой не околеем. - Михейша поставил жирную точку в многолетнем споре отца и матери вполне справедливо, учитывая будничные способности деда Мороза пролезать без подарков в любую щель.
      - Папа, а у тебя ноготь стал синим. Он не отпадет?
      - Он еще будет чернеть и желтеть. А как совсем станет похожим на дряблую кору, так отпадет.
      Синий ноготь увеличился в размерах и стал величиной в кухонную стену. У Михейши потемнело в глазах. Тело его обмякло и медленно поползло к полу.
      - Мария, мальчику дурно!
      Отец вовремя подхватил впечатлительного сына.
      Мать помчала то ли за валерьянкой, то ли за нашатырем.
      - Не бойся, друг мой козленок. На месте этого ногтя вырастет новый, еще краше прежнего.
      Михейшу распрямило, и он скользким, бодрым ужом выпростался из рук отца. Подпрыгнул, оказавшись на воле: "Как хвост у ящерицы?"
      - Еще лучше и длиннее. Знаешь, почему ветки у деревьев подрезают?
      - Нет.
      - Чтобы придать дереву жизни. А из среза полезет сразу несколько маленьких побегов и превратятся они в ветки, а на ветках густо поползут...
      - Фрукты! Я догадался! - закричал Михейша, но тотчас одумался, - вдруг отец имел в виду райских змей.
      - А если два пальца не молотком стукнуть, а только легонько прищемить, то шестой палец не вырастет? - скромно, затаивая страх ответа, спросил Михейша. Он час назад, крутясь с плоскогубцами, загнул в дверце Пони золотой ключик и заодно прищемил руку. А теперь старательно прятал ее в кармане штанов.
      - Что?
      - Как?
      - Покажи.
      - Эх, сынок, видать таким же непутевым вырастешь, - сказала со вздохом мама Мария, наблюдающая сцену с заранее открытым пузырьком в руке.
      Она автоматически приблизила к носу нашатырь и взбодрилась на остаток вечера. Затем трижды поцеловала и натерла покрасневшее место будущего шестого пальца левой Михейшиной руки волшебным зельем.
      
      ***
      
      Михейша подрос и в степени непутевости трижды обогнал отца.
      Неожиданно для всех он стал левшой.
      Место шестого пальца заняло вечное перо.
      Вместо крови там течет чернильный ручей.
      В голове его поселился великий книжный червь, неустанно пожирающий дедовскую библиотеку и перерабатывающий ее в гекалитры беллетристского яда.
      
      ***
      
      - Бабуль! - кричит на шестнадцать лет повзрослевший Михейша, выпивши кружку напитка со вкусом лилий и подойдя к пролету лестницы.
      - Не слы-ы-шу, вну-у-чек! - надрывается бабуля.
      Михейша свешивается вниз через перила и поднимает одну ногу для равновесия. Спускаться по ступеням ему лень.
      - Ба-бу-ля, слышишь теперь? Если без этого твоего растительного дела никак нельзя, то можно, хотя бы, по-мень-ше зеленых семян класть?
      - Отчего бы и нет, - бубнят внизу, - только, внучек, это не пользительно станет! Слишком обныкновенно.
      Вот так учительша! Обныкновенно! Надо же так исковеркать русский язык!
      
      ***
      
      Бабуля, едва начавши посещение первой женской группы филиала Оксфордского университета, совершенно неслучайно вышла замуж за Федота Ивановича, прочитавшего с кафедры Начало и Конец своей весьма романтически сложенной математической рукописи, позже принесшей ему славу и деньги.
      - На Середину дополнительно требовался месяц лекций. И то бы никто ни черта не понял, - объяснял оплошку приглашающей стороны дед.
      Одним глазом он как-то сразу усмотрел прелестную русско-золотоволосую девицу в первых рядах чопорных, тайных заморских слушательниц , а вечерком пригласил девушку в парк погулять и для пользы дела поглядеть и сравнить восхождение британской зари с зарею отечественной.
      Требовалось, как водится в таких завлекательных эпизодах, найти три отличия.
      Майские ветлы и корявые стволы, живописный обломок римской постройки и яркая, приветливая травка как нельзя лучше помогли Федоту ввечеру поприжимать попеременке Авдошу ко всем перечисленным элементам Бедфордского пейзажа, а также сформулировать признание в мгновенной любви ровно в начале приподымания солнца над розовеющими стрелами и гримасничающими львиными рожами кованых оград.
      Словом, найти три отличия не представилось возможным за нехваткой выделенного на науку природоведения времени. И три разницы в объявленных восходах потому никто в мире до сих пор не ищет и, соответственно, не знает.
      Скорый отъезд Полиевктова Федота Ивановича на далекую родину сделал для Авдотьи отказ невозможным.
      Авдошенька бросила Бедфорд и заканчивала образование в каменных университетах Москвы и полудеревянного Ёкска под присмотром универсального гения, человека самых серьезных правил и, притом, писаного красавца с обликом благородного принца и прической шервудского ежика.
      Теперь же, сильно постарев, она знает толк не только в сугубо декоративных английских растениях, но и во всех нужных и питательных для человечества.
      Новинки она сначала пробует на себе. Михейша для нее - испытательный кролик номер два.
      Маленьких внучек она кормит по проверенным деревенским правилам: парное молоко, черника в молоке, малина, брусника - все в молоке. И непременно деревянной ложкой, сделанной высоко в горах тружениками-джорцами.
      Молоко, молоко, молоко! Коровье, козье, - втихаря, может, и овечье. Домашний сыр, рукотворный творог, сбитое с молока масло, грибы, пирожки, варенья, соленья, чай из березы, горьковатый напиток из странной древесной опухоли - чаги.
      Речная рыба полагалась только с пяти лет после печального опыта с Михейшей. С той поры, как кость застряла глубоко в горле, Михейша рыбу не ест.
      
      ***
      
      Дело было зимой. Отца с матерью и деда дома нет. Все в гостях с ночевкой в соседнем поселении.
      Михейша схватился за шею и заорал. Домашние средства в виде тычков по спине не помогли. Даже наоборот: кость ушла в зону невидимости для сахарных щипчиков и полной недосягаемости для завивательного прибора. Кочерга к такому тонкому хирургическому делу не приспосабливалась, хотя для утихомиривающих целей в руки хваталась.
      Глотание сухой корки не пособило тоже. Боль не проходила и усиливалась каждый раз, когда Михейша пытался глотать, рассказывать про ощущения или реветь, изображая голосом белугу.
      Поэтому он - подобно сообразительному зверьку - вычислил пользу молчания и следил за всеми последующими буйными бабушкиными операциями с неподвижной на шее головой, в которой судорожно вращались белки с расширенными как с атропина зрачками и с распахнутым ртом.
      Бабушка спешно закутала Михейшу в теплое и посадила в салазки с лихо заверченным передком и по-барски задранной - на все возможные возраста - спинкой сиденья.
      Поехали.
      Местный врач как назло исчез.
      Юная любовница врача, перепугавшись насмерть, забыла все науки и отправила санную пару в большую больницу, расположенную в другом конце Джорки.
      Михейша от надоедливых хлопот изрядно устал. Он глубже вдавился в спинку, поклевал носом в шаль и заснул с раззявленными челюстями.
      Доехали. В больнице давно погас свет и врачей, супротив клятвы Гиппократа, но зато по новомодной традиции, уже не было.
      - Все, конец Михейше, - сказала опечаленная бабушка ночному сторожу, вышедшему на крыльцо по требовательному стуку.
      - Извините-с, ничем помочь не смогу. Разве что тряхнуть его вниз головой. Сами не пробовали-с?
      От страшных таких слов Михейша проснулся.
      - Бабушка, хватит кататься. Поехали домой.
      - Что говоришь, бедненький мой?
      - Уже не болит. Домой хочу, - захныкал больной.
      Кость от долгой тряски по сугробам провалилась в нужное место желудка.
      
      ***
      
      Понаслушавшись с детства Михейшиных страстей, мелкую рыбу не едят и сестренки.
      Бедные, травоядные полиевктовские девочки! Папа всех их называет "козлятушками-ребятушками" неспроста. Только кто первый начал? Или они стали "козлятками" перед папусей оттого, что мало едят мяса и рыбы? Или сначала превратились в козлят? А козлята, как известно, - животные травоядные.
      
      ***
      
      Наконец и второй, и третий лилиевый чай выпиты.
      Прочитана до последней страницы и русская готическая, и другая - полупереводная берлинская газетешка с фотографиями распетушившегося боевого кайзера почти на каждой странице.
      - Стало быть, войне еще долго урчать вдалеке. Успеваю!
      Без участия Михейши в составлении хорошего плана русский император явно не справится. Глядишь, после утверждения плана наступления Михейше удастся повоевать и заработать героическим способом пару орденов.
      Осталось только придумать сектор, сегмент и квадрат героических поступков.
      И лучше, чтобы при будущем доблестном действии присутствовали свидетели дамского пола.
      Михейша, голодный, как вечно урчащий подвальный Кот - куриный сердцеед, распускает воротник рубахи еще на одну пуговицу, сплевывает в сторону, отвязывает полностью галстук. Рассупонивая жилет, навостряет ноздри и потягивает ими в сторону славного запашка, идущего с кухни.
      Геройство приходится на время отложить.
      Он спускается вниз и крутится у плиты. Пирог с измельченной бараньей печенью уже на духовочном жару, но, оказывается, еще надо подождать. А пока нужно о чем-то полезном поболтать с бабусей, чтобы не тратить драгоценное - по-штабному ратное - и не менее важное следовательское время.
      - Михайло Игоревич, а фуражку зазорно снять?
      Фуражка летит на корзины в дальнем хозяйственном углу кухонно-обеденной залы.
      - Вешалка есть на то.
      Проигнорировано.
      - Где все?
      - Скоро придут, милок. Дед в столярке, мать с девочками в лесу, отец спит в машине. Устал наш старший воробей.
      - Почему в машине? Почему он - воробей?
      - Ему запах бензина стал родней хаты. А воробьем он для меня будет всегда. Когда был постреленком, то был воробьем. Если хорош и слушается мамку - а то было давненько - то воробушек. А бывает и воробьищем, когда изворотлив и сметлив в свою пользу. А сейчас он стал таков. Настроение у него меняется принципиально - как запах с болот в ветреный день.
      - А мне тоже нравится запах бензина. Особенно в смеси с сеном-соломой. А отец, случаем, не закурил бесповоротно?
      Михейша, не в пример дедуле, знает, что бабуля сильно нередко покуривает, а также сыплет в нос табак американских плантаций.
      Опиумом она брезгует и, говорят, в своей заморской жизни даже ни разу не попробовала.
      Всех салонных женщин, злоупотребляющих этим порошком, не взирая на ранги, называет зловонными потаскушками.
      Даже дед не курит. Бабуля одна в семье такая оригинальная - это память об английских пабах. Ей так веселее вспоминать девичество. Папа якобы поддался, но... Но - оно и есть но.
      А еще Михейше нравится - перед бабкой он этого не обнародовал - запах адского букета с формулой: бензин + сено + навоз.
      Он спокойно относится к коровьим лепешкам, а вот свиного творчества, не смотря на волшебные ухищрения соседа-естествоиспытателя, избегает. Не выходит пока у Фритьоффа с тех фокусов розанчиков.
      Михейша предпочитает деревенские особенности собственного нюха умалчивать. Шерлок Холмс его бы не похвалил. Шерлок - полностью городской джентльмен. В деревне и даже в таком важном полугородке, как деловой полушахтерский Джорск, стало бы ему скучно.
      - Отец твой не курит. Разве что изредка со мной посмолит, а то мне тоскливо иной раз одной...
      - Я чажу, как англичанка в сплине, - объясняет она причину частого курения.
      - Чего хандрить, когда в семье так хорошо? - задумывался Михейша на странное бабкино объяснение.
      Бабка приврала. Покуривал Игорь Федотович несколько чаще, чем считалось в обществе, но только с матерью, пользуясь нередкими отсутствиями жены. И удачно скрывал запахи, жуя листы мяты с укропом.
      Михейша, прищурясь: "Бабуся, кстати о воробушках, а с каких это пор в нашей деревне прописалось чудо штукатурки?"
      Повсеместно штукатурка обыкновенная - треснутая и корявая. В Михейшином же доме штукатурка дедовского кабинета особого рода: гладкая, блестящая, как колонны и стены Эрмитажа. Называется она "утюжной", или оселковой, или "стукко", а рецепт дед привез аж из самой Венеции.
      
      ***
      
      Безусый и долговязый, с пушком на щеках и подбородке, студент полувысшей бакалавро-юридической пробы прибыл этим летом на древнюю свою родину и, благодаря отцовским и дедовским хлопотам, записан служить последнюю по счету практику в местном сыскном отделении. - Надо говорить крайнюю, а не последнюю, - поправляет его то ли шутя, то ли многозначительно папа.
      Надо сказать, что Михейше наново все тут стало любопытно против Питер-града.
      Все, что помнилось с детства, в Питере как-то постепенно подзабылось и заменилось златоглавыми силуэтами, туманными пейзажами, небесной мокроты крышами, булыжными мостовыми, белыми ночами и мудрено очугуненными фонарями набережных.
      Летающие женские болеро на павлиньих балах накрепко засели в первом ряду Михейшиного мозга и не дают возможности прочим партерным зрителям разглядеть сцен скромного, но такого достойного и познавательного Михейшиного детства.
      Да что зрители! По забывчивости не сможет он теперь сам найти спрятанный во мху такой простой когда-то гриб-боровик, наверняка не отличит рыжика от лисички, клюкву спутает с брусникой, землянику съест, подразумевая победную клубнику. Смертельную топь с веселыми по обличью кочками и неглубокими мочажинами средь них этот - городской теперь - человек перемешает с зыблющейся, но неопасной для осторожных детей, толстенной верховой трясиной.
      
      ***
      
      - Михейша со старшей сестрой, - сказывает мамуся про своих ненаглядных, - давно превратили этот природный феномен в безразмерную качалку. Оттого чаще обычного они "алемашировали" в лес не за грибами, а за афоней-ягодой. И приносили, надо сказать, лесного добра полные корзинки. И не только с клюквой, а с тем еще всем разнообразнейшим естеством, что произрастает и окружает прилесные акватории и болотные затропки.
      - Одни ходили. Без Балбеса и Хвоста. Они - герои, - бахвалится за старших сродников мелочь пузатая.
      Безразмерно жрущая скотина по имени Хвост - а это пес размером с полтеленка - он тоже герой, искатель заблудившихся детей и гроза окрестных курей. Но только это случалось в давности.
      Балбес - это приемный отец Хвоста. Балбес привел сопротивляющегося беспризорного щенка с улицы в дом, волоча его за хвост. Отсюда взялась кличка.
      Хвост, подросши, от сердца любил охранять обглоданную костищу из голени рогатого, - не чёрта, конечно, - домашнего животного женского рода, безразличного на лай Хвоста и хлестко нареченного еще при рождении Лягавой Говядиной.
      Бабка получила тогда от юного и мокрого теленка ощутимый удар в лоб. И имя отскоком нарисовалось само собой.
      Хвост дружил с доброй и живой тогда еще Говядиной, находя с ней что-то общее в нравах. Но потом корова постарела и исчезла так же тихо, как исчезали порой обитатели подсеновалка.
      На память от нее осталась только желтая кость, сплошь изгравированная влюбленными собачьими зубами.
      Шкуру сплавили на обшив чьих-то валенок, которые тут же подарили бедной, папертной, черноволосой, одинокой полуцыганке, которая в благодарность нагадала Авдотье Никифоровне много перспективных семейных ужасов.
      Михейша там был красивым Валетом с блестящим будущим, перемежавшимся с казенными домами и дальними колодбинными дорогами. Нищая гадалка тут попала в центр мишени.
      За хозяйской обителью Хвост надзирал исключительно из-под строгого приказа. Шляться по болотам и гонять куликов - ему не резон. Хвост - не охотничья собака. Хвост - пес надменный, на пустяки он не отвлекается.
      А, тем паче, его уже давно пора перевести с многолетнего батрачества на возрастное повышение: заслуженный отдых в теплом помещении-будке, чем-то напоминающей Парфенон и украшенной во фронтоне вместо героев Эллады именными собачьими орденами и медалями.
      Орден - за отыскание в лесу ребенка, медали за просто так: за лоск шкуры и фамильную великолепность общей стати.
      Но, взамен всего этого семейного и клубного почитания, пес мечтал о переведении наград в съедобную разновидность: в мягкий на зуб пенсионный паек - желательно в виде куриного сиропа, заваленного доверху мясными вырезками.
      
      - Журавлину с земляникой легко собирать. - Это хвалится Леночка.
      Она, будучи старшей из четверых детей Полиевктовых, помогала нянчить младших, которые отстали от первой партии - а конкретно от Михейши - ровно на десять лет. Понимая ребячью жизнь изнутри, Леночка заслужила право обобщающего и требовательного депутатского слова от всей детворы.
      Кроме того, подошла та самая пора. И теперь она - девка на выданьи.
      Вот-вот выйдет за командировочного офицера - слабоусатого: - не росла отчего-то лицевая поросль, - зато гладкощекого, лишенного напрочь прыщей, милого, по напускному самоуверенного, ироничного, в меру серьезного старшего поручика со слегка сжатыми по вертикали глазами - может, от южных путешествий его родителей.
      Поручик старше Леночки. Но, всего-то, на три года.
      Раз увидевши ее в недеревенской одежке - мещанский выходной сарафан до пят, огромный поясной бант сзади, вкруг шеи - живые калиновые бусы - и поговорив с нею в ранетошном саду, сей муж не чает теперь в Ленке души.
      Жаль, далеко обучается молодой денди военно-миссионерскому мастерству.
      Михейша с удовольствием бы поделился с будущим родственником о военных и бандитско-шпионских делах. Но тот, то в Питере арендуется и в коншпектах пером скребет, то в самой Москве присутствует при допросах чужих агентов и политических интриганов: некогда ему болтать с Михейшей.
      Может, и привирал он Михейше, преувеличивая свои заслуги.
      С его слов - то он практикует на Дальнем Востоке, проверяя выученные языки, то в Киев-мать заедет потоптать живые камни Подола и скатиться на скользких каблуках по заледенелой Андреевке. И в Манчжурии-то он побывал, и живых-то он японцев видел, не говоря уж про настоящих джорских аборигенов, засевших как загнутые гвозди в подошве местной горы.
      Михейша, будто в бане, с ног до головы охолонен пенной завистью.
      Высокого будущего полета специалист, одним словом, то был. И настоящий эталонный Жених, презирающий модные в то время зуботычины во всех смыслах, полностью вписывающийся в полиевктовские заповеди о вечности и совместной дружбе добра и зла.
      Михейша искренне завидует поручику.
      Ленку, несмотря на совместные приключения и деленные пополам некоторые, самые важные тайны, он любит второй после бабушки.
      Была бы Ленка семиюродной сестрицей, он сам женился бы на Ленке.
      
      ***
      
      - Лежишь себе на животе - если ты на поляне - или станешь на корточки сандалиями поверх кочек - если на болоте - и вот оно богатство: никуда далеко ходить не надо. Вкруг себя пошаришь - вот и плат ягоды. В узелок его и дальше гребешь. Перенесешься на три ползка - уже кружка-берестянка. К полудню, без напруги, полна с верхом плетушка. С братиком - две. Были дела? Да же? - Ленка хитро так подмигивает и становится похожей на знатную, седую в буклях даму, обсуждающую девичьи шкоды столетней давности.
      Ленка - весьма пригожая деваха не только для поручика Александра.
      Не могут на нее наглядеться ни отец с матерью, ни бабка с дедом. Да и Михейша ревниво наблюдал над превращением Ленки из азбучного, но вовсе не пропащего утенка - как показывает по-швейцарски меткое время - а в знатную красавицу.
      Мужики местные, наплюя на фрукта Сашку, заглядывались на Ленку. Но их Ленка не то, чтобы особо не жаловала, а вообще презирала, как загрязненный безостановочным, по-черному, питием и раскрашенный угольной пылью класс.
      - А дальше - на болото качаться. Было так? Можно уже повиниться. Красота же? - и сама же Ленка себе отвечает: "Красота".
      Леночка возбуждена давними и многочисленными совместными подвигами - вояжами по лесам и горам с братиком за ручку. Как в сказке о братце Иванушке и сестрице Аленушке. Она может трещать про это безумолку.
      Кроме того, она теперь без ума влюблена в возмужавшего брата и готова ставить его всем сверстникам в пример.
      - Ну, так, - бурчит повзрослевший братик, опустивши голову. Он воспитывался во всем невеликом детстве под излишне заботливым присмотром сестры.
      Бабку и мамку он понимает как необходимость. Отца и деда - как недоступных абсолютному пониманию старших мужей. Сестру - как приличную вредину, но порой и чаще всего, как надежную защиту.
      - А велосипед помнишь мамочкин? Как ты давненько через яму перелетел и головой в сосну? Мог нос размозжить...
      - Мозгов в носах, вообще-то не бывает, - глубокомысленно отмечает Михейша.
      - ...А как молоко парное любил, а как козье пил? Помнишь вместе ходили на край деревни? А сейчас морщишься на корову и на козу плюешься. В самом Питере такого молока нет, как у нас. А Катьку Городовую помнишь?
      - Катьку помню, но смутно. А велосипед-то был вовсе папкин. Взрослый и с рамой. Я на девчачьих тихоходах не езжу. Раз всего-то было.
      Кувшинкино озеро далеко, а все равно в бору мох как зыбучий песок движется, и легко отдирается, если потянуть за пласт. Михейша гонял на велосипеде до озера и купался в нем, клевал землянику, ворошил мох, отыскивая спрятавшиеся боровики, тревожил палочкой муравейники, сосал кислоту, распинывал кочки, разглядывал прочих земляных жителей.
      - А разогнался - так себе...
      Это неправда. Михейша мчал тогда ополоумевшим рысаком; и коли рассказал бы родичам правду, то лишился бы папкиного велосипеда как пить дать.
      - ...Еду по тропинке.
      ...Местами трава.
      ...Скользко.
      ...Колеса вихляют.
      ...На гору шишек наехал.
      ...Думал проеду.
      ...А они раззявились и я в сторону - рраз!
      ...А сбоку, как назло, - яма.
      ...Яму-то я не вижу. Отвлекся на шишки.
      ...Водворяюсь в ямину на скорости. Ба-бах!
      ...Через руль перелетаю. Велосипед вверх тормашками в другую сторону.
      ...Ударился, конечно. Но вовсе не больно было.
      ...Тут же встаю.
      ...Голова кружится немного. Сосны качаются.
      ...Звездочки, как живые перед глазами: шмыг-шмыг!
      
      Девочки крайне удивлены. У них никогда звездочки в глазах не прыгали, несмотря на то, что они, забросив трехколесные чудища, кренделя по двору и испытывая на сарафанах притропиночные - приоградные и дальние лесные колючки - вовсю осваивали мамкин, дырявый в середине, велосипед.
      - Девочкам в платьицах не положено задирать ноги, - так объясняла бабушкам странный выгрыз посередине конструкции.
      ...Потом все прошло, - не останавливается Михейша.
      ...Заработал на колесе осьмерку. Знаете что такое осьмерка? Это, если сбоку посмотреть, то...
      - Увидим осьмерку! - кричат девчонки, - понимаем, знаем эту циферку...
      - Правильно говорить восемь, - поправляет бабушка.
      - Не объясняй. Мы знаем. А что дальше, братик Михейша?
      - Надо же, сколько вежливости! - думает Михейша. - ...Папа с дедом колесо чинили, а я смотрел.
      - И-и-и. Что ли не помог папке? - закручинилась Авдотья Никифоровна за внучиковый грех дальний.
      - ...Теперь сам сумел бы, а тогда... Тогда меня не допустили. Спрячь руки за спину и не мажься почем зря - говорили.
      - Масло так просто не отмыть, - говорит Даша, защищая брата. - Надо много черного мыла.
      - ...Но героического в том падении ничего нет, - продолжает главный рассказчик.
      - Ну, да? - По мнению девочек, падение с велосипеда - настоящее геройство.
      - Это вам не с колокольни прыгать... - Последнее добавлено зря.
      - Конечно нет. Не с колокольни. Колокольня выше.
      Малышки хихикают. Леночка посмеивается по-взрослому: "Пробовал что ли с колокольни?"
      Михейша с колокольни не пробовал, только с нижних веток кедра в мягкий муравейник, а зимой - кубарем с мерзлого сеновала в сугроб.
      - Наша колокольня ростом с чекушку: там не успеешь взмахнуть крылом, как бряк! - и лепешка! Сочень для торта... с размазкой.
      - Хи-хи-хи. Тортик! Наполеон - еще скажите. (Наполеоны у бабки - ой как хороши: вся округа выпрашивала рецепт). Как хорошо, что колокольня мала. А то у нас братика бы не стало... А больно с такой высоты?
      - С такой больно. Кости только переломаешь и будешь всю жизнь инвалидом на костылях..
      Девочки изобразили Михейшу на костылях.
      - Мы бы ухаживали за тобой. Вот! Носили бы в постельку еду. Ты жил бы королем и только бы отдыхал.
      - А в туалет тоже бы носили? На носилках или как? Горшочек бы таскали туда-сюда, да? Санитарки, да? Мне такого, уважаемые сестрички, не надо!
      Про ночную вазу милые сиделки не додумали и потому отставили ее в сторону.
      - Ну, так и дальше?
      - Про что дальше?
      - Как упал, детальки еще дорасскажи.
      - Пошли Хиханька с Хахонькой как-то раз в лесок и встретился им...
      - Нет, не так. В прошлый раз ты не так начинал...
      - Смешного в паденьях ничего нет. - От обиды нафуфыриваются Михейшины щеки. - а Хихонька с...
      - А в дурацких есть! Особенно с колокольни. Это не полет, - перебивает Олюшка, - а люди - они не птицы. Им летать даже с велосипедом не положено.
      - Падать с велосипеда это обычное и нередкое обстоятельство двухколесного движения, - завершает Михейша, лицезря несправедливый оборот, - не стоило даже вспоминать! А двухколесные аэропланы даже у нас есть...
      - Что есть? Покажи!
      - На Руси есть, а не во дворе! Так что, почем зря, дорогушки, смеетесь.
      Про двухколесные, многокрылые гатчинские самолеты сестры не знают.
      История с доблестным падением Михейши закончена. Герой развенчан до степени неудачника.
      Может зря рассказал правду Михейша. Можно было поддать форсу и все обернуть другой, доблестной стороной.
      Воцарилось молчание.
      Не стал Михейша обсуждать молочные проблемы. Полностью надулся: вот-вот лопнет.
      - А кто верещал дома? - Это уже последние возгласы под самый занавес.
      Девочки любят, когда Михейша рассказывает ужасные истории и сказки с героями, где один страшнее другого.
      - Кто тряпицу просил на лоб?
      Народ требует продолжения, чтобы, если и не искать справедливости, то хотя бы вдоволь досмеяться над братцем.
      - Не верещал, а глаза сами мокрились. Сами собой мокрые были то есть. Понимаете? От росы и прохлады. Да, отшвартуйтесь уже! Прицепились репьём!
      
      ***
      
      Было еще одно постыдное дело, когда соседский мальчишка пописал на голову ему - двухлетнему малышу, роющему золотые пещеры для деревянных щепколюдей в песочной горе на берегу Кисловской Заводи.
      Леночка, вначале не углядевшая деталей этого дурного события, - она купалась у другого берега, - но, все-таки - дальняя свидетельница этого происшествия... она промчалась по мосткам как взбешенная фурия. И лучше бы тот старший мальчик в картузе, а не в панамке даже, вовремя удалился в чащи.
      Картуз Леночка проткнула палкой, а палку воткнула в песок: "Обидишь наших - станешь кашей".
      Все подробности этой односторонней битвы старшие члены семьи знают, но утаивают в нетравмическую пользу тонкой Михейшиной души.
      Вот как в доме любят и берегут Михейшу!
      
      
      ***
      
      
      
      
      
      1.3
      ЧЕЛОВЕЧКИ
      
      
      Детские промашки - все в прошлом. А теперь в повзрослевшем Михейшином уме всего два дела.
      После Кабинета на первом месте - чердак главного родительского дома.
      Там доживают жизнь недочитанные Михейшей полустаринные книги с закладками, но, чаще всего, бедные, потрепанные, брошенные за ненадобностью учебники, не вместившиеся в главную библиотеку.
      На втором месте - не ягоды и грибы, а ученые записки собственного сочинения.
      Там шевелятся и сплетаются с интригами хитроумные жандармские и фраерские термины, выдуманные впрок; и вспоминаются преподанные учителями и осмысляемые после того реальные случаи.
      Про гимназисток-суфражисток, бантиковых поэтесс и смазливо-конфектных пансионерок Михейша в записях предусмотрительно умалчивает.
      Бабка Авдотья Никифоровна - умнейшая женщина и бывалая учительша, а теперь она на бесплатных вакансиях - залезши в Михейшину голову, ничего не поняла бы там. И вообще многого из того, что намотал на ус ее внучок, сроду не слыхивала. И сильно бы удивилась изменившимся питерским нравам.
      - Писатель ты наш. Сыщик. Лучше бы ЧЕЛОВЕЧКАМИ поиграл.
      Горе, горе Михейше! Чтоб бабушку переклинило! Не вовремя вспомнила человечков. Могла бы про Михейшины марки рассказать.
      Еще лучше, если бы бабка про это не напоминала вовсе.
      Это - сердечная боль и тайна для непосвященных, недоступная для однолетков и, тем более, для Михейшиного начальства.
      Своего рода, человечки - это хобби с детства, с которым Михейша не смог вот так вот запросто распрощаться. Много сил и пластилина было загублено в свое время.
      Выбрасывать такое богатство, свой фантазийный мир, историю пластилиновых королевств и княжеств, империй и вольных городов, сотни отличившихся рыцарей, их жен и невест, всех, поголовно попавших в Михейшины клещевидные летописи, - это вышло бы сердечной болью, также бы почиталось кощунством и сущей гуманной аномалией.
      Михейша тут хмурился и отмалчивался. Взрослый он уже для Человечков!
      
      ***
      
      Человечков по внучиковой затаенной и неозвучиваемой просьбе-мольбе, граничащей со смертельной карой за ослушание, бабушка не выкидывала и всемерно защищала их перед остальными домочадцами вовсе не от страха возмездия, а от безграничной любви к Михейше.
      Хранились разукрашенные и отменно вооруженные ёкские пластилины с немощными коротышными ножками в виде загнутых и расплюснутых огромных ступней (для удобства вертикального стояния), с ручками, имеющими только по одному большому пальцу (для приноровления к обхвату рукоятей мечей и сабель, для держания секир и копий).
      Квартировали они в трех немалых коробках, рассортированных по странам и видам войск в полной корреспонденции с Михейшиными летописями.
      
      ***
      
      Иной раз, едва заметно с улицы, загоралась тусклая лампа. Взрослый уже для таких дел, с горящим взором преступника, Михейша по-детски торопливо развязывал тесемки и срывал с картонных хранилищ крышки. Потом долго ворошился внутри, перебирал что-то и, наконец, вынимал оттуда наиболее соскучившихся по Михейше обитателей.
      Называя их имена, чуть ли не целуя, откладывал в сторонку и брался за следующих.
      Потом находил стеклянную трубку и расстреливал своих любимцев иглой с поршнем. Смертельность или ранение определяла игральная кость. Покрикивал при умелом попадании. Целкость была еще в силе. Потом, как хирург, заглаживал отверстия. Это ли не настоящая любовь к человечеству!
      Это происходило только в те жуткие ночи, когда за окном гремела гроза или, продавливая крышу, лил проливной дождь, когда в доме, накрывшись с головой одеялами, спали и стар и млад, а приведения только лишь просыпались, позевывая от нежелания исполнять доверенную предками службу.
      Бесполые Призраки поглядывали в зеркала и, находя себя симпатичными, все-таки искажали себя, перекрашивая в бело-сурмяные цвета прозрачные и томные свои лица.
      Потом натягивали на дымчатые ноги твердую обувку и шнуровали ее, полновесную, чтобы не слетали, - чтобы топать не безвесными ступнями, а тяжестью башмаков, производящих подлинные уродливые скрипы.
      Чтобы копить-нагуливать трепеты по чердакам.
      Чтобы копились в детских мозгах страшные истории, чтобы записывали их в своих детских тетрадках чудаковатые мальчики и девочки Полиевктовы, готовя себя к гениальным актрисам, писательницам, художницам, сыщикам.
      
      ***
      
      - А не ты ли, дружок, мой розовый камень в Человечкину казну изъял, - посмеивалась добрейшей души бабка. Она свои украшения не прятала, а откровенно хранила в хрустальной зеленоватой вазе на центральном, самом видном участке спального комода, приподнято на проволочно-кружевной подставке. В зеркале отражалась вторая сторона вазочки.
      Так что, по большому счету, и вазочек и розовых камней было по две штуки - натуральных и зазеркальных.
      Следовательно, если не принимать во внимание свойства зазеркалья, от исчезновения одной в целом не убудет.
      Бабушкин комод, согласно летописным картам, назывался вовсе не Комодом, - бери выше! Он входил в состав Коммодских островов на правах всех Коммодов, раскиданных по плоской стране "Нижатэ".
      Ближе к облакам, если по-нашему, - а если по-ихнему, то, стоя вверх ногами на Блотсах и Ынетсах , - располагалась верхняя страна.
      То была часть света Выжатэ.
      Соединены страны и части света между собой особым немалым промежуточным пространством с мексиканским именем Ацинтсела, охраняемым в равной степени как специализированными Дьяволами, так и Богами Человечкиными.
      Чтобы попасть из одной страны в другую, надо было победить Дьявольских чертей и ублажить Всех Богов в лице главного бога Михоя ("Михей" звучал слишком обыденно), а также уметь вовремя, то есть в середине пути по АцинтселА, переворачиваться на сто восемьдесят градусов. Иначе можно было после всех побед над дьяволами прийти в противоположную страну на голове и, вдобавок, вывернутыми наизнанку.
      Этот прием, сходный по мощи разве что только с обычной реинкарнацией, у них - у Человечков - назывался священным процессом "Toroverepison" . Для того, чтобы переместиться по Ацинтсела, надо было знать правильный и единственный пароль, либо иметь много денег. Что проще?
      Кто-то может и не поверит в существование вместо тяготения силы отталкивания, причем в сто крат более мощнейшего, но в Михейшином случае так оно и было.
      Человечкина Планета MOD , собственно говоря, не была круглой, как принято у людей, а напоминала чистый куб, причем вся духовная и физическая жизнь происходила не снаружи, как на нормальных планетах, а на внутренних гранях куба.
      А центр куба не притягивал, как бы мог подумать человек обыкновенного мира, а отталкивал от себя. По ту сторону Ынетсов был вовсе не мягкий и прозрачный космос, а вечная твердь.
      Не было нужды интересоваться твердью, потому, что в ней не болтались дурацкие и ненужные звезды, и не дырявили твердь червяки, и не вкапывались в нее для сна и спряток наземные твари.
      Твердь была настоящей и непроницаемой. Поэтому, так называемые Человечки - жители планеты Мод, спокойно могли бы ходить даже по Блотсам и Ынетсам. Если бы не одно важное "НО".
      В кубической, опять же, сфере "НО" обитали особо злые боготвари - хуже всех Модских богов и дьяволов, и к которым Человечками не придуман был правильно подтаможенный подход.
      Солнца из созвездия Ыртсюл со светящимися спутниками, созданное богом Михоем для освещения стран противоположных частей света, находилось ровно посередине невесомости и никуда не исчезало. Потому, что даже при солнечном хотении, исчезнуть ему было некуда: мешали "Ынетсы".
      И бог Михой тоже того не желал, согласно главному Созидательному Протоколу Существования Пластилинового Человечества, подписанному и мелкими богами и всеми чертями во главе с Ловядом .
      Иначе созданный народ мог разбежаться по инопланетным сторонам как китайцы без Великой Китайской Сены, которая была созданы только лишь для этого, а вовсе не для защиты от внешних врагов.
      - Разве Вы этого не знали? Эх, люди - людишки! А Михейша догадался сам.
      Дак, когда Великий Могол захотел откушать китайского пирога, то он запросто это и сделал по Михейшиному мнению. А враги-предатели только ускорили этот процесс. Ибо Китайскую Стену можно было или проломить или оседлать совершенно спокойно в десяти глиняных верстах рядом, где неоплачиваемых спящих охранников было гораздо больше, чем взяточников на равнине.
      Собственно говоря, Абаб-Коммод был самым дальним островом нижней страны Нижатэ. Согласно летописей, кроме крокодиловаранов там бегали свирепые хищники с лицами пожилых дам.
      Этих, насилующих Михейшу в детских снах и вызывающих в нем потоки зряшного семени, тварей звали "феягами".
      Имелись подземные и наземные сокровища, стеклянные замки, тряпичные и постельно-доходные логовища, парфюмные и металлолатные Штудии, Крокодиловарни, Шкуродерни и Дома Терпимых Запахов.
      Билетами во все Дома Запахов заведовал черный пират Некук.
      Михейша тут переставил акценты. По правде сказать, злой Некук Истребитель Варанов распоряжался всеми Коммодскими островами и был главным пиратом всех времен, всех пластилиновых стран и народов.
      Все, что стояло, лежало, бегало и прыгало по Коммодским островам, принадлежало Некуку.
      Горе тому, кто ослушивался Некука!
      
      ***
      
      Ну как, как не положить в казну те красивые бриллианты, что лежали годами на склонах кратера вулкана Азав, не принося никому пользы, кроме самой богини Абаб? К чему богине бриллианты без оправы?
      Главный бриллиант по прозванию Альманд был величиной в 0,85 роста пластилинового человека, весил сикстильон карат и стоил ровно полтора царства коммодов с учетом всех клопов, тараканов, летающих мышей и сухих мотыльков. А, как посчитано теперь, вес всего человечества и всех тварей, бегающих по поверхности Земли, летающих в небесах и прозябающих в морских безднах, в тысячи раз меньше крылатой и ползающей мелкой питательной массы.
      Промежуточный по шкале Планктон, кажется, даже не отнесенный Дарвиным ни к кому, усугубляет это соотношение.
      Сколько стоил сей обогащенный брильянтами остров? И за какую сумму его можно было купить?
      Михейша долго ломал голову над этой воистину арифметической проблемищей, которую мог решить только его дед - математик по призванию и работе.
      Но, дед Федот не был посвящен в Михейшину проблему и вовсе не интересовался пластичными империями, незаметно и постепенно - подобно болезнетворным микробам - расплодившимися на его территории.
      А сам Михейша, далекий от взрослой арифметики, рассуждал примерно так.
      Если за камень, расположенный на территории острова Коммод можно купить полтора Коммода, то как сосчитать цену острова правильно? Все-таки приплюсовывать к острову стоимость самого камня, или нет?
      В итоге Михейша решил, что стоимость острова с камнем составляет два с половиной камня. И что сами жители никогда не смогут выкупить остров у пират-губернатора Некука, по той причине, что у них никогда не будет столько денег, чтобы купить остров, ибо из валюты у них был только один граненный розовый камень, а островами за самих себя никогда не рассчитываются.
      На острове, между тем, произошла революция, в которой победила команда доброго разбойника Нибора Дуга, и поэтому камень альмандин... впрочем, и так далее, и так далее.
      Это суть другая, сугубо Михейшина история, совсем чуточную чуточку зашифрованная в Летописях пластилинового человечества.
      
      ***
      
      Итак, розовый камень по обычному имени Альмандин, лишенный от временной бедности золотосвадебной оправы и цепочки - то есть сущий беспризорник в обычном мире - долго мозолил ручки Михейшины, пока взял и случайно не исчез сначала в пользу пират-губернатора Некука, а потом оказался приватизированным человечками наимоднейшего Королевства Революшен.
      Для Михейши камень был недорогим. Обыкновенный камушек, какой носили почти все крестоносцы и венецианские простачки типа Казановы на балах; надевали его также исключительно все богатые и нищие балдушки на карнавалах смутной нравственности.
      Но генерал-пирату Некуку и настоящим привидениям в тапочках и башмаках на босу ногу, камень, без сомненья, сильно ндравился. Так чистосердечно считал Михейша - он же бог Михой и создатель царсива Человечкиного.
      - Не "ндравился", а нравился, - поправляет грамотная Леночка, прочитавши как-то от корки до корки Михейшину Летопись. Это не единственная ее цензуринная отметина, сделанная красным карандашом.
      Она, по большому счету, одобряла Михейшино царственно-божественное начинание с Человечками, напоминавшее ей невоплощенный город Солнца Томазы Кампанеллы и прочих наивных мечтателей древности, мечтающих о скорейшей и всеобщей справедливости.
      Ей было интересно - чем эта история закончится. Но история Человечков все не заканчивалась, точно так же, как не заканчивается, а только обрастает дребеденью и множится несправедливостью история взрослого мира.
      - "Не ндравится"... этак звучит слишком даже по старорежимному, даже по-деревенски - неотесанно, а тем более стыдно в городском слушании и при декламациях; а в наших словарях такого даже не прописано.
      Михейша со временем согласился бы с Леночкой.
      - "Мнгновение"! - Леночка опять посмеивается, - не слишком ли много согласных подряд?
      Какая разница! Бывает же тонкошеее животное и никто, и никак по трем одинаковым буквам подряд не стенает .
      Четырехлетнему Михейше, освоившему папины газеты и искусство писания сказок, нет дела до правописания. Главное - это самое чудесное "мнгновение" успеть вовремя, в подробностях и ясных картинах запечатлеть!
      
      ***
      
      Мамонька тут как тут. Но, талдычит она всегда о своем немировом, скучном и бытейском. Продолжает трагедийную бабушкину и каверзную Леночкину тему.
      - А у меня драгоценный сынок все камушки из украшений повытаскивал. Хорошо, - пусть не бриллианты, а крашеное стекло. Видать, слишком-с переливчато, а Михейша наш падок на разные блестяшки-сверкашки.
      - Михейша - как сорока-воровка! - подсказывают сестры хором.
      - Ох и глупые девки! - накаливается ярким электричеством чья-то внутренняя спираль.
      - Дурной вкус. Главное, чтобы не блестело, а было бы к месту, - это поправляет Леночка, начитавшаяся модных парижских рекомендаций.
      - Я тебя сейчас подушкой зацеплю! - сердится знаток ювелирных и портняжных ремесел. - Вот вспомни королеву Елизавету, или Марию Стюарт. У них по одному колье и скромные сережки. Аз камешек или изящная гроздь. Видела же, надеюсь, во Всемирной истории искусства? Не в количестве рюшек и драгоценностей дело!
      Таковое лондонское черно-белое издание в четырех огромных томах имелось в дедовой библиотеке. А появилось оно в обобщенной коллекции благодаря бабке, которой это издание подарил какой-то бердфордский почитатель - претендент на руку и сердце Авдотьи Никифоровны, пребывающей тогда в девичестве. А отец почитателя был владельцем книжной университетской лавки, что по адресу Оксфорд, Ландстрит, строение... Хотя, точный адрес знать вовсе не обязательно: проверки пойдут, подкопы... побегут читатели в Оксфорд под обаянием правдивых бабкиных пересказов.
      - Что ж тогда остальные королевы все такие пышны и многоступенчаты, как праздничный торт на траурном выносе? На каждом торчке по бриллианту. Все они без вкуса? Портные и кружевницы у них такие неграмотные?
      Сквозь историческую правду чувствуется оправдание себя.
      - Сороки завсегда берут все то, что плохо лежит, - поправляет маменька, - а наш Михейша - ковырятель и разгибатель местных железок, каких еще поискать. Золотинки с конфеток - так ни одной не выбросит. Съедает нутро, и раскладывает обертки по цвету и величине, как хорошенькая, но глупая девочка. Потом разглаживает ногтем наитщательнейшим образом. Все в свой дом, к человечишкам своим. Хозяйственый мальчик, - посмеивается, хозяйничая у печи, мама.
      Она - вторая после бабушки начальница трех чугунов, когорты сковородок и полчищ кастрюль.
      - Да ладно, мамуся, - сердится оставшийся в одиночестве беззащитный мужчина.
      - Теперь у меня на шее, стало быть, не ожерелья, а челюсти без зубов; я того страха больше не надеваю. Не броши, а подсолнухи без семечек. Михейша нас с бабушкой форменно раздел.
      Девочки внимательно и недоверчиво посмотрели на мамусю с бабушкой: нет, не похоже, что они в прозрачном наряде короля. Все прикрыто по чести.
      Теперь смеются все.
      - Мы знаем, все знаем, мамуся! - прыгают и покатываются, хлопая в ладоши, девчачьи сорванцы, лялечки безмозглые. - Ты нам рассказывала, как Михейша все сушеные апельсины со стеклянными блестками разгрыз, и к лекарю оттого попал. А они были фальшивыми игрушками для елки. А еще он орехи еловые в Новый Год колол.
      - Грецкие!
      - Ну, и понравились тебе греческие орехи?
      - Гнилые они все! И зеленые внутри. Сущий порошок. Яд! А расщеплял, так для того, чтобы узнать степень гнилости и вреда от ядер.
      - А мы знаем. И что позеленелые внутри - тоже знаем. А ты не знал разве?
      - Мелкота, а туда же, - ругается Михейша. - Если бы я тогда не расщеплял, то и вы бы не знали. Я - перворасщеплятель, поняли! Он стучит для страха ладошами по коленям.
      - Кыш, копейки, кыш! Подружки - завирушки! - И медленно, с нагнетанием утробно нарастающего звука: "Сегодня.., ночью.., к вам придет.., кто-то мохнаты-ы-ый, судить вас будет... и за вранье... что бывает за вранье, а? ЗА-БЕ-Е-Е-РЕТ!!! - вот что!"
      В следующих междометьях умело сливаются и вой зверя, и утробное блеянье бедных, скушанных прожорливой тварью козлят.
      Девчонки съежились, притихли, пожирают Михейшу расширенными зеницами.
      - Ну, несмышленыши, кто придет, догадываетесь?
      - Серый Волчище придет! - пищат враз догадливые милые сестрицы, - не надо нам волка. Мы не козлятки. Веди его к себе в комнату и целуйся, если он тебе нравится.
      - А вам слабо поцеловать волчишку? А вдруг в нем распригожий принц спрятался?
      Девочки задумались.
      - А как нам знать, что в нем принц, а не зверь? На нем не написано, - это Ленуся - взрослая умница. Ее не поймать на дешевой дуровщинке.
      - Мы все равно боимся, - кричит меньшая Даша, - сильно боимся! Хоть в нем и принц.
      - И принца боимся. Даша - ты маленькая дурочка. Мы еще маленькие, понятно! Нам рано о принцах думать. Не пугай нас! Понял!
      - Это уже грубо сказано. Вам рано еще дерзить и перечить! Я для вас всегда буду старшим! - грозится Михейша. - Я вам - будто генерал, а вы все - глупые оловянные солдатики!
      - А ты тоже оловянный или какой? - Логика у девочек родилась раньше их.
      - Я золотой и серебряный. У меня кулачища, сабля, пышные погоны с аксельбантами... И тюрьма для вас по моему прожекту строится. Вот так-то! - Михейша по-серьезному решил отколошматить девчонок.
      - А мы все равно папке расскажем. И про тюрьму... (надо же, - поверили!) и про апельсины твои. Ты их попортил! А папенька не знает.
      Обстановка накаляется. И опять Михейша под обстрелом младших сестер.
      - Это правда, правда! Маменька сказывала про апельсины и про золотинки. Мы сами видели общие золотинки в ЕГО коробках... (с чего это ненужные уже золотинки становятся общими?) ...правда, мамочка? Накажи Михейшу.
      Это Олюшка. Она чуть старше Даши, но умеет рассуждать по-взрослому и, не в пример сестре, умеет развязывать хитроумные узлы на картонных Михейшиных ларцах размером с треть царства.
      - А секретики твои мы во дворе раскопали и все про них теперь знаем! Один у дальнего венца, а другой... А хочешь, мы сейчас побежим и их растопчем?
      
      ***
      
      Вот так сильно любят Михейшу младшие сестрицы. Каждый горазд уколоть и вспомнить насмешливый факт. Будто ничего хорошего в их жизни с участием брата не было.
      Михейше трудно в этом доме, наполненном любопытнейшими и вреднющими существами.
      Михейша громопроволокой переводит тему.
      - А ты, Дашенька, пуговицу в нос вчера засовывала... Кто вытаскивал? Сразу со страха наказания ко мне прибежала. А Оличка-то сегодня...
      Оличка насторожилась и прекратила на самом красивом изгибе индийский танец. Упала шляпка с перьями. Подлетела молчавшая до поры Шишка и вплотную занялась нравоучением страусов.
      - Мама, это такая дрянная девочка! Она кормила варениками... Кого вы думаете?
      - Кого еще?
      - Хвоста!
      - Нашего Хвоста?
      - Где вареники? - продолжает следствие Михейша, - сознавайся.
      - Не докажешь! - почти визжит Дашенька за сестру. Она видела и частично участвовала. Но, всего лишь в воровстве, а вовсе не в кормлении.
      Выручает бабушка: "Девочки голодные с утра".
      - С чего это голодные? Раньше надо вставать, - утверждает защитник правильного режима. Сам он поднимается с третьего тычка и в смерть не уважает будильников с кукушками и прочими сверещалками.
      - Мы спать любим!!!
      - Ага! Именно от этого, а не от таинственного воровства или от непомерного аппетита, осталось всего только два вареника, да и то с картошкой, да и те надкусаны...
      - Хвостом?
      - Хвостом-с! А кем же еще? У Олички таких зубов нет. У нее зубки как у мышонка малого.
      И опять виноват Михейша. Мама журит Михейшу за ябедничество, а Михейша - не жалобщик, а сыщик. А вареников маменьке и бабуле ничуть не жалко.
      - Какой дрянной мальчик. Михейша, ты же взрослый уже... вот, в агенты пишешься.
      - Я просто рассуждаю по честности, - набухает взрослый агент.
      Зато, клюнув на правдивую провокацию, непривычно взвивается бабушка:
      - А я то, пнище глупое, глядь в блюдо - и стоит-то оно как-то не так, и пустое: лежат на перроне два дружка, скрутило с посошка, выпили - съели, а поезд-то сдержать посошком не сумели...
      - Не все съедено! Один, вон, вообще целый.
      - Примятый и продырявленный. Видела, да. Так это значит Хвосток нам по дружбе один вареник оставил? Лев быка пожалел - не все бока отъел! Ай да молодчинки, внученьки, будущие помощницы! Ай, хороши! Я, понимаешь, для них, в основном, стараюсь... теперь и для Михейши (вспомнила любимчика!)... а оно воно как. Нас на собаку променяли...
      - Не-е-ет, бабуля!
      - Да-а-а, не ждала такого-вот подарка.
      
      ***
      
      Это, всего лишь, самые свежие проказы младших из нехудого общего списка.
      Мать продолжает сновать туда-сюда, помогает бабуле стаскивать горячее к столу. Печь это огромная, с зияющей черной дырой и отскобленной бабуркой спящая зверюга - если она не в работе. И с пылающим огненным жерлом - лютый дракон - тотчас после растопки: "Не подходи, спалю!"
      Изразцы совершенно не по-деревенски, а по-купечески, по-барски опоясывают огромную печь крестильной величины с двух главных фасадов. Остальное - простая, слегка ошкорлупленная Михейшей и остальными детьми, вкусная с детства известка двадцатилетней давности производства.
      Оттого у Полиевктовых деток ровные, частые - без прорежек, белые зубы. Правда, с тонкой интеллигентской оболочкой: называется это дело эмалью. Об такую эмаль тупятся лезвия пиратских сабель.
      Здоровьем никто не жалуется. Авдотье - шестьдесят семь, Федот Иванович всего на восемь лет старше. Но ничего: по-железному скрипят уральские корни.
      Кровь Михейши разбавлена алтайской, тульской и мариинской кровью благодаря привнесениям по линии матери.
      Никто из самых старших ложиться на плоскую лавку со свечами в изголовьях и с медью в орбитах век пока не собирается.
      Помалкивал бы лучше про стеклянные бриллианты Михейша, а теперь безбожно выкручивается, завирает от немалой обиды.
      - Мама, какое: все само повыскакивало от старости. Вечного ничего в колечках и брошках. Зубчики, глянь, какие мягкие. Разогнулись. Или Хвост куснул. Или Шишок Второй упер. Этот все в доме сжевал или закатил под диваны. Он умный, как человек. Вспомните, как мяско из пельменей вытаскивал - тесто ему в позор кушать. Как наблюдал за всеми: - добренький такой котик, а сам по ночам что творил? А как на засов кидался, а как дверь с наскока открывал, помните?
      Да, все помнят это. Даже две младшие сестренки - простоволосые соломенные красавицы двух и четырех лет, шныряющие в чепчиках, мамочкиных шапочках с перьями, в ременчатых греческих сандалиях и в бабкиных, с Англии, босоножках, и в туфлях с модными каблуками по всему дому, растаскивающие по своим конуркам неприбранных вовремя шахматных коней, королев, ладей и персонажей Человечкиных баталий, не взирая на значимость сценарных постановок уровня Аустерлица.
      Они могут стибрить главных героев битвы, обобрать с них блестяшки и красивую, сверкающую разными цветами металлическую стружку, приносимую отцом из прикотельной слесарки специально для вооружения Михейшиного войска. Стружка и колечки используются Михейшей в производстве лат.
      Девчонки воруют так ловко, что под утро Михейша основательно недопонимает что к чему и не может сходу оценить силу ущерба. Тогда он, шлепая по доскам тапочной бязью с поблекшими, но когда-то яркими - лимонного цвета помпонами, идет разбираться в соседние горенки.
      В таких случаях в дом прилетает и поселяется на время шутливый и гвалдежный гном-проказник Gross Ham-Gamm .
      С переусердствующим Гамом-Хамом становится не просто шумно, а бесшабашно ГРОМКО.
      Легко стать жертвой, сбитой летающими по лестницам и комнатам юными воровками чужого добра, и запросто стать сшибленной с доски пешкой ограбленным - и потому злющим как цепной пес - хозяином несметных и слабо учтенных Михейшиной бухгалтерией сокровищ.
      
      ***
      
      Девочки хорошо знают про Шишка Первого - а также и Второго - по бабкиным и маминым рассказам. Они могут нарисовать Шишков так точно и подробно, что даже Хвост завидовал такой популярной узнаваемости.
      Шишок Второй на долгие годы прописался в памяти жильцов Большого Дома. Редкие, но меткие, завывания Шишка вспоминаются чаще, чем Шаляпинское пение, а его проказы цитируются предпочтительней, чем приключения и страсти любимых всеми Руслана и Людмилы.
      Был бы жив черномохнатый, гордый и негусто мявкающий даже в напряжной ситуации Шишок Второй - владелец добротного пушистого хвоста - похожего на горностаевый воротник - наматывающегося вокруг ножки стула в два оборота, то тут он уж непременно вспылил бы от ябедного и гнуснейшего Михейшиного наговора.
      Он рассказал бы всем - чем занимался в отсутствие взрослых маменькин сынок, внучек, любимчик.
      Он бы поведал, как упоенно рылся юный Михейша в семь вершков роста в незакрываемых по традиционно семейной честности сервантах, ящиках, книжных и одежных полках, и как чистил древние сундучища с реликвиями. Сам гражданин Шлиман позавидовал бы Михейше.
      Он бы добавил про свой мученический хвост, привязываемый к лавке, про банки от леденцов и жестяные кружки в качестве погремушек, про пинки в момент регламентной наточки когтей о ножки дубового стола. Пожаловался бы на использование его в качестве вьючной, оседлой, дрессированной лошади, про пострижение усов и наклеивание бумажных яблок на шкуру.
      
      ***
      
      Альмандин - алабанская вениса - так называли его в древности, промежду прочим, помог Михейше явиться на свет, так как он по бабкиному настоянию вовремя был повешен роженице на шею. И был свидетелем и помощником достаточно трудных родов.
      Бабка на все сто процентов приписывала чудодейственное спасение Михейши, опутанному в горле пуповиной, своему родовому камню. То, что камень сердца попал в несанкционированное Михейшино владение, - ее не то чтобы особо радовало, но и не удручало слишком.
      - Воришкой пацан не вырастет - это не в наших полиевктовских правилах. - говорила и думала она, - с кем не бывает по малолетству. Зато после опомнится и покается. Потом, глядишь, и ему этот камень поможет. Не дай Бог, на войну попадет, или в другую какую беду.
      Камень умело останавливал кровь и уменьшал любую боль.
      Михейша не был за это бит ни отцом, ни дедом, так как женская половина семьи держала этот и другие случаи исчезновения блестящих семейных штучек в пользу пластилинового государства в строгом секрете.
      Для деда пропажа альмандина выглядела как обыкновенная уличная потеря, несмотря на некоторую родовитость небогатого колье, передающегося по наследству уже в нескольких поколениях.
      Для Михейшиного отца это вообще ничего не означало: народив деревенский минимум, он вечно занят серьезными делами.
      А сам - для кого-то пустой камушек, а для кого-то лучший в сокровищнице камень Альманд в какой-то горестный момент, а именно в отсутствие Михейши по причине учебы в Питере, пропал из Куковской казны.
      Михейша подозревает в преступлении девочек.
      Но, не доказано - не вор, то есть девчонки - не воришки, а всего лишь подозреваемые по карандашному признаку. Версия простая.
      Михейша по прошествии лет дело об ограблении казны затормозил.
      Девчонки отвечать отказались, обидевшись за повторяющийся в каждые Михейшины каникулы навет.
      Хотя вопрос, как сказали бы веком позже, сам по себе интересен.
      
      ***
      
      
      
      1.4
      ВКУСНАЯ ШТУКАТУРКА
      
      
      Но, бог с ним, с семейным альмандином. Тут все почти насквозь понятно. А штукатурка - это да. Это - нешуточная история, которая сыграет в жизни Михейши долгую и совсем неожиданную, сначала зубоврачебную, а потом - почти что смертельно-детективную роль. Но последнее случится гораздо позже. И это не является сутью данного правдивейшего пересказа.
      
      ***
      
      Вообще - удивительно присутствие вскользь упомянутой и спрошенной у бабки штукатурки в этом Богом забытом медвежьем углу, превращенном в поселение, но больше смахивающим все-таки не на людскую селитьбу, а на беспорядочно разбросанные по кривым плоскостям макеты ведьминых домиков, сложенные из замшелых спичек.
      - Домики наши - все с крутыми крышами, с рублеными гривастыми, голоднющими коньками, с рождения просящими сена. Они снабжены сверху стреловидными, пещерного дезигна стропилами в два косых реза, а в углах венцами аляповато-топорной работы.
      Сия сказочная, заболотно-кащеевская застройка разбавлена подобиями ветхих охотничьих избушек на отшибах, подслеповатыми сараюшками с многочисленными к ним домовитыми пристроями - лабазами, складами, клетями, собачьими конурами, овечнями.
      Все это живописно многообразное строительство сляпано из умыкнутых из лесу, упавших от старости стволов и из подручных досок, высохших до синевы и скрутившихся от времени в пропеллеры. Подуй посильнее ветерок, и взлетит все это хозяйство вверх наподобие аэроплана.
      Распластав свои крылья среди изрытых холмов, сколочен сей летательно-жилой агрегат и держатся его запчасти одни с другими за счет деревянных клиньев, круглых и остроугольных шипов, хитроумных врезок и врубок, кои из которых называются премудро ласточкиными хвостами. Во как! А что-то неважное попросту связано переплетением тонкого ивняка - недолгожителя, взятого с мокрых оврагов и с крутых берегов протекающей неподалеку безымянной притоки немалой сибирской реки Вонь.
      - Неужто полетит? Бабуля, не смеши! Селеньица будто бы не летают. А кованые гвозди где, если говорить про времена царя Гороха? Неужто, как в Кижах или в Соловке-острове? А где обыкновенные гвоздики? Где скобы и прочие строительные приспособления цивилизации?
      Так спросил бы опытный плотник и внимательный чтец.
      Но Михейша с детства - просто чрезвычайно любопытный и умный не по годам мальчик. В поздние времена окрестили бы его ребенком "индиго".
      - Урал, Москва, Алтай, даже Ёкск давно уж освоили это немудреное производство.
      - Что ты, внучек! Какие гвозди! Гвоздевой дефицит давно прописался в нашем поселении. Вот, к примеру, иностранец, а он - художник, скульптор, инженер, писатель, словом, - весьма проницательный и изощренный человек по имени Агас Су Лоренс с делегацией изучателей архитектурной истории три года подряд как приезжал изучать наш безгвоздевой опыт возведения землескребов. И обратился он первым делом к...
      - Странно это для иностранцев, - прервал бабкину речь Михейша. Он ведь - будущий следователь. Все, что не ложится в ровную логическую линию, тревожит и удивляет Михейшу как искривленная неумехой-мастером столярная линейка.
      - Зачем им деревяшки? У них все дома каменные.
      - Не все. Возьми Голландию, к швейцарцам загляни.
      - Деревянный дом там редкость. Они лес берегут. А попу лизать иностранцам это привилегия музейщиков и историков наших. Они чужую историю хорошо понимают, а со своей лукавят. Так было всегда и, поди, так будет в дальнейшем.
      - Откуда ты все это знаешь?
      - Знаю и все!
      - В Эрмитажах тебе сообщили или как?
      - Сам догадался. По газетам. Там правду пишут.
      - Мы о железе говорим. Черт с ними, музейщиками. Так вот, гвозди с архаики тут наличествовали редко и преимущественно в деревянном виде. А теперь...
      - А про какое время Вы говорите, баба Авдоша? Неужто в наш просвещенный так осталось? А в сенцах коромысло на чем висит, а вешало?
      Прищурился смешливый молодой глаз. Отметила это бабка. Но упорно талдычит о своем:
      - Даже всейчас такое осталось. Зайди, мил дружок, в боры поглубже. Найди избушку схимника, лесовика, к Афоне забреди: - все вертится, хлопает, закрывается, но не отыщешь там, брат мой, гвоздей, хоть слопнись. Железо в Европе давно выдумали, а к нам оно только в шестнадцатом веке пришло, а если по толковому, то деловые подтянулись с начала семнадцатого и то из-под палки, и то не на железо, а на медь, олово и белое серебро. Из меди и бронзы толкового инструмента не сделаешь. Это даже древние рудокопы знали...
      А откуда бабка-то про это знает? - думает внук, - неужто втихаря умные книжки читает? И охота ей на старости! Зачем все?
      - ...Федор Алексеич, царь батюшка-то давний, Самойле, что Лисом звали, велел минерал тот сыскать и плавильные опыты над всем ставить. А из под палки кому охота работать. Разве, чтоб ноздри не повыдергивали. А это непорядок. Тут нужен живой интерес, а не хитростный. А ты говоришь - железо. Железо в государстве есть. Много его, но сюда везти надо. И то, для того, чтобы машинам гайки крутить. Деловые люди на этом деньги куют. Куют, да. Гвозди... - задумалась старушка, - и гвозди куют; но гвозди... они нонче дорогими стали. Не для всех они нашенских по карману.
      - Будто раньше Агриколы никто не читывал. Железу - тысячи лет. А мы тут, как в каменном веке, - сердится знаток малый, - а зачем дедуле "Bergwerksbuch"? А "De re metallica" ? Вон они за стеклом - на самом видном месте.
      - Это от вашего прадеда досталось; он этим увлечен был и пропахал для того все хребты, малые горбы, долины и побережья, а теперь только для красоты, внучок. Али не знаешь, как модным и умным прослыть? - Это проверка внука на прочность.
      - Врешь ты, бабуля.
      Обижается внучок, не распознав бабкиного подвоха.
      - Я видел, как деда с папаней их на днях штудировали. Аж вспотели как спорили! Аж Египет с Германией попутали. Я весь их научный бред с лоджии слышал. Говорят, что под пирамидами ходы, что они все связаны, что один ход от Микерины ведет под землей к Нилу, что в одном тоннеле припрятано золото, а вход в него охраняет немецкий шкилет с лопатой. Про карты говорили. Дед сам что-то рисовал поначалу, а потом бросил за недостаточностью свидетельств. Правительство египетское, говорил, шибко все тайны охраняет, а лишнее прячет в сейфы...
      - Ой, уж! Нашел доказательство. Все сам, поди, сейчас и выдумал.
      - Вот и не так. Зачем мне врать, - обижается следователь. - И вообще, у этих книженций все кончики издавна заслюнявлены и загнуты. Горная книга кофе сафьяном попила, а металлическая с табаком внутри. Ты у нас знаток по гвоздям? А кто у нас курит, бабуля? Не ты ли?
      - Не я. Дед раньше трубку имел от своего отца... Покуривал да бросил лет двести назад, до тебя еще и до папки твоего. А ты Шерлок, что ли, или как правильно твое имя-то? - Сощурился немолодой и погасший блесткостью бабкин глаз поверх старомодного учительского пенсне.
      Нет ответа на дурацкий вопрос. Вместо него следующий, проверочный.
      - А переводил их дедуля на наш язык зачем?
      - Это для вразумления народного. Дед хотел по России запустить перевод. Чтобы ума-разума добавить геологам и знатокам прочим. Запустил три книжки из шести. Да и денежки нам пригодились. Дом, смотри какой вымахали? Первый в Джорке. Вот какой важности мы учителя. Губернатор завидовал, когда приезжал. Специально останавливался, любуясь, и в дом просился посмотреть. Гренадеров своих по этому случаю переодел и без перьев в шинок отправил - чтоб не мешали экскурсии. Валенки мы им и боты дали, шапки и ермолки нахлобучили местные. Утром, говорит, увидимся... А уж мы его, родимого, так попотчевали... Сводили после первой рюмки вдоль ограды, показали грядки, что из под снега вынырнули, медвежий лук изволили они попробовать. Вкусно, сказал, для здоровья шибко пользительно. Знает, хоть и городской человек. Рассказали ему про яблони, про наш абрикос, про местный дубок. Представили зверьё наше, а дальше повели на этажи, в библиотеку, в мастерские, показали внутренний сортир, прости меня, господи, за откровенья... ваших хором еще не было - это все позже строилось... Бестолковость это моя. Тьфу, прости меня, господи... ну, а где еще есть такой толковый клозет, как у нас в доме?
      - В Питере, бабуля! У нас тут глушь, а Питер это, понимаешь ли, - цивилизация! Там всё во внутренних клозетах: ночные вазы давным-давно уж на свалку повыбрасывали.
      - Да? Ну насмешил, а то я не знала цивилизации в Англиях и столицах наших. И золотые горшки повыбрасывали, и китайский фарфор?
      Михейша в недоумении. Про золотые горшки он не слыхивал. Потому повернул разговор.
      - Ну, ладно. И как же большой чин?
      - ...Ну, так еле-еле уехал с утра. Вот тебе и чин! Клянусь - истинная правда! Отпоили этого великого чина банкой рассола. Вот как, а то бы так и помер у нас. Дед тоже хватанул лишка, но выстоял. Он жилистый и крепок на этот счет... А на сеновал и чердак они, птицы важные, не изволили забираться. А там же у нас - аккуратно еще один музей! Опохмелились. Хлоп, потом, наплевать ему на все стало, - так и сказал "наплевать", - вежливый такой барин, государственный барин! Что наш теперешний подзаборный депутат. И шмыг в бричку головой. А дальше - не моги. Ноги ступеньку не найдут. Шарил-шарил: никак. Без кучера бы своего и не влез. Гренадеры - пьянущие тоже. Вот уж им тогда подвезло. А чин только "добре" на прощание сказал, и тут же отвалил в сон... с красномордой рожей лица.
      Это уже лишнего и совсем нелитературно сказано.
      Бабка, оказывается, еще и шутница, каких поискать.
      - Так, так. С лицом, или с мордой, или все-таки с рожей лица? - вежливо осведомляется следователь. Тоже глумится. Дознавателю так не положено.
      - Это, если нашу службу брать, является уликой, так сказать, внешней...
      - Какая разница, - обрезает опытная в делах ловли на слове бабушка, - но, у губернаторов в любом состоянии - лицо. И не вздумай где-нибудь...
      - Взболтнуть, что ли?
      - Ну да. Думай всегда: где говоришь, и что говорить.
      - Интересное дельце! Что, и медаль не дал?
      - За что медаль?
      - Ну, клюква, медовуха, полынная, дом статный, - сама же только что сказывала...
      - За один дом, внучек, даже за такой как наш, наград не дают. За отдельную конкурсную деревню... со льда - читал такое, нет? - непременно бы дали.
      Молчат древние стены, повидавшие всяких оборотов временной мысли.
      - А что с переводами было? Как у них судьба?
      - Дедушкины переводы пропечатались вначале в Ёкске, а там и до столиц дошли. А папаня твой не так скор на руку оказался. Он весь в другой - в практичной работе. Котельню для шахты строил, а поначалу с рабочими сам рукава засучал, - ямы копал. Потом только в начальники выполз. Без сторонней позировки. Он умный, ты не думай. А вот добрый излишне. Это да. Доброта в наше время - не плюс. Мамка его за это журит. А рабочие - вот же удивительно! - на слово ему верят. Ни разу не подводили. Слушаются - что бы папанька твой не повелел. У него просьба - как приказ. Ты же его голос знаешь. Свиду тихий, улыбается разве что только дома, а сурьезный такой - попробуй ослушаться! Но интерес у него другой, не такой как у деда. А дед твой - в науке и писаниях мастер. Видел его математическую учебную книжку?
      - Что-то слышал, - рассеянно пробормотал Михейша, думая совсем в другом направлении.
      Математику Михейша жаловал не очень, хотя высокие баллы со школы изредка таскал. Для собственного развлечения перемножал трехзначные числа в уме, ни перед кем этим свойством не хвалился, разве что перед Катькой Городовой, - да ей-то покикуш: она своих коров по пальцам знала ... и дело было даже не в деде-учителе. Наоборот как-то все выходило.
      Дед натаскивал внука с особой охотничьей острасткой, сердился, грозился неучами и хождением с шапкой по вокзалиям и церквам. Топорщился своим знаменитым ежиком, хлопнул раз скользом по загривку. Линейку, видать, пожалел. А с другими учениками вел себя, напротив, - вежливо и подобострастно не по заслугам, - как с равноценными арифметиками или геометрами древности.
      Обиделся Михейша немного за отстающего отца на фоне деда - профессора всех точных наук.
      Бабка внимательно взглянула на внучка. Все поняла. Переборщила, кажется.
      - А отец твой, кстати сказать (тут улыбка), - практиковать любит. (подмигнула) С людьми предпочитает общаться, а не с книгами. Ты за него не ревнуй. О-о-о! Дом он, знаешь как обихаживал? Дед только платил - ему деньги хорошо давались. А отец строил наравне с нанятыми, если не лучше. Сам помогал и присматривал. Бревна ложил, фундамент подводил честь по чести. Штукатурку кидал. Наемных всех повыгонял после за неумность. Не всех, а только первую партию. А что делать с неучами? Взашей их! За что деньги платить? Кормить зачем? Чтобы дом враз повалился ниц? Не пойдет так. Чай, не Иванову колокольню строили, - без венецких разных друзей. А то бы..! - Бабка презрительно фымкнула, не досказав мысль об курьезности участия в строительствах некоторых иностранноподданных горе-мастеров.
      - Мы мастерами-то с Венециями менялись. На царевом уровне и по желанию. Вот как было дело. Не думай, что только они к нам ездили... лопатой наши рубли грести.
      - Ну да? - Михейша того не знал, и превосходство иностранцев в цивилизациях слегка пошатнулось. - Проверю как-нибудь на досуге, - подумал он, - не все же время бабке-кабыполуиностранке доверять.
      - Других он разыскал, но уже с большей деликатностью. Проверял сначала за чашку борща, как в старину, - способ проверенный, - а потом только брал. Не так что-то там первыши намешали, и в зиму все осыпалось. Вот как было.
      Михейша насторожился и посмотрел по сторонам. Машинально задрал голову вверх. Тут же опустил, чтобы не посчитали простачком. Нет, все цело с виду. Ничто не перекосилось, стены каши не просят, полы разве-что немного рассохлись.
      Авдотья Никифоровна поперхнулась, потом странно хихикнула.
      - Я тоже в корыте мешала раствор. Мне интересно было, ей богу. Я старая, а смотрю: песочек-то - он как живой, - ты же видел на бережку. Блестит слюдой, не слипчив, камушки в нем гранитные - мелкие, мельче пшена и крупнее муки. Вроде речной песочек, а знатный. Размешаешь - так красив, что хочется скушать ложкой. Еще известь мололи. Добавляли по золотым пропорциям. Порошок еще какой-то серый был. По типу римского цемента. Добывали с нашей Едкой горы. Жгли и мешали с известью по своему рецепту. Тоже мне - растудыть его в карусель! Не стара я еще тогда была. Что могла - все делала. За мной не застоится. Ты, внучок, заметил, поди, некоторую во мне шустрость? - Бабка тут заметно ободрилась, шумнула чугуном и даже как-то ровнее стала фигурой.
      - Заметил.
      - А, кстати, не обнаружил ли ты, дружок, на нашем альмандине тусклости... когда... - легонько усмехнулась при этом, - пока он еще не в казне твоей числился?
      - Ну, были, допустим, царапины волосяной глуботы. А что?
      - А вот и то, что я его с шеи уронила в раствор и того не заметила. А когда рабочие стали штукатурить стены, то скребком-то его и царапнули. Но, необыкновенно честный один работник был. Вынул, пока он еще не встыл, и мне отдал. За то я его отблагодарила.
      - Выходит, что по твоей вине его бы не стало?
      - Выходит, что и не стало бы. То было бы для меня бедой.
      - Выходит, что настоящей бедой то стало благодаря мне, - вычислил внук.
      Воцарилась тишина.
      Михейша, судорожно обеляя себя, решил, что бабка не лишена обычных свойств людей - растерях и озорниц - на манер принцесс разных. А тема с драгоценностью, замешанной в раствор, попахивала излишне быстро закончившимся детективом. Зря, зря. Могла бы приврать! Могла бы "не заметить", а Михейша, как следователь дело бы завел, провел расследование и нашел бы альмандин. Вот она где была слава! Совсем рядом прошла! А сам Михейша на поверку оказался вором. И где теперь тот камень ему неизвестно. Исчез камень как бы сам собой из сокровищницы Некука. Может сестрички помогли. Может Михейша потерял, играя в траве и сооружая уличные секреты. Пора бы все-таки дело раскрутить: Михейша без году как - готовый следователь.
      - Баба Авдоша, не пишитесь лишнего.
      Расстроенный Михейша обходил стороной каверзную тему с благородным и многострадальным альмандином, где он приложил бандитскую, антиполиектовски безбожную руку.
      - Как, как?
      - Я все вижу и теперь это знаю...
      Михейша замялся и вновь кинул взгляд на потолок. На потолке сидела и подмигивала спасительная мысль.
      - А ты... мы, помнишь, как вместе по кедрачам лазали с палками?
      Причем тут драгоценности, шишки в ветках, деревянные битки и строительство?
      Бабка сейчас не рисуется, а Михейша лично сам помнит, как бабка, будучи чуть помоложе, несмотря на запреты мужа, гоанской обезьянкой ерзала меж ветвей, сдергивая самостоятельно несвалившиеся шишки крючком на палке, будто удлиненной ненасытью лапой. От жадности, что ли, это свойство возбудилось? Или от лишнего озорства?
      Михейша уверен: добавь бабке павианий хвост - толку бы не прибавилось. Вот такой Авдотья была ловкочихой. Не от оксфордского ученья это все, а от сибирской изворотливости. Жизнь учительская не всегда была сладкой.
      - Лишь бы правильно учили и показывали все, - пропускает Авдоша Михейшины слова о шишкобитном промысле, - а вот на потолок штукатурку кидать я все ж не могла. Всяко старалась - и нету прока. Это твой папаня и дед - мастера по потолкам. Там ловкость нужна, а иначе - шлеп, и все мимо. Раз и в глаз. Может и на голову всем пластом съехать. Это мужское дело, а наше бабское - за кухней следить и прически не забывать... И... остальное. Впрочем, не в этом дело.
      Бабка увильнула от темы, которая, как ей показалось, была еще преждевременной для внука.
      Но Михейша не таков. Столицы превращают юношей в мужчин гораздо раньше, чем считают об этом апологеты деревни и хулители городов.
      Про "остальное" Михейша знает наверняка по книжкам Ги де Мопассана, по хмельным питерским анекдотцам и прочей побывальщине. А также по некоторому приобретенному, пусть небольшому, но уже полновесному опыту. Тут можно ему не намекать. Это остальное есть любовь, уважение и прочее следственное действие; как есть - остаток от первой и настоящей любви. Во все века. Это никогда не меняется. Есть еще, правда, непотребная страсть... Это штука! О-о-о!
      Но, оп! Хорош цылькать лошадь, когда впереди тупик!
      - Бабуля, довольно об этом.
      Михейша, тронутый любовью, увлеченный серьезным искусством чистописания, занятый разгадками не созданных еще преступлений, не очень любил, пусть и созидательные, но зато менее романтические, чем его политзанятия, деревенские и строительные дела.
      - Если бы замок наш строился средневековым, то да, - сказал он, посерьезнев лицом, - если б из кирпича, а не из деревяшек, то вдвойне. Я тоже бы подключился бы летом к реконструкции, или, хотя бы, поинтересовался в детстве. Хотя... когда я осознал, - дом-то уж был готов. Так ведь?
      - Так-то так...
      - А дом... что дом? Ну, большой, ну бревенчатый, пусть только сверху. Теплый, удобный. Это всё! Парфеноном и графским замком тут ни на цистерий не пахнет. Интерьер не в счет. Он годами сам складывался.
      Тут он оговорился, толком не подумав, не осознав некабачную солидность разговора, и совершенно не зная платежных ведомостей дедов и прадедов.
      - Само собой ничего не складывается, - глубокомысленное, но скользящее по крутому ледяному извозу, бабкино замечание. - Это от опыта живота нашего, Михейша Игоревич. Люди своими руками всего достигают, внучек мой дорогой. Бог только сверху поглядывает и может советом помочь. Хотя его тоже надо уметь услышать. Он нас испытывает, а мы должны понять: в чем именно. Сделай себе на это зарубку памяти. Постарайся, иначе все наши нравоучения прахом пойдут. И смысл нашей жизни с мамкой и дедами твоими, и с отцом твоим... полупутячим, - прости меня, господи, - бабка тут перекрестилась, - будет напрасным.
      Внучку уже надоела правда жизни. Он еще не прошел до конца курс романтики, бережно, но так непредусмотрительно обеспечиваемый старшим поколением.
      - У тебя сказки да истории лучше получаются, - намеренно врет Михейша, останавливая подробные и жизнеучительные бабушкины излияния.
      - Эх, внучек.
      Снова глубокий вздох, и слов уже нету на полностью непутевого Михейшу.
      - Бабушка, родимая, милая, ты не обижайся. Я тебя пуще всех ЛУБУ. - Улыбка с намеком беглой слезы.
      Это слово из детства, закрепленное в семье на века. После молокососного периода Михейшиной жизни все друг друга не любят, а ЛУБУТ, или ЛУБЛЯТ.
      Михейша приткнулся к бабке, обнял. Родной запах! Хорошая, славная у Михейши бабка. Не толстая, не тонкая. Умная и душевная. Лучше всех бабок на свете!
      - Эх, Михейша, Михейша. Не лупили тебя еще бытейские розги. Не впивались в твой лоб мученические шипы.
      - Бабуль, только Христа сюда не приплетай!
      Не хватало еще Михейше шипов. Хотя...
      - Как права бабка, - подумалось ему, - неужто без шипов в жизни никак нельзя? Неужели нельзя жизнь рассчитать и вычленить лишнее так, чтобы обойти все предусмотренные судьбой проклятия и лишние испытания, вызванные собственной глупостью и отступлением от правил благочестия?
      А это у него уже случилось. Пора с этим кончать...
      А куда только деть внутреннюю, неуправляемую умом и трезвым расчетом страсть? И нет на это ответа у молодого человека.
      
      ***
      
      Бабуля неплохо изучила историю и природу Джорского края. Заставляла нерадивых школяров писывать и переписывать сочинения на эту тему. Сохраняла для потомков лучшие. Вот и сейчас читает одно.
      "...Имеются редкие баньки на берегах, трещиноватые навесы над колодцами и над воротами, врезанными от бедности даже не в каждую ограду. Хлам продолжает громоздиться вековыми слоями вдоль дорог, перекопанных пожизненно одинаковыми хавроньями. Нерушимый, державный мусор лежит по огородам и даже в присутственных местах..."
      - Гоголем и Пушкиным отдает, но славно пишет, сучончик мой. Бабку оббежал со всех сторон. А державным мусор не бывает. Это наше приобретение, а не государево.
      Это Михейшино сочинение, написанное шестым пальцем - вечным пером. Сам Михейша про эту писанину давно забыл. А бабка хранит. На предание похоже по ее разумению. Слог приглажен. Лишние запятые бросаются в глаз. Михейша в запятых - просто гранд-мастер. Но, в основном, правдиво. Приукрашено чуток. Но, это само собой разумеется: молодость склонна любую петрушку кучерявить... сильнее обычного.
      "...И все это вместе выглядит как некое поспешное убежище от холода, от дождей и снегов, выполненное первоначально беглыми каторжниками, а потом умеренно разросшееся и превратившееся с годами в оседлые берложища то ли несчастных бедняков, то ли самых последних бездельников - лодырей и презренных пропойц.
      Слабый дымок от рыбацких костров тянется от речек, от озер и смешивается с запахом полудеревни. Щепа от вечного строительного благоустройства и разнообразнейший природный сор маскируется ветром-метельщиком во всех углах.
      Лопухами заросли аллеи, слежались хвоя и листья на главном грунтовом прошпекте имени Бернандини. И откуда только это пышное имя - неужто губернатор, имеющий редкое четырехугольно раскроенное пальто с почиканным наискось задом, будто встретившимся с пьяными ножницами, дружен с голландскими и итальянскими принцами?"
      - А вот тут губернатор бы обиделся. - Авдотья переворачивает лист.
      "...Для удобства ходьбы поверх этого перечисленного безобразия прошпект Бернандини снабжен деревянными тротуарами, плывущими по глинистой грязи и живо напоминающими дряхлые сходни с ребристого остова то ли каравеллы, то ли струга, с какого-то ляда обнаруженных и раскопанных здесь, неподалеку, на суше. Обмелела притока, либо поменяла направление - в этом все дело.
      А "ляд" совершенно понятный: дошли до нагловато путешествующей Европы слухи о существовании в этой малообитаемой части суши залежей чрезвычайно дорогого разбойного металла, то бишь, золотишка в простонародье, а также драгоценных и полудрагоценных дворянских камней редкого наименования. Попутно обнаружен был весьма пользительный горючий камень, найдены исполинские, почти с эпох двурядно зубастых древнезверей, деревья с удивительно прочной, почти что железной и витиеватой древесиной, с кронами, теряющимися в облаках..."
      - Сказка, небылица - никто в это не поверит. А на правду-то как похоже! - думает Авдотья Никифоровна, вновь обратившись в учительшу.
      "...Но вот, поперли на сказки любопытничающие, промысловые, вооруженные, жирнопотные, словом, пестрые существа в странных одеждах. Кто пешком, кто в стругах, чрезвычайно смахивающих на маленькие венецианские суденышки. Разговаривали все эти людочеловеки на смешанном диалекте, набранном из местных и пришедших языков.
      Цокали разномастно розовыми отростками ртов, горланили, продирая воздух удивительных слов через гланды, руками махали и тыкали вдаль и в почвы железными посохами, глазели смотрелками в раскидистые кроны, поражаясь богатству Сибири; и всякой великолепности шапки падали с их кудрявочерных, рыжих, скандинавско простоволосых, французско-парикатых и совершенно лысых чингизских голов.
      Так и до воровской войны недалеко!
      Собственно, так оно и было, чего греха таить!
      Много косточек и черепов иностранного производства находили поздние нашенские, промысловые люди.
      Путались музейщики с археологами-палеографами долго, да так и не разобрались что к чему.
      Длилось озорство все это длинно, - несколько веков, - начиная невесть с какого времени, вплоть до издания русским царем специального указа, запрещающего под страхом кандалов и казни всякое промышленное и познавательное изучение данной и еще кое-каких местностей иноземцами.
      А особливо стало пресекаться изымание зарытых природою драгоценностей и тайный их вывоз.
      Припрятались чужие путешественники, забоявшись царской немилости: кто домой съехал чрез восток и юг, кто на Чукотки подался, а кто, потеряв товарищей и показчиков местных, пассией обзавелся, и в таежных глубинах пошел искать дружбу с медведем.
      Разное тутошные говорят.
      Но, колобродят до сих пор одиночки.
      То тут, то там объявляются мешочки с самородками и ценным песком.
      То тут, то там находят у кабацких порогов мертвые тела неудачников.
      Громок Клондайк! Мерзлая Аляска померкла, как стала ненашенской. Батька Урал утих с приходом промышленных людей.
      Освоен и прибран к рукам Алтай. Да куда им до тайн засекреченной таежной Сибири!"
      - Откуда все это выдумал малой школьник? - думает бабка и учительша Авдотья, - я того не знаю... только намеками слышала. То ли это из желания прослыть ученым, то ли напугать захотел, то ли заболел головной фантазией.
      "...Минимум дворников и уличных фонарей, наличие двух сменных вольнонаемных городовых плюс один околоточный надзиратель форсируют картину убогости Джорского поселения, выдают наивное целомудрие нравов здешних жителей и удостоверяют отдаленность этого места от бурлящей в тыщах верстах полновесной цивилизации..."
      - А это чистая правда, - тут уверена Никифоровна на все сто, каждый день соприкасаясь с написанным.
      "А в финале этой глубинной описаловщины всенепременно следует подметить, что самопальная водка, названная здешними умниками самогонным эликсиром, правит здесь балом священней и трепетней, чем назначенные лица".
      Эту реценсию свою, поддавшись внуковскому стилю, дописала в свободном конце Михейшиного сочинения Авдотья Никифоровна, - дело давнишнее! Тогда она находилась во взрослости; ведя некоторые уроки в школе, и, вспоминая лихой Бедфорт - впадала в некоторую легкомысленную веселость, несоизмеримую с правильным, почти что дворянским детским образованием. Тогда за ней следила ограненно-красными блестками рюмка сладкой клюквенно-рябиновой с содовой - из Ёкска - водой, напоминавшей ей по-студенчески разбавленный, лондонский мараскин.
      За такую лепту и славословие власти Никифоровна попалась на комиссию. Но умело выкрутилась. Комиссия это тоже знавала и особенно на совершении преступления не настаивала. Да и преступлением ли то было? Ведь это, как ни крути, было очевиднейшей правдой.
      
      ***
      
      Феноменальная городская штукатурка в таких неприглядно деревянных условиях являла собой отличительный признак или весьма редкостной здесь зажиточности, или какого-то обязательного касательства к государственной службе.
      Государственная власть до февральской революции даже сюда изредка засылала циркуляры. На то она и власть, чтобы повсюду командовать бытием, чтобы не забывали люди головного начальства, чтобы брали пример со столиц и, тем самым, прибавляли бы благородства культуры во всей державе российской, включая дальние дали.
      Таким образом, и сюда как-то, со времен аж Александра Второго, проник один из тех глупых пожарных указов, по которому во всех казенных домах с целью уменьшения возгораемости должно было теперь покрывать стены изнутри простой известью, а снаружи дорогой городской штукатуркой с античной каменной крошкой, или хотя бы с втопленными в верхний слой помытыми окатышами.
      Указ был без особых подробностей и условий использования, но, поелику, хоть и с трудом, но все-таки доковылял до сюда, то его следовало слушать и исполнять неукоснительно. Тем более, подразумевалось, что, кроме непререкаемой противопожарной пользы, населению будет преподан пример красоты дальнегородского обличья.
      Так оно и было в первый год. И все бы ничего, но снаружи, даже при наличии сухой дранки, этот модный вид отделки никак не приживался.
      Дранка исправно цеплялась гвоздатой мелочью на бревна и на тесаные, скользкие брусья, но слой, или даже три слоя штукатурки отчего-то могли прожить тут только один, максимум два сезона.
      Дожди, солнце, внутренняя дышащая физика древесины, забиваемая известью, песком и цементом, и нещадный сибирский мороз совместно и справно выполняли свое разрушительное дело.
      Трухлявую штукатурку рвало на части, непроветриваемая древесина гнила, невзирая на изначально качественную породу, и, тем более, презирая правительственные бумаги, писанные неумелыми циркулярщиками.
      Опыта накладки штукатурки на рубленые наружные стены здесь не было, да и на природу серьезный указ никто написать не удосужился - ни христианский Бог, ни давний славяно-языческий идол.
      Не осмелились на то ни местный джорский божок, что поставлен был предками на единственной опушке плотной, как крапивные заросли, ближайшей тайги, ни министры царя-батюшки Николая, совсем недавно еще страдавшего от шефских забот.
      
      ***
      
      Прошел месяц, другой.
      Михейша, забыв про дом, отца-матерь, бабку с дедом и сестер, заседает за канцелярско-служебным столом совершенно один. Ключ ему не доверили: для этого есть глупейшая на вид девица Марюха и урядник-совместитель Гаврилыч.
      Практикует Михейша, на его собственный взгляд, вроде бы умело, но, - черт возьми! - большей частью за мирнозеленым осуконенным столом, смахивающим на бильярд без бортов, а не в деревне, не в лесу, не в бандитском подполье. В Джорке шумного дела ему не дождаться!
      Его действующий шеф и, - по принуждению сверху, - начальник практики по имени Охоломон Иваныч, бегает, как правило, по своим делам. Сегодня он, к примеру, ловит дешевого абиссинского взяточника по шерстяному навету. Завтра придумает еще что-нибудь. И все себе гребет. А Михейшу с собой не берет: мал еще - говорит - и не привычен к стрельбе.
      - Ну так учи стрельбе, - кручинится Михейша. - Ну, и что это за практическая работа без перестрелки? Ленка будет смеяться. Сестренки перестанут уважать. Слава богу, Клавдия про это не услышит. Слава богу, питерские однокашники могут узнать про Михейшины славные дела только по бумажным рекомендациям.
      А, кстати, слабо им было поехать в дальние дали!
      Михейша готов был взять с собой Алеху Чеснокова.
      Умнейшего Соломона Рабиновича мог бы взять с небольшими национальными оговорками.
      Лужина-Ковеша можно - так это на все сто будущий проф-предводитель всех венгерских жуликов.
      Фурлюк бы пригодился - коли сбавил бы в весе.
      Тютюхина можно было бы, но тот - графского сословия, более пианист, - ему бы на гитарках и клавесинчиках трындеть... - нежели спец.
      Нет, не согласились близкие друзья ехать за приключениями в глухомань.
      Никто!
      - Далековато, - говорят, - нам бы уж тут как-нибудь в Питер-дыре помешковать... Тут наша судьба, - говорят, - зарыта.
      А уж Охоломон Иваныч, поди, не оплошает в оценках практики, учитывая дедушкину суровость и некоторый папин вес в Михейшином местопребывании...
      Так вот дела обстоят. Именно так.
      
      ***
      
      А фуражечка-то у молодого человека, словно в насмешку, сшита по старинке, - однако, маман-таки поучаствовала в унижении.
      Была бы фуражечка эта почти настоящей, форменной, точно скопированной инженерной конструкцией. А то: тряпочные пуговицы, фибровый козырек и тулья! Вручную - без помощи Зингера - все обтянуто драпом. В околыше вместо положенного молотка и английской разводяги, торчит, то ли гимназическая, то ли взятая где-то напрокат казенная государственная блямба со сказочной двуглавой птицей по прозвищу орел.
      Маман по простоте сплоховала, не знающи точных портняжно-политических правил.
      Михейше от этого не легче.
      Про строительную физику штукатурки, упомянутую где-то для понимания природной суровости и маленько для красоты словца, теперь можно забыть. Про Михейшину штукатурную судьбу, одним местом связанную с его пластилиновым царством, он сам, может быть, допишет после.
      А что штукатурка бывает вкусной, - вкуснее извести на печи, - он запомнит надолго.
      В кармане сюртука, завернуто в бумажку от чужого взора, умостился по детской привычке кусок вкусной джорской штукатурки с известью и веточка сосны.
      Первое - еда, жутье, тренировка десен, а второе - зубная щетка.
      
      ***
      
      
      
      
      
      1.5
      МИРНАЯ ДЖОРСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
      
      
      Так-так! Незабываемый и непостаревший орел в фуражке.
      Орел? Что? Как это? Ошибка в датах? Казус? Вседозволенность в государстве? Царские, что ли, еще времена, или кто-то что-то не разумеет?
      Да, вроде бы уж и нет. Прошла пара лет. Ближайшее время попахивает большой государственной драчкой.
      Но, Охоломон Иваныч по-прежнему орудует в Джорке.
      А Михейша уж почти не студент, но еще и не совсем законченный спец.
      И опять он в очередной, в этот раз в долгой практике перед получением основного диплома. До лицензии пять копеек времени.
      Сослан он в родную глушь по блату.
      - Сппасибо отцу! - от дальнего взрыва у синих воробышков на Фонтанке, где с оказией любвеобилил Михейша, он соизволит теперь, - правда, совсем изредка, - заикаться.
      Клавдия, не дойдя до полюбовника, со страху или сознательно бежала.
      На самом деле она опоздала на встречу. Михейша того не знал и оттого затаил обиду.
      Романический букет улетел в канаву.
      Разбитую карету подняли на колеса без Михейшиного участия.
      Михейшу, кинувшегося на помощь, - как только ушел коллективный шок и развеялся дым - схватили двое дюжих синешинельников и отволокли загривочным методом в ближайший околоток. А потом пошло выше по статусу.
      Усатый офицер с недобро горбатым носом выпустил Михейшу за недоказанностью сообщничества. Погрозил по-школьному пальцем. Велел не шкодить и где попало с дамами не гулять. Кто бы еще знал, где расположены эти гнилые места, чтобы их избегать? На них табличек "Берегись террора!" не ставят. Отсутствием табличек вовсю пользуются бандиты.
      Между делом, состроив товарищески-заговорческий вид и предложив сельтерской воды, строгий чин приглашал в негласность и сулил копеечку на мороженое и вафли.
      Хренов вам, батеньки полиц-мастера! Михейша от этакой подозрительной привилегии вежливо отказался. Морда и специально особенный клюв полицейского офицера шибко не понравились ему. Нахрен ему и мороженое: честность, девушки и цветы всяко важнее мороженого.
      Следующие - добрые уже полицейские - учли то, что был он примерным учеником, подающий надежды в сыскном деле, показания выслушали, очные ставки провели, но в неблагонадежные списки - на всякий такой инородный случай - включили.
      Есть такая у них нумерованная и разбухшая тетрадка с закладками чуть ли не на каждой странице. Попахивает четкой бухгалтерией. Михейша три часа кряду наблюдал этот психологический намек и не клюнул на открытую страницу даже, когда офицер с золотыми пуговицами и куцым аксельбантом, будто бы ненароком, и будто бы всецело доверяя, выскользнул в дверь.
      - Посиди минутку, - сказал, - я сейчас писаря позову.
      - Здесь скрытый глазок наверняка есть, - подумал Михейша, ни грамма не сомневаясь в догадке. Его на такой грубой подставке не провести. Не зря учили. Это рассказывали аж на первом курсе. Вон за той картинкой с императором и спрятали.
      Лицо у императора безразличное и усталое. Ему - с дыркой в глазу - и дела нет до несчастного, обливаемого наветами Михейши.
      - А ведь ты, мил друг, с бомбами-таки знаком, - сказал ему офицер на прощанье и хитро подмигнул. - А ты лишнего-то не болтай. Особенно по кабакам. А еще более девкам. Целее будешь. Живи пока смирно.
      Михейша побелел. Кто-то из дружков - а неужто Клавушка? - продал его детские забавы.
      С генерал-ректором Михейша свиделся чуть позже, стоя навытяжку и дрожа с непривычки, как жеребенок перед арапником, или как пьяница перед недоступным стопарем на кабачной выкладке. Вот это уже важно. Вот это хорошая практика! Чудо, что за прелестная практика! И такое оживительное, возбуждающее знакомство с Главным! И опять ему припомнили озорные взрывы с Ленкиным участием в милейшей деревне.
      Уж не Фритьофф ли расстарался за безопасность Отчизны? Михейша плюется, когда все это дерьмо вспоминает.
      Писарь с офицером-наставником сообща выдумали максимально ласковый в такой ситуации донос. Специально для родителей. В канцелярии приспособили сургучи. По самой полной форме, со всех сторон на веревочках висят.
      Михейша, изрядно грустя, вез домой это судьбоносное письмо. Лично! Бог мой, вот же, изощренная инквизиция какая!
      И, Мать - святая Богородица! он согласился расписаться в честной его передаче родителям.
      Михейша не лишен дворянских правил о чести и держании слова. Но способен он и оступиться, забыв о правилах в самый неподходящий момент.
      - Все равно, проверят, - небезосновательно думал он, постукивая пальцем по сургучам и разглядывая конверт, сидя в плацкарте поезда, на просвет солнца. - Нет, не видно ничего.
      Часть пути проходила по обычной грунтовой - не по железной дороге.
      - А если все-таки осторожно поломать... как бы случайно? Будто выпало под колесо брички...
      - Что в нем? - спросила его солидная женщина с вуалью на лице, "зачикавшая" Михейшу на временной остановке в лесу "по просьбе пассажиров".
      - Ничего особенного. Похвальная грамота, - соврал Михейша, даже бровью не поведя, и сунул конверт обратно в сумку.
      Спасибо случайной попутчице! От последствий дурного искушения спасла обыкновенная мещанка, пусть хоть даже и с дурацким чепцом.
      Взыграло умело выращенное учителями следовательское чувство:
      - А уж не подосланная ли это тетенька? И тут же успокаивал себя:
      - Вряд ли по таким пустякам кто-то будет тратиться на шпионку. Я - сущий пустяк, маленький человек, опущенный в бытовую грязь червяк.
      Достоинство будто бы отняли у Михейши.
      
      ***
      
      Зловещее предупредительно-наставительное письмо читали дома сообща и вслух. Руководил процессом зачитывания дед Федот. В неумелых защитницах - хлюпающая мать. В слушающей публике - бабка и отец.
      В открытое окно залетела злая птица Инфаркт и специально слегка задела отца крылом. Игорь Федотович побелел, дрогнул веками, но выстоял.
      Мать собралась до кровати, не дослушав конца, побрела, и, не дойдя пары шагов, повалилась на доски.
      Тетушка Обморок посетила слабую на испытания домашнюю принцессу Ленку и ткнула в нее своим огромным, страшным, худым казенным пальцем.
      Процесс с казнью отложили на следующий день по причине болезни более половины суда и всего партера.
      Бабка окружила дочь склянками, а ночью всплакнула. И несколько раз, неизвестно для чего, поднималась и опускалась по лестнице, неистово крестясь и шепча первые строки генеральной молитвы.
      Время лечит. Полураздавленным пауком плелась ночь. И настало утро.
      Завтракали молча, после чего собрались в Кабинете для продолжения "Дела о Михейшином проступке".
      Звери дверного портала хищно улыбались. Ужасный Слон приподнял хобот-фуйшуй выше, готовясь опустить его на Михейшину голову по приказу прокурора.
      Дед на дослушивании и опросе виноватого фыркал в на днях подстриженную бородешку. То ли смеялся он, то ли сердился, - непонятно, но в итоге, - честь ему и хвала, - рассудил на семейном военсовете по полной и абсолютной честности.
      Михейша отбился от наказания, благодаря честным серо-голубым глазам и признанию - за отсутствием вещдоков - абсолютной невиновности.
      За ним стояла и подбадривала правда, потому не было ни слез, ни лукавой повинны.
      Поверило семейство, но уже пошатнулись правила беспорочного общежития.
      Спустились вниз. Дед сел за стол первым. Открыл штоф.
      - Садитесь. Что стоим?
      - Мировую! - и выпил махом, как никогда не пил, - не суйся впредь не в свои дела. Избегай дурных ситуаций. Если можно избежать драки - беги. Время сейчас такое, что не до благородства. Понял, отцово семя!?
      - И не воруй! - добавил к дедовым словам свою известную проповедь отец ни с того, ни с сего, привстав со стула. Он вознамерился ОТКРЫТО курнуть. Революция в доме!
      - Всё! Хорош на этом. Амнистия невиновным! Мать, доставай своё зло. Сегодня можно. - И посмотрел вопросительно на деда Федота.
      Дед свел ладони в замок, заскрипел костяшками, отвернулся, смолчал.
      Мария засопротивлялась. Бабка обрадовано метнулась к серванту и мигом взгромоздилась на табурет. Принялась шарить за венцами.
      - Вчера было здесь... Михейша!
      Опять Михейша!
      - Что Михейша? Бабуля, посмотри внимательно. Я в ваших делах не участник.
      - Сын, мы же только что говорили!
      - Я не ворую, и не курю, - сердито отвечал Михейша, - и ваш табак не трогал. И вообще никогда и нигде не воро... - Тут в мозгу щекотнул пропавший альмандин... - С чего мне воровать? Вы же, папаня и деда, не воруете сами у себя?
      - Вот, и про это можно поговорить.
      - Ни к чему всё! - Михейша осмелел, но не настолько, чтобы попросить у бабки успокоительного табака.
      - Кхе. Все! Хорош нравоучать и перепираться, - требовательно и однозначно остановил дед достаточное уже разглагольство, - Михейша все уже давно понял. Да же, внук? Я в тебя верю, хоть ты и не вполне в Полиевктовых пошел. А вы, друзья мои, курите... сегодня... только сегодня, - и шутливо погрозил в воздухе пальцем. - Сколько влезет курите! Не меньше и не больше! Кхе. Задымили. Ну дела! Дом мне не сожгите. Всё! А ну-ка, выскочили все бегом на улицу!
      Дед поднялся и, громыхнув звериной дверью, вышел. Фуйшуй чуть не отломал.
      Отцу обидно, и сыну обидно: Михайло Игоревича незаслуженно понизили в семейном и горделивом звании Полиевктовых.
      Младших девочек в тайну случая решили не посвящать.
      
      ***
      
      - Что за злые дураки у нас стали в королевстве, - сказал дед перед сном, стоя у зеркала и судорожно топорща щеткой шервудскую прическу.
      - Ежик твой не причем, - сказала Авдотья, - оставь его в покое. Последнее выдерешь. Были дураки и дороги, а взамен остались только злые идиоты. Они и дороги совсем окончательно загубят. Ложись-ка спать, мил дружочек. Тяжел был денек. Я позже приду. - И снова пошла на крыльцо, прихватив трубку.
      Скользнула мимо сыновей двери. Тук-тук. Засунула голову в портьеру.
      - Игорек, не спишь? Давай еще по одной! Прости, Маша. Сегодня поздно, а завтра я у тебя прощения обязательно спрошу.
      
      ***
      
      Это не ерунда, но дело прошедшее. Михейша постарался поскорее все забыть, начав жизнь с чистого листа.
      А вот за Джорку ввсе-таки, сппасибо деду с отцом. Чуть ли не в ссылку отправили по-родственному.
      Удружил дед Федот с письмом ректору, не спрося Михейшиного желания.
      А уж не спрятал ли его дед от несправедливого наказания и в тишь специально отправил? Тоже! Взрослому Михейше - психолог! Тьфу, что за жизнь предопределили Михейше родственнички! И, все-таки они хорошие. Другие могли бы не поверить. Он сам нечаянно залез в грязь. Вина его всего лишь в том, что он поскользнулся и попачкал мундир. С кем такого не бывает!
      
      ***
      
      Чуть более, чем утро. Солнышко только-только заглянуло в окна южной стороны, откинуло на дом длинную, прозрачную тень кедры.
      Заиграла гармошка у входа в церкву. Это не так далеко от дедушкиного дома. Что за музыка? Кого так радостно хоронят спозаранку? Когда такое бывало в далекой Джории?
      Михейша высунул голову в оконце и глянул в перспективу. И что же он видит, кроме ржавой главки с крестом?
      Толпа. Транспаранты. Сход людей. Шумят о чем-то. Непонятки! Спустился сверху, сполз с крыльца. Высунулся за ворота. Зевнул.
      Мальчонка без шапки промчал и на ходу подбросил красного шрифта листовку сомлевшему и лохматому со сна Михейше. Читать Михейша умеет пронырливо, ловит смысл на лету.
      - Азбукиведь! - Это новомодное, литературное с Питера ругательство. - Маманя, бабуля, Ленка: - революция в столице. Царя скинули!
      Вот те и на! Маманя давно торчит в нижнем окне, запуская в хату вместе с новостями свежий мартовский воздух. Бабка покамест на кухне создает полезную суету.
      - Ленка? Ленка почти что замужем, может даже в интересном положении, - подумывает Михейша, - поскольку чаще обычного посматривает в зеркало.
      Но Ленка вида не подает. А Михейша в любом раскладе не продаст любимую сестрицу.
      Нонсенс времени!
      Все Полиевктовы, как бы сказали через сто лет, - в шоке, в трансе, в ожидании, а по современному - обычное дело, проверка на прочность. БлинЪ, куда проще жить: ждем и все! И так и эдак - все хорошо. Полиевктовы любят всяких деток.
      
      ***
      
      Итак, соответственно фиксировано безразличным к времени светилом:
      Ленкин офицер находится на переучении в далекой столице. Ленка еще прихорашивается в светлице второго этажа. Признаков беременности нет, но она, на всякий случай, поглядывает на собственный живот и надавливает груди: нет ничего! Пронесло? Мамке стоит сказать? А у бабки взять консультацию? Нет, не стоит. Можно еще пока для вида скакать по постелям и кидаться подушками. Но, интерес и азарт у Ленки уже не тот.
      Сестрички малые, чуть повзрослев, дрыхнут по-прежнему крепко и тихо, пуская глупорадостные пузыри.
      Дед отъехал в Ёкск - повез новую рукопись.
      Отца не видно. То ли он на демонстрацию подался, то ли с вчерашнего перекурения излишне усердно, даже не позавтракав, помчался в котельню. Такое у него случается.
      Отъевшаяся кошка по имени Шишка, - а она потомок своего одноименца мужского пола, - давно выползла из дому. Развалилась дурой на оттаявшем от ночного снежка крыльце. Хвост свис до земли. Шевелит ушами, чистится, будто на свадьбу, вздрагивает от дальних звуков трубы. На тук барабана брезгливо ведет головой, отмахивается от воздушной волны будто от назойливой мухи.
      Сосны шевельнулись в кронах. Хрюкнули фритьоффские воспитанники и завертелся жестяной петух на посошке.
      - Ах, вон оно что! - Это Авдотья Никифоровна подключилась к событию. Потирает нервные руки. От фартука несет маслом, а от всего крепкого тела и от платка вокруг волос совершенно обычно, по домашнему веет пирожками, ватрушками, жареным луком, свежей зеленью.
      В детстве Михейшин сопливый нос не единожды пробовал утиральных свойств несменяемой годами поварской амуниции.
      - Революция, говоришь? Знакомое существительное слово женского рода, - вспоминает учительша, - после "цэ" всегда пишется "и", кроме цыпленка. Даже военная амуниция с "и". А слышится "ы". А уж какой злой смысл от этого женского слова. Вот он, где ключик от ларца. Свят, свят. Непорядок в царственном королевстве.
      Бабка верит в бога наполовину, а в ангелов на все сто. Царя Николая любит, - видела живьем на параде, - и вычитывает с той поры о высокой семье самое хорошее. Вырезает из газет фотки скромного "Его, самого наисветлейшего", Его брата, отца, Его деток, Его супругу, большего всего влюблена в Его младшенького.
      Делает из всех художественную аппликацию (и тут "и"), вешает неподалеку от икон, в образа которых не верит. Но там богоматерь окружают ангелы, следовательно, пусть будут и те, и те.
      - И-и-х, а где ж он теперь, свет-батюшка наш? Как теперь будет в политике? А Григорий, говорят, не жив уж. Как без него? А как без Николая... Ради уважительной краткости: - как он поначалу ратоборствовал со всеми врагами, как побеждал, как терпел... и что, все теперь напрасно?
      - А кто его знает. Может и напрасно. Григорий с наилюбезнейшей матушкой-подружкой все попортили. Перегадали, перестарались. А отец наш помалкивал. Теперь сам виноват стал. Отбыл, поди, в заграницу. - Это Мария Валентиновна.
      Она знает чуть больше, чем Авдотья Никифоровна, но уступает сыну в свежести газетного мышления.
      - Сынок, а ты на улицу-то не ходи.
      - Чего так? Я должен, мамуля. Я служебный человек, без меня там никак...
      - Служебный! Воскресенье щас! - возмущается бывалая бабка, подумывая о последствиях, - Михейша, там стрелять могут. Мария, ай! Слышишь? Ты вспомни декабристов. А кровавое воскресенье... Тож ведь поначалу как...
      Не верит бабка в степень кровавости того дня, но народ-то поговаривает. А дыма без огня не бывает.
      - Машка, дуреха ты, хоть и взрослая! Держи сына взашеину. Разумеешь, а?
      Мамка Машка молчит. Вернее, сковало все ее тело неожиданным страхом. Мысли мелькают, думает думу, аж промазала с сиденьем. Кровь хлынула, обуяло дурным. Слов не стало. Нет сил встать. Копчику больно.
      Окутало семью темное одеяло, обдающее новизной смерти. Не похоже стало на размеренную женскую жизнь. Вместо нее шустрит теперь сын. Ему, неразумному, по кукишу абстракция смерти. Не разумеет и не чувствует ее для себя никак.
      - Помню! Надо, мама! Бабуль, я мигом. Разузнаю и вернусь.
      Мария и Авдотья окончательно слились с лавками. Закрыли обе глаза: несчастье, что ли, пришло в этакое ясное утро?
      - Мамань, где сюртук, а штиблеты начищены?
      Глупый и резвый на дурацкие выходки Михейша отлипает от ставень и стремглав мчится в комнаты, на ходу скидывая расписную в воротнике холстину.
      - Сие есть бабское платье, - говорит он мамке часто. Но менять сорочку на портки не собирается, считая ее удобной для сна.
      - Позорного чепчика только не давайте. Выкину в окно.
      Сбивает с нижней ступеньки лестницы спускающуюся Ленку.
      У той подгибаются ноги с удара, и она почти что падает. Но это волнует ее меньше всего: "А-а-а! Осторожней! Господи, Михейша! Кобыл ты бешеный! У меня кудри, а ты..."
      - Кудри, ногти, ушки - еще лошадиной мазью намажься! Вон ее за оградой сколько. Революция, Ленка, революция! Понимаешь! - орет наиредкостно громоподобно взрослый, возбужденный Михейша. Будто кусок от мухомора отжевал.
      - Пошли со мной! Ленка-а, сеструха, дорогая! Вытирай нос. С него сметана каплет. Пошли, слышишь! Это тебе не то, что яблоками бросаться!
      Но, Ленка не только фруктами кидалась. Ленка по поводу очередности в мытье полов и раздела территории еще совсем недавно могла так отмутузить братика подушками, что мало не казалось.
      Но, время шло. Лет с пятнадцати ловкость Михейши в прыжках по кроватям и уродство его боевых африканских танцев стали возобладать над Ленкиным французским искусством изящного подушечного фехтования.
      
      ***
      
      В Ленке поселилась любовь. Даже во время шевеления мокрыми тряпками и задумчивого вращения их в ведре Ленка размышляла уже не о чистоте досок и не о шикарных трещинах, в которые было затыкано много мелкого и интереснейшего добра, ранее просто замедляющего процесс, а о милых глазах молодого поручика, с какой-то стати ставшего навещать с определенного лета нескромный, великобарский снаружи, но такой уютный, страннодеревенский, гостеприимный изнутри Полиевктовский Дом с его главным живым украшением - прекрасной, лихой напастью любви.
      
      ***
      
      Если уж зашла мимоходом речь про пассии и страдания, то первая любовь Михейши стала для него глубочайшим разочарованием.
      В пять лет он умудрился влюбиться в босоногую и рыжую Катьку Городовую, что жила рядом с Михейшей, но орудовала в самом конце деревни, и за копеечку, а если повезет, то и за гривенник промышляла открыванием перед приезжими гостями пограничных ворот. Катька была старше Михейши всего-то года на два-три. Она практически была Ленкиной ровесницей.
      Ворота защищали городок-деревню от тупых и непрошеных коров, презирающих пастушеские обязанности мастера хлыста по имени Николка. Еще Николка носил с собой особой длины посох, вставляемый им в по-заграничному, по-румынски разверзнутые руки.
      Немытый Николка любил Катьку и не раз задирал ей подол, но не для сексуальных утех (рановато еще было, и такого точного слова тогда еще не придумали), а просто так, для смеха и для обозначения своего присутствия в познаваемом им через скотину человеческом мире.
      В точности повторяющая степень любовной неумытости, Катька обожала такого же негигиеничного Николку.
      Катька всех местных коров знала наизусть, и ей не составляло труда запускать на территорию "своих", а чужих приветствовать самыми злобными ругательствами и нещадным хлестаньем специальным гостевым букетом, в котором ветки шиповника и листы крапивы составляли преимущественную часть.
      Ворота запирались на кривую и гладкую от старости оглоблю, вставляемую в ржавые скобы, завернутые в безобразные, насильнические кривули.
      Катьке было наплевать на маленького, благоухающего цветочным мылом, напрочь без пастушьих навыков и по уши влюбленного в нее Михейшу.
      Чтобы привлечь Катьку в свои любовные сети, Михейша на время заделался клоуном; и как-то - внутреннеполовым слухом - решив ускорить процесс, принялся выделывать перед любовницей такие соответствующие увражи, какие только смог сплагиатничать с виденного в ближнестоличном шапито.
      Катька по Михейшиному плану рано или поздно должна была сдаться, переодеться в блестящее розовое трико девочки-канатоходки и удрать с ловким трюкачом за границу.
      Было большое "но": папа ее - пьяница и дед-подлец, по мнению Михейши, не давали Катьке добра на замужество: видимо, у них тупо не хватало денег или лишней коровы на свадьбу с ним.
      - Ах, дак ты, кажись, клоуном заделался? - строго спросила Катька прилипчивого молодого человека, на время спрыгнув с ворот и перестав лузгать семечки.
      - Ес! Я клоун! А по-итальянски паяц.
      Обрадованный похвалой Михейша встал с ног на руки, потом качнулся в сторону и изобразил один оборот колеса.
      Катьке колесо однозначно не понравилось. Сбоку оно походило на изуродованную букву "Х", а требовалось четкое и круглое как арена цирка "О".
      Катька вытащила оглоблю из ворот, уронила тяжеловатый конец, поволочила его кругами по вонючей и истоптанной коровами трещиноватой корке грязи и пыли. Набрав скорость, ужасная хабазина взлетела в воздух и ринулась в сторону Михейши.
      Михейша в первый раз увернулся, совершив великолепной изворотливости фигуру. Но второй удар пришелся точно. Жердина на мгновение приляпала потную Михейшину рубаху к тонкому его стану и тут же, словно отработанное чугунное ядро, не вертясь и не грозя взбрыком огня, безжизненно упала наземь.
      - А теперь ты тоже клоун? - спросила удовлетворенная Катька, - надсмехайся еще. Скаламбурь чего. А я послушаю. Может рассмешусь. А лучше рассержусь.
      Катька принялась устанавливать употребленный дрын в приспособленное место, прикидывая и сожалея, что замах получился излишне слабым: клоунов обычно отоваривают крепше.
      Михейшиной спине стало неприятно. Смеяться и повторять колесный опыт вовсе не хотелось.
      - Ты просто деревенская дура, и никто более, - сказал он, не торопясь, встрепенувшись от удара и поёживая тело. При этом он глубокомысленно успел изобразить среди коровьих лепешек какой-то одному ему известный рисунок - то ли символ мести, то ли крест умершей любви, - я с тобой купаться не пойду.
      - Ты мне зарабатывать мешаешь, - зло отвечала Катька, запуская руку в полуоторванный карман за порцией семечек, - купайся один. Может, потонешь.
      Тонуть Михейша не собирался оттого, что видел раз утопленника с согнутой в колене черной ногой, с которой кусками отваливалась вонючая плоть, и приятного в этом ничего не было.
      Тем не менее, у Михейши была кличка "моряк с печки бряк". Это почетное звание Михейша заработал абсолютно честно от тети Люси и дяди Юрия, нередко пребывающих в Джорке на каникулах и бравших с собой для компанейского отдыха шустрого молодого человека с его сестрой.
      И в речушку Кисловку, и в дальний омут на повороте, и с берега, и с лодки, малой Михейша бросался с проворностью тюленьего детеныша. Погружался он с головой, потом выныривал, бестолково мельтеша и шлепая руками по воде, вызывая фонтаны брызг, но никак не поступательное движение. Больше всего это походило на деревенский стиль "собачий толчок", а если по-заграничному, то "баттерфляй" с обнажением заднерозовых пятаков.
      Михейша подбежал к Катьке. Подобно Николке вздернул край сарафана, оголив ее грязные коленки и ноги до самого стыдного места. От этакого познавательного ляпсуса на мгновение обомлел. Но тут же, уразумев степень грядущей опасности, всунул меж ног коня, которого отпускал только лишь для проведения цирковой манипуляции, и поскакал по дороге зигзагами, оставляя за собой в пыли тонкую кривую линию.
      Катька взвизгнула и, не медля ни секунды, соскочила с жерди. Кошачьими прыжками она погналась за галопирующим всадником.
      Обнажая на мгновения вертящиеся чумазые пятки, полностью игнорируя правила физкультурного бега и забыв о подлостях широкого сарафанчика, держа в поле зрения все Михейшины увражи, она вытворяла не менее ловкие кульбиты собственного, уникального изобретения. И - кажется зоркому Михейше - за все время погони Катька как назло не попала ни в одну коровью лепешку. Тогда Михейшина победа была бы громозвучнее.
      Бесполезно тягаться глупым девочкам с воспитанными на ковбойских историях пацанами! Индейский конь по имени Ивовый Прут мчал Михейшу вдаль, не оставляя босоногой и по-своему изворотливой Катьке никаких шансов на поимку еще более изощренного и умелого скакуна Минных прерий.
      Михейша несся, оглядываясь иной раз, удовлетворенно оценивал увеличивающееся расстояние и размышлял:
      - И отчего это Катька не носит дамских портков? Уж не купалась ли одна в ручье, без Михейши? А может, у нее и трусов-то дома нету? Спрошу у Ленки - что к чему. Когда началась такая мода?
      У Ленки - не в пример Катьке - панталонов по шкафам - рассыпчатые горы! Есть даже с лионскими кружевами.
      
      ***
      
      ...Прокатила только что февральская революция в столицах, ожила радостью надежды слабая русская буржуазия, вздохнула разок полной грудью совсем уж наивная интеллигентщина. Службы уже собрались рядиться в новые одежки, но временное правительство, занятое более серьезными общегосударственными и в перерывах - ратными делами, про это толком еще не думало.
      Озверел, оторвав головы от конвейера, рабочий класс.
      Замученная войной солдатня запросто браталась с извечными немецкими псами и со своими, оставленными дома, горемыками-рабочими, заготавливающими пули-дуры, смачные обмотки, башмаки-подковы, дула, колеса и порох, защищенными от войны законной бронью.
      Гордые и смелые матросы подружились с колючешинельными двух-трехгодичными серыми мышами - бывшими трудящимися, привлеченными на службу милостию жребия; и принялись все эти лица дружною гурьбой творить новую историю.
      А жребием, кстати сказать, случалось, бывала обычная медная монета, кидаемая избранными доверщиками у призывного стола. Где жребий - там слезы невест и рыданья матерей, лишающихся на время, а то и навсегда, вторых кормильцев.
      В доброй старой доантантовской Англии было проще. Там рассчитывали на дуровщину и придумали фокус с шиллингом на дне кружки. Наших на такой королевской мякине не проведешь!
      Скоро, скоро отыграются на генералах все их призывные компании. Неохота заранее пугать, но, судя по развитию событий, веет уже издали разливом багровых рек, и окружать эти фантастические потоки будут далеко не кисельные берега.
      - О-у-у! То ли в трубе, то ли в космосе. Слышны даже наивному, глупому, потешному Михейше предродовые стоны уродливого ненастья!
      
      ***
      
      Все эти перечисленные нешуточные дела и чудные дружбы происходили покамест слишком далеко отсюда.
      Февральская революция дошла до Джорки хилым столичным отзвуком, будто эхом больной, но хищной еще птицы, и на изумление гладко: не было ни крови, ни резни, обошлось без избиения полицейских, без товарищеского пожурения директоров, мастеров и главных инженеров. И наоборот: рабочих не трогали, подмастерьев перестало гнобить начальство.
      Словом: пострадавших не было.
      Казалось: наконец-то все изменится по-честному.
      Похоже: этой революцией довольны были все.
      
      ***
      
      Всего один раз и в одну только сторону прошлась по студеной мартовской слякоти здешняя поселковая и шахтовая толпа в четыре десятка душ от разного сословия, изображая подобие демонстрации и показывая тем самым согласие с относительно мирным демократическим преобразованием.
      Одним из первых шмыгнул в толпу одичавший свинский воспитатель - отставной полковник Макар Алексеевич Нещадный-Фритьофф.
      Пнув в доску загона и отпустив воспитанников со двора на праздник, сказал он нелепейшую фразу: "Можно, наконец-то, ура-хрю-хрю толком покричать".
      А то не кричал раньше, муштруя хрюшек на плацу, посылая их в атаку на бескультурье!
      Михейша с Охоломоном Иванычем, одетым на этот раз в штатское пальто с непритязательной шапчонкой, важно проследовали параллельно с шатко вихляющей колонной. Охоломон что-то нашептывал на ухо Михейше. Учил жизни и заодно предупреждал что надобно делать, если толпа поведет себя некрасиво.
      Папаня Федотович Полиевктов сослался рабочим на котельню: нельзя ее покидать, мало ли что. Он покараулит. Политика-политикой, а железо и пар требуют к себе внимания почище иных модных барышень.
      Среди тех иных людей затесался пятачок-другой умственно передовых калек, - служивых и инженеров - работяг, среди которых самым важным оказался брандмайор по фамилии Пилипенко.
      Брандмайор выпил перед тем пол-литра местного эликсира на пару с брандмейстером, и нацепил взятую напрокат после братания единственную в огневой службе фирменную, тонкой немецкой работы медную каску. Бородатый как настоящий селянин, и лысый как ошкорлупленное яйцо, брандмейстер Конусов, выбившийся из какого-то Ёкского речного околотка, - а до того он побывал в рабочих порта, закончил народный причально-речной курс, факультет береговых махальщиков флажками. С галерки далекого университета прослушал он пожарные лекции. Затем получил бесплатный сертификат старшего помощника брандмейстера в борьбе с огнем. Три дня справно нес службу. Обсмаливая свою лодку, уверенно спалил припортовую деревеньку; умело залил водой то, что осталось от строений. И пошел от того эпизода на повышение в дальнюю Джорку.
      Выйти на общенародную демонстрацию он постеснялся, или попросту говоря, струсил, отодвинув соблазн общего умопомрачительства от себя подальше.
      - Мало ли что еще потом будет, - сказал мастер устало после первой рюмки, опустив глаза в фарфоровую селедочницу с изображенными на ней немецкими фёклами, чувствуя за этой нынешней революцией какую-то деланную игру и криводушную ненадёгу.
      - Подождем, покамест все уляжется, а там будет видно, - сказал он после второй.
      - Возьмите мой медный реквизит на демонстрацию, - посоветовал брандмайору перед завершением пирушки и выходом на улицу, - наши деревенские, по глумлению веселясь, могут каменьями завалить.
      
      ***
      
      Неополченчески безтопорная и не по-дубровски безвильная демонстрация мирно проштудировала улицу принца Бернандини. В толпе, навеяв зевакам живопраздничный настрой, потрепетал убогий, наспех скроенный, бесцветный сдаточный флажок. Был он, соответственно новой ситуевине, без царской символики.
      Смелый местный служка-колокольщик с модной прической "под горшок с прицепной кисточкой по-бурятски", уговорив недавно присланного скромного попенка на сей авантаж, представил в своем лице передовую, политически сознательную церковь.
      Головной, плутократно святейший Синод, как поговаривает история, перед самой смутой без особых церемониальных объяснений предал царя-батюшку, не став спасать его и сочинять от своего лица извинительного обращения к народу. Исполнил Синод, как говорится, свой христианский долг. Потрафил и народу и, в равной степени, политическим баламутам.
      Спотыкаясь в колдобинах, шустрый колокольщик втесался в середину гурьбы и наудачу пронес возвысившийся над человеческими головами потертый в фольге церковный образок лохматого великомученика с лентами и кистями, предварительно нацепив все это на длинную, раскрашенную пасхальными узорами, палку.
      Никто толпу не разгонял, служку не колотил, по-прежнему веруя в бога, но уже не помятуя о свергнутом царе.
      Побаиваясь возникновения пожаров, - славную историю с осмолением лодок и их последствиями народ прекрасно знал - в майора булыжниками не швыряли.
      Да и не сумели бы этого сделать местные жандармские и шахтовые погонялы: даже в сумме с просто интересующимися и ничего не понимающими обывателями, уткнувшими свои рожи в надышаные стекла, - они по количеству равны были толпе демонстрантов. Вместо грамотного разгона получилась бы обыкновенная равносильная потасовка методом "стенка на стенку".
      Да и лозунги, пожалуй, с виду были приятными, и устраивали они всех, кто мог их прочесть.
      Например, был такой приятный и разумный лозунг, как "Долой войну!" Непонятно только было: кто же эту войну должен был остановить первым. Наевшиеся войной германские "хенералы"?
      Или отступающие русские войска должны были быстрей поддаться немцу и отдать ему Москву и Питер?
      Были лозунги такие: "Даешь в скоростях республику" или "Поменять смертельную казнь на легкую каторгу!", "Розги в утиль", "Вызволить баб из неученья". Были совсем нелепые, смешные, бодро революционные, например: "Изъять свинец из белил!"
      Последнее придумал и написал на транспаранте слабосильный и худоватый, заросший до мочек ушей космами соломенного колера, местный малярщик-рисовальщик деревянных порталов над булыжно-бревенчатыми крыльцами, он же - единственный авангардист местного значения Ярий Маникеевич Огорошков.
      Он - большой оригинал, приехавший на попутных дровнях и с перекладными бричками на манер Ломоносова, только наоборот, - из Питера в тмутараканную Сибирь, в поисках славы и денег, спрятавшихся за большой художественной натурой отдаленных провинций с их девственным естеством: непроходимыми чащобами, бурными водами, чистым морозным небом.
      Но, матерясь и выбрасывая замерзшие краски, забросил он сию великолепную природу всвязи с постоянными простудами немощного горла и чахоточных легких, получаемых после каждого межсезонного пленера.
      Теперь стало понятно насилье европейской пейзажной школы над художественными одиночками русского Зауралья.
      Слабые художнические горла - вот в чем причина.
      Да и тулупы мешают правильно шевелить руками, даже продырявленные варежки спутывают пальцы и не дают метко кидать краску в холст.
      В домашних условиях - по памяти - тоже можно рисовать. Но только зачем это делать в далекой сибирской хибаре: не лучше ли всю свою великолепную память вместе с нашлепочными эскизами отвезти в теплый и благоприятный для вытворения разнообразных художеств город Питер?
      
      ***
      
      Для интереса прошелся пешком в толпе случайный еврей, середняк-десятчик Мойша Палестинович Себайло, слезши с замызганной грязным снегом санной брички, и заехавший на шахту в самый революционный порыв. Поспевал он за каким-то вышедшим из строя вроде бы железоделательным оборудованием, - мотором ли, - для свой полутайной мастерской, расположенной в значительном отдалении от Джорки. Оборудования ему получить не удалось, так как начальство и народно-советские депутаты, покушающиеся на полную реквизицию, уже вторую неделю были слишком заняты ревностной и честной дележкой шахтового имущества и некоторых, освободившихся по причине раскрытого плутовства, должностных постов.
      На въезде к управлению люди в нарукавных повязках реквизировали у Мойши все золотоцарские рубли и два рогожных кулища с сахарными головами в качестве платежного средства, скрыто пристроенных под сиденьями. А при выезде уже другие люди извинились; и вручили они ему заверенную комитетскую купчую на деловое железо и на движущиеся силой пара чугунные прилады. Они жали Мойше варежки, выдавливая с них промозглый март, проздравили, как выразилась бы бабушка Авдотья - Машкина мать, - с революцией; подарили вместо охранного пропуска червленый лоскут и помогли ловчее пристроить его на левый бицепс. Последний утонул в глубине енотового рукава, нетугая повязка махом съехала на запястье.
      Велели ему приезжать за своим впрок оплаченным товаром не ранее сентября одна тысяча девятьсот закопчено-семнадцатого года.
      - Подновить надо кой-какие немецкие зубцы и ременчатую передачу, а остальное все в надлежайшем порядке, - уверенным тоном мотивировал ему необходимость отсрочки штамповочных и иных преступных дел мастер некто Мишка Брюхочешин с когда-то лошадино-крупным и полным, а после испытанной в полной мере болезнью рожи - исхудалым и раковистым, по-иконному страшным лицом, с взглядом бывалого проходимца и разбойника. А теперча он слыл передовым буржуазным революцыонером.
      - Ваш печатный и военно-бомбовый продуксыон будущэй револуцыы всэнэпрэмэнно сгодыца, но по-другому, к вэлыкому вашэ-нашэму сожалэнию, нэ выйдэт, - подтвердил самый грамотный и сведущий исполкомовский деятель в кожаной тужурке а ля Яковъ-Свердловъ-салонъ. Лицом Тужурка смахивает на асэтына.
      - Не смушшайтэс: дэнги Вашы - тэпэрча нашы, оны в надэжном банковскэм мэсто, и пойдут оны на помошш нашему родному шахтозаводу - мат ево эти - и осэдлым бэжэнцам, - тэм, кто пожэлает у нас робыть.
      - Знаю я этих беженцев: пять политических на сто уголовщиков из кичи, - огрызнулся Мойша, и чуть не получил за это пулю в центролоб от присутствующего при разговоре ретивого коммохранника всего нацыоналызыруемого ымущэства. У того имелся весомый противоаргумент супротив Мойшиной речи: - то был заряженный малыми летальными снарядами боцманский маузер.
      Наганов в Сибирь тогда еще разослано было: крошечка, хаврошечка и еще полчуточка.
      Мойша еще не очень вник в полномочия всех новых, растущих как грибы организаций последних месяцев, не понял он равенства жизни и смерти. Не знал он и прав бывших заключенных, удачно попавших под амнистию. Не особенно понял он и свое место на общественной лестнице: едва поднялся с колен, как, охрясь! - и снова беда на дворе.
      Того и гляди - пустят гулять по богатым дворам алчного, смертельно острого в клюве и когтях, пламенного в гребне революционного петуха.
      
      ***
      
      Мелькнуло суровое, мужественное лицо Коноплева Акима Яковлевича - неглупого и деятельного человека, - бывшего политического каторжанина, а еще грамотнейшего инженера, одинаково склонного как к умственно-сидячей работе, так и к любым авантюрам, приключениям, военным подвигам. А теперь он был нанят в шахтовые начальники, зарабатывал неплохо и даже мечтал открыть собственное золотоискательское или углегорбатное дело.
      Прочитал он по поводу буржуазного бизнеса и тонкостей горного ремесла немало важных книг, среди которых, пожалуй, если не считать политэкономии и марксовского Капитала, самым существенным был шеститомный труд древнего гражданина Агриколы, снабженный сотнями интереснейших иллюстраций.
      Кстати, и про золотишко в том труде было отмечено немало. И где оно находилось - тоже были советы, и карты имелись с наспех помеченными местами. По полутайным картам Агриколы и по тому, что здесь произрастало, напрямую выходило, что в джорских кущах имелось не так уж глубоко зарытое золотишко. А сорт драгметалла был таков, что он любил прилабуниваться к залежам каменных углей.
      Хитрый тот уголек, примагничивающий золото, в этих краях водился: это-то и сподвигло Акима Яковлевича швартануть здесь и прицепиться угрем-якорем за скользкую корягу.
      У Акима - яркое и редкое свойство: он не уважал женщин с детства. Особенно - неумных, а еще более - красивых; и на то было многолетнее опытное основание. Потому слонялся он по миру один.
      Но забудем женщин, коли речь идет о мужской истории.
      Короче так: где назревали интересные события, - политические ли, разбойные, горнокопательные акции, - всегда там отыскивался этот человек. Под какой фамилией находился он тут в этот раз, - никто не знал. Не знала этого ни бывшая царская охранка и сыск, ни временная народная милиция; и здоровались они по незнанию с Коноплевым, как с одним из самых уважаемых людей Джорска.
      И еще. Говорят, что он сболтнул где-то, какому-то заезжему серьезному человеку про его собственное отношение к морскому делу: де, плавал он в молодые годы на английском военно-исследовательском судне вдоль берегов Антарктиды, изучая шельфы и сравнивая с дранными картами некоего господина Оронтеуса Финиуса, якобы сделанными аж в 1531 году. Утверждал, что эта карта срисована Финиусом с карты адмирала Пири Рейса, лишившегося головы незадолго до этого. И где он их взял, спрашивается, этот молокосос Коноплев? В Александрийской библиотеке позаимствовал? Рейс перед смертью поделился? Это еще не все глупости. Говорят, якобы бы с его слов, что он будто бы подтвердил упомянутого, такого же сумасшедшего, Финиуса на предмет существования в Антарктиде какой-то реки, докопавшись до настоящего ила в заливе Земли Королевы Мод. Утверждают, что он привез завалявшиеся среди тамошних континентальных льдов куски камней... И показывал их научному сообществу. Как же! Откуда среди льдов могли оказаться камни и скалы? И, что самое невероятное, утверждал, что на этих льдах когда-то жили древние люди, и что они поучаствовали советами в строительстве пирамид. Да кто же в эту глупость поверит!
      Словом, за Акимом Яковлевичем некоторым следком тянулся дымок серьезного враля и слегка тронутого умом человека, фантазера и научного отщепенца, презирающего современную науку географии и стратиграфии Земли.
      Пожалуй, у Коноплева был не один паспорт, а если знающему человеку подумать и вспомнить всю его раннюю деятельность и все его похождения по белу свету, - то, даже и не два.
      На каторгу Коноплев плюнул еще лет пять назад и ушел с нее, не спросясь у охраны, и так запросто, как будто ему надоел тот прохладный курорт и он решил заменить его местностью с более явным суровым климатом, достойным настоящего мужчины.
      Удалой путешественник, перекрашенный разбойник и бандит с интеллигентным лицом и с двумя высшими образованиями, он продолжал учиться в своем главном заведении, называемом яркой и неординарной жизнью - в кругу таких же людей, повернутых на политическом буйстве и алчных приключениях.
      Эта демонстрация пришлась Коноплеву по нраву. Она стала для него, как веселое торжество без какого-либо осознанного названия и без гневного смысла, как прогулка с наивными, беззаботными и недалекими людьми, наравне с транспарантами и перестроечной мыслью, гордо несущими бутылочный спиритус в толстом зеленоватом стекле наряду с домашним самогоном, перелитым из прозрачных четвертей в пузато-ребристые немецкие фляжки, очень сильно напоминающие бочонки противогазов.
      Он чувствовал, что новая временная власть не продержится долго, так как ее уже подпирали снизу и с боков внезапно прозревшие рабочие во главе с будущим железным вождем-диктатором, сочиняющим втихаря на финских пеньках еще более крутые революционные инструкции.
      Политически неглупый Аким Яковлевич, пребывая в Джорке, сумрачно готовился к новым своим кровавым и неотвратимым похождениям, мешающим нормальной естествоиспытательской жизни.
      
      ***
      
      Махом кончилось беззабото-веселое шествие.
      Незлобно, как смерч в соседней губернии, пролетело несколько месяцев не особо тревожных ожиданий.
      Приходили кое-какие противоречивые новости.
      Указы Временного правительства, читанные из газет, тут же, согласно рабоче-солдатским листовкам призывалось игнорировать. Непослушание и теми и другими сторонами называлось грозным словом "саботаж", которое, как минимум, попахивало мокрыми розгами, а на самое худое недопонимание, - дешевой рогожной, даже не пеньковой петлей. Но народ понимал петлю как остроумную старорежимную шутку: "Как же, кхе, демократия сообразуется с петлей? Да никак теперича ужо! Была пЪзда с бороздой, да срослася с бородой."
      Хотя гремят уже матросские каблуки по палубам, кучкуются передовые рабочие, снова шумит по ночам Петроград, слегка зашевелилась и заволновалась Москва, но звуки аврорских выстрелов еще не раздались.
      А приготовления или какие-либо другие намеки к этому особой значимости выстрелу, до этой глубинки покамест не дошли.
      Живут здесь люди в эту очередную смуту по старинке.
      Поминают здесь задним числом доброго царя-батюшку, гораздо более сердечного, чем глупые и скорые на руку демократические избранники.
      Но все равно жалуют его последние предреволюционно-распутинские промашки соответственно заслуженным словом, а про новое начальство помалкивают и свирепых оценок деятельности пока не дают.
      Здесь, редкие и, по всему, очень смелые люди по привычке гордо носят царские знаки отличия и ордена.
      Те, кому довелось и успелось их заполучить, ковыляют на костылях, заработанных на полях мировой войны, и радуются, что так легко удалось отделаться. Но, в основном, осторожничают полусельчане. Не знают здесь отношения новой, наверняка невечной власти, к царским отличиям, и неведомо им наверняка, что с наградами делать. То ли настала пора прятать их в дальние шкафы от греха подальше, то ли можно их надевать в праздники.
      - Марюха, спроси у своего начальства, пришел ли запрет на ордена?
      - Нека, не пришел еще.
      - Отчего знаешь?
      - Наш-то Охоломоша сам Георгия носит.
      И все одинаково, от самого избранного красно-эсеровского председателя Буржсовета, до самого никчемного вьюноши михейшиного возраста, клянут пришедшее немощное Временное правительство ровно так же, как кляли бы любую другую старую, и так же, как будут клясть позже всякую новоследующую власть.
      
      ***
      
      Сотворяют уголовную службу в Джорке по древностным правилам, хоть и с новыми надписями над воротами и с табличкой на казенной двери с вполне городскими колокольчиками и, - это уже для местного колорита, - с абсолютно амбаристыми засовами.
      Собственно, и дверей-то в этом учреждении немного: всего пять, если присовокупить к ним еще входную и одну черную - на случай бегства огородами.
      Условия несения службы здесь такие: телефонную проволоку кто-то порвал в темных перелесках, почтовых мотодрезин отродясь не было, пароходы прибывают только летом, а также в более-менее спокойное водяное межсезонье.
      Новости оттого, особенно в суровую зиму, доходят плохо.
      Железная дорога закончилась где-то в дальнем уезде и до Джорского поселения так и не дошла. А может и не мыслила даже дойти.
      Неподалеку за приземистыми горками акционеры неспешно добывают уголек, но его так "много", что основная его часть уплывает для отопления в город Ёкск, и для самой Акопейки и Джорки официозно не достается почти ничего, если только вовремя не стибрить и не припрятать разрозненными дольками до зимы.
      Многие занимались этим не вполне благородным делом и, надо сказать, что зимой не мерз никто, разве что кроме самых ленивых пьянчуг.
      Для чиновников, согласно договору с акционерами, горючий камень поставляется бесплатно. Это, можно сказать, хорошая привилегия бюрократства.
      Тридцатью верстами ниже по течению другие акционеры, но одной и той же головной компании, вершат между собой конкуренцию. И, пожалуй, у них с добычей того же энергического сырья получается лучше.
      Завидуют джорцы, да что толку: водки у них на душу населения гораздо больше, а на работу иной раз их гонят как по стари палками, плетьми и мастерскими дубинками.
      Ну, какая же после этого - демократическая революция, если пить, сколько хочется, все равно не дают, и, загоняя шахтеров в клети, частенько пользуют дубиной как метким хлыстом дрессировщика!
      - Нет, - думают некоторые, но редкие пока активнокрасные джорцы, - эдак не пойдет, пора бы раскулачить буржуазию, забрать у них то, что могло бы быть нашим, посильней забить лавки славными напитками и сбавить на них цену!
      Вот как? Так, значитца, выглядит рабоче-крестьянская революция?
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      1.6
      БЕЗНРАВСТВЕННОЕ ДЕЛО
      
      
      Молодой чиновничий сан сначала полицейского, а по политической инерции - теперь уже народно-милицейского департамента, между тем, почти целый год кряду продолжает что-то строчить ловким пером, взрослея на присмотрах, как мокрый груздь.
      Глазея и невзирая на государственные перемены, на смену благородного начальства руководством обыкновенным, он по-прежнему бабахает острым предметом в потомственно бронзовую чернильницу в виде колокола на постаменте, с обрамленной златопестрыми узорами дыркой для чернил. И колокольня там еще какая - то была.
      От такой силы желания мастерского писательства насквозь можно продолбить прибор. А большая вылитая копия того средства звона с обломком величиной примерно с елизаветинскую карету, который - к слову и если кто не знает, - стоит, как назидание любому высокому падению, изнутри Кремля. Намека самодержавие не поняло и должным образом не подготовилось.
      Для настоящего сыскного следователя чиновничий отпрыск еще слишком молод. А вот для описательской деятельности он вполне пригоден.
      Правда, он - большой фантазер и, по словам Никифоровны, может написать такого, чего и в помине не было. Неважное это качество для будущей сыскной работы.
      В помещении, тем не менее, воспаряет по-городскому высокий и культурный дух уголовного права.
      На полках блестят шафранными заголовками корешки учебников по этой древней гражданской науке, перенятой от всех времен и разных народов, и отредактированной сообразно русским обстоятельствам.
      Перед взрослеющим на глазах отроком возлежит огромная, сверкающая заграничным цейсом лупа.
      Присутствует важная, редкостной красы приземистая конусовидная лампа на кривой птичьей ноге, с горящим, опасным газом внутри, и с неярким пучком света, направленным в центр покрытой бильярдной суконью столешни.
      В расплывчатом пятне луча - листок бумажки с каким-то рисунком.
      Если интересно, то подойдем поближе, разглядим картинку и подсмотрим текст.
      Ага! Знакомый нам уже молодой человек по простому русскому имени Михейша, пробует описать словами то изображение, что сотворено на целлюлозе.
      Это не так-то уж просто. Это новый жанр следственного дознания, хлеще конан-дойлевского, и произошедший от бедности. В уголовке попросту нет фотографической камеры. Далека Сибирь: не довсюду дошла еще англо-немецкая оптическая техника. Дороги дагерротипные стекла с прилагающейся к ним проявочной химией.
      У Михейши из техники имеется личный Ундервуд, о котором уже шла как-то речь, но отец с дедом, не особенно довольные политическим раскладом, переговорив между собой, унести его на службу не позволили.
      - Наладится ихний социализм, тогда посмотрим.
      Про стереоэффекты фотографии не говорим: они имеются только у тетки Благодарихи, устроившей не так давно в бельэтаже своего дома некий интересный во всех мужских смыслах гостевой двор с двумя-четырьмя справными бабенками, имеющими в своих немудреных саквояжиках по-столичному настоящие и периодически обновляемые в губернском военно-гражданском лазарете желтые билеты.
      Обновляют они эти документы, удостоверяющие пышное здоровье тела гораздо реже, чем в столицах, но посещаемость скоромного того заведеньица от этого не снижается. Кто ни зайдет, то копеечку оставит, да не одну.
      На рубли счет пока идет, не на мильоны. То станет позже. И все с радостию, от души.
      И шалят там с особенной веселостью, и зажигаются глаза с порога.
      Скорое на раздвижку ног проживает там бабенистое население: удобно это очень занятым людям. Нет надобности тратиться на лишние слова и уговоры, как непременно случается с неблудливыми женками. Главное: не забудь пройти мимо Благодарихиной кассы.
      Сгори то заведенье по нечаянной судьбе - зальется горькими слезами сильная половина Джорки. Заплачет и хозяйка - ее это, кровное дело, поднятое со дна на вершину самых трепетных мужских миражей. Говорят, пишут комиссары запрет на это славное дело, но, то ли не дошел он еще до Джорки, то ли комиссарам это заведенье самим по нраву.
      Скрипит перо под рукой Михейши. Помарок и правок поверх текста на полях очень и очень много.
      Переписывать, что ли он еще будет? Так оно и есть. Под столом - кучка разрозненных листков. То - попорченная бумага.
      Не экономно, черт возьми. Завтра Михейшу за это похулят. А, ежели, вдобавок еще, он будет писать и дальше эдак подробно, то справится только к утру.
      Так оно и вышло. Излишне силен у Михейши эпистолярный запал: не хуже и не короче, чем у описателя русской жизни Пушкина.
      Не так давно Михейша строчил письмецо о девятнадцати листах своей питерской подружке, знакомой на пару раз, - иностранке, гувернерше, поэтессе декаданса, куда вложил весь свой любовно-фантазейный пыл, заметно разговевшийся от недавнего экскурсионного посещения Благодарского дома. И, похоже, не зря прошел там обучательский курс и не напрасно в другом месте постарался: самый первый письменный ответ он получил вроде бы благожелательный.
      Артефакт, лежащий перед Михейшей, слишком любопытен, чтобы перенести все это описательство на завтра. Михейша зевает искренне, как кошка Шишка при пробуждении - то есть по вертикальному максимуму, во весь анатомический размах челюстей.
      Иногда утомленная голова самостийно дергается к низу, стараясь прочесть бумагу ноздрями.
      Искренний интерес сподвиг Михейшу к ночному бодрствованию.
      Крепкого чая, в смеси с кофием, оболочками лилиевых семян и раздельно Михейша за ночь выпил четверть ведра.
      Михейша все успел.
      Более того, он сложил-написал служебно-критическое дознание, больше похожее на долгий литературный отчет, аж в двух чистовых экземплярах и притом с приличной разницей в текстах.
      Как так может быть? Да очень просто. Один экземпляр, что громоздше и подробнее, он отправляет своей любимой фландрушке-голландушке Клавоньке в Царьград Питер, так как он стал походить на двусмысленный, но довольно познавательный и смешной рассказец. А второй - тот, что поскромней - должен лечь на стол главному сыскному полицейскому - Охоломону Чин-Чину - то ли полурусскому, то ли полукореянину, то ли беспородному обывателю, то ли дворяшке в опале, переведенному пару лет назад с Чукотской службы и ведущему основные уголовные расследования теперь уже в этой, тоже достаточно удаленной от остального географического и политического мира части света.
      Утром раньше всех пришла Марюха-дворничиха - дородная девица с лицом, будто только что вынырнувшим из кипятка, и с излишне живыми глазами, словно готовыми съесть с потрохами молодого человека, предварительно поваляв его в запашистых сеновалах.
      Она - бывшая работница, а позже - крестница у Благодарской дочки, которая совсем еще мала, но к последней уже ходит единственно настоящий, профессиональный домашний учитель.
      По последнему обстоятельству Марюха немного смыслит в грамоте. По той же причине знает половую страсть не понаслышке.
      Она же - кухарка сыскной службы по совместительству.
      Марюха - уже опытная дама в бумагомарательных делах начальства. Она сгребает с полу разрозненные черновики, игнорируя способ корточек, широко расставив дорические свои колонны, и смотрит вопросительно на Михейшину реакцию.
      Михейше будто бы все побоку. Тогда Марюха скидывает бумаги в урну в полной уверенности, что все делает правильно.
      Тут же звучит грозный оклик:
      - Ай-ей-ей! Это надо немедленно все мелко порвать-посечь и сжечь на улице. Тотчас же. Давай-давай, двигай... это... задним телом своим!
      Так распорядился насчет бумаг и так повелел Михейша Марюхе-уборщице. При этом он покраснел и стал лицом подобием самой Марюхи. Вдобавок он слегка надавливал в голосе, изображая глубочайшую серьезность своего занятия и показав этим свою полновесную взрослость.
      При взгляде на Марюхины телеса у него шевельнулось что-то в брючине, но через мгновение движение это расслабилось и окончательно сникло под холодной властью ума.
      - И чаю покрепше налей... и поскорее.
      Последнее уже было высказано привычно просительным и обыкновенно ломающимся дискантным писком, словно как у птенчика, нечаянно свалившегося со скользкой и мокрой от дождя тополиной ветки.
      Марюха пошла с урной во двор. Михейша видит, как горят бумаги. Со двора двинулась в небо перекипячено-молочного цвета спираль.
      - Успел пожечь, - радуется и посмеивается Михейша, щипля те подкожные места головы, где вот-вот должны были начать проявляться усы с бородой, - теперь не влетит. А мало ли чего я там жег. А может, доносец строчил, ха-ха-ха!
      Михейша был честных правил, но примеривать к себе вперемежку плохишество с филерством исключительно для философского опыта мог бы. Слава богу, только теоретически. И то - только ради приключения.
      
      ***
      
      Громыхнув дверью, пришел на работу председатель комиссии.
      Михейша рапортует бодро и по староуставному порядку: "Все готово, господин первостепенный следователь!"
      - Ну и молодец.
      Похвалил Михейшу Охоломон Иванович, одетый во все светлое, кроме редкого сиренево-черного, пятнистого, как далматинская сучка, стоячего воротника, являющегося неестественным продолжением спрятанной в сюртук обыкновенной полотняной рубахи.
      - Коли выполнил задание, иди на постой. Подремли, можешь десяток пузырей пустить, а к двум часам-таки возвращайся. Первое совершай по желанию, а второе это приказ. Понял? К двум часам, не позднее. А я покамест почитаю твой шерлокский труд. У меня к тебе вопросы могут появиться. Кстати, обращение свое замени на "товарища". Не забывай, брат, в какое время живешь. Политграмота у тебя никудышная. Вот так-то, дорогой. Будь на острие событий, так сказать, а не тянись в хвосте. А то жизнь тебя по-своему быстро научит. Кхе!
      Михейша поторопился с бумагами и, не удержав привычки, косо щелкнул каблуками штиблет.
      Цокнула неуместная для такой обуви железка.
      Подковки чаще вредили Михейше в искусстве хождения, нежели приносили пользу.
      Как смог, он удержал равновесие, вслед за тем повернулся к стенке, снял с крючка и долго нацеплял кургузый, одомашненный матерью сюртук, внутренние карманы которого оттопырили припрятанные, скрученные листы почти законченной романической эпистолы для Клавушки-голландушки.
      Толстовато вышло, но, кажется, незаметно для чужого глаза.
      И отправился он восвояси, слегка пошатываясь от бессонной трудовой ночи, чрезвычайно удовлетворенный писательскими деяниями.
      
      ***
      
      - А слонишку-то я здорово отделал, - улыбнулся Михейша, заворачивая подушку вокруг головы, - и Селифанию мало не покажется. К "человечкам" в коробку завтра загляну. Заскучали мои пластилины.
      Золотозеленая муха, вдутая с Африки попутным вихрем, покружила над Михейшей, но нашла только полузатвердевшие согласно возрасту, безмозольные, но невкусные, - ну, совершенно пресные пятки.
      - Ну ее к лешему, эту Сибирь!
      
      ***
      
      Опять сыскное.
      Однако, подул в другую сторону ветерок. В комнату вместе с запахом жухлой травы и дальних навозов проник едкий бумажный дым.
      Председатель подошел к окну: "Ну, все, что ли, закончила, Марюха?"
      В сторону отлетела заслуженная и отработанная опытом, любимая Охоломоном почти что ласковая финишная фраза: "Ядреная твоя кочевряга!"
      Потом он прикрыл окошко, оставив совсем небольшую щелочку.
      - А? - донеслось сквозь нее.
      Дважды пришлось растворять и закрывать створки.
      - Что жжешь? Говорил же, что, если надо, то все жечь в огородах. Зачадила все.
      - А? Что говорите?
      - Немедля заливай свою богадельню. Вертай урну сюда, изъясняю! - сердится Охоломон, - костер туши и сажу всю тотчас со двора выкидывай!
      И вдогонку уже просительно и почти ласково: "А сначала чайку поставь".
      - Помешались все на чае, - сердится Марюха, - чай уж с утра в самоваре!
      - Чаю, говорю. Не слышишь, что ли?
      - Внутри смородиновый ли-и-ист! - Дворничиха-кухарка кричит до чрезвычайности соблазнительно.
      Вот, называется, и поговорили по душам.
      Марюхе годков под тридцать - тридцать пять, но выглядит она как никогда незамужняя, но созрелая для этих игривых дел молодуха: пухла и свежа Марюха не по возрасту.
      Сними с нее платок, рассыпь прическу волнами по плечам, расчеши и умой лучше - вот и готова баба хоть на выданье, хоть на приятное времяпровождение на корме лодчонки с ухажером за веслами; а сама с вертлявым ситцевым зонтиком на плече.
      Неблудливая, но до чрезвычайности охочая до положенных бабских дел, Марюха умеет делать и успевать все!
      - Блинчики позже поднесу с дома. Будете блинчики, Охоломон Иваныч? Ох, и блинчики! Поутренние! Запашистые вышли! Загорелые. Со сметанкой будете?
      - Эх, ты, бабья дурилка. Все бы вам мужикам потакать.
      Ругнулся Охоломон почем зря, ибо на блинчики он согласие тут же дал.
      - Жениться что ли на ней? Такое тело пропадает. Кого тут еще лучше найдешь? Почти что опрятна и совсем не пахнет, если стоит в отдалении и не принялась еще пыхтеть шваброй; и даже по своему красива, если не всматриваться подробно в детали курносости.
      Затем он подошел к столу, потушил раскочегаренную лампу и принялся читать Михейшин труд, предварительно спихнув щелбаном нерасторопного и, по всему, неумного таракана, залегшего в страницы на отдых так спокойно, будто пришел после тяжелой занятости в родной спальный плинтус.
      Через минут десять громыхнули боем часы. Затем крикнула восемь тридцать утра железная кукушка.
      Ростиком она поменьше чашки и чуть больше стопаря, но свою службу знала исправно.
      Минут через двадцать Марюха услыхала в комнате грохот падающей мебели, серию браней, неровные каблучные шаги по комнате.
      Потом раздался громкий, усердно-искренний смех строгого председателя расследовательной комиссии Чин-Чина.
      Такой хохот в уголовке Марфа слышала в первый раз с тех дальних времен, когда начала прислужничать в сыскном. До того все вполне обходились криками и руганью и совсем изредка полезными нравоучениями.
      
      ***
      
      Из Михейшиного донесения на столе.
      Приложение ? ХХ к Нравственным Делам о Селифании" за ? ХХХ от ХХХХ года.
      Продолжение подробного описания нами реквизированного от ХХ марта 1916 года доказательного артефакта ?1.
      
      - Это рисунок, - пишет Михейша, - типа иллюстрации к книге. Изображает или фрагмент из пошлой групповой жизни в бедном доме терпимости, или намек на жизнь художника, являющегося подозреваемым:
      1-е - в общечеловеческой безнравственности,
      2-е - в загублении кошачьих жизней,
      3-е - в содомском случении с животным миром.
      Смотреть тут надобно донесения Акопейских и Джорских однопосельчан, а также отчеты музейно-служащих работников города Ёкска, начиная с 11-го года сего века. Полка ? 4, коробка ?3, списки с ?1 по ?19.
      ...Размер сего произведения, которое так можно назвать весьма условно, и только применяя иронические кавычки: 390 международных миллиметров на 420.
      (- Почти золотое сечение, - подумал тогда следователь, вспомнив на мгновение математику.)
      Дислокация размера - горизонтальная.
      Выполнен рисунок на тисненой, болотновато-серой бумаге с неровными краями полуручного производства, питерского Дома Гознака. О чем имеется водяной иероглиф в двойном овале и с вплетенным вензелем в виде имперско-канцелярской короны.
      - Неплохое начало, - подумал Чин-Чин и отслюнявил страницу.
      ...Изображены три человеческие фигуры.
      Чин-Чин взглянул на картинку и посчитал персонажей, - все верно.
      ...Видна откровенная насмешка над теми, кто все это срамье смотрит. Все фигуры голые.
      - Ого!
      ...Все голые. Непристойные очень, особенно персонаж "Кудрявый". У двух персон (у женщины: женщина молодая, лет двадцати-тридцати, вряд ли больше, если судить по грудям, и у "Кудрявого" - неопределенного возраста) - открытые половые органы. У третьего, того, что старик, угадывается худой член. Но половина тела и член спрятаны за столом.
      - Верно, член укрыт. А может, мужик одет в портки, - не без основания подумал привередливо дотошный Охоломон Иваныч и подчеркнул это недоказанное место жирной, двойной чернильной линией.
      ...Типаж, возможно, изображает самого подозреваемого субъекта Селифания, судя по порочности, но этот, что бумажный, - гораздо тоньше телом и лицом. И вместо бороды у него только усы.
      Может, изображает он себя в старости и облысевшим, а может, пишется неизвестной, но угадываемой аллегорической фигурою типа "Старость" и вроде как бы с насмешкой на великого Альбрехта Дюрера, а также на всех бедных и несчастных тружеников и обывателей государства российского.
      Есть такой подобный старческий персонаж у Альбрехта Дюрера, но то гораздо большей и цветной убедительности полотно, и относится оно в равной степени как к религии, так и как назидательство к человеческой жизни, весьма склонной к порокам, которые надобно пресекать, а не поощрять.
      Иначе к концу жизни каждый из начально-любопытствующих и склонный к порокам, превратится в настоящего жулика, похотника и в нехорошего учителя своих озорных отпрысков. Я свидетельствую это сам и многие люди, обладающие художественной способностью - аналогичной моей и с такой же любовью к художественной культуре - могут подтвердить то же самое бесповоротно и однозначно.
      - Какой грамотный, - удивился Охоломон Иванович, - я того не знаю. Вот что значит питерская школа. И запятые-то как ловко пристраивает мошенник!
      ...Рисунок выполнен в одну линию, написан вроде бы уверенною, хоть и слегка постаревшей рукой. Неуверенная рука бы остановилась, а засечки, стало быть, были бы видны в лупу.
      Может, выполнено не отрываясь, потому как пересечек немного. Такая техническая маневра уже есть за границею.
      По-видимому, рисунок сделан пером и чернилами или новомодной нынче китайской тушью.
      - Экспертиза покажет это отдельно, - решает Чин-Чин.
      ...Линия темна до черноты с фиолетовым отливом....
      "Ровно как наша Шишка", - хотел так сначала дописать Михейша. Но вовремя сообразил, что Шишку знают немногие, могут спутать с эмбрионом сосны или кедры, поэтому у дознателей и у судейских появится много лишних вопросов, а может и дурным смехом обратиться.
      ...Рисунок обрамлен непрерывным прямоугольником в линию, который внизу превращается в инициальный символ, и в котором почти явственно угадываются буквы "С" и "Ф"...
      Тут Михейша надолго задумался. Уж очень эти "С" и "Ф" напоминали ему вензеля над фронтоном входа в кабинет его деда. Не подставить бы... Но, правда есмь справедливость. Да и кто про это знает, кроме самого деда. Видно, этот Селифаний с дедом в одни игрушки играли.
      ...Вероятность их дешифровки: восемьдесят - девяносто процентов.
      Что обозначают сии инициалы?
      "С" однозначно обозначает Селифаний, ибо все прошлые рисунки Селифаний обозначал так же, а букву "Ф" во всей его галлерее я вижу впервые. Может тут сокрыта какая-то тайна?
      Может это есть гнусный намек на Китай, ибо государство Китай обозначается именно таким простейшим иероглифом. Квадрат - это планета и мир, а черта посередине - это государство Китай, так как оно - по общекитайско-императорскому мнению - а также (или) согласованное с Конфуцием, находится в середине мира.
      Да и глаза изображаемого якобы самого Селифания весьма раскосы и узки, так что - если бы этот персонаж был или является отчасти восточно-китайского происхождения - то, попав в музей (что не дай Бог!), то и, присовокупив смысл изображенного к политическому домыслу, могло бы привести к недопониманию и к обиде восточных граждан на нас.
      А при совсем нехорошем раскладе это могло бы привести к конфликту между восточных государств и нашим, присовокупляя Монголию, Манчжурию, Корею, может и Сиам... а также Японские острова, что непременно привело бы, учитывая нынешнюю дислокацию, к новой провокационной тяжбе и - следом - к войне.
      А это - при недавних Порт-артурских обстоятельствах - не имеет подходящей желательности.
      Об этом всем надобно бы слегка попытать самого подозреваемого, благо, пока он сидит взаперти...
      
      - Это мы запросто сможем, - так решил известный кулачный боец и мастер защитных единоборств Чин-Чин, свернув руки в огромных размеров кулачища и рассмотрев на них синяки, не сошедшие еще с царских времен.
      У Охоломона Иваныча, если заглянуть к нему в дом, на самом почетном участке заместо икон и фотографий царственных особ висят подарочные кривые сабли, иноземный офицерский кортик от побежденного японского морского чина, случайно оказавшегося в русском плену и отбывающему наказание в тунгусском поселке близ золотых раскопок. А возглавляют сию трудовую и спортивную выставку несколько цветных почетных поясов по имени "даны".
      ...Далее. Местами непрерывная почти линия перескакивает с одной фигурки на другую, с одного предмета на другой. В итоге весь сюжет являет собой слитое переплетение обманных линий, где пустоты естественно перетекают в массив и наоборот.
      Обманка, фиктив, как непрерывная лестница в одной из знаменитых старинных франко-итальянских иллюзорий. Это непорядок и жульничество на основе испоганенного автором художественного ремесла. Ибо натуру надобно изображать правдиво, а не добавлять отсебятины и тем не развращать почтенную публику, а также народ, только начинающий приобщение к важному искусству честных живописаний.
      Позволь добавлять каждому, и истинные художества превратятся во вседозволенность и в подлые измышления - кто во что горазд. Припомните Лукаса Кранаха: сколько там дерьма и чудовищ, развращающих публику, и что даже в писаниях о Страшном суде не было писано и даже не было на то намеков.
      Почто ж так извращаться над религиозной историей, писанной очевидцами и поднятой до литературного художества древнекультурными переписчиками!
      Чин-Чин послюнявил пальцы, перевернул еще страничку.
      - Так, вижу далее, - честно пишет Михейша, - в центре композиции Нечто. Это, видимо, - столо-тубаретка. Иначе этот крупный объект назвать не представляется возможным, потому что так оно и есть - стол и табуретка (тубаретка ль?) в большом симбиозе. На ней стоит не особенно опознаваемый предметъ нумеръ ã .
      ...С правописанием некоторых слов у Михейши есть "масенькая" проблема: бабушка говорила "тубаретка", а отец с матерью - "табурет". Кто прав - неизвестно. Словаря Даля в их библиотеке с определенной поры не было. Спер кто-то из милейших, но темных дружков: "на время", - сказав, - да так и не вернув. В рукописном служебно-блатняковском переводчике, изображенным рукой самого Охоломона Иваныча, что стоял на полке весьма умеренной по весу библиотеки сыскного отделения - тоже ничего нет.
      ...Предметъ нумер ã чрезвычайно мелок, чтобы распознать наверняка. И чернила тут по центру расплылись. Это похоже на самогон, или иной, какой напиток, залитый в странного вида малоштоф, слипшийся (здесь слово "слипшийся" перечеркнуто Михейшей много раз и несколько раз восстановлено в разных вариантах)... со скорлупой разбитого яйца.
      Предметъ два. (Б. Буки).
      Это уже опрокинутая, твердая на вид (не понять) скляночка, курительница, горелка - может быть- или какое-то животное типа скульптурки производства китайского; это, все-таки, видимость слона. По крайней мере, угадывается слоновое тело. Оно бесцветно, как уже было доложено. Имеется также у него: четыре (4) башнеобразные ступни, бивни и хобот. Про непотребный предмет сей, упомянутый последним, то бишь отростокъ типа "носохоботъ", писать буду далее.
      Опознаваемость указанного предмета нумеръ два: полтора - десять процентов...
      - В количественных мерах Михейша по жизни весьма аккуратен и точен до скрупулезности, а иной раз до идиотизма, - думает Чин-Чин, - это весьма неплохое качество сыщика
      Тоже расплылось сильно. Вроде в желто-черном китайском чае марки "Оолонгъ".
      Из предмета нумеръ два течет какая-то жидкость. То ли это подсобное лекарство для убогого этого, усатого старичка, лежащего на голой сетке кровати, то ли это изображает модное декадансное снадобье - мочу или слюни псевдослона.
      А если вдруг это детородно-животная жидкость, называемая по-медицински σπερμα? В Китае это лекарство для внутренне-орального употребления. Определяется иероглифом "Цзин" - "тождество сексуальной и психической энергии", или "Шен" - "жизнь". На бутылочке имеется иероглиф, но он настолько мелок, сколь и неразборчив. Но это не имеет значения. У нас и то и это даже зазорно придумать! Непорядок! Не пристало ту слоновью σπερμα в баночки дислоцировать, поелику пользительностью, как, к примеру, маралье снадобье из пантов тут не пахнет. Если это склянка, то назначение отверстия с проистекаемой жидкостью понятно. Если это слон, то отверстие расположено, каким бы это не казалось странным, расположено на конце хобота. Но хобота, больше смахивающего на загнутый фαλλός со всеми прилагающимися к этому самому фαλλόςу привилегиями.
      Не излишне заметить, что по другому половому признаку, который обычно у слонов находится меж задних лап, и по которому пол животного можно было определить наверняка, пол животного не определить.
      Не видно там ничего, ибо ноги такой толщины, что все четыре слиплись в середке в один столп...
      Охоломон Иваныч тут задумался надолго, так как тонкостей китайского и, тем более, даосского эроса он не знал. Единственно, в чем он был уверен, так это в том, что эротические преуспеяния китайцев значительно грандиозней и полезней, чем Великая Стена. - Надо бы у Благодарихи детали испросить, - подумал он, - это ее специализация, а не скажет, так можно будет и в Таежный Притон наведаться: там - говорят знатоки этого дела - искусство спальни у них замешано на Конфуции. - И совсем шальная мысль: - А не навестить ли этот храм любви с Михейшей? Этот плут молод, но зато сможет на русский все их фокусы перевести. А не понравится, так... можно этих молельщиц и в каталажку определить... Время сейчас такое темное, шальное, что... Под такой мираж можно всё!
      Чин Чина увлекла эта наиприятнейшая тема, вынырнувшая из такого простого рисунка Селифания и подробного, словоблудо-научного Михейшиного описания. Тему самосовершенствования в эросе он оставил "на потом" и вернулся к тексту.
      ...У старика тонкие, костлявые пальцы, - пишет далее Михейша, - большой палец правой руки старичок сей засунул себе в рот. То ли он сосет его с голоду, то ли с досады. То ли намекает на непотребство уже произошедшее, или будущее.
      Другая его рука свесилась до пола.
      Старичок практически сполз с кровати и лежит на ее крайней грани.
      Четыре полоски обозначают ребра, как у распятого Христа.
      Ага, старичок, поди ж ты, - голый, совсем голый.
      Не наверняка, однако, но сильно подозревается, что именно так и обстоит: намека на шкаф с нижней или какой другой одеждой в картинке этой нет. На Христе хоть была тряпица, и то благородным девицам бывало стыдно. А тут такое!
      Но его обнаженного и, угадывается, мерзкого тела даже, и тем более без кальсон или иных бельевых ветошек, не видно из-за стола и из-за другой упомянутой уже группки людей, которые расположены художником-хамом маленько спереди и слева...
      - Насчет хама - это следствие будет точнее определять. Загибаешь, Михейша. Сам-то, поди, не далее как на днях в честь дня рождения у Благодарихи побывал. Кто после этого похабник и хам?
      Охоломон Иваныч подумал было бросить чтиво. Но, присосавшись к чаю и выловив губами смородину, он улыбнулся, раздавил ягоду языком, поморщился и, явно запараллелив ее неоднозначный вкус с Михейшиной логической интригой, изучение трактата продолжил.
      ...Спинка кровати схожа со спинкой венского стула. Это намек на какой-то архитектурный мотив стиля современного венского. Может, это есть модная теперь, но упрощенная будапештская Сецессия или немецко - австриякский стиль Югенд.
      Югенд - направление нам политически враждебное, хотя Москва сама грешит сим украшательством, - к примеру, расписной и разузоренный домъ купца Рябушинского, - а тож похожее есть в Ёкске - в фасадах новых буржуазных и доходных домов.
      Но в Ёкске все это сделано послабже, с наличием русского духа и скоромности, без пальм, экзотическихъ фруктовъ и синезадообнаженныхъ обезьян; и без политического издевательства над аллегориями.
      Дознатель Ваш предоставляет следствию, и сторонним зрителям, и читателю сего не по службе, и защитнику, и присяжным, право самим додумать этот намек, наказать или миловать по закону.
      ...Одна ножка кровати вставлена в ночной горшок, так что при всем желании больного, или пьяного персонажа "Старик", он не сможет горшком воспользоваться по назначению. Что намекает на несусветную вонь в помещении, домашнее непозволительное безобразие, свинство, издевательство, хоть и над пошлым, но все-таки больным существом, тем более человеком, а не животным, и видно всю антисанитарность этого места. Это надо проверить вживую.
      И следует непременно наказать этого новоявленного порнохудожника штрафом поначалу, коли это в действительности так.
      А если будет продолжаться и не исправляться, то насыпать ему надо будет во двор, в сенки и в комнаты хлорки побольше, не жалея, под видом дарственного благодеяния.
      ...Слева - обнаженная крупнотелая молодая женщина, похожая на ранние, относительно реалистичные рисунки Дэвиса Дэниса.
      ...Женщина длинноволоса, возраст указан ранее, лицо ближе к греческому профилю, но может быть и французской физиогномией, и английской, а также может голландской, если померить нос по соотношению к высоте лица от подбородка до высшей точки лба.
      Словом, по всем внешним признакам - это европейская дива типа куртизанки или голая и переодетая нищенкой высокая царственно-иностранная или художественная особа типа актриски, пребывающей в гостях у этого сибирского мозгокрута, настоящего потного мустанга и обманного живописца Селифания, и пустившаяся в блудливые соотношения с присутствующими другими членами так называемой групповой композиции.
      "Ночным дозором" гражданина Веласкеса тут ни на грамм не пахнет.
      Зато сильно пахнет групповой распущенностью.
      
      - Было дело, - вспомнил Чин-Чин, - приезжали к Селифанию неотметившиеся в участке иностранцы, совместив осмотр останков кораблей, изучение безгвоздевого строительства и местного искусства, начиная с появления тут первого древнего человека, исцарапавшего скалы непристойными сценами охоты к совокуплению. И вроде бы даже покупали у Селифания его немыслимо безнравственные творения. С чего бы иначе он накупил угля и досок новых? Будь здоров: - у меня столько во дворе не имеется. Бумаги и красок откуда-то понавез.
      В сыскном такого количества того и этого нету...
      
      ...Она скрестила нога на ногу, будто устала. Как известно, данная поза и покачивание ногой в этом состоянии у женщины обозначает мастурбъ, то есть в переводе с латыни - ласку половых органов, похотливость и желание впасть в кровосмешение с наблюдаемыми ею лицами мужского пола.
      ...Гениталии у нее обозначены одной-единственной, но очень энергичной черточкой. У женщин может так и есть, но у моей... (слова "моей Клавдии" усердно замарана, далее текст Михейши становится все неразборчивей, видно парень совсем ослеп с ночи) ... - у других женщин навыворот лепест...
      - Следствие посещения Благодарственного дома. Психлазарет совсем рядом, - подумал, попав почти в точку с домом, Охоломон Иваныч.
      ...Строение оных гениталий разнообразнее, великолепней и живописней, - продолжает лепетать Михейша в богатой детализации.
      Охоломон не стал изучать сию анатомию, предпочитая живой опыт, и перелистнул сразу несколько страниц.
      ...Левая рука ея опирается локтем на дальний угол стола-табуретки. В растопыренных кривоватых пальчиках она держит сваренное вкрутую яйцо с желтком - крупной точкой. Явно намек. Правая рука...
      И так далее еще на десяток страниц, включая подробное, почти что медицинское описание полового органа третьего персоналия, названного Михейшей "Кучерявым".
      
      ***
      
      - Двадцать восемь страниц, - вскрикнул для начала Охоломон, взглянув на проставленную в самом низу стопки циферку, аккуратно выведенную римской вязью с утолщенными засечками.
      Над нумерацией страниц, - считай шедевром каллиграфии, - Михейша попыхтел изрядно и затмил своим искусством живописца Селифания.
      - Четырежды семь - двадцать восемь.
      И захохотал Чин-Чин опять, да так, будто в этой волшебной цифре заключалась сила бурятского цирка и весь мировой опыт смехотворения, включая развеселые сказки про тысячу и одну ночь в балдахине с лютой шамаханской красавицей.
      - А каким постскриптумом он тут подписался? - заглянул Охоломон в конец рукописи, и бегло его пролетел.
      "...Любимая..." - что это!
      "Клавонька..." - японца мать!
      "... Увидимся... приеду... немедля..." и прочая, и прочая ерунда.
      - Что за черт! Что за идиотские шутки?
      Всмотрелся еще. Черным по белому: "Клавонька. Любимая. Увидимся". - Да чем он тут ночь занимался? - свирепеет Чин-Чин.
      - Блядские романы, на работе, ядреный корень! Престраннейшие романы. Глупейшие письма. А отчет где? Разве это отчет?
      - Михайло Иго... - ринулся было крикнуть Охоломон, но тут осенился, что Михейша им самим намедни послан дрыхнуть.
      Охоломон в сердцах треснул по бумагам так, что дурацкая писанина разлетелась листопадом по столу, пошла вихлястыми партиями на пол.
      Подскочил колокол с Ивановой башней, хлынули по сукну чернила, небольшое озерцо закапало вниз, и глухо крикнула, отпустив с испуга пружинку голоса, стенная кукушка. На выход из домика у нее не хватило мужества. Баба глупая, а не птица на службе!
      Обрызгав немыслимой красоты сюртук неуместным фиолетом, Чин-Чин с досады, перемешанной с идиотским смехом, едва смог выползти из-за стола.
      Как в замедленном синема, неровно дергаясь и произведя звук удара боевой африканской дубины о пальмовый щит, упал простецкой формы стул, да так и остался лежать до поры.
      Читать творчество сотрудника, адресованное далекой и невиновной ни в чем, - кроме дружбы с воздыхателем, - девушке Клавдии, он по честности настоящего офицера дальше уже не мог. Хотя там было много познавательного из истории слонов, искусства, литературы и умеломодной порнографии.
      Он бросил сюртук на посетительский диван, походил по комнате, теребя собачий воротник, застегивая и расстегивая верхнюю пуговицу, лихорадочно вертя шеей.
      Стрелял себя подтяжками для успокоения нервического смеха, понижающего степень собственного достоинства. Как прекрасно, что в эти минуты никто не видел Чин-Чина.
      Заглянул в шкаф, плеснул из штофа в рюмку. Замахнул.
      Крикнул в окошко что-то совсем бессмысленное, не предназначенное никому, кроме ветра.
      Заглянул в ящик, вынул рисунок Селифания, с которого Михейша делал описание, и брезгливо бросил его поверх столешного беспорядка. Потом наклонился и всмотрелся в картинку.
      Мужик на кровати еще более смешливо сосал палец; и будто бы уже не свой, а палец Чин-Чина. По крайней мере, большой палец Охоломона дрогнул, будто бы получил некое щекотное движение, будто бы котенок пробежался по нему шершавым язычком.
      И Кучерявый Персонаж прихамел: он будто бы копотливо подмигнул Охоломону.
      - Тьфу! Чертовщина какая-то, - с расстройством произнес Охоломон Иваныч, стряхнув видение головой. Посмотрел еще раз в Кучерявого. Точно: подмигивавший глаз теперь был закрыт полностью.
      Чин-Чин встряхнул листок - глаз открылся.
      - Какая ерунда! С одного стопаря такое мерещится! Неплохой на этот раз вышел аперитивчик! Надо бы еще испросить.
      Охоломону Иванычу хотелось перекинуться с кем-то живым словом и, может, даже за рюмочкой.
      За неимением никого более поблизости, затеяна легкая словесная переброска с Марфой Авдотьевой. А начато, - который уж раз, - с похвалы смородинового листа.
      - А чаек-то с ягодкой неплох вышел.
      - Может, ещщо подгреть, Охоломон Иваныч?
      Усмехнулся: "Спасибо. Пожалуй, можно и подгреть".
      Вошла Марюха и засуетилась у самовара. Чин-Чин внимательно изучал ее со спины. Классная кобылка. Вот бы оседлать и пришпорить...
      - Марюха! - прервалось молчание.
      - Да?
      - Марюха, подружка дней моих суровых, мать твою имать! А вот ты, случаем, не видала Михейшиного отчета?
      - Нека. Не припоминаю. А на столах что?
      - На столах не то. А что ты там тогда жгла? Припоминай-ка еще раз, да повнимательней.
      - Все что жгла, сперва было порвано в клочки. Остатки мною и маленько Михайло Игоревичем. Так Михайло Игоревич велели.... А что, особливого именно произошло, Охоломон Иваныч?
      - Да ничего, просто чертовщина какая-то творится, - хотел-было поделиться фокусом с миганием в бумаге, но умолчал. - Отчета дать себе не могу. То есть, понять не могу - куда он смог деться... Отчет этот. И все тут!
      Охоломон Иваныч, чертыхнувшись, снова подпнул стул и ловко загнал его в ближайший угол. Но тут же исправился. Поднял стул одним пальцем за внутреннюю перекладину спинки, пристроил к столу. Придавил к полу мощным ударом ладони.
      - Ладно, иди пока, займись делом. Ты еще здесь? Пш-ш!
      И в сторону: "Личинкино дитя!"
      
      
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      1.7
      РУБЛЬ ЗА ШЕДЕВР
      
      
      Но не прошло и пяти минут.
      - Марюха, а природе цифра семь свойственна, или нет? Как думаешь?
      Марюха, как Яга на метле, подлетела к окну, приподнялась на цыпочки и сложила руки на подоконник: "Не знаю, Охоломон Иванович. Не считала. Разве, может, у вши есть в наличии семь ног?"
      - В комнату еще зайди.
      - Ага.
      Подошла, вкопалась в проем.
      - Сядь на диван, - велит новоявленный философ и математик.
      - Ну так вот, все больше как-то пятипалость присутствует в природе и четность цифр. У осьминога сколько щупалец? Точно не семь, - он осьми- ног, - а могло быть и семь, тогда звали бы его семиног, но назвали... Тьфу! У цветка, разве что, может быть семь лепестков, но не у живой твари. Вот ведь как, Марюха.
      - Может быть, - уклончиво отвечала Марюха, поглядев по сторонам и обнаружив близко с собой забрызганный сюртук Охоломона.
      Ее биологические познания ограничились отрыванием в детстве лапок у ползающих и летающих насекомых и разворошением муравейников. Ну, еще про собачьи свадьбы немало знала еще в девичестве.
      - Ой, а сюртук-то Ваш...
      - А "восемь" тебе нравится?
      - Цифра как цифра.
      - А если перемножить?
      - В уме не могу. Только в бумажке.
      - Так вот, глянь, Марюха, а наш-то перемножил и двадцать восемь страниц за одну ночь народил. Наилюбопытнейшего текста, причем! Представляешь, каков наш работник? Ай, да Михейша. Четырежды семь - двадцать восемь. Кто он теперь по твоему: вошь или человек?
      - Человек вроде... всё равно.
      - Ха-ха-ха, человек! Уморила. По четному - человек, а по нечетной семерке - дак вошь. Сама сказала.
      - Сама, да не то... Все равно человек. Только что разве - молодой, горячий больно, а уж какой трудолюбивый человек...
      - Да ты только прочти человека этого. Тогда...
      - Где?
      - А, ладно. Брось. Это я так. Со зла. Это вовсе его личный роман, а не служба. Тьфу! Собери все по страницам - там прописаны все в углах, но не вчитывайся - проверю! и на стол мне. Придет - отдадим. Чернила тряпкой промокни и вот...
      - Слушаюсь.
      - А сюртук - то вот мой... пострадал, Марюха... от человека твоего, - с ядом пожаловался Чин-Чин, - глянь рядом с тобой. Какова новая модель? - Голос его тут дрогнул.
      Сюртук Охоломон Иванович обожал и жалел в этот момент даже больше, чем зазубрины именной сабли.
      - Батюшки-светы! - Марюха будто только-что увидела порчу и изобразила вскрик щегла.
      - Пятен словно звезд на небе. Да какие мелкие, с красивыми лучами... как на иконе вокруг Богородицы. - Удивляется Марюха новому узору кителька с совершенно честным состраданием.
      - Только наоборот! Звезды все черные, а кителек-то светлый, - поправил Чин-Чин, - исхитришься с него чернила убрать? А то ведь выкинуть придется. Жалко. Один он такой был - единственный в Питере. Светский экземпляр, индив-пошив, пуговицы я сам расставлял в эскизе, прислан из Франции самой m-le Жюссон.
      - Все сделаю, - всплеснула ладошками Марфа, - только велите сделать. Слетаю, прочистим где надо, простирнем, утюжком сгладим. Эге. Да. Сделаем, не беспокойтесь.
      - Ну ладно, уговорила. Денег возьми.
      И добавил для острастки и прекращения интрижек на работе: "А с человека твоего вошьего вычту!"
      
      ***
      
      Михейша был весьма начитан и много чего наслышан от дяди Геродота Федоровича из Ёкска - большого любителя чужого женского тела, веселого шпунта и редчайшего пакостника, готового для смеха подкладывать в женину кровать кактусные колючки, скользких ужей наравне с лепестками шиповника.
      Разок прибивал тапочки к полу, да и другое беззаботное непотребство бывало.
      Был бы доступен крокодил, и его бы смог приспособить Михейшин родственничек для славного и развеселого действа. Но Михейша не мог всеми этими безграничными знаниями правильно распоряжаться, а другого, более правильного наставника и духовного покровителя в последующее после учебы время с ним рядом не было.
      Охоломон Иваныч ближе к обеду заново припомнил отчет, и снова его принялся терзать и душить умело сдерживаемый при Марюхе приступ смехоярости.
      - Ну и Михейша, мордовский ты сынище-ёжище, полиевктовщина, обть! Ну и писатель, ей-ей! Сатирик! Кальмар, хреном фаршированный! А троицу-то как живо отобразил! Ай-яй-яй. А семейка, ёпа мать, вот же содомское убежище! И Селифанище-то наш каков. Объемисто, оригинально, славно прорисовано. Так думал Чин-Чин.
      - Силен и Михайло. Юморной мерзавец! Надо отдать должное: и талантлив бес. Хоть и проходимец, каких поискать. Изобразить такое. Молодец. Талантище большой силы! Да уж, уморили оба наповал. Весь мир будет потешаться над такой нашей уголовной темой и благородноугодной службой.
      - Марюха!
      До конца еще не остыв, он что-то придумал, хлобыстнул еще, вышел на крыльцо и крикнул во двор.
      - Марюха, сносила сюртук?
      - Отдала прачкам, у Благодарихи. Сказали, сначала к схимнику снесут, а потом уж к вечеру прийтить. Простирнут и обсушат на ветряной пушке.
      - Оп, и такая есть?
      - Есть и не такая. Готово будет. Не сумлевайтесь.
      Но сильно сумлевается Чин-Чин в возможности чернила отстирать, и сердится опять, будто Марюха в чем провинилась.
      - И заворачивай там уже пыль ворошить.
      - Да уж прибрала все!
      - Ну, так молодец. Тогда вот что: хватай ноги в руки, и слетай живенько к господину-товарищу уряднику, зови сюда, а и пусть ключи от каморы прихватит.
      - Чаво?
      - Урядника сюда, Марюха, - Гаврилыча, клюшника нашего, епа мама! Зови! Бегом марш! И глянь там, в щелку, не помер ли наш подследственный, тот, что содомщик наш - художник Селифаний Ведров? Нет? Жив еще курилка придорожный? И не удивляюсь. Ну, и, слава богу. Пусть этот герой благодарит наше Временное правительство с его раздобрейшей демократией. Туды ее мать в качель-карусель!
      Тут Охоломон плюнул с отвращением.
      - И тащи сюда этого... Михейшу Игоревича за шиворот... Пожестче. Не жалей обшлагов.
      - Спит он, небось, не добудишь ево! - зычно кричат в ответ.
      У Марюхи кулаки - о-го-го! В обычных, казалось бы, по-деревенски угловатых руках - сила лошадевых ног.
      - Зови, говорю! Выспался уже. Хватит воздух раздувать.
      - Жалко мальца, взгреют его, однакось, ввечеру-то, - расстроилась Марюха.
      
      ***
      
      Марфа на все двести оказалась права.
      Селифан, не пророня ни одного слова, вцепился двумя руками в столб и приник к нему волшебной бородой, усиля тем деревянный магнетизм.
      Пришлось применить усилия.
      Пинками и посулами несчастного вынули из тюремного сарая, пристроенного к зданию самого управления.
      Взяли письменную подписку о гласном невозмущении, о полном добровольстве и помощи следствию.
      Первому Селифаний не особо рад. На второе ему плевать с высоты "свого искуства".
      Кормили подследственных отменно, даже давали борща, а в праздник в миску клали достойный кусман мяса.
      Да и сарай был бревенчатым с заткнутыми паклями, и топился он и зимой, и в межсезонье от печи теплее, чем дома.
      Закрыть дело, к сожалению, было нельзя, ибо оно было не политическим, не уголовным, а долгим и нравственным, которое при правильной подаче можно было бы превратить в дело о растлении и подкопе под любую власть, заботящуюся о чистоте и скромности нравов. Не в Риме, поди.
      Кроме того, было собрано под подпись и без них немало письменных наветов, взятых со слов односельчан. А поспособствовал этому всему наш драгоценнейший и романтичный от неопытности и вседозвольства демократического честнописания Михейша.
      Кроме того, в следственном архиве дело на Селифана хоть и обросло пылью, но пребывало живым, а пыль легко сдуваемой и незажиренной. Дело было полностью незаконченным, но интересным, как роман Александра Дюма, - если бы его как следует опоганить непристойностями и насытить голыми персонажами.
      Открывалось и закрывалось это дело неоднократно. От его толщины помещалось оно в нескольких картонных папках; и было оно зафиксировано в приходном гроссбухе под номером 8К64У/Джорск.
      
      ***
      
      Михайлу Игоревича Полиевктова долго, до слез, кормили и дрючили моралью в следственной, что смежно с кабинетом председателя, и чтобы никто лишний не слышал.
      Обсмеивали и журили недобрыми посулами.
      Словом, надсерчали сильно, но с практической работы все ж таки не уволили. А позже, забыв происшедший казус, Охоломон Иванович Чин-Чин написал Михейше отменную рекомендацию.
      
      ***
      
      - Тебе басни надо вообще-то писать и статьи для взрослых юнцов в эротическом жанре. А нашей должностной дознательской обязанности тебе еще долго учиться. Может, и будет толк. Переусердствуешь слишком.
      - М-м-м. Я...
      - И литературишь, паршивец, а это служба точная-с. Тут язык должен быть короток, правдив и без всяких внутренних излишеств и энтузиазма. Домыслов нам не требуется. Это лежит совсем в другой стезе, - сказал ему так (уже шепотом) подобревший в конце вечерней беседы Охоломон Иванович, перейдя с жертвой нравоучения из "злого" в "добрый" кабинет.
      Перед ним стояла пустая рюмка анисовой. Перед Михейшей тоже, но только чуть-чуть отпитая, чтобы не сливалось с переполненных краев.
      Уж сильно и от души Охоломон насмеялся, и сердечное ожесточение на остроумника Михейшу от этого отошло. И зарядился он тем хорошим настроением на пару дней вперед. Треснул, правда, перед тем по шкафу парой показательных хуков. За сюртук и просто так.
      Михейша аж вздрогнул. Не хотел бы он стоять вместо шкафа.
      Затрепетал боками бедный шкаф, посыпались оттуда книги, но выдержал предмет старой столярно-плотницкой работы. Только пара завитушек с колышками по бокам карниза украшали его.
      - Когда попросят, тогда и выдумывай. Физкультурой займись: что сиднем сидеть? надо качать силу мышц. Иди, отдыхай пока. И слюни вытри. Мамка заметит, папка вздует. Или сюда припрется с дедом. А мне твоего деда прическа о-о-ченно не нравится, - напомнил ближе к прощанию Охоломон и, подумав, добавил:
      - Шумная у него прическа. Скандален твой дед без меры. И колет-то словами обидными, не распуская рук. А сила-то у него есть. Да. Кряжист учителек твой. Сразу видно. Уж даже я б с удовольствием померялся бы силой. На столе, на столе-с... руками... не думай лишнего.
      - У него на голове обычный ежик, - взмыкнул Михейша. - А отчет-то вам поменять?
      - Плюнь на отчет... хотя, нет, - сократи и выбрось ерунду. Одну-две страницы пиши. Не Бо! Ле! - Охоломон погрозил пальцем размером в перезрелый и шершавый от тяжелой грядочной службы огурец.
      - Что ты барышне своей пишешь - мне наплевать, хотя совет мог бы дать неплохой: так девушек не завораживают! Понял? Им цветы и слюни подавай! Ихние слюни знай, а сам, будучи в обаятельском уме, держи мужскую марку. Делай строгую мину лица. И привирай аккуратней. Вот так-то.
      Охоломон опрокинул очередную рюмку, хакнул и вытер усы.
      - Сам-то пей. Сегодня можно. Служебное время мы с твоей помощью ныне укоротим.
      Михейша, непроизвольно исказив лицо, тянул градус так долго, словно воду через соломинку сквозь мокаттанскую толщу Гизы. Побеждая запах водки, забросил в рот колечко лука и медленно стал жевать.
      - Так вот я и говорю - прическа твоего деда мне не нравится. Кайзера напоминает. Рискуете накануне еще большей мировой войны. Не немецких ли кровей будете? Да я, однако, спрашивал уже, но подзабылось.
      Охоломон при приемке Михейши прилично выпил на пару с батяней. Батяня еле доперся до дому, а Охоломон тогда задержался по диванной службе.
      - Русские мы все. Я сказывал при приеме: уральских мы кровей.
      Михейшу в стуле после выцеженной рюмки покачивает.
      - Уральских, говоришь? А черт-то по тебе гоголевский плачет, не наш. Тот хохляндских кровей. Пересмешник, каких поискать.
      - Отчего так говорите? Все так худо?
      Чин-Чин всмотрелся в практиканта. Оценил пыл и старание. Исправил свою речь.
      - Да, молодец ты, Михейша, ладно, не грусти уж так слишком! Остынь. Дело наше как и везде - весьма наживное. Николай Васильевич по таким пустякам не хенькал . Понял, что почем?
      - Понял, Охоломон Иваныч. Вашо вышокобло... - шмыгнув носом в последний раз, хотел что-то добавить и извиниться за все произошедшее Михейша.
      - Опять за старое! - прикрикнул на него Чин-Чин, по гоголевски сдвинув брови, - ступай, ступай.
      
      ***
      
      - Марюха! - снова позвал помидорномордую девку Охоломон Иваныч.
      - Ага? Я!
      - А у Благодарихи твоей есть картины на стенах? Какие-либо. В рамках или расписные.
      - Есть цветочки, дас-с. Имеются и обои красивые. Все в французско - желтых лилиях и в жабах красивых на листах. И плавают, и сидящие имеются и противоположные разные звери на берегу. Аленушка есть - ёкского художника руки, что еще манускрипты продает на площади. Хроменек он и ростом мал. Но шибко известный. Ой, шибко! Царица французская есть - то типографский снимок. Дама в постелях с арапкой и опахальщиками. Отличные картины есть и куплены преимущественно по заграницам. Цветы кактусы есть, один даже с шапкой Клауса, пальма в приемной и... дамочки с офицерами есть в дагерротипах и раскрашенные красиво. Дак там эти офицеры что вытворяют на картинках... Ойеньки! И снизу-то ходют, и на коленях ползают и... это... генерал есть типа нашего Давыдова... с усищами, с букетом, а сам-то... будто кобельком сейчас сделается... А дамы-то... С бокалиями, а сами... хохочут, радуются, видать, гостям безмерно. Как только не разольют...
      - Стоп, стоп, раскудахталась! Не в галерее, поди! Что-нибудь типа этого есть?
      Чин Чин сдернул Селифановскую картинку со стола и сунул ее в лицо Марюхе.
      Марюха глянула секунду, - ей, опытной деревенской даме, того хватило, - и закрыла лицо руками.
      - Ах! Боже, Охоломон Иваныч, конечно нет. Это же сраму подобно.
      - А то, чем девки там у вас занимаются, а в фотографиях тобой расписанных что? Там не срамно?
      - Не знаю, Охоломон Иваныч. То у них работа, по закону все, а здесь...
      - Так сильно срамно, что ли?
      - Бесстыже рисовать. Как можно такое изображать, ведь когда прописываешь, думаешь про это все и представляешь!
      - Дура ты малограмотная.
      - Может, так и есть, только мне это не нравится.
      - Короче так, Марюха. Расщебеталась как в супе курица! Слушать меня сюда внимательно. Ты иди в художную лавку бегом, пока не закрылось заведенье, и купи там с золотом багет. Если закрылись, ссылайся на прокуратора египетского.
      - Багет? Хлеба что ль, французского? Дак это... Там не дают хлеба.
      - Рамку вот этого размера, женщина ты... Пусть вставят туда картину и...
      Тут Чин-Чин осекся и задумался.
      - И?
      - Пусть вставят, говорю, - голос потвердел, - и стеклом сверху замостят, и завернут пусть крепче. И не показывай народу-то, а тащи всё сюда сразу. Я качество проверю. Понятно?
      - Понятно, чего-с не понять.
      - А я Благодарихе это презентовать надумал. Это тоже понятно?
      Марюха пожала плечами.
      - Для ее заведения самое то выйдет. Думаю я так.
      - Ой-ёй, Охоломон Иваныч...
      - Пойдет еще хлеще народ. Да, точно! А еще купи настоящих живовосковых цветов в вазе. Денег дам.
      - Хорошо, - покорно соглашается Марюха, хотя ей эта история не очень -то нравится, - все сделаю, как скажете.
      - В большой вазе!
      - Дас-с. Понимаю.
      И в сторону ропотнула себе под нос: "Не дура, поди".
      - А Селифану этому отнеси от меня рубль.
      - Ого! - Марюха сильно удивилась такому раскладному обращению с преступником, - за что?
      - Как автору. Заработал. Называется по-ихнему гонорарием. И скажи, что в этой части мы делу его пуску не дадим. Пусть только помалкивает в тряпицу. Это в его же интересах.
      - А не сильно много чести... за рубль такую порнографию-с?
      - Не сильно. Все по-деловому. И скажи Благодарихе, что я ее сегодня посещу с ляму...
      Пауза. Уточнение: "С проверкой, с проверкой. Не просто так. Не думай лишнего".
      - Ага.
      - И пусть там без шума. Это официальный маневр. По службе, понимаешь? За сюртуком со звездами... - бывшими, надеюсь, - заодно схожу.
      - Ага. - Марюха шмыгнула носом.
      Тяжелый денек оказался благодаря Михейше. Да и ревность всколыхнула чистую и влюбленную в председателя Марюхину душу.
      - Зайду с черного входа. По демократичному. Вот так-то. Время щас такое. Понимэ?
      - Ага. То есть да, равно что понимэ. (Что за новое изобразительное средство в лексиконе?)
      - Ловить надо текучий момент. Это тоже понимэ? - Чин-Чин хитромудро подмигнул и улыбнулся до ушей. Встопорщились усища и будто рыжим, праздничным бриолином заблестело в суровой комнате.
      - Дело Ваше.
      Марюха еще шибче пригорюнилась от этакой текучести момента.
      В другую сторону от Марюхи течет любовь Охоломона Иваныча.
      - Вот же пакостник - с благородного виду его так поначалу и не подумаешь.
      - Постой, - Чин-Чин заглянул в стол и вынул оттуда черную накладную бороду. Приложил к лицу. Повертелся, нахмурил брови, оскалился в шкафное стекло, - идет мне такой прикид?
      - Чисто ужас, - сказала, сморщившись, Марюха, - вам виднее... коли по службе и охоте, так и....
      - Вот и я говорю. На ловца с такой бородой зверь сам побежит. Мда-с!
      
      ***
      
      
      
      
      
      1.8
      ДВА ПИСЬМА
      
      
      1.
      - Мой очень дорогой и недоступный lower angel and sweet demon, and dessert , мисс Пастилка и мисс Горькая Постель! Вы как шоколадка в золотой обертке и за стеклом тройной толщины - сверкаете, пахнете и бирка-то на Вас есть, но не даетесь. Вам не надоело выходить замуж за всех, каждый вечер, каждую ночь, за всех, черт возьми, кроме меня? У меня есть деньги, а Вы же знаете, что за деньги можно купить все. Вы считаете себя королевой бала? А Вам разве не нужны деньги? Может, Вы думаете, что я, представляя Вас в постели с другим мужчиной, вместе с вами подобно бледным англичанкам рассматриваю розетки на потолке? Нет, нет и нет, дорогая. Представляя Вас там, я плачу и рыдаю, потому, что я не дал бы Вам такой возможности. Да Вы, наверное, помните. Или Вы такая притворщица, что мне это все привиделось?
      Я рыдаю потому, что передо мной нет двери, в которую я бы мог скрестись как голодная собака в надежде когда-нибудь быть впущенным не от жалости, а от любящего сердца. При Вашем невнимании к моим страданиям, я даю волю своим рукам, обрекая себя на разбивание сосуда с животворящим вином, которое настолько терпкое и шипучее, что выливается тотчас же, как я прикасаюсь к пробке. Оно предназначено для нас двоих, а мне приходится пить его в одиночку...
       (Мишель)
      ***
      
      
      
      2.
      - Мой дорогой молодой друг, mon Мишель, - а, друг ли Вы мне, или скверный покупатель, как узнать? Я сомневаюсь в непорочности Ваших юных измышлений. Уж не собрались ли Вы меня любить как животное? Мне это не нужно, потому я собираюсь Вам сообщить правду.
      Я бы, наверно, давно забыла бы о Вас, кабы Вы не писали таких смешных писем. Они же и жестоки по отношению ко мне. Вы перестарались в очернении меня, поверьте. Но я не могу выбросить Вас так же твердо, как Вы мне старательно и изощренно грубите. Мне жалко Ваш драгоценный сосуд. Мне жаль, что Вы, не думая о последствиях для Вас, делитесь такими intimate detail. Ощущение, что Вы сошли с ума, потеряли стыд и находитесь во власти дьявольской страсти, не разумеющей порядочности касательно ко мне и осторожности в отношении к собственному телу и душе.
      Уж не на Фонтанке ли Вы испотрошили свой ум?
      Я каюсь, что сообщила Вам адрес. Это не дает мне покоя. Я не уверена, что рано или поздно Ваши письма не будут перехвачены кем либо из моих младших русских cruel Bloomfield и будут переданы дальше моей благодетельнице.
      Я уже свыклась со всеми и мне будет горько уходить. А я, несмотря на старание и успехи, не только буду уволена, а буду растерзана, выкинута, передана на общественное порицание. Мне велят надеть на башмаки желтые банты - если это только поймут в вашей ужасной стране, - и запретят надевать шубу, и выставят на мороз в самый неподходящий сезон. А Вы знаете, какие в Петербурге бывают холода.
      Вы этого добиваетесь? Пожалейте бывшую нищенку! Подайте на пропитание! Замуж возьмите бедную иностранную поданную. Или присоветуете в батрачки идти, или в поденщицы определите кирпичи таскать?
      Смеюсь. Не сочтите за серьезность.
      Мне в год двести пятьдесят рублей дают. Это немного, но и не мало. Из этого я на черный день откладываю и - случись что непредвиденное - на обратную дорогу хватит.
      Я читаю Ваши письма и заливаюсь то дурацким смехом, то плачем, то ли чувствую себя девочкой-дурой, то ли несчастной потаскушкой, то ли возлюбленной, то ли жертвой маньяка. Я Вас, может быть и люблю, как можно только любить Дракулу, но, слава богу, только по письмам. Не люблю упырей, пусть они даже живут в замках и имеют по двести душ работников.
      Я боюсь того что Вы мне пишите. От Вашего рассказа про Селифания мне стало сначала весело, как после чарки рома или водчонки - так, кажется, у вас называют это мерзкое зелье - а потом было дурно как никогда. Я уважаю искусство в вашей стране, но Ваш пример - для меня как воровской нож в полотне Рембрандта. Я знаю средневековых художников, знаю Дюрера, видела еще некоторые жуткие вещи, но ты было невежественное средневековье, издевательство, беспричинные убийства, а теперь в России решили его повторить?
      Я понимаю Ваше негодование, когда Вы описываете детали, но Селифания вашего стоит пожалеть - у него не все в порядке с умом (как у Вас, промежду прочим, мой дорогой друг), он тронулся в хлевах, наслушался коровьих причитаний, он плоть от плоти - член своего стада. Звереныш, который когда-нибудь мать-старушку съест.
      Вы сами измываетесь над неученым художником, пусть даже у него набита рука и полон дом скотины, которую не терпится убить, высушить и изобразить с чучельного вида будто живую.
      Пусть к нему едут заграничные покупщики - у них руки загребущие, а в глазах презренный металл. На искусство им наплевать! Сквозь Ваши слова видно неуважение и издевку. Вас должны поругать более сведущие и терпимые в таких делах люди.
      Вы разве сами не боитесь того, что у вас там в глуши творится?
      Поверьте, про это все я знаю не понаслышке, я видела Красные Фонари, я знаю, что это гнусное ремесло не прекратится никогда. Но этим заставляет заниматься общество. Оно этим пользуется. Оно его поощряет. А ваш Селифаний - дитя вашего порока, ему, как ребенку дали краски, умышленно похвалили вредные люди, и он клюнул.
      Он - сам теперь кисть, холст и бомба. Он усиляет мировой бред. В распространении его псевдоискусства не сомневаюсь. Все плохое в наше дикое время имеет скорость лучшую, чем все хорошее и доброе.
      Наивный, бедный, исступленный - он не ведает, что творит. Его рукой водит Сатана. Сатана, Сатана - не меньше!
      ...Ужасное сейчас время. Вы сами все видите и испытываете. Кругом так наэлектризовано! В столице голод. Но мне страшно совсем не от этого. Я более трясусь, когда мне вручают от Вас письма. Отчего так, - подумаете Вы?
      Вот как: я всматриваюсь в нашего мсье Степана, - а его обязанность открывать двери и так еще по пустякам - а мне кажется, что его голубые глаза излучают не русское почтение, как Вы меня уверяли, описывая доброжелательность всех русских, а насмешку и желание предательства.
      Он так страшно жует усы и - принимая полтинник или гривенный - этак жарит взглядом, будто я покупаю у него краденое или дешевую подделку даю. Слава богу: он не силен читать прописи. Пишите по-французски или по-английски - как Вам удобнее.
      Мадам Лидия также не сильна в языках, какой бы она не делала вид. Какое это для меня двойное счастье!
      Хорошо, что и мсье Владимир не часто бывает дома, а теперь он вообще надолго уехал в Кениг спасать православие, или учить клиросному пению немецких братьев по разуму, или бить с военными братьев шляхов - кто его знает. Сказал только, что это сейчас не безопасно, семью целовал будто бы в последний раз. Даже у меня мурашки по телу пошли, хотя уж мне это, кажется, ни к чему. У нас теперь бабье государство и лучше ли это, чем было при месье отце Владимире - только один бог это скажет.
      У нас в доме сущий Везувий. Дети готовят каверзы, несмотря на мою вполне соответственную военному положению дипломатию.
      Скажите, Мишель, Ваши сестры тоже такие? Или не все русские дети одинаковы по отношению к иностранкам?
      
      То, что между нами было, это просто нечаянная встреча для Вас, а для меня - случайный проступок, а вовсе не вынужденное занятие от тяжелой жизни.
      Хоть я и выросла в рабочем квартале, а теперь я с натяжками почти что леди. Хотя в наше время... нужны ли кому-нибудь леди? Эти рабочие и красные гвардейцы такие все страшные. Ходят в пыточных кожанах: им еще фартука на груди не хватает! Они забирают людей на улицах и приходят к ним в дом с оружием и - говорят - иной раз без особенных каких-то бумаг.
      Скажите, чем провинился перед ними мсье Владимир - честнейших правил человек, не обидевший в своей жизни ни одной души. Он давал деньги в воспитательные дома, ходил в первых рядах на манифестациях в пользу безработных, нищих и сирых. И теперь - после всего этого - любой бывший безработный, обиженный рабочий ли - а теперь он солдат или член народной дружины - спокойно может остановить месье только за то, что вне церкви он может позволить одеть себе гражданскую шляпу! Это ужасно!
      Вы понимаете меня?
      Есть еще более страшные люди, но тут надобно ставить большую точку. Постарайтесь понять за этой точкой другое и не попасться на это самому. Вы ведь в таком странном департаменте. Возможно и к вам идут перемены. Приедете в Петербург - узнаете сами. Но я отвлеклась...
      
      ...Думаю, что Вы не будете смеяться над таким превращением, ведь Вы - грамотный молодой человек, хоть и начинали жить в отдалении от Европы. Поймете. Надеюсь, что все переменится, надеюсь, что Петербург даст Вам правильное мышление и освободит от юношеского задора, бахвальства и шапочных оценок.
      Я все свое плохое, вынужденное забросила тотчас же, как переехала в вашу страну. Я сменила имя на похожее. Фамилия меня смущает. Но с этим ничего не поделать. Теперь я не дуюсь на судьбу: для меня и мрачный Амстердам и Governesses B.I. , который дал мне шанс, теперь все в прошлом.
      Я не придаю своему первому вынужденному занятию порочного значения. Так же, как и Вы не смущаетесь, изредка занимаясь не вполне благопристойным и далеко не пуританским делом.
      Матушка Ваша про это, надеюсь, не знает.
      Матери часто мудрее мужей, ибо на них висит воспитание и поддержка очага. А разве не воспитание детей есть главная цель жизни?
      Я совершенно изменилась, начав учиться и, тем более, приехав в Россию, а Вы ревнуете меня к прошлому. Зачем я только, доверившись, Вам это рассказала? А Вы уж и разнюнились. А влюбились, - если влюбились, а не играете со мной, - вообще как наивный ребенок.
      Поверьте, мне совершенно до Вас при таком отношении нет никакой охоты. Правду сказать, я и в деньги Ваши не верю.
      Не то, чтобы я когда-нибудь отказывалась от денег - вовсе нет, как раз-то их я особенно и "люблю".
      Хочу подчеркнуть - они мне нужны - да, очень нужны, - но не для праздности и не для распутства, как Вы изволили сперва подумать.
      Они мне нужны как кровь для жизни и как лекарство для спасения.
      У меня в Голландии мать и отец.
      Отец серьезно болен, - у него теперь идет горлом кровь. Он лежит, передвигается едва ли не ползком, и не способен уже работать. А мои сестры и братья еще не стали на ноги.
      Длинной селедки, как у вас насмешливо говорят, - и с чего только так придумали? - в наших краях теперь нет. Говорят, сельдь от морских течений или отчего-то еще ушла ближе к океану. Может, что-то изменится, но для меня каждый выход брата в море - как испытание.
      Вы когда-нибудь видели как ветром выламывается кливер, а как стреляют леера? Думаю, что нет. Они рассекают человека пополам.
      А что такое волна в пять - семь ваших сажен? Думаю, что Вы этого всего не знаете, будучи сухопутным человеком. Я горжусь братом и боюсь за его жизнь. Он молод, годится только на юнгу, а из него делают настоящего рыбака без всяких скидок.
      Выходят в море не только в путину, но и в шторм, так как он гонит рыбу в наши заливы.
      Наши баркасы не прочнее, чем в любой стране, а бури и штормы везде одинаковы.
      Вспомните русских рыбаков на Балтике, вспомните ваши буйные реки, а Северный океан, а Белое море, а восток: там, думаете, легче?
      Вы не пугаетесь от их нелегкого труда и не удивляетесь ежедневному героизму? Люди не рыбы и долго плавать в море не могут. Двадцать минут... и нет человека.
      Я матери помогаю. И, думаю, Вы тоже не считаете это животным инстинктом или пустым делом.
      Деньги мне нужны больше, чем удовольствия в постели и, соответственно, мужчины. Без мужчин можно обойтись, хоть это и противоестественно для всякого живого человека, тем более для женщины, призванной самой природой и Богом рожать. Это так.
      А деньги как плата за любовь мне противна. Мне мерзки даже Ваши "шутливые" намеки на это.
      Благородные люди так не говорят и не думают.
      Хотя и в России верность и честность семье не в должном почете. Порядочность и порок не могут друг без друга. Русский человек этого тоже не лишен.
      Этот искус идет от сатаны: дьявол и его слуги в этом весьма преуспели, а перед Богом это только испытание. И то, не каждый верит в раскаянье и про существование суда. Расплата приходит тогда, когда уже бывает поздно вернуться к началу с тем, чтобы попытаться изменить жизнь.
      Не берите с Европы дурного, мой друг и истязатель, избавляйтесь от собственной пошлости. Когда Вы это поймете и осознаете сердцем - тогда только о чем-то с Вами можно станет говорить.
      Как Вы понимаете, на такой ноте я не хочу с Вами встречаться. Приедете с той же мыслью и теми же дурацкими шутками в Питер - даже не ищите меня.
      Приедете чистым, освобожденным от лжи и напуска, - пожалуйста. Сердце мое не занято. Но и ждать Вашего исправления не стану.
      Пусть Бог мне и Вам станет судьей.
      Да, мне и не велят влюбляться.
      Если я влюблюсь - я точно потеряю работу.
      Но, еще в последний раз говорю - это не моя служба - брать с мужчин деньги за любовь.
      Надеюсь, что после лекции этой, или исповеди, - как хотите, - Вы меня уже более не собираетесь купить?
      Если это не так, то прошу Вас меня больше не беспокоить.
      Не рвите мне сердце, не унижайте, пожалуйста, себя.
      (Клаудиа)
      
      
      ***
      
      
      
      
      
      1.9
      ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИК НИКОША - НИКОНИАНИН
      
      
      Вовсе даже не никонианин-отступник и не охальщик христовый, - как Вы только что изволили подумать, - но и не бахвальщик - басурман, и не приверженник Будды даже, - малой шутник Никоша Мойшевич, вот же червя подколодная! - и тут успел отметиться.
      Никоша умел не только протирать штаны на пнях, жечь по ночам хворостины и костерить судьбу, но и, глядя в стодолларовую банкноту, выписывать желтым на снегу простецкие инициалы Главного управляющего государственного казначейского банка Соединенных Штатов. А это уже что- то!
      Повторить роспись господина NN легко, - она в мельчайших пропорциях и деталях давно прописалась в Никошиных снах.
      Разбуди Никошу ночью и сунь ему бумажку с карандашом, - будет вам и mr.NN, и господин Клемансо.
      Высунь его на улицу и вели художественно сходить до сугроба - та же история.
      Все снежные горки на опушке давно вредоносно оформлены и прописаны Никошей.
      Хотя Клемансо повторить гораздо сложнее, но при надлежащем старании тоже можно.
      Никоша - талантливый мальчик.
      Никоше воззавидовал сам маэстро Циркач-Сибириевский, и, даже как-то заезжая в Ёкск, поручил молодому художнику прорисовать сосульки в изящных ноздрях Жозефины - лошади великого маршала Нея. Кажется, так ее звали. Но памятника у лошади нет. Нет и таблички на могиле. Куда деваются лошади после смерти? Незавидная у них участь. Всего паре десятков удалось отметиться в истории.
      У Циркача никак не выходили блестки, да и сами изделия дедушки Мороза походили на его ненастоящую ватную бороду, промокнутую в жидком нафталине.
      Каждый луврский посетитель может рассмотреть в подробностях изумительной правдивости лошадиную сосульку от Никоши-мастера.
       То смотреть надо в легендарной "Переправе побитых франкмасонов по наледи Люцернского водохранилища" .
      А вот вывести по краям сугроба сурьезные по замыслу водяные английские знаки сможет не каждый.
      Даже Никоше нелегко.
      Тем более в мороз, когда не только руки-ноги стынут, но и писательный прибор вот-вот может, звякнув колокольцем, отвалиться, превратясь в длинную, как у снежной бабы, искряную как ночные звезды, испускающую ледяные стружки морковь.
      Потренировавшись в зимнике с месяцок, - а зимы в тех местах длинные - знаки у Никоши стали получаться лучше не только на снегу, но и на этюдиках к матрицам.
      Отец Никошин по таковски не мог.
      Стучали по сенкам подошвы валенок.
      Нет, не валенки то были - настоящие, обменные на побрякушки, корякские унты.
      Выбегал прыжками Мойша из дому.
      Не успевал он до ветра.
      Крякал с досады, отливал по старинке вбок. Мощно и споро.
      Валил сей водопад завалинку.
      Сыпалась с мерзлых досок мокрая семечная шелуха. Превращалась в слиплые гроздья.
      Лежало так до весны.
      Всмотрелся тогда Мойша удовлетворенно в даль. Свел крепко лопатки, встряхнул монолитной, в момент смерзшейся бородой.
      Попрыгал.
      Завис на пике прыжка удивленно. Висел многокрылым и умелым в висяках яманеком-пегасом секунды две: разглядел, наконец-то, вдали Никошину галерею.
      Подошел. Вгляделся еще раз. Недурно вышел mr.NN! Один в один его роспись. Хороша галерея! Реалии так и прут с узора.
      Улыбнулся Мойша. Завистливо и весело стало в его голове.
      Поднакопил Палестиныч сил, испружинился и каплями спонавыдавил копию Никошиного творчества.
      Вышла из затеи одна смехота.
      Посмеялся над своей неловкотой, - де, не в форме он был.
      Трещала башка с вчерашнего ужина.
      Через силу обиды похвалил Никошу-мастера и подозвал к себе Одноглазого Вилли, чтобы подивиться с ним новому виду искусства, и сына-умельца вознести до иностранных небес.
      Вышел Вилли. Удивился совсем немного: "Да ерунда это все. Плевое дело!"
      Расширинился Вилли.
      Вытащил Вилли иностранную струю и помахал ею кое-как.
      Подгреб на свисточный призыв сынок. Втроем посмеялись Виллиному искусству: "Безобразие в искусстве! Не подпись, а насмешка над родиной-матерью Америкой".
      Никоша красотой и проворством рисующего, не порченого обрезкой пе-пе победил всех. Тому бы и быть так.
      Пусть стояла бы галерея до весны и радовала бы глаз редких музейных посетителей, заходящих в заимку раз в век.
      Но велел Вилли разворошить все художественные упражнения и присыпать их снежком: невоспитанные красногвардейцы с бескультурной милицией могли ненароком нагрянуть и попортить галеристам настроение.
      
      ***
      
      В семье Мойши Палестиновича живопись, рисунок и лепка это давняя семейная традиция. Палестина, Египет и Московия - ничто перед талантливой Сайберией.
      Искусство мира, - сказывал Михайло Ломоносов по дороге из Европы, - вообще будет произрастать Сайберией.
      А Себайлы в Сайберии - это душевные светлячки, врачеватели-подорожники, прекрасные стрекозки перед ужасными американскими и африканскими слепнями, кактусами, мушками цэцэ.
      Начальному рисованию Никоша с братьями обучался в Ёкске.
      Но у братьев не пошло дальше набросков и этюдиков.
      Забросили они и цветные карандаши, изломали в крошки пастель, забросали глиной и утопили в ручьях мольберты.
      Заводные щуки, сидя в корнях на нересте и, обступив такой красоты картины, хватались за животики, выпуская от смеха воздушных пузанов заместо метанья созрелой икры.
      А Мойша-таки брал несколько уроков у Селифания, заезжая в народные Джорские курсы.
      Плюнул.
      Не получалось ничего у Мойши.
      Вместо причесок и грив выходили у него, словно надсмеиваясь над криволапыми попытками, копенки тощей соломы.
      Валёры вкруг голов у него сливались напрочь с фоном. Фон - с ниспадающими волнами натурных драпировок, напоминая и там и сям осыпи булыжных камней.
      Количество пальцев натуры не координировалось анатомией. "Сие не обязательно, - говорил он, - главное: уловить характер сибирчанок".
      То-то выходили новорожденные характеры! Смех да и только!
      Без всматривания в характеры было сходу видно: писал он будто не с людей живых, а с вампиров, залежалых покойников, с убийц женского полу, квазимодш иностранных разных.
      Руки - крюки, шеи - воротные подпорки, груди - мешки с мягким, без единой четкой тени, с растертыми в полутонах коровьим дерьмом.
      Мраморная кожа убранных в кокошники царевен отдает несвежей чугуниной. Где нашел художник такой черноты люмографных красок - черт его знает. Разве что только пальцами не растушевывал краски, а вымазался так, будто ел их тайно в голодный пост.
      Самое кокошники... - да что говорить о кокошниках - ничего примечательного в тех самоцветах не было и нет. Опять камни, мушиные точки, воронье сранье. Где сверканье? Где грани и смелые, коровинские мазки? Не родился тогда Коровин? Не выполз на сцену импрессионист, словно в тумане рисующий? Где реальность изображения и, как следствие, желание украсть? Это искусство: обмануть зрителя нарисованной на багете мухой. Чтобы каждый пытался ее смахнуть. Остальное всё - подделка и забава.
      Одно слово - литейщик, грубогравер и старый хрыч! Взялся за художества, а сам - фальшивых дел только мастер, и больше ни на что не гож.
      К обнаженке, словно сговорившись в злости, не подпускали старухи-натурщицы, - сами по себе ходячие склады кож да костей.
      - Слабоват ты в живописании, - утверждали натурщицы хором, - подпустим к нашему телу, но только... - переглянувшись... - коли одаришь каждую собольей шубой.
      И глумятся поедом, твари такие.
      К искусству и опыту, имея презрение, хохочут и надругиваются такими хриплыми - будто паровозными гудками - голосами.
      - Отчаливай с перрона, мол, ужо.
      - Заводи пары.
      - Хватит над холстами издреваться.
      Не пожалей Мойша Палестиноич соболиных шкур, - так стал бы он смахом как подарколюбивый лондонский денди, или - по-модному - меценат; а он хитроумно макаронил под русского мужика.
      Силен был Мойша только по настоящим, мужественным, железным искусствам.
      Привык излучать из обычной руды металл презренный.
      Но вот несколько ослаб зрением Мойша: это было, когда поселилась в глазу подлая металлическая стружка.
      То случилось при тренировочной выточке копии гравюры, сварганенной печатней Иоганна Гуттенберга.
      Но все равно Мойша еще что-то мог.
      Изобразить зеркально банкноту в железе? - да раз плюнуть. Рисунок только оригинальный дай! Бумажку такую. Пара месяцев и готово - хоть щас в печатню. Раз, правда ошибся: трудился неделю над резаньем, а про зеркальность забыл. Вышла банкнота задом наперед. Выкинул Мойша и банкноту и матрицу в горячие угли. Ворошил черной кочергой яркую матрицу, пока не растаял свинец в жару и не превратился в грязный слиток.
      - Ого, еще немного поправить и выйдет милосская Венера без рук и ног.
      И поставил Псевду-Венеру на чурбачок.
      Чурбачок на красную полку водрузил.
      
      ***
      
      Семенов, Деникин и Александр Колчак - известнейшие фальшивомонетчики, здоровались с Мойшей за его волосатую хохлятско-еврейскую руку.
      После отрясывали свои отдельно: дескать, не жми шибко в следующий раз - пальцы нашевысокоблагородиям сломаешь.
      А Шадре только кивали головой от порога: иди, мол, работай, нечего на краски оплаты просить. На пару бумажек - на тебе по баночке алой, изумрудной и лазоревой.
      - А золотисто-желтую еще надо, Васильич! - говорил маэстро Шадра, - без золотистой - какой может быть орел? Чи черный, али как?
      - Иди, иди. Без шантажа не можешь уже? Работаешь не за интерес, а за расстрельную отсрочку. А не справишься, так работу заберем и отдадим Мойше Палестиновичу. Мойша из твоих мертвецов настоящую двухголовую птицу сделает.
      Александра помалкивал про задуманные им русские доллары.
      
      ***
      
      Надо сказать честно относительно обсмеянной банкирской подписи.
      Имелись в тайной подможной библиотечке папы Мойши: одно заверительное письмо от г-на Клемансо и одно любовное от mr.NN, любезно переданные ему Одноглазым Вилли.
      Подмогнул тут сильно один сербский священник, занимавшийся оформлением паспортов для военных агентов, квартировавшим в Мукдене, что неподалеку от Порт-Артура.
      Мукден и Порт-Артур тогда уже были японскими.
      Агенты как-нибудь худо-бедно, да поживали. Ездили в Киото, Токио, были в Нью-Йорке будто бы проездом через Сингапур на родину в Врхбосну . А на самом деле намеривались ехать на Салоникский фронт - свободы добиваться силой оружия.
      Искали правды в ордерно-подкупольном Конгрессе Соединенных Штатов, заглядывали в окна, гуляя карнизами. Совали в окна палки с крючками. Ничего толкового не приобрели, только почем зря играли в догонялки с полицейскими псами. Шарились в палисадах и задворках Белого дома. Все искали какие-то бумаги. Во время праздника Пурима разглядывали по фальшивому спецприглашению овальный кабинет Вашингорода. Радовались портретам, здоровались со служащими. Там и познакомились с президентом всея ихних Америк. По пьяни, естественно.
      И mr.NN там был, виски с ними пил. Одобрил сербскую свободу. Сватал бабки. Купился на обещалки. Подписал перекрашеным сербам проездной документ. А этого и надобно было агентам.
      Подпись в оригинале - вот где собака была зарыта!
      На обратном пути топтали сербы Тауэр. Валялись по заданию богатенького Вилли на клумбах с принцессками уэльскими и с их молодыми прислужницами. Словом, не зря тратили шпионское время.
      Нашли и прихватили с тех клумб пару королевских переписулек со всеми нужными постскриптумами всех заинтересованных дешевыми фальшивыми долларами заместо тяжелого и неудобного в обращении натурзолота.
      
      ***
      
      Пока то, да се творилось в Америках, Никоша проживал с папенькой в арктических условиях на дальней Антошкиной заимке и помогал, готовясь к настоящему делу, - в чем только мог, - легендарному в будущем, засекреченному сейчас отцу.
      Печатать деньги Александре в лесном подвале, а не в городском, где как известно, шныряла вездесущая охранка - как подвластная филерская, так и конная милиция, и международная агентура... - печатать в тайге всяко гораздо ловчее.
      В подвал надо было пудами везти нелистовой полуфабрикат, а это вам не пачка бумажек и не малое почтовое отправление. В городе заметят сразу.
      В любом случае водяную бумагу следовало переправить через океан и два китайских моря, забитых японцами, а вдобавок еще рисковать в портах Калифорнии, где узорчатая бумага непременно бы вызвала повышенный таможенный интерес.
      Таможня со звездато-полосатыми лентами через весь герб, поддерживала в то время военно-морской бизнес гораздо больше, чем любые мутные правительственные договоренности и лояльные, но слабо конкурентные межфамильные лобби.
      
      ***
      
      Первый японский баркас был потоплен генералом Котосумовым - той еще сволочью, вредившей чисто из физкультурного озорства.
      Ложный донос на передвижение партии груза был выполнен и подсунут мастерски.
      Котосумов - бывший вояка и будучи перед самой войной важным жандармом в шестом лейб-гвардии полуэскадроне, кинувшись за большой деньгой в охранку - клюнул на поддельные агентурные сообщения как неумный и недостаточно бдительный клиент политической тюряги.
      В спецшколе он был самым главным троечником и сдавал выпускные экзамены не с первого раза.
      Оберточная бумага имела пропускные печати микады на каждом рулоне и потому не пряталась.
      Дешевая рыба на борту и молчаливые крабы в глубинах фальшбортов лишь портили общее впечатление.
      Капитан потирал руки.
      Необжитый берег со словно вымершими аборигенами обещал прекрасный и ненадсадный ужин с дымком, крабами, японской форелью.
      Там же было оговорено встретить покупателя, чтобы пожать взаимно жадные, потные от тяжелой службы держалки, хваталки и давалки.
      Тишина! Красота!
      НАТЕ ВАМ! Сверкнул солнышком одинокий бинокль на берегу.
      Шмякнул со стороны сопки неопознанный и единственный, тяжелый, будто бы случайный выстрел.
      Стронулся и пополз по склонам, собираясь в глыбы и крошась в серебряную пыль, хворый наст.
      Не фейерверк то был.
      Попал снаряд в середку здорового баркаса. А разломилось запросто, будто попало в мелкотную джонку.
      Дым засосался прожорливой водяною тьмой.
      Доля рыбарей, высокая зарплата преступного капитана, сами разбойники, запутавшиеся в тягучих сетях, пустые бутылки дешевой сингапурской водки, важная водяная бумага в стальных ящиках со всеми прочими неупомянутыми аксессуарами, - все это, испустив предсмертный трюмный пузырь, ушло на дно морское.
      Кепки и кепчонки поплыли махонькими корабликами обратно на японскую родину.
      Вилли, узнав про это, глазом не моргнул. Свершилось задуманное: клюнули узкоглазые создания наживку!
      Китайский баркас со второй партией, посланной параллельно первой, но уже минуя обдираловки Макао, кабаки Гонконга и пыточные камеры Тайваня, с водяной бумагой не меньшего качества, но только в верхних слоях, был отнят другим нехорошим человеком с таким же, как и у Котосумова, количеством звезд на собственноручно пожалованных погонах.
      Разглядев товар, фальшивый генерал смачно плюнул в сторону леса. И выкинул только что закуренную папироску. Как полагалось в то смутное время, и, назидая боевым товарищам впрок, срочно вызвал главного филера.
      Дважды стрельнул русский босс вдоль филерских ушей седьмым номером браунинга с такими скверными выражениями и рисунком бровей, будто отгонял опаршивевшего кота, залезшего в сметанное блюдце фаворитной дамы.
      
      Третья, наиболее тайная посылка, была подготовлена несравненно лучше.
      Авантюристы обедневшей русской "ВССС" и международная спевческая артель "Гранаг" с Мыколя-Мурзой во главе хора, к удивлению отчаявшегося было на первых попытках Толстого Вилли, достаточно быстро нашли между собой общий язык и отменно проконтролировали проезд - каждый на своей подведомственной территории.
      За удачную операцию получили неплохой навар в виде крепкой американской валюты, телегу верховных квасных ярлыков и каждому сверху еще по половине ящика драгорденов.
      
      ***
      
      Рисковать далее своим бизнесом и жизнью Толстый Вилли Банглтэтот - по прозвищу Одноглазый - не желал. И вовсе не собирался раньше времени в Кремлевскую стену. И потому придумал весьма экстравагантный ход.
      Печатный мастер-класс организовал мгновенно и буквально под ногами у врагов своих заказчиков.
      Удалив печатню в глухое и неподвластное никому - считай что белое место на карте - гарантировал положительный исход, а заедино обезопасился перед свирепым Верховным правительством на всякий крайний случай живительного и лукавого бегства.
      Уверить себя и товарищей в том, что они всяко обдурят злопамятную красную власть, припрятавшуюся временно за Уралом, но пыхтящую и готовую сорваться с цепи, не составляло большого труда.
      
      ***
      
      Клише прорезано Мойшей.
      Печатная техника давно уже получена и припрятана покамест в схронном подвале Антошки Антихриста.
      Бизнес Одноглазого Вилли полюбился Мойше Себайло. Да и кому, кроме опытного Мойши, можно было это поручить? Народу разного и мазилок много в Сибири. Много Соломонов и Мойш, но такой редкостности Мойша был один на всю империю.
      
      ***
      
      Умник, мастер, скряга, друг Одноглазого по отсидке решил сэкономить на мастеровых, которых по завершению дела, как ни крутись, пришлось бы пристрелить.
      Крови добрый Мойша не хотел. А вовремя сбежать подумывал.
      Потому позволил себе вовлечь в дело кручения машинки и смазки деталей младшего сынка.
      Звали того изворотливого сына, - как многие в очередной раз догадались, - Никошей.
      Был еще и упомянутый мастер Антон-Антоний - старовер с бородой, с беды от бороды подальше заткнутой за пояс.
      - Затянет такой волосней в колесо - вовек не отмоешь. Такой силы были краски хищной секретной химии.
      Подстораживал подпольное производство Вохан Ян Мохел - каторжный пришелец, вроде бы инженер (врет поди), слегка понимающий в железе, сильно - в голландских напитках, вечно пахнущий медом, пчелами и обоссаным папоротником. С такой же медовушно-сладкой периодичностью Вохан путается и заплетается в ногах - это летом; а после каждого падения в ледяные ручьи - то зимой - теряется на дальних охотах, отсутствует подолгу, забывая караульную службу.
      Проживал еще там пес по имени Невсчет, потерявший от старости голос, но зато умеющий хранить чужие тайны и находить голландского Мохела по сильнейшему моряцкому храпу, в обнимке с ружьем, в таежных крапивах, в теплых весенних сугробах - ладно, что в берлогу на ночевку не заваливался.
      
      ***
      
      Сломанный в начале и починенный немецкий движок допоставили шахтовые начальники, поменяв его на круглые царские рубли. И сверх того испросив за починку пару мешков копченистого сала.
      Враждующие стороны, сами того не подозревая, взаимно и охотно помогали сами себе во взаимной обеспеченности жратвой, вооружением и денюжками.
      Никоше с папой скучно не было.
      Никоша с удовольствием наблюдал закачку в машину типографской краски, слушал музыкальный стрекоток бельгийского полуручного-полумеханического пресса и постукивал по металлическим клише, определяя на звук содержание в нем будущего бумажного золота.
      - Скоро будем богатыми, - уверял Мойша, ломая двери в сенках. Станок и в дверки, и в узкосибирские окна не всовывался.
      - Машина эта, хоть и через бумагу, но несет нам немалый капитал. А как делишки завершим, так и подадимся в Америку.
      - А это насколько законное предприятие? - спрашивал наивный тогда Никоша, глупостью своей сопоставимой с глобальной ерундистикой, талантом и смехотворчеством незнакомого ему пока сыщика - Михейши Игоревича Полиевктова.
      - Кому законное, а кому нет. Мы исполняем заказ белого временного правительства. А там как их бог даст.
      - А если их белый бог не даст?
      - Если их бог не даст, то другой, что красный, расстреляет. Боишься, сына, что ли красных гвардейцев? Есть за что. У них наганы, что посленемецкий Максим. Очередями стреляют, - посмеивается папа.
      - Не знаю, ни разу красных не видел. И не то, чтобы боюсь, но меня иногда потрясывает. Помнишь, как врач приезжал на хутор с клещами. Вот с такой силой и трясет. Как увижу твоего одноглазого американца, так и трясет. Как уедет - все кругом рассветляется, и опять жить хорошо.
      - Это мой лазоревый друг, хоть и одноглазый. Он не врач и не злодей. Красный он только тогда, когда за пазухой приберегает волшебный напиток виски. Он деловой американец. Делает бизнес.
      - Что есть бизнес?
      - Это когда без ихней дрянной выпивки дело не идет.
      - А когда начнем листы резать на боны?
      - Не имеется пока такой техники. Зубчатая пила не пойдет. Лезвий не напасешься. Ножницами долго. Сами пусть режут. Я на обрезку не договаривался. Пусть чиновники сами режут - сколько им нужно. Ты только ручку шибче верти. Устанешь, - пусть сменяет тебя мастер Антоний. Он с лица только несведущ, а по части кручения ручек таких вертихвостов еще поискать!
      
      ***
      
      Приезжали люди Одноглазого Вилли на подводах.
      Везли мирную, довоенную, готовую и высушенную пищу в плетеных китайских корзинах. Везли консервы, копченость, соленья.
      Выгружали железные бочата красок с синими полосками на гербах: все в печатях и пломбах на крышках, с непонятными буквами "made in" вкруговую.
      Шелестя каучуком грузовиков, привозили сырье в тубищах. А увозили на подпись огромные цветные листы - все раскрашенные прямоугольниками, скрученные как великаньи папироски.
      Затоптало и заездило тропинки стадо неумных колесных коров. Завоняло в лесу нефтяными сливками. И будто рассыпались природные фашины-габионы: столько на дорогу накидали камней, засыпав все ейные лужи.
      - Медведя-задеруна на них нет, - злился Никоша, - попортют боры хвилизацией, улетят птички, и разбежится прочая таежная еда.
      
      Наспех здоровались со смертниками приезжие люди смурной наружности. Небритые все. - А не продадут пацанчики? - спрашивали они отца строго.
      - Вам еще в охране добавка не нужна ли? - и подмигивали, считая листаж.
      - Совладеет ли оружием Мойша при последнем расчете? - думали так.
      Поди, никого кроме таежных комаров в своей жизни не убивал старший Себайло. Уж не говоря про дичь и живую курятину. Так оно и было. С курами справлялась Явдохея. Чик! - и готов сырец к бульону.
      - Этот не продаст, - усмехался Мойша, зная наперед правду, вытирая о фартук замасленные краги и пряча немыслимой величины авансы.
      - За следующей партией приезжайте через неделю. Запас бумажный пока есть. Нам и без того не спать. Это будет четверг.
      За папашу и его скорую прибыль Никоша не сомневался ни на ложку золотого песка.
      А станет ли Никоша тоже богатым, он не узнал, так как уже в среду он сидел в поезде, отправившимся строго по расписанию на запад, в революционный Питер, объевшийся груш и одетый в дырявый свитер. Так писали блудливые проказники из белых газет.
      Мастер Антоний, изобразив Никоше прощальный жест - постучав рукой с пирожком в стекло плацкарты - прощай, мол, попутчик, - а я в обратную сторону к своим золотым пчелкам подаюсь, - бросил несмышленого Никошу сразу за Омском, оставив ему только тот скудный карманный капитал, что мамка Авдоша засунула тому в штаны.
      Полно в Омске новых жандармов, но кому нужен малец с мешком тряпья за спиной! Знали бы они - сколько в мешке вкусного питанья!
      Колбасные шкурки домашних колбас и ненужные скорлупки Никошка, ничуть не брезгуя убытком и не взирая на жадных глазами попутчиков, смачно бросал в окна на полном поездном ходу.
      - Тук-тук-тук - стучат стишками колеса, перебирая стыки железа.
      - У-у-у: везу-у-у Никошу в Питер... - это уже песня романтичной трубы, накурившейся угольного сырца.
      Неумная мораль: "Там хорошо станет ему-у-у..."
      На перронах станций, полустанках, вокзалах Никоша был самым упитанным, - потому подозрительным юношей - и гляделся розоволицым поросенком, гордо прохаживающим перед раскаленной сковородой.
      На татарских беженцев, обихаживающих свои лохмотные узлы и завистно поглядывающих на раскормленные Никошины щеки, Никоша смотрел презрительно.
      Потому как он еще не знал грустного, революционного меню.
      
      ***
      
      Неспокойно было староверам в гражданку. Надоела антихристу Антошке Россия. Ну ее, к лешей матери!
      В Америке, - пишет ему Хаврюша, - стократ лучше. Да что - стократ: просто хорошо. Тихо там. Рабочие скромны и ружей в руки не берут. Они умеют правильно разговаривать с хозяевами. Хозяева правильно фильтруют рабочие голоса и умеют без пулеметов считать количество демонстрантов. У них, и даже у жен их, есть профсоюзы и защитники- демократы. Есть и либералы. У них есть Одноглазый Вилли. Это пролетарский вождь. Он наплевал в вашего Ленина на партийном съезде. - Не знаю, - говорит, - тебя вовсе. А его, говорят, весь пролетарский и буржуйский мир уважает. Приезжай, милый муж. Сбреешь бороду и как-нибудь без нее проживем.
      
      - Знаю я лично вашего Вилли, - пишет в ответ Антоний, - тот еще жулик. А с Лениным и адмиралом местным он теперь в большой дружбе. Вместе и врозь капитал наживают. Красные революционеры голландцев на помощь вытребовали. Тащат те через границу государственное золото в дипломатных чемоданах. Переместили уже тыщи пудов. Видать, часто общаются! А не знаешь, не ведаешь, чего там Ленин с Крупской попивают? Я б выслала вискарька, ежели что.
      
      ***
      
      Нет, не бросит, конечно, мастер Антоний в беде своего старшего доверителя, пайщика и сострадальца. Дело сначала надо довершить до разумного конца.
      - Ой, хорошее дело мы тут затеяли. Сказки Ершова читала? Нет? А Пушкина? Так вот вспомни там одного именитого петушка при Салтане. Так, почитай, тот славный петушок уже почти наш... - отвечал Антоний в Америку своей драгоценной Хаврюше.
      
      ***
      
      А Мойша - натурально - был в месяце пешей ходьбы от большой беды. Но пока работал станок и не кончалась бумага - незачем было вперед будоражиться.
      Мойша с Антонием Антихристовичем и Явдохой-женой давно задумали лошадевый пробег на Восток.
      Осталось только решить судьбу голландского проходимца-моряка Йохана ван Мохела, сосчитать количество уворованного у Александра и по честности разделить фальшивые бабки.
      
      
      ОЙ- И! НЕЛЕГКОЕ ЭТО ФАЛЬШИВОМОНЕТНОЕ ДЕЛО!
      
      ***
      
      
      1.10
      ИЗНОВА ФУЙШУЙ
      
      
      Никоша, через месяц со дня отъезда попав в Питер, по-прежнему продолжает, но уже издали - и так, оказывается, тоже можно - любить мамку Явдохею и поминать братьев, - партизан и регулярщиков - ушедших по велению расшибательских сердец на братоубийственную войну.
      Один подвязся к Каппелю, почуяв вкус казанского аурума. Другой, попав в соответственную оказию, бесплатно гравировал вензеля на подарочных шашках от Котовского.
      История не удосужилась стравить в бою старших братьев. Может, потому оба до сих пор живы.
      А еще Никоша - о, чудо-расчудное - умеет видеть цветные сны, летать в облаках бездарным поэтом и падать оземь с небес как падают порой падшие писатели-ангелы, не сдавши экзамен по тавтологии.
      С недавних пор, нализавшись волшебного - как оказалось - Фуйшуя, - папа-зараза Никоше того при прощаниях не открыл - Никоша легко и без церемоний мог носиться по крышам, заглядывать в трубы и запросто перелетать с одной на другую.
      А также - но то при великой нужде - мог ловко прыгать с большой высоты на землю, правильно спружиня, не взирая на деревенскую неопытность, отсутствие в городских дворах туалетов и наплюя на число городских этажей.
      Пять, семь, или сколько этажей в тех домах-вышках?
      Никоше, - а по-взрослому Никон, а в материнскую шутку Никонианин, почти что Константин, - ему без разницы.
      - Да и разве есть такие высокие дома в нашем невыдуманном и реальном, как вся наша история, царстве? Русские церквы, - соизволивает он заметить, - вообще без этажей. В них антресоли - для любопытной массы, а хоры - для тонкоголосых певцов и баб в черных исподних сарафанах и с опущенными в камень глазами. Чего там они в камнях нашли? Накапанный стеарин? Ноты Моцарта? Запах Бетховена? Особо церковный нотный стан?
      В церквах имеются крутые, винтообразные лестницы. Предназначены они для колокольщиков, по пьяни и совершенно за просто так, не раз испытывавших крепость конструкций и неоднократно ребрами пересчитывавших ступени.
      Ступеней так много, а ответственные служки, кружа спиралью, так часто по дороге меняют мысли, что достоверно количество ступеней до сих пор не определено.
      В царстве может и не было этажей иных, кроме соборных пространств: для кого, для чего они?
      - Есть ли Бог вообще? - сомневается Никошка-малолетка - вот же новый отступник Христовый! Бог ему ничего хорошего не предложил, - страдай, говорит, за веру и на веру.
      - Для красивого звука и купола все эти, и шатры, - думает Никоша.
      Для сердечной любви, от середины пущенной и мечущейся многократно, отталкиваясь от голов слушателей, дробясь в стенах и снова концентрируясь в верхней точке. Выше любви к Богу в церкви для прихожан ничего нету. А есть ли бог за шатрами - кто его знает. Может, тут же забывают, споткнувшись о порог?
      В этом году Бог для русских исчез напрочь, сильно приболел, согнулся в корчах, завернулся в себя. Миром правит дьявол. Помогают бесы. В форточки поглядывают зеленоболотные черти, притворяясь воронами. Спрятались, разбежались вежливые домовые. Трещат вампирами угли. И, кажется, отвернулись от человечества все иконные мученические лица.
      Смотрит Никошка вверх: Бог только там, где порой посиживают голуби, притворяясь слабыми душами умерших, и, хорохорясь перьями, надувая хвосты, целуясь и воркуя друг с дружкой, если речь идет про венчанье, кидая белым вниз, ежели речь шла о гигиене и надобности скорейшего ремонта.
      
      Из высоких штатских домов в городах торчат, упершись в мостовые булыжники, господские хоромы - что на главных прошпектах.
      Стоят, вытянувшись надменными часовыми, дома государевы.
      Имеются дома для завладения общественными умами и вправления в мозги ослушников и ненадежных мечтателей правды - именно той, которую единственно следует почитать согласно наставлениям последователей "Разбойной избы" и самых наисвежайших генералов Бекендорфов из Третьих отделений Имперских канцелярий.
      А крепкие стены подобных зданий должны свидетельствовать каждому на неотвратимость наказания. Того Никоша еще в точности не знал. Не знакомился потому.
      То еще, - но уже в редкостных количествах: библиотеки публичные, суды, дворянские собрания - опять же Думы, - концертные вокзалы и сцены для кривлянья ногами и выпячиваниями не особенно нужных Шекспиров, радикальных "Свадеб Фигаро" и совсем уж нелепых "Вечеров близ Диканьки". Зачем только кто-то придумал Диканьку? К чему смех в надземном аду?
      
      ***
      
      Для царей - все запрещенное народу имеет вкус порнографики и демократии. Это уже царственные, самые смакотные развлечения.
      Привлечение к смотренью скабрезы и мусолке запрещенного - шаг к всенародной любви. И, покудова у царей бал вершили шуты и убогие калики, то театры были никому не нужны.
      И, о вред цивилизации! - только стоило пойти по моде англичан, открыть запретные шторки широкой публике по высшему соизволению начальства - а это уже обида не только дворянам, но и буржуйству - ... стоило только разок клюнуть на Гоголя и Грибоедова, прочитать стихи Алессандры Клок, пожалеть Шиллера, как тут все и началось.
      Пошли разговорчики, родилась несогласность, отыскался порох и засунулся он в осколочные железяки именитых бросальщиков.
      А уж браунингов у заезжих стрелков - как василеостровской грязи!
      А вот и великая восковая кунсткамера, подсуетившись новациями, прибыла с заграницы и путешествует по странам: в витринах ее теперь Плеве с дыркой в голове и венком сверху.
      Страдалец! Отмучился. Успокоился, наконец.
      Там вон скрючился Столыпин, тоже с фальшивым венком.
      Притихший череп Великого князя за стеклом: в натюрморте с размозженными кистями, суставами, отдельными и склеенными руками-ногами и тож со стеариновыми цветами.
      Издевательство над мертвым верховодством, да и только! Не любят на Руси начальства, хотя прислуживают нередко и честно. А зарабатывают на этом только подлые иностранцы.
      
      ***
      
      Когда убрали царя, когда история достойна стала революции, а, тем боле, когда Никоша объявился в Питере наравне с пришлыми из голодных или сожженных деревень и пристроился с папиными рублями на проживании в доходном доме, - кстати не отмеченном в каталогах Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции, - да и вывески-то путевой не было - то наравне с ним стали появляться похожие странники с такими же мутными целями: на халяву в столицах пожить.
      И подобающим образом расплодились дома их ютящие в неимоверном количестве, и во множественности расширения вверх - за счет чердаков и деления по вертикалям господских этажей.
      Воры в законе, лучшие проститутки и немецко-финские шпионы оседлали расходные мансардные хребтины с колоннами под Грецию, с видами на залив, на Аврору в прорехах улиц и далекий в мыслях, ласковый, приглаженный двумя царями, Гельсингфорс.
      Пока немцы выдумывали и совершенствовали беспроводную передачу, питерские проститутки принимали заказы по телеграфу и вовсю пользовали нумерной телефон.
      Тут-то они были полностью правы: в соответствии с "Уставом благочиния" продажные шлюшки были не только правительницами утех, но и как бы нечаянными распространителями нужной всем главным сыскарням публичной перемолвки.
      Но также блюли и почитали девки другую - весьма осторожную, мудреную и почетную в верхах, согласную Богу и тишине бывшей империи службу. И, более того, получали за это негласную добавку.
      Сыскательное дело на Руси изобретено не так давно. А доносительское мастерство на Руси всегда было лучшим в мире. А можно сказать, что с веками оно даже прописалось в русской крови.
      Но все изменилось в Одна тысяча девятьсот семнадцатом году. Усовершенствовалось в Восемнадцатом. Вышло на пик в Двадцатом.
      А будут еще и Двадцать первый, и последующие Тридцать седьмые.
      
      ***
      
      Подаренного папой фуйшуйного слонишку со всеми его расчудесными летательными свойствами Никоша должен был припрятать на время. А по правде, так до самого конца революции и начала сытой и размеренной жизни.
      Но, когда наступит сей срок - даже папа Мойша, съевший не только три пуда соли при норме одного на семью в год, но, даже не единыжды обхитривший охранку - не знал.
      При всем при том Мойша Палестинович ратовал только за спокойствие в обществе, а чеканя ссыльным и действующим коммунарам шрифты, а далее перейдя на натуральное деньготворчество, наивно считал, что только лишь помогает распространению печатного дела на всея Руси, несправедливо прижатого охранной службой.
      Известно, что свойство Никошиного Фуйшуя было не в единственном числе, а находилось в паре с еще более любопытным с точки зрения медицины феноменом. Но это откровенное отклонительство от темы приведено только для тех любопытных чтецов, кто знает историю Михейши с самого начала.
      А куда хотел схоронить и куда так и не спрятал столь примечательный статуарный Фуйшуй семнадцатилетний отрок, постаревший через семь десятков лет Никоша Мойшевич Себайла не сказал никому.
      Было это от забывчивости, а в тот нужный момент он старался как мог.
      Может прятал в тумбочку у кровати; может за кирпич, что за обоями, может в стропилину, что венчает мансарду и одновременно делит ее пополам.
      Стропилина велит каждому пришедшему в дом нагибаться и уважать хозяина. Но, только отчего-то не Никошу.
      Может и не стал даже Никоша прятать вещицу, но раз попробовав на язык, поняв весь расчудес ее, решил пользовать слона на полную катушку.
      Для этого надо держать ее всегда под рукой. Кончилась сила - расшиперил дырочку, соснул-лизнул. Надо идти в далекий перелет - отсосал волшебную силу втройне.
      Истирается понемногу вещица как шагрень, но все-таки это долгий металл, а не какая-то дрянская французская, итальянская-ли кожа! Это не подло кончающаяся жидкость, не волшебные духи, а втертая в медь китайская - от Конфуция что ль? - пыльца.
      И нет ей истёру.
      Не показывать интерьер смотрительнице и не делиться тайнами с друзьями (особенно по пьяни) - вот что было главной задачей Никошиной. Никоша потому и не пробовал развязывающей язык водки.
      Рискованное это дело, - держать на виду человечества в таком обычном, мансардном хотэле этакого мирового класса статуэтный, единичный экземпляр.
      Голод в мансарде, голод на улице. Ходят по тротуарам полуживые люди. Гоголю в паре с маркизом де Садом не под силу описать такое.
      Промятая до доски подушка нашептывает Никошиной голове: молодец, соблюдаешь пост.
      Отощалый живот не согласен с головой: издевательство, порчение желудка!
      Нет выхода у Никоши никакого, нет.
      Продать? Нет, нет и еще раз нет! Не от того, что получит он за статуйку недостаточно денег. А просто кушать - хочется каждый день и, особенно, перед ложением в постель. Статуйка тут неплохо помогала.
      Спасибо папе. Выручил, однако же, сына. А Никоша поначалу думал, что прогнали его с глаз за непутевость.
      Но даже конспиративного письма не отправил Никоша папе, и даже не удосужился писать, боясь тобольской перлюстрации. А вдруг, кто его знает, вдруг папа пожурит за истирание волшебной силы и за сей необычный способ оконного метода пропитания.
      Никоша поначалу все делал согласно родительской рекомендации.
      Но до завещанной ходьбы к вождю еще не дошло.
      Потому как февральская революция в городе уже отошла, а октябрьская все еще сидела на красных носах, припудривая раскарябаный гражданской распутницей главный прыщ пролетариата.
      
      ***
      
      Хлынула с моря другая волна, - это оставшаяся без кораблей безбашенная матросня, - вначале в их руках музыкально оживали пушки, - захотевшая вкусить домашней жизни.
      Бежалые от немца красногвардейцы поселились с такими же прибеглыми семьями в ветхих казармах.
      Заняли тараканьи люди чердаки, подвалы, пустые цеха и бывшие тюрьмы.
      Забрались на вавилончатые койки, задернулись шторками едва как.
      Койка - квартира.
      Соседка - жена.
      Будто единой портянкой накрыло страну и вонючие бабские подолы тут же стали коллективными.
      Обобществились шутки военные, прибаутки домашние, лозунги бесшабашные, трели пулеметные, и все кусачее трезвонили одиночные писки комаров девятого калибра.
      Деревенское, рабочее, революционное, обедневшее, красное и побелевшее, золотопогонное, профессорское, театральное, пьяное и блюющее, потное, дымящее и одеколонное сблизилось и совокупились будто в княжестве Суринам.
      Смешались в этой куче падшие женщины и скопившиеся на краю пропасти, подталкиваемые умелыми соседками.
      Проститутки против всей этой бедной женской, кухонной братии стали обеспеченными дамами. Напрочь забылось слово "любовь" и даже во многих семьях воцарилась вражда.
      Мужчины - кто посмелей и с наганами - залезли в реквизированные по бумагам городские хаты; хозяева их пошли в утиль.
      Бандиты запросто здоровались и пошучивали с бывшими надзирателями, обещая при более удобном случае рассчитаться по-честному. Прилюдно пускать в ход перья-пули пока-что еще стеснялись.
      Еще не лютовало, но уже приноравливалось к новым правилам и тренировалось в огородах и задворках молодое и голодное ГПУ, готовя к пенсии напившуюся до кровяной одури вампирную даму и мать ее ВЧК.
      Сто тысяч членов молодого рабочего государства российского уже вкушают прелести работы комиссии, складываясь в гробах, рвах и тюрьмах компактнее, поджидая новых подземных жителей, умеющих вертеть лопату и ловко закидывать землей своих же товарищей, первейших в очереди за смертью.
      Слуги красного дьявола лучше других нацелены обыскивать, раздевать, стягивать сапоги с убиенных врагов революции.
      - А что тут такого? Сами виноваты. Не пошли по красной дороге своей волей - идите колдобинами, смертельной темноты перелесками, идите туда, где не сможете помешать.
      Ни один покойник, кроме царева тела, не вредил еще революции.
      
      ***
      
      Расторопные нищие пуще облепили решетки Летнего сада, поселились под бескоробочными мостами, - через два океана, ровно против жирной, богатой картоном Америки.
      Обнаглели и стали просить еды, не взирая на особо потертые пальтишки граждан и прочих балерин, ссорясь сами с собой, отбирая друг у друга последние мусорные крохи.
      Кто поймет это в суматохе: уже год, или два, как разверзлись сумрачные, тяжелые на выезд границы, и прет в обе стороны то ли разная сволочь, то ли напуганные людишки.
      Присматриваемся в сторону солнечного на вид, а, на самом деле, - обыкновеннейше таинственного, намагниченного тишиной и семейной лаской иностранного бугра.
      Нет, теперь все гораздо проще - как на любой бойне: в одну сторону глядят и молят о пропусках мудрые и слабые интеллигенты и настоящие предатели. Все повергнуты в ужас.
      В оборотную сторону колготятся и топчут русскую землицу полчища страх нагнетающих иностранцев с железами в руках, со стальными, когтистыми гусеницами вместо ступней.
      А хотели бы краснорусские комиссары поскорее им самим гирь навесить, освободить для других казематы - и в Колыму! В Колыму, в Колыму на заслуженные рудники.
      Пугают неизвестностью приятно жужжащие в небесах, но колкие близ земли, аэропланы.
      - Кино снимают! Артисты безштанные летят, - кричат малые детишки в фартучках, пелеринках, в под колено завернутых матросских брючатах.
      - По крыльям щас станут ходить, на зубах за веревку висеть и, вдобавок, крутиться юлой.
      - Ложись! - орут бывалые мужики, сблизи нанюхавшиеся степного пороху, избежавши в равной степени смертельных ипритов, одурев от лукавых газов, вызывающих непроизвольную щипоту глаз и лиение слез.
      - И-и-и! - воют одурелые бабы и натягивают на детей кружавчатые подола. Потому как дуры они все. В воздухе и так нечем дышать.
      Блеванье и кишки расползаются по военным дорогам и тротуарам гражданским.
      А вот и дожились наконец! Без гробов стали ложиться в землю обеспеченные граждане. Кончилось у них золото и фамильный фарфор.
      Товарищи рабочие, крестьяне, инженеры, служащие неопознанной гурьбой валились и застилали телами леса, овраги, окопы.
      Попрятались на время самые неотощалые буржуи.
      Купили дешевые картузы лавочники.
      Баранку на день рождения стало возможным выменять на последние золотые часы.
      Зубы и челюсти заменяют в обменной торговле мелкую сдачу.
      Орлы давно свалены с фасадов.
      Перестали коптеть коллективно-водогрейные шуховские котлы.
      Через тонкие водосточные трубы пошел дым буржуек.
      В буржуйках пламенеет мебель, книги, скрипки, радуя квартирантов животворным теплом.
      Не до музыки, не до роялей, не до процентов, не до удоев и урожаев в стране теперь гражданам.
      Тепла, дайте тепла!
      
      ***
      
      А вот уличным татарам, обочинным русским Москвы, Питера, Казани зажилось значительно веселее. А то! Рацион, наконец-то, поменялся и у тех, и у других.
      Русские путешественники, притулившись у тележных колес доедают татарских собак. Обгладывают до косточек. Переламывают. Вытрясывают мозг. Вкусно! - Косточки-то не выбрасывай, - учат младших, - еще на пару супчиков выйдет.
      Сибирские прибеглые татары с горячим приветом от мирового пролетариата, с поклоном к мусульманской комбедноте стали кушать чужих младенцев.
      - Может и своих заодно хрумкают каннибалы, - говорят желтые газеты того времени. Рассуждают: к чему им ребенок в дороге?
      Врут, поди газетчики!
      - До плаценты не додумались, не скумекали русичи, - говорят, посмеиваясь, опытные чинские гурманы. Кошки, а особенно котята, им нравятся больше. Но кошки толще котят. Но и выращивать их некогда.
      - Не выходи из ограды. Сиди дома, - говорят русским деткам городские, заботливые, настоящие матери.
      - Не отпускай кухаркину, гувернантскую, папкину руку!
      - Не плачь: голодный татарин (сибиряк, хохол, казак, цыган) услышат. Вон они, с ножами-то по ночам колобродят. Точат об ремни самодельное железо и на крутильном наждаке искрят лезвиями профессора этих дел.
      Поуменьшилось от таких безобразий бродячего собачества.
      С уходом с улиц псины кончился в прачечных стиральный порошок.
      Да что порошок! Исчезло в Питере мыло.
      Вдобавок суровые ветры оборвали чахоточные леса соборов и посыпалась как перхоть с облысевших голов легкая крышная жесть.
      
      ***
      
      В золоченые купола Исаакия Никоша по той простой дырявой причине стал заходить как к себе домой.
      Балуясь озорным приглядом и пчелкой трудясь над личным пропитанием, летал Никоша безмерно, побаиваясь только случайной стрельбы, которая порой усердствовала по любым пустякам, - что твой рождественский фейерверк.
      Видал кто-нибудь такое, чтобы каждую ночь праздник?
      Никто не видал.
      А в столице оживленно и развесело с этим балаганом.
      Никоша, изучая свежеиспеченные правила революции, любил заглядывать в окна и форточки, наблюдая за любовными растопырками, непрекращающимися при любых невзгодах, и за еще более вечным домашним браньем, за звонким, извечным сковородочно-головным бумом общественных - на этаж - кухонь, за кровавыми разборками в редких теперь благотворительных столовых.
      Не брезговал Никоша нюхать брюквенных борщей и пробовать собачьих котлет. В подвалы только не заглядывал Никоша: страхом поножовщины и каннибализма глядят побитые, смурые глаза подвалов.
      Но, надо сказать, находясь в сытости и довольстве против нелетающих сограждан, Никоша никогда не перегибал палку, и ни разу не попадался за открыванием чужих кастрюль.
      Попробовал, пригубил и хорош: можно лететь в следующий дом.
      Забрел как-то в крышу Эрмитажа.
      Ба! Нашел в стропильных рядах сверток с золотыми монетами.
      Все аккуратненько сложено в табачный мешок и зарыто в золу. В количестве десять штук.
      Десять - не клад, и не еда, а кладик маленький, называется просто находкой. Если бы не одно обстоятельство.
      Монеты были размером с вершок. Это еще не горы и не состояние, но уже клад.
      И весом, - все если сложить вместе - то пуда два будет.
      А что?
      Это ой-ей, какие огромные монеты.
      Кто ж такие чеканил?
      Монеты - как колеса у тачки горовщика.
      Может, и не монеты вовсе, а древнеримские диски для целей астрономии. Потому как для удобства поднимания на обсерваторию у них с обратной стороны было приспособлено по ручке.
      Деньги идут к деньгам!
      Хоть и нет их у Никоши, но память краски-то осталась!
      Может, это были такие специальные щиты малые для тренировок гладиаторов, или - если уж дальше гадать - для игр императорских детей.
      - Сон, что ли?
      Может, крышки от малых кофейных кострюль были золотыми у императоров?
      - Помутнение рассудка?
      Монеты-крышки-щиты были с полуистертыми орлами и с полностью неизвестной надобностью.
      Совсем ерунда какая-то. Никоша, опомнись! Ищи и ешь детские шоколадные трюфельки!
      Чего они - золотки эти - делали на крыше Эрмитажа никто не знает.
      Кто их поднял туда, как они оказались вне списков?
      Кто не успел справить их заграницу, почему не стало это нужное стране золото партийным?
      Только намек на то есть.
      Но Никоше это было неважным. Сон крепок у Никоши.
      И не слыхивал он про золото у главной партии.
      Партий было тогда немало. Среди них были не совсем напрочь нелюбимые и не оформились пока еще категорически главные.
      Думал, думал Никоша. -Что же делать ему с подаренными судьбой благодатными колесами?
      - Может, вместо обыкновенного тележного обода их приспособить для катания кочергой?
      Но, вроде, возраст был уже не тот.
      Кончались папины денежки, если не сказать, что они были уже на исходе, и сало давно было съедено. Не до катаний. Продать, продать!
      Сначала Никоше надо было клад унести и перезарыть, как делают ловкие пираты. А раз зарыть на своей крыше Никоше не удается - маловато доходным домом было посыпано земельки - то тогда тупо спрятать во дворе, а еще лучше на... на... на кладбище. Кто захочет копаться среди покойников? На то и расчет.
      - Сколь надоела эта похоронная тема! Отстаньте, а? - кричит Никоша, летя по сонному небу, - не хочу на кладбище. Рано мне еще!
      Эх, Никоша, Никоша! Все-то у тебя еще впереди.
      Не нашел ты черты между сном и реальностью.
      Прикинь, где-то на пути к тебе иностранная девушка Клавдия, Маринка-пулеметчица, Наилька-дурочка.
      Да и глупый, наивный Михейша Игоревич Полиевктов вот-вот встретится на твоем пути.
      Вон он: уже защелкивает свои чемоданы.
      
      
      ***
      
      
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      1.11
      НАШ СЕЛИФАН, ИХНИЕ ДЖОЗ АЛБЕРС НЕПРЫНЦ И АГАСС СУ-ЛОРЕНС
      
      
      Между графоманскими главами три-четыре пустых строки, а по хронологическому бытию в них спокойно умещаются месяцы, годы, десятилетия. Собираются в кучки, складируются в стопки, пылятся. И от той серой, невзрачной с виду, запыленной, волшебной, живомертвой силы превращаются в пафосные и одиозные, проклятые и выписанные кровью столетия.
      Миру - мир. Благодать. Сданы в музеи сабли. Совсем редко взрываются подземные и подводные сюрпризы минувшего столетия. Давно закончился Афган и только лишь Кавказ и предгорья его, дабы не скучать, с мерзкими одиночками, террористами, симпатичными черноглазыми шахидками с приветом от Ближнего Востока подбрасывают русским подарки. Но, помалкивают еще пока египтяне, не беспокоит Ливия, по-прежнему высасывая из-под песка немереные нефтяные запасы, не щелкнуло атомом в Японии, не травят русских туристов неопытные в таких делах друзья-турки.
      Словом - читатель уж догадался - пока что еще наступил год две тысячи десятый, красивый как по написанию цифр, так и по существу растолканных в нем относительно беззлобных событий.
      
      ***
      
      Даша с Кирьяном Егоровичем сидят в графоманском доме и попивают чаек из нескончаемого китайского набора. Все как полагается: с ситечком, чайничками и завароном, льющимся через лебединое горло миниатюрного, изящного, стеклянного сосуда. Только без особенных там восточных церемоний с умыванием чашек и плескания блюдец в кипятке, без неразумного ритуала слива первого навара, без экзотических приветствий и прочих культурных навесков.
      Даша вот-вот разродится. Они с Андреем однажды поженились втихаря, не позвав Туземского на свадьбу. Которой, может быть, и не было вовсе.
      Даша тут проявляет осторожность. Буднично и просто будто бы сходили с паспортами куда надо и слепили на бумаге новую семью. Кирьян Егорович в этом смысле остался не у дел, но и не был в обиде.
      Кирьяна Егоровича переклинило от космических проблем и он охотней стал вспоминать о проблемах земных, исторических и художественных.
      - А хочешь, я про одного нашего старого художника расскажу? - завел он как-то - от нечего делать - разговор про человека из того века.
      Смеется с каких-то хренов.
      ...По одной фразе уровень культуры очевиден стал, - написал критик через сто лет.
      - Что смешного? - Читатели повернулись к Даше.
      - То и смешно, что необычен тот человек. Ходячий анекдот про Селифана. Хотя про Чапаева есть анекдоты, а про Селифана нат. Он малоизвестен у нас, а вот за границей почитается как один из самых провокационных и дорогих художников. Он из самодеятельных. Такая в художественном мире есть классификация. Знаешь это? - так сформулировал вопрос Кирьян Егорович, слегка смыслящий, по его собственному мнению, в изобразительном искусстве.
      - Скорее слышала, чем нет.
      Даша раскладывает дачный стульчак. Подальше от Кирьяна Егоровича. "Сейчас буду скучать", - подумала.
      - Я как-то в детстве одну любопытную биографию читал - даже несколько листков сохранилось в доме у жены и пара к ней иллюстраций.
      (Кирьян Егорович вот уже десять лет, как разведен).
      - А когда читал ее в первый раз в доме с эркером (это место, где Кирюша провел детство) и картинки смотрел - мальчиком же я был - аж плакал. Эх, так было жалко человека. И его натурщиков, натуру то есть. Это в основном домашние зверушки были. Вещицы, ну и портреты людей, естественно. Очень смешные картинки: наив-примитив. Но, оттого за душу сильно берет все это... Потому, что от глубокой души писал человек... без какой-то там особой школы. Кстати, худшколы людей портят, а академисты - тем более. Ну, просто гасят таланты на корню, будто формальдегид без счета декалитров льют в яблоневый сад.
      Живые примеры у Кирьяна Егоровича есть. Академисты загубили талант его близкой родственницы - взрослой женщины с наивным по-детски и негативным по-взрослому взглядами на жизнь.
      Вместо людей на ее картинах бродили манекены с нелепыми пропорциями.
      Очеловеченные монстры существовали независимо от окружения: они болтались над землей, болтали ногами в трех метрах от озера и от этого там происходили волны.
      Мостки, подобно кораблям на воздушной подушке, не хотели лежать на столбах, неразумно тратя энергию.
      От перспективы люди не уменьшались, а вроде бы наоборот. Дальние люди - подойди они ближе - вполне могли бы растоптать город вместе с жителями-гномами.
      Тени падали по настроению, независимо от расположения солнца существовали отдельными пятнами, вырезанными металлическими или фиолетовыми лоскутами, брошенными на грунт.
      В узорчатых абстракциях, словно образованный египетский ребенок, художница объясняла цель каждого мелкого изображения, вписанного в общую вязь. Поиск смысла в бессмысленном губил уникальное ее творчество.
      - Психологически очень интересно, - заинтересовалась Даша, - и вообще занятно. Я всегда мечтала хорошо рисовать. Да Вы ж видели мои рисуночки!
      - М-да-а. Твои картинки на отдельный разговор тянут. Это когда-нибудь, если интересно мое мнение узнать. Работать надо много, тогда только получится толк. Это не только в живописи. Это во всем.
      - Ну ладно, я уже заранее поняла. Короче, ничего хорошего. Бесталанная я родилась! Так, а от чего же там можно плакать? Убили этого, что ли, Селифана в конце?
      - Вроде нет. Живехонек был до поры. Как умер, не знаю. Вроде бы даже недавно. Ему под двести лет было.
      - Бросьте, Кирьян Егорович! За двести лет уже памятник надо ставить в Гиннесе.
      - Ну, сто. Махонькие людишки вообще подолгу живут. Как щепки в воде. Застывают и становятся камнями. А некоторые - драгоценными. А этот такой и был.
      - Ни одного настоящего алмаза не видела, - так перевела Даша сказку про деревянный камень, - только в магазине, в украшениях. Да подделки в основном, поди. А Вам нравится янтарь?
      - Это отдельная тема. Янтарь это память земли с теми еще букашками и таракашками, а вовсе не драгоценность... А я, представляешь, даже умудрился лицезреть Селифана живьем на одной выставке. А за границу он уехал буквально к Миллениуму. Вроде в поисках счастья, или чего-то там еще. Рассказывал тут один знаток искусства. По фамилии он Мокрецкий, а по имени Вэточка. И еще кое-что знает мой одноклассник. Да ты его тоже знаешь. По фамилии Рыжий. Смешно, да? А имя у него турецкое - Селик. Он любит всякие такие штучки. А еще он копает свою родословную. Не хочет быть ни евреем, ни турком. Объездил всю страну, а в Тюмени, наконец, что-то этакое фамильное выкопал. Будто предки его были учителями, инспекторами, городской чин какой-то затесался, неказенный банкир, еще что-то такое.
      - Знаю про Рыжего - это который пиво ненавидит, пьет водку, страдает по женщинам и... и без штанов ходит дома. И сына своего тому же учит. Называет все платоническим натурализмом.
      - А ты откуда знаешь?
      - Знаю и все. Вы рассказывали как-то.
      - Блин, не помню... Ну вот, а биография та была написана кем-то еще при жизни этого художника. Его звали Селифаном - вроде бы Ивановичем - или Никифоровичем. Не помню точно. Если коротко, как знаменитостей зовут, то просто Селифан. Еще в каталогах добавляют "шахтерский". Для большего шика. Хотя шахтером он вроде никогда не был. Родитель - тот да. Тот, действительно, в проходке пахал... Еще к нему приставку добавляют "Шахтерский", или "Джорский". Хотя он никакой не джорец - настоящий русский мужичок с ноготок - какая там, нахрен, шахта. Там сила нужна... А его настоящая фамилия, его фамилия... - Кирьян задумался и почесал прическу сзади. - Не помню по фамилии, хоть ты лопни, - очень простая фамилия, вертится на языке, с жидкостью как-то связывается вроде, а помнишь у Чехова рассказ про конскую фамилию? Не помнишь? Короче, я как и у Чехова фамилию вспомнить не могу... Типа Иванова-Водяного, Водкина-Питкина, Сидорова-Намыльского... Шучу я. Не помню. Пусть между нами для разговора будет просто Селифан Джорский, или если громче - Лже-джорский... или просто Селифан, или Селифаний.
      - Ну, и хватит, это не важно.
      - Хорошо, на самом деле важно, но для беседы сгодится, и этого вполне достаточно. Ну, так вот, курочек его было жалко. И котиков.
      - Как это, котиков? За что - про что?
      - А вот и котиков тоже. Все, что помню, - расскажу. Потом эта история мне кое в чем интересна. Я только гораздо позже понял: его картинки слегка мои напоминают, - мы, верно, одинаковые дурачки... Словом, его слоники смахивают на мои последние глины. Видела мои муки творчества про слонов?
      - Нет. Только то, что у Вас на верхней полке стоит... хранится... чудо-юдо с ребрами и костями. Мне от нее страшно.
      - А, эту что ли, блин, подставку для трубки? - вспомнил Кирьян Егорович.
      Он поднялся с места и достал пыльную фигурку красной жженой глины, затерянную среди прочих любомудрых вещиц.
      - Эта произведения - тут Кирьян принял зачем-то иронически-искажательный тон - одна из первых. А позже я серию слонов слепил с хоботами в виде... извини, сама догадайся...
      - В виде членов, что ли? - спросила непосредственная Даша. Ее этот бытейский термин совсем не смущал.
      - Ну, это... да, короче в виде членов... - фаллосов, да. Думал оригинальничаю, а оказалось, что я не первый и , надеюсь, не последний, и к этому приложил руку тот самый Селифан. Самого последнего своего слона - а он, пожалуй, самым смешным был - я подарил одному знакомому на день рожденья. Похож на бандита. Живет тут во дворе. Машины пригоняет, разбирает, меняет и так далее. Только молчи, пожалуйста, не проболтайся.
      - Про бандита?
      - Про художника Селифана.
      - Что тут такого?
      - За ним нечистая сила, - прищурился начинающий старичок. Кирьяна Егоровича не так давно вдруг прихватила пятка - стала болеть ни с того, ни с сего. То ли отбил, то ли ревматизм - все, как полагается для возраста. Только почему именно пятку выбрал этот проклятый ревматизм? Пятка не курила, не пила, не сношалась с кем попало и вот - на тебе! За всех в ответе!
      - Бросьте, Кирьян Егорович. Вы же не верите во все это. Какая нечистая сила? Сами давеча про космос мечтали.
      - Вообще в привидения и всякую нечисть не верю, а вот тут как раз случай особый.
      - Кирьян Егорович, ну Вы прямо как кино какое вспомнили!
      - Да ты послушай сначала.
      
      ***
      
      Вот что поведал золотке Даше Кирьян Егорович. Но начал он совершенно с другого бока:
      - Надень вот эти перья с Нового года.
      Стянул с гвоздя аврорскую кепку. Нацепил. Накинул на Дашу таиландский венок. Подобрал и вставил себе в нос пробку от шампанского. Прилепил к штанам лисий, с Селегеша, хвост. Таким образом, он набрался ерницкого антуража.
      - Ну, я готов, - сказал он, выпучив глаза.
      Даша, по началу молчавшая, дернулась и завалилась в диван. Смеялись с такого начала лекции долго.
      - И я готова. Вы прямо, Ходжа Насреддин какой-то! А факир будет?
      - Будет и факир, и лампа Аладдина.
      
      ***
      
      Ну и вот. Не принц совсем, а Джозеф Алберс Непрынц, с самого рождения мечтал опередить Малевича. Но припоздал. В тыща семнадцатом он решил сделать копию Черного Квадрата. Но засомневался. Пока сомневался в эсэсэсэр наступил некий художественный, даже не голубой, а коричнево-туалетный период, позже ласково названный Застоем. Застой - он всяко лучше, чем Запор или Понос, так же?
      - Я не застала ни того, ни другого.
      - Вот и слава богу. Ничего толкового в том туалете не было. Скукота, обыкновенность, исполнительность, демонстрации. Словом, наклонная горка для детей. По ней хором и под присмотром скатываться надо было. Но в моде по революционной привычке все еще ходил гордый красный цвет.
      - Понимаю.
      - Не перебивай пока! Черный квадрат на руки не выдавался даже под расписку. Ученики худшкол передирали "Квадрат" с иллюстраций в журналах. БлинЪ! Даша, не простой этот был Квадрат. Чернота и философия заложены там особые. До сих пор помнят квадрат, и до сих пор в народе спорят: искусство, это, или, прости, выибон.
      - Выеж, - поправила Даша.
      - Хорошо, выеж. И еще: квадрат-то на самом деле не квадратный. В нем есть скосоеб.
      - Говорите "скособок".
      - Малевич, видишь ли, поторопился и слепил неровный планшет. Специалисты теперь этот скосоёб...
      - "Скособок"!
      - ...скособок мерят и приписывают градусу скосоёба ...
      - Мать моя женщина! - сердится покоробленная Даша, - с к о с о б о к !!! Ну Кирьян Егорович, тяжело что ли запомнить?
      - ... градусу ... как говоришь? скособка? Градусу скособка магическую силу.
      - Я этого не знала. Но уже смешно.
      - Понимаю. Желтым серпом и молотом в Руси стали гасить инородную живопись, в которой не хватало флагов, транспарантов и побед в труде и в обороне страны. Тухнул комсомольский порыв. Коммунисты только что начали сомневаться в целесообразности коммунизма и задумали многопартийность. В многопартийной мутоте проще стать богатым. Россия перестала пухнуть новыми республиками, но продолжала любить своих братьев на дальнем зарубежье и пуляла туда денежки, калаши, гидростанции и металлургические заводы. Слетали как-то в космос. Понравилось. Оттуда лучше видно как живут враги американы и где у них прячутся ракеты. Диссиденты пооткрывали рты и нахально, в открытую, тыкали пальцем на заграницу. Изредка нам показывали факи: это противные неправославные египтяне, ливяне, иране и пакистане. В застольной Руси, наконец-то, запретили все черное. Теперь лимоны выглядели лимоннее, апельсины раскрашивались оранжевой краской, вынутой из акварельных коробок лучшего в стране Ленинградского художественного завода. На прилавках по предварительной записи стали выдавать бумагу "Гознак". Появился нормальный плотный картон, появился картон с художественно наклеенной тисненой бумагой с разными пупырышами. Дурацкий, промышленный оргалит послушные и бодрые художники заменили на холст, а улыбки советских деятелей и работниц сельского хозяйств соответственно расширенным портретным возможностям стали важнее и шире обычного. В среде отвергнутых появился звучный термин "андеграунд". Союз художников USA, находясь в творческих контрах, перестал получать из Союза художников USSR качественную черную краску вырабатываемую промышленными начальниками последних из сажи газовой. У мерикосов своей сажи не было. А из нефти... какая нахрен может сделаться художественная сажа из нефти!
      - Тут вы точно врете.
      - Клянусь матерью - архитектурой. Шутить уже нельзя? Слушай дальгше и болькше.
      - Кейк и Ойк.
      - Подрос, возмужал художник Глазунов. Индира Ганди приоткрыла ему дверь в по-индийски совальную спальню, всю в узорчиках и в кружавчиках. Илье стало хватать на коньяк.
      - Это который академик с ручной академией?
      - Точно он. А Шилов-Намылов изрисовал всех небритых мужиков и перекинулся вслед за Илюшей на девиц в шикарных кокошниках - все - в изумрудах и сапфирах - и на красавиц в алмазно замерзших окнах.
      - Я этого не помню.
      - И я не помню. Не суть как важно. Рожать стало не так страшно. Детских комбинатов добавилось. Численность советских людей оттого выросла. Находился в утробе и просился наружу Нектос Шафранофф.
      - Я знаю. Мне он нравится.
      - А мне не очень. Он парень в абсолюте салонный. И живопись его галантная: ни реализма, ни сюрра, записанная, гладкая. Но, главное не в этом. Не в гладкости. Без души он. А сам, конечно, симпатичен.
      - Да.
      - В шестьдесят четвертом...
      - После Гагарина?
      - После Титова. Немного подумав один кент по имени Джоз Алберс Непрынц на американском - следовательно, хорошем, Даша, оргалите -нарисовал четыре квадрата. Один в другом. Все в красивых золотисто-оранжевых тонах обозначающих бесполезность и конец черного реализма и начало бесконечной по совершенству производственных взаимоотношений радужность капиталистической мысли, мерцающей нюансными оттенками всей земной и небесной цветовой гаммы.
      - Красиво говорите. Как с кафедры.
      - Меня приглашали лекции читать. Но, я еще не старый. Следовательно для сцены пока не созрел. Потомки Малевича почесали затылки и сказали примерно так: "Да уж если б у нашего родственника тоже была бы оранжевая краска - прикрой уши, - и Кирьян Егорович тут таинственно пригнулся, сощурился сказочной, полузамученной Головой, которая всю жизнь ждала Руслана, чтобы прославиться в веках, а тут приперлась какая-то уебищная, махонькая девочка Даша, от которой толку в прославлении как от козла простокваши, и гаркнул изо всех сил: "ХУЙ БЫ КТО ЗАПОМНИЛ КАЗИМИРА!!!"
      Даша тут не только прикрыла уши, но прищурилась дополнительно и съежилась. После таких слов в окно кто-то должен был постучаться и на запрашиваемый пароль Головы ответить отзывом: "Да, только у меня продается славянский шкаф и шифоньер с носками Казимира Малевича редкой художественности".
      Но никто не постучал, разве что кто-то заскрипел кроватью за стенкой, и потому Кирьян Егорович продолжил пугать Дашу собственными средствами.
      - ...Черная краска запоминается лучше, потому, что отдает она гробами и неизведанным пока до конца страшным, иссиня мертвым космосом. Когда мне стукнуло под четырнадцать лет, Хрущев увидел картину Джозефа и сказал Суслову примерно вот что: "Слышь типа, Мишка это мерикос - пуще еще наших пидор; пока Ленька еще не рулит надо бы оранжевую краску запретить." Тут же из оранжевой стали делать красную. Дорогих, карминно-красных африканских жуков в Руси, как известно, не производили. Алберс заплакал по-английски.
      - Как это плакать по-английски? - спросила наивная Даша.
      - Не перебивай. Откуда я знаю. Он был клиническим неудачником. Короче, наши все взвизгнули и стали сомневаться в правительственной культуре, потому как перестройка приблизилась, и стучала уже ногами в гнилую советскую дверь, как в российскую выставку на Венецианском Бьеннале. По чайку?
      - Сидите. Я налью.
      
      ***
      
      - Это была всего лишь предистория, - сказал Кирьян Егорович, сдвинув граненый стакан на край стола. Смахнул бескозыркой с крейсера Авроры лобный пот.
      Даша пила как всегда из огромной жестяной кружки - бздык такой - и потому, засунувшись в нее, говорила алюминиевым голосом: "Ээ, ужжэ, поналаа, ффрытэ эшшоо".
      - Вот слушай, Даша, биографию одну, - продолжил Кирьян Егорович так легко, будто и не произносил до этого получасовой речи и не баловал зрителя телодвижениями маньяка. - Написана она пытливым в те времена Ченом Джу. Примерно это было в семидесятом году того века, может... Не помню точно. Тогда Чен Джу был просто молодым человеком, жил в Шанхае с родителями, изучал русский и сильно интересовался искусством. Лежит та переписаная биография в архивах Музеев Наивного Искусства города Лондона, а первоначально ее обнаружили в Музее Эротики, который в Шанхае. И никто не может ее толково перевести с китайского на английский. Много в Китае всяких слов, отсутствующих во всех словарях. И нету у них звука "р". Как у тебя в кружке, ха-ха-ха! На русский есть перевод, мне ее Рыжий ксерокопирнул. За денюжку, еффстественно. Потому, что ему денежку всегда надо: он культурный работник. Но что-то она - биография - на правду мало походит. Потому как, когда с языка на язык переводишь, то все путается и искажается. А написана она на основе "Дела о Селифании", то есть, переписана с уголовных архивов, которые оказались у японцев. Там еще колчаковщина как-то поучаствовала. Некоторые картины висели в женских салонах... ну там, где любовь за деньги продают. Словом, мутное все. Очень мутное, но, блин, чрезвычайно интересное...
      - Странно даже как-то, - сказала Даша, - мне что-то мой дедушка про этого уголовника рассказывал. Он художник. Да. Припоминаю. А он много, говорите, в каталажке сидел?
      - У нас девяносто процентов Сибири каталажных и каторжных, пришлых от голода и от войны. А этот страдал и сидел от искусства. Да! Ну, так вот. Почти сто лет назад сначала в дореволюционной, потом в постреволюционной стране Русь, что рядом с заброшенной шахтой, Джорский район, поселок Акопейский, неподалеку от твоего города Дровянники - а раньше все по-другому называлось - а еще ближе к поселению Джорка... так вот там и жил этот самый старик Селифан. Иванов или чей-то еще сын. С самого детства он был народным естествоиспытателем, заодно и художником. Может в обратном порядке. Художники вообще странные люди: при всех своих талантах они могут спокойно гоняться с топорами за своими женками; художницы же могут брать с мужей деньги под расписку и трахаться с ними по-особому. В навозе или как-нибудь еще страннее. В крапиве, например. Словом, где друг дружку поймают, там и ебстятся.
      - Ой. В крапиве... ну это... что ли совокупляются?
      - В крапиве! Да.Так совокупляются, что аж ибутся. Не пробовала?
      (Так заразно в наше время шутят).
      - Ой, что Вы, Кирьян Егорович! Остановка! Сворачивайте!
      - Дальше процитирую, как помню, наизусть, со всеми выкрутасами древнего перевода... Хотя зачем цитировать, сейчас зачитаю один вариантик, - передумал Кирьян Егорович, - только это долго будет.
      - У меня время есть.
      Кирьян Егорович залез под стол. Повошкав, вытащил обшарпанную, коричневой, с легким тиснением кожи папку с прилепленными на обложке двумя поблескивающими железками.
      - У Вас тут под столом, как в музее, - высказалась Даша, по-разбойницки присвистнув.
      - Как в музейчике, - приуменьшил Кирьян Егорович значение своего жилища и музея под столом.
      - А это что за железяки на корке? - спросила Даша.
      - Это, Даша, шпоры, вероятно. Видно папка была какого-то лица кавалерийского чина. Папка древняя. Я ее давным-давно купил в Ёкске. Может и подделка - послевоенная имитация. Видишь ремешок с застежкой? Фальшивый - ничего не расстегивает. Вот дыра более позднего происхождения.
      - Может, от пули?
      - Может, и от пули... может от штыка. Может Иваша мой разодрал.
      - Сын что-ли Ваш?
      - Ну, да, я ему эту папку носить давал. Она же клёвая. Для молодежи самое то.
      - Можно ремешок оторвать, а клапан отпороть, - предложила Даша, - может, там потайное отделение есть. Будете сухарик?
      - Зубов мало... Может и есть отделение. Потом распорю. У меня такая мысль была, но только мне папку жалко. Но ты не отвлекайся. А вот и этот манускрипт.
      Кирьян Егорович вынул из папки и развернул отксерокопированные листки.
      - Мыши немного поели края, но остальное почти хорошо видно. Половина исчезла. Я предупреждал. Продолжу с середины. Выдержками буду читать. Хорошо?
      - О-кей! - Даша - девушка современная.
      - "...... естествоиспытатель и художник в одном лице, бля-а-адь, - это вообще страшная сила. Можно сказать, силища! Один Леонард, другой Микеланжел: чего только они не творили! Чюдеса или чудеса? Один фрукт - задница и все тут!
      ...... Селифан был младше американца Джозефа, тоже выставленного в городе Лондон, и совсем ево не знал поначалу по причине дальности проживательства.
      ...... Селифан как-то надыбал яйцо с красивым чэтэмпелем. То был насмехательский, падло, (а как еще, что за такой лэнд-лиз?) американо-профсоюзный подарок своему русскому брату-пролетарьяту. Каждому шахтеру и каждому жителю поселка причиталось по одному яйцепродукту. Селифан сварил ево. А - надо сказать чесно - Селифан варил яйца с немытой шкорлупой. К чему тратить воду? До колодца-то сто шагов. Не напасешься ее. Чем запивать самогон, если всю воду перед тем выпить?
      ...... при варении того злополучного продовольствия красивое чтэмпельное щернило проникло в трещинки. А через трещинки отобразилось разводами на белке. Заметливый Селифан потому не стал его кушать полностью, он разбил кончик, потом все шкорлупки отщепил и сложил стопкой. Долго изучал разводы... голое яйцо походило на скульптуру из мрамора яшмы...
      - Ха-ха-ха, - Даша рассмеялась, - яшма - это вам не мрамор!
      - Это давно было, там в минералогических тонкостях не разбирались, зато как использовали. Красота! Помнишь сказки Бажова? И не я все это придумал. Поняла? - Кирьян Егорович самую малость обиделся.
      - Ага. Ну, читайте, ладно.
      - ...Потом ...потом он откусил от сего псевдомраморного яйца основание и поставил яйцо-статую на табуретку. Красиво: не скажешь ничего против. Если кому не нравится, то тот - низменный земляной червяк, только для рыбы хорош. Живет он в нищате, в искуствах ничего не понимает. И изобразил карандашом "авал".
      - Овал! - криком поправила Дарья.
      - Не придирайся и не перебивай! Это не я писал, повторяю... Авал? - Кирьян всмотрелся в текст, - Дашуля, тут четко написано "а в а л" - может, в этом смысл какой есть? Короче...
      Кирьян Егорович от волнения потерял строчку.
      - Не торопитесь. Надеюсь это не детектив?
      - Не знаю, не знаю. Есть сомненье насчет недетектива... Ага, нашел. ...Изобразил он авал целиком - без обрезной подставки. Чтобы не только сам Селифан, а весь русский народ видел, какое бывает искусство природы, если это почти как у итальянца Микелана. Там все как живое, хотя сделано из камня. Чтобы яйцо на картине выглядело таким, каким оно было изначально, Селифан нарисовал на нем чтэмпэль в виде перехлестнутых полос. На англицкий чтамп походило не очень. И яйцо на вид набекренилось: авалы - тяжелые фигуры для рисования - Селифан рисовал круги, обводя стакан, а стакана под вид авала ну не было у нево... Чтобы не выглядело как яйцо падающее, а как скульптура Микелана, Селифан пририсовал подставку в виде греческой колонны ионной марки с волютными ушками. Стало походить на орбиту планеты Е-мля. Про то, что Е-мля не стоит на слонах, а движется по блюдцу, Селифан знал наверняка. Вышло красиво, ну а вовсе не яйцо. Жалко. Непонятки. Тогда Селифан пририсовал рядом курицу. Курица Машка была списана карандашом с натуры. Чтобы Машка не бегала, Селифан связал ей лапки и подвесил на веревочке, предварительно встряхнув ее как градусник. От этого Машка разом заснула. Курица на листке маленько не вошла, только клюв, женский гребешок и верхняя половина тулова. Оставшуюся нижнюю часть с ногами хитрюганов сын изобразил на обратной стороне листа. Чтобы было понятно зрителям, Селифан - ох и лисица-подлюка, ох изворотлив, пакостник - выполнил такую подпись:
      "Эта кура принесла яцо вдом и сказала это мой не сын пока еще а токо в начале жизни а мои ноги посмотри позади картины красивая они как у Котьки моей, что в киоске была замужем за жырным Армяном. Или так просто жили. А кто поленится глядеть, то это есмь грех, ага".
      И оттого, от этакой смелости в простоте природы и способе изображения натуры он само собой как-то сделался первым художественным зачинателем жанра и выглядел главным мудохным извращенцем в поселке. А до него все трахались втихаря. Пока там порнодом не завелся. А еще был таёжный притон, так то только для бандитов. Стали в городской тот дом ходить гурьбой и полицейские, и служащие, и рабочие. Разве что семьями не ходили...
      - В бордель? Семьей? Как в баню? Быть такого не может, - ужаснулась Даша.
      - Но то стало после, а, может, и под культурно-художественным обаянием порнушной живописи, - продолжил Кирьян Егорович, - а что удивляешься? Так оно всегда бывает: сначала ругают, а потом говорят: шедевр, блядь! И все поворачивают в сторону бывшего говна. Потом ходят в баню. Отмываются и опять ходят по кругу. Вспомни Пикассо и Дали!
      Так вот, люди перестали ходить в гости к Селифану Джорскому, отказались заказывать вывески и росписи наличников. Один чудак в конце-концов пожалел Селифана и попросил его дверной портал из дерева вырезать для себя... Все было вырезано как надо.
      - В коттедже что ли? - поинтересовалась Даша.
      - Раньше коттеджей не было. Дома частные были. Вот в вашей деревне есть большие дома из дерева?
      - Есть. У одной бывшей учительской семьи. Сейчас там музей народного творчества со старинной библиотекой. Только он наполовину деревянный: низ у него каменный. Только горел он, говорят. Мама говорила. А ей бабка. Во время революции или после. Кого-то там белые, или зеленые порезали. Может, красные. Тогда было не понять. Но, говорят, кто-то там выжил. Давайте, жгите дальше!
      - А потом - Туземский уже о том говорил - а может, только подумал об этом: батюшки-светы! Селифан стал известным на весь мир. Но не стал богатым. Что ж! Не судьба!
      Выходит, начал он искажаться извращениями с изображения чернил цветными карандашами.
      Потом попробовал чернилами изобразить карандаш. И так и этак было, одним современным словом, если, то было "ништяк". И только потом, когда Селифан совсем уж стал явно знаменитым и скрывать его от мира было уже никак невозможным, правительство выдало ему настоящие краски. Селифан подсел на краски, позабыл совсем косить траву, купил у плотника-хохла - ссыльного подданного - люльку длиннющу с цепочкой, с заморским табаком, и стал изображать все подряд. Даже изобразил свой неподвижный портрет в три четверти в зеркале и поставил на лице побритые точки, хотя ходил сам с бородой до пупа почти. Глаза вышли оба на одной щеке, а как можно еще чрес зеркалу нарисовать?
      Сибирский художник Селифан Иванов сын, а он был с забытой фамилией, но... никогда он... ну, совсем никогда, не был он в Африке. Не повезло. Не то время было. В шахтерские городки не приезжали зоопарки. Только разве что заблудившаяся труппа бродячих артистов однажды - когда Селифан слегка был немолодым и ходил от голода в валенках еле-еле - приехала туда эта труппа и от жалости к жителям кувыркалась на главном городском пустыре. Наличие деревянных подмостков даже трудно допустить: тяжелыми были послевоенные годы. Имея в виду время после красно-белой, грозной и нещадной рукопашной бойни.
      Основная трасса бродячих музыкантов и артистов - почти что как шелковый путь для большинства городов - пролегала далеко от поселения.
      Поэтому неожиданное появление из-за горизонта труппы, в составе которой бричка была с росписным верхом - с петухами и трубадурами - стало равным по силе с явлением Иисуса Христа народу.
      Все голые поселковые нудисты, прежде сидевшие неподвижно и скромно в ручьях, по грудь в воде, тут же, будто по приказу, как кто есть, и кто во что был раздет и горазд, вышли из вод. Схватились за шмотки и приоделись: кто в шахтовые робы, а кто в штаны, кто в свое, а кто прихватил чужого. Не стеснялись они никово: главное было не полным голяком к каравану подбежать. Они не видели картину Иванова, но задним местом подумали, что Иванов тут был неправ. Кто же, а, встречает Христа, или Моисея, - какая тут, нахрен, разница, - без трусов и сарафанов?
      У артистов в труппе благополучно обозначилась заливистым тенором артемонистого вида кудрявая собачка в кофте и сапожках. Это ли уже не чудо? Еще больший шок вызвала извивающаяся в змеином круге девочка. Она была в блестящем трико. В нее немедля и вовсе не скромно влюбилось все неприметное свиду местное пацанье.
      Был там и Селифан. Он кисти в ручье промывал.
      На следующий день все как есть хлопцы умылись, зачесались, набекренили чубы, пригладив их жиром. Нашли летние картузы, и в наскоро заштопанных штанишках гурьбой помчались к месту артистической дислокации.
      Но, беда пришла в их поселок: лагерь артистов смела сошедшая с терриконов сель. Такая уродилась весна! Запасов сели было на десять лет вперед, потому выкапывать артистов никто не стал, включая безутешного Селифания.
      От трико и платьица красивой девочки-артистки не осталось и следа. Зато сель непостижимым образом вынесла на основание кряжа, буквально к самой ограде Селифановой хижины, пару голубых сапфиров и две мелкие глиняные фигурки живых существ, ранее висевшие на шее артистки- девочки. Все на одной веревочке. Фигурки были такие.
      Одна была обыкновенной лошадью, только с полосками.
      Другая была смешным, пузатым зоологическим животным с ушами до кончиков лап, может копыт, и с огромным китайским фуем-шу вместо носа.
      Китайский фуй-шуй начинался там, где нос у всех, то есть в середине фэйслица, а кончался у верха хвоста, где ноги слипаются, изображая заднее место попу. А посередке тот скрутился в баранку на манер инструмента трубы бас, что носят вокруг головы на церемониальных парадах.
      Селифан подобрал сапфиры, подобрал веревочку, фигурки и повесил все на подъиконную тряпицу.
      По городку, где проживал Селифан шлялись бесхозные козы.
      У редкого щасливчика и только у самой незаурядной по хозяйственности многодетной семьи во дворе поживали разной степени отощалые буренки с поникшими рожками. Будто бы в округе сена никогда не было. А так и было оно. Шахтовая пыль покрывала округу. Трава жидкая, едва пробивалась только, как снова ее накрывала сажа газовая из шахтовой утеплительной трубы. Акальция для роста рог мало было в золе, все больше как-то углероду. Хворостячье пастушное дело потому тоже было не в почете. Перебивались жители торговлей угольком, которого было, - вначале бесплатного, завались, и процветал натуральный обмен с дальними деревнями и с совсем уже отдаленными пасеками.
      Бычок производительский был один на всю округу и покрывал только за мзду. Это не всем по карману было. - Такое расточительство за один наскок? - Шептались злые и жадные полудеревенские человечки, и нищие жители тоже шептались, подворовывая несчастных буренушек усть-бургунской породы, отставших от хилых стадцев.
      Зато лошадушки были нередким явлением. Каждого умелого шахтерика за его упорный труд в конце жизни награждали лошаденкой.
      Короче говоря, как выглядит конница, Селифан знал не понаслышке - это когда много ничьих лошадей с мужиками в седлах и с саблями наголо. И режут они саблями людей, как тыквенные головы косами и топорами: чик и нет головы. И бежит человек без головы по пыльной дороге пока не сообразит, что неживой он уже. Зачем тогда торопиться? Куда?
      Но полоски на лошади, нацарапанные в незапеченной еще глине, его интересовали весьма сильней, чем сами кони и лошади.
      Селифан не был не юродивым, ни блаженным. Но был он весьма странным субъектом. Уже после его ухода на небеса, копщики, которые рыли яму-котлован под богатый дом, нашли неисчислимые могилки котов и кошек с явными признаками удушья или другой какой злобы. На ком-то узлом были завязаны проволоки, у других были переломаны шейные позвонки. Похоже, по шеям их прогуливался толстый дрын.
      - А кто это, юродивые? - кротко осведомилась Даша, на всякий случай зевнув.
      - Юродивые... - Кирьян задумался, - юродивые это те же артисты, но не требующие за свои выступления платы, - так начал он.
      - ...И во времена Селифана они были вовсе не те, что раньше при царях. Советская власть, если помнишь, позакрывала большинство церквей, а церкви именно и являлись центрами тяготения юродивой мысли. У церквей, согласно истории, юродивых наделяли телепом редкостно.
      - Телепом?
      - Телепом. Телепень - двуручный кистень. Шар такой на цепи. И с шипами. Не смотрела картинки в истории? Что у тебя по истории?
       - Пятерка.
      - Не верю. Ну ладно. Так у русских повелось - юродивых не шибать.
      - Шаром-то зачем?
      - Откуда я знаю. Может, для надежности. Но, говорю же, что их не били никак. Жалели. В основном, после посещения церкви и отдания соответствующих приношений на прицерковных площадях слушали бессвязные или более менее гладкие пропагандистские, - всяко бывало, - речи юродивых о добре и зле, о вечном их противостоянии и единстве, о запущенности церкви в плане сохранения благородства, о процветании лизоблюдия по отношению к власти, об избытке чревоугодности и стяжания, о сверх всякой разумной нормы, поборах...
      Кирьян произнес это таким тоном и так складно, будто прочел выученную наизусть вечернюю лекцию для нерадивых студентов.
      - Прям как у нас, - заметила Даша.
      - Как у нас, только ты такого никому не скажи. Посадят!
      - Вау, прямо посадят?
      - Хоть прямо, хоть криво. Возьмут на заметку. Думаешь у нас сексотов теперь нет?
      Кирьян понизил голос до шопота и стал похож на заговорщика: "Есть, Даша, есть, только гораздо меньше, чем при Иосифе. А при случае биографию попортят. А за решетку попадешь - пришпилят и это. Вслух не скажут, а добавить добавят".
      - Я не собираюсь, Кирьян Егорович. Зачем Вы меня за решетку спроваживаете?
      - Я это... я как Митрич. Он всегда заранее старается все предусмотреть и начинает пытать людей вопросами с самого худшего варианта.
      - С Митричем все понятно, а блаженные ? Эти тогда кто? Разницы что-то не вижу
      - Блаженные, - этих, пожалуй, числом поболее будет. Они больные умом. Проповедники разговорчивые. Болтали что попало. Кто-то просто "шарил" под блаженных, чтобы крамолу внедрить... Хотя внешне разница небольшая. У юродивых - колченогость, кривая рожа, горб, волчья пасть...
      - Заячья губа! Крокодиловы слезы! - вскликом добавила Даша, отправляя в рот отвердевшую, засахаренную пастилку, найденную в глубине холодильника.
      - Нехай, губа! А блаженные с виду вполне нормальные люди... Блаженность это неустойчивое состояние мысли, почти как в физике. Есть устойчивые формы, склонные к лучшей выживаемости в одинаковости своей, а есть формы редкие, выживающие абы как, скорее вопреки, чем по сути. Понимаешь!
      - Ага.
      - А блаженный это человек, который не дружит с обычными постулатами. - Кирьян Егорович опять настроился на лекцию. - Живет он как бы всегда с нуля, как неопытный и чистый младенец, постоянно впитывая новое с идеально чистого листа, подвергая критике обыденное и, с тем, чтобы выжить, притворяясь тупыми или ленивыми попрошайками. На самом деле эти взрослые люди являются пожилыми чадами индиго, не нашедшими революционного выхода, ожидающие консервативного, медленного перерождения и пользующимися существующей человеческой средой так же просто и беспретенциозно, как цепкие лишайники пользуются камнями.
      - Индиго? Тогда не было индиго.
      - Чтож не было? Было, только их тогда не распознавали как класс, а теперь вычислили. Рентген, пробы крови и тэ и дэ.
      - Страшные вещи говорите.
      Кирьян Егорович вперил в Дашу взгляд и понял, что переборщил.
      - Ну ладно, слушай дальше, что тут пишут.
      ...Так и Иванов сын Селифан - маленький, милейший с виду, блаженный и слегка юродивый видом члена гном.
      - Тут я хочу подчеркнуть, Даша, про Селифанов член-ххрен, - тут Кирьян Егорович споткнулся, - уж извини насчет члена. Без этого при такой теме никак. У меня одна крамольная догадка есть... насчет всего этого. И насчет нового романа...
      - Пишите? Ой! А покажете роман? - Блеск и азарт в глазах Даши помогли на время забыть стандартный и абсолютно черный штрихкод голода.
      - Пока в мыслях. Потом покажу, как созрею и начну.
      ...Вместо шляпы, шапки ли, у него копна волос, стриженная в забытом стиле "под горшок". Хотя стиль - слово не из его лексикона. Просто, глядя на себя в маленькое зеркало, удобно себя стричь вокруг горшка. Черта волос выходила ровною, а при пышности гривы - еще и красивой, как земной шар при виде из космоса в телескоп.
      Один раз маленький Иван-Селифан пока у него еще не выросла борода и даже толком женилка не вымахнула, побывал в столичном шапито, что в двух сутках неторопливой езды по грунтовкам (пока тот цирк смешной еще не сгорел), и увидел там экзотического животного с усами и полосками, и обнаружилось еще на арене другое длинношеее...
      Даша, обрати внимание это единственное слово с тремя буквами "е" подряд. Это мне еще папа такую загадку задавал, а я взял и отгадал. На логику надавил и отгадал ... животное.
      Куда зимой прятали его шею от мороза - непонятно.
      Может специальный сеновал был с дыркой в крыше. Кто бы знал.
      Кто из них был кто маленький Иван-Селифан не запомнил потому что мама была пьянющая и смотрела не на арену а на свое отражение в бутылке "999" - то было в новинку всем, - и под джорку хохотала, задирая на лицо подол. Селифан ровно через пять лет все это зрелищное диво позабыл. Было ему тогда два годика. Только снилось ему иногда полосатое что-то и хотелось от непонятности рыдать и напрягаться умом. Но нет, не выходило у Селифана правильное вспоминание. А тут и матушка слегла, подавившись пробкой от жбанчика, и кончилась быстро. Придавило в брэмберге знатным сосновым поленом от ствола евоного отца и пару приемщиков вдобавок, что стояли внизу. Хоронить толком было некого: слиплись все и не смогли их по отдельности разобрать. Удручная служба подземная - это ничего, значит, не сказать.
      Некоторое время поухаживала за Селифаном бабка.
      Научила кой чему. Объяснила, зачем пригодится ему висюлька, посмотрела ее, подержала в руках. Пощупала снизу.
      Сказала только "ого" и тоже враз померла.
      - Прямо померла? От одного вида писи его? Шутите опять!?
      - Говорю только то, что читаю. Ни слова от себя.
      ...Но не пробовал Селифан примениться этим вооружением, потому что был он к тому времени уже странен.
      Висюлька росла быстро вширь и на глазах превращалась в самовыдвижной коренастый комель, обросший мхом.
      В доме у Селифана поселился кот Жирафф с которого Селифан тоже писал портреты.
      Кот не любил долго сидеть на одном месте, хотя до этого старался поспать часто, пожмуриться на солнышко через оконце, сметанку любил.
      Но отвечать добром за сметану не стал Жирафф, сучий потрох, и, как только Селифан призывал его принять правильную позу, срывался с места и с кошачьим лаем улетал в крапиву.
      Крапива за огородом была ростом с монголо - пржевальскую лошадку.
      Поэтому Селифан долго не мучился размышленьем. Снял он небольно шкурку с Жираффа предварительно прочитав нотацию за непоседство и убегательство, и сделал из нее усидчивое чучело.
      Набил он шкурку Жираффа сухими очистками картофеля чтобы выглядело потолще и максимально живее.
      На картинке - уже на шкурке его - Селифан Иванович (таким он уже стал, как подрос) нарисовал черные полоски и кружочки. Полоски для правды, кружочки для красоты.
      Все портреты Селифан подписывал.
      Были в коллекции этой "Афрканьскъий Тигръ", было несколько котоф "Жираффов" в стаде и поодиночке, с котятами и женой его котихой, на скамейке и в кафтане, в зимней шапке и в картузе.
      Один раз с георгиевским крестом.
      Было немеряно намалевано кур, запечатлеваемых ровно за день до кончины как бы на память, были козы, лошади и кони, стакан один был, печь была с чайником и красным паром столбом над ево крышкой и с под носа.
      Словно предупреждал художник экскурсионным голосом кого-то: горячий пар, не подходи к картине близко - ошпаришься.
      Было еще что-то: морковки разные, ограда с полем, черная гора с дымом на горизонте, девочка в трико ("Девачка артист и я наверна ее люблю, весной полюбил и до сих пор"), "Зверь-рыба", "Подарок, нет два Дарвину Чарле", "Исход израельчан из Египта", фантастические совсем уж "Людо-звери", про синих куропаток уж не говорим и пыр и пыр.
      Написано картинок и поломано карандашей было немеряно.
      Огрызки карандашей роем толпились в сенях (картина наз. "Можут пригодитьса а когда").
      (- Наз? - Наз с точкой. - А!)
      ...Сапфиры с фигурками до поры висели там же, где были повешены изначально в почетном месте.
      И неизвестно, с чем сапфиры едят, или, может, мельчат и крошут для производства яда.
      В поселке не было других художников, поэтому пока народ не разъехался, парикмахерская мясная и лубяная лавки были с одинаковыми картинками экзотических животных, но с разными надписями и прималеваными где ножницами, а где и с топорами и со стрелами, торчащих в бедных животных во время охоты за ними "Негритянских людей, тоже зверей почьми тем, же больно стрелой, если лучше сразу из ружья".
      После стало совсем хуже.
      Народ разнюхал, что дело за Селифановой оградой дело нечисто.
      Коты воют по-волчьи, курье хохочет петухами.
      Что все рисование это были предсмертными портретами, или срисованы с чучел, то есть легко накликать себе смертный день через художника Селифана, с виду прекрасного человека.
      Плюнул народ на Селифана.
      Стал он в густо напичканной деревне первым отшельником и ел картошку без масла.
      Боялись даже через ограду брехаться с Селифаном.
      
      ***
      
      Но как-то все изменилось неожиданно и стало ближе к крутизне.
      Один заезжий аглицкий из Америки джентльмен по имени Джоза, а до разбогатения он сказал, что был обыкновенным пролетарьанским президеном, а теперь привез в деревню очередную партию цылиндоров для носки поверх головы.
      То был то ли Алберс-Непрынц - художник прямоугольников, то ли членом общества защиты бродячих животных по фамилии. ...Во как - все забыли, ...вот какая фамилия была знатной у джэнтэль-мэна.
      Тринадцать букв было в фамилии плюс одно тирэ, и все-все по-иностранному написаны.
      Увидел он Селифановых тигрофф на цепях похожих шибко на кота Жираффа и дал ему двести фунтов, правда, все - бумагами, чтобы тот больше не мучил животного.
      Он не знал, наверное, что портреты те писались с чучела и пожалел их бедных.
      Селифан как практически честный человек и простой, как одна головка от семидолечного чеснока, чучелу эту выбросил.
      А на радостях нарисовал по памяти Жираффа еще господина в цылиндоре с двумя индийскими джорцами в тюрбанах и посылал он ему эту картину через госпочту.
      Госпочта работала по понедельникам и немножко на следующий день до обеда, а позже уезжала в столицу.
      Из остатка штакетника Селифан ящичек сколотил за бандероль отдал десять фунтов бумажками из двухсот на один фунт купил мешок гороха и отдал его обалделой почтальонше Катьке с чего-то. С какой-то стати.
      А ларчик открывался просто: красивющая стервь, лет под тридцать пять всего, два оборвыша невесть от кого, только не от армяна - у того глаза синие и крючком нос, а у этих карие; и ножища у нее начинаются от ушей, не в пример деревенских, но в портретную живопись она записываться не торопилась.
      - А как помрешь, кто ж тебя опишет красками акварель или маслянистым колером? - спрашивал ее так частенько Селифан, - у меня зелени хрома немеряно и травяная часто остается. Потому как не люблю я лето писать: все что-то тянет на снег хрустящий, на сугробы сделанные из него. Может, в той жизни я был северным зайчиком, али собольком. На россомаху-то я совсем не похож.
      Ох, и классные сугробы выходят: в тенях иссинём-синя, а наверху сверкают бугры золотом и серебром.
      Солнце - то, вишь, какое. А сугробы много краски не требуют.
      У моей малярной живописи белый снег заменяет бумага или выбеленная и чесаная до того холстина.
      А в тень - хрясь фиолету, бац лазури и готова картина.
      Надевай зеленый сарафан, причешись гребенкой слегка и айда ко мне в гости.
      Выделю хрома полбанки.
      Посажу на лавку.
      Не пожалею меда.
      В руку возьмешь кружку, и балдей застымши часа два.
      Можно на спор в молчанку играть. Веселуха! Придешь?
      - Что-то лень мне сегодня - отвечала всегда одинаково почтальонша Катька, - работы полно, письма разобрать по адресам, разложить по разным мешкам, чтобы в городе не путаться, а сразу сдать. Там одни ироглифы-каракули джорские. Сижу и правлю за них. А то не дойдут письма? Во как! Серьезное это шибко дело. Честное и полезное. Уборки, вот, по дому много, коза недоенная, телок зубами болеет - наждрался, падла, сажи опять. Все обосрал кругом. За версту воняет. А приходи ты ко мне помимо почтоваго дня с лопатою, подмогни с говном-то... мух наплодилось зеленых. Жужжат летячьи выродки... и с навозным сырьем заодно подмогнешь.
      Известно, отчего не хотелось Катьке к Селифану.
      А Катьку он трепал как-то за шерстку, почуял влажность в ней и у себя что-то тоже неловко сделалось между ног, и ему всю отсталую жизнь после этого хотелось чего-то большего с продолжением. Без подложного гороху тут никак.
      Но Катька была не промах, и хотела бумажек большего размера, или хотя бы один камень сапфир, что под иконой висит.
      - Некушки-некушки! - говорил Селифан, - это память артистная. Чуткая она - головная моя любовь.
      Не то, что туда-сюда, обмокрить кого. Это может любой.
      Свою тонку штуку любов не продам и не поменяю на капиталы.
      Похоже это на городскую продажную толкотню с гнусными дамскими тварями.
      Ходят без трусов, понимаешь ли, чтобы мигом вскользнуло!
      
      ***
      
      Господин в цылиндоре переподарил в качестве образца картину с Жираффом начинающему швейцарскому художнику Агассе Су-Лоренсе набивающему руку в модном тогда анималистическом жанре и сказал ему примерно так: "Смотри Тупицо (может Творецо) как выглядят настоящие Жираффы".
      Агасса ответил эдак: "А, хулиа если бы мои жирафы могли сидеть на табуретках я б тоже зарабатывал по двести фунтов зараз".
      
      ***
      
      Презренный Агасса Су-Лоренс тоже захотел в гости к Селиффану Русскому Сыну и приехал к нему тоже.
      Сам худ, как сушеный тено-член-тланин.
      А в естественной висячей позиции член-тланин у него, как у первого попавшегося бешеного полового разбойника, диковинен величиной и гибкостью, ну, ровно как шея у подболотной шатланской дамочки Нэсы.
      Руки у него не пустыми были.
       Он долго собирался, похаживал на рынки, все выбирал, чем бы ему русского крестьянина завлечь, на что поменять.
      И нашел заморскую, ржавую злоражным окислом, вещицу Юду-слона.
      За этого китайского, отполированного англицкой ядной пастой, медного или другого странного желтого металла или из каменного инерала слоника с иероглифами в основании, ценой, епкин клеш, если на те деньги перевести, - в два метра керенок! А то и больше.
      А за чудного того слона он испроста заполучил половину Селифановской галереи.
      Типа сделал благотворительную мину при отбирательской игре.
      А Селифану все пофиг.
      Такие портреты с кошаков он за вечер мог сделать две дюжины.
      Но промолчал. Набивает цену Иванов сын!
      - Тьфу, бля, - говорят свидетели, - сказочно обогател Агасса на одном только продажном вечере в доме господина Сотбиса.
      Отпорол Селифан дуру, если смотреть со стороны всем миром через время времен.
      А Селифан запал на слона того.
      - Опа-на! - сказал он недавно, едва только увидев слона, и глаза его тут же тихо загорелись охотничьей макиавелой лисицой.
      Виду лукавый Селифан не подал, чтобы не уличиться в похоти, а только в ухе почесал, - хрена, мол, - ерунда вся эта ваша скульптура. - "А у меня такой же есть, - сказал он, - только разве чуть поменьше - маленький и из глины для легкости шейной носки".
      Не в величине товара, мол, дело, а в его художестве. И фуй-шуй и подставка, и седло на той шейной подвеске оторочены мелкой, правда, но настоящей коралью.
      - Was ist dast, coral? Из жемчуга, что ли подводного, или подводных, дешевых полурастений-полукамней, может прожорливых моллюсков?
      - А хуля? - резонно отвечал вопросом на вопрос Селифан. Типа, мол, сами думайте, коли учились в Сорбонах.
      - Was ist dast "chulia", переведите мне, мой милый брейхмейстер! Причем тут Игнат, так у вас говорят в России?
      Брейхмейстерша Суоломиха, абы не прослыть неграмотной дурой, подтвердила, что "хуля" - ist по-русски жемчун, а не Игнат, и даже не Джулио, несмотря на сходство звуков.
      Отбирать глиняную подвеску с поддельными жемчунами у Селифана никто не собирался.
      - Блин, точно, - сказал Агассу, - а джуля! Джуля мне твой жемчун. Да, хай: пусть будет жемчун, да только больно некругл он. Редкий по некачественности твой жемчун! Интересное совпаденьице. Ну и славненько! Только у моего-то слоника глазки сделаны из полудрагоценного нефрита, а у твоего обыкновенная пиленая береговая галька вставлена. Речная, поди, еще! Ни морем, ни океаном, ни содержанием акальция, ни хреном, ни чесночным отваром даже не пахнет.
      - Славненько все равно. У моего драгоценного слоника глазки русского вида, в них отражается всемирная любовь, а у тебя, дорогой Агасса, вишь ли, - дальневосточного. Узкие они, через них солнца не увидишь - не только слониху. - Так ответил резоном иностранцу тому Селиффан - умный русский сын.
      - Может это и важно разглядеть слониху, - зашебутился с чего-то Агассу, - а в моем зато есть важное мужское начало, свойство, этак, как бы сказать...
      - Что у него фуй-шуй изо лба растет это я вижу. Да что с того толку, если это ist фантасия? Истинный фуй растет, у нас ис дас, промеж ног.
      - Позже поймете, в чем дело, - со смехом укорил ево Агасса Су-Лоренс, - я насчет слоника все-таки предупреждаю: есть там скрытая хитрость некая, предупреждаю, поверьте истинному слову бизнесмена...
      Ценная вещица, от своего благодарственного сердца отрываю.
      ...Сам поймался на хоботе. Засасывает вещица хлеще опиумного порошка.
      - Вовремя сорвался с крючка.
      - А, кстати, где тут у вас можно отлить?
      - А вон там, за оградой, - махнул безразлично Селиффан, не поняв агассовых околичностей да намеков.
      Агассу запросто, будто всю жизнь поливом занимался, облил всю крапиву у забора, помял бурьяну в руках для пользы дела, - а этого добра было много, - и стряхнул с фуя что-то на желтые помидорьи грядки.
      Выглядело так, будто дикий котяра с визгом сорвался с мостков в бурный ручей и после, - мокрый и недовольный, - отряхивал свою шкурку, вкруговую брызжа каплями и образуя игривую радугу между них.
      Потом обмяк, подумал что-то, вынул снова свой фуйшуй и иностранной суходрочкой занялся, - вот же шкодила какой неустанный, - и поглядывал на мелкие Селифановские окна.
      Намекал на что-то паршивец. А брейхмастерша Суоломиха в оконце тож посматривала вдаль огорода через груду хворостин и грозила пальчиком игриво.
      Та еще сучка была!
      Смеялась что-то о своем шкотном, потайном.
      Штаны у Агассы - обыкновенного шатланского производства, верзильные в ширшину, с клетчатым рисунком на болотном поле, только несколько помяты, а ширинка у него была необычной.
      Она была не посередине, как у всех приезжих иностранцев, а начиналась она только там, ну, то бишь от пояса, а кончалась на левой штанине у самого коленца.
      Селиффан выглянул из оконца и сказал себе скромно в бородешку:
      - Ого-го! Погонялка-то поболее моей будет. У меня вширь, а у этого в длинь. Вот так заграница, сорочье вымя!
      Вечно что-нибудь выдумают этакое.
      Съезжу туда, однако, как разбогатею.
      Все у них такие, или только у этого каверзного хлыща? Под такую херь любопытно, какой глыбжины надо щелище у бабы иметь!
      - Будешь медуницы под вареную картошку? - спросил он у вошедшего Агассы. Тот листком щавеля очищал брючину от запаха болотного, фуйшуйного образования.
      Агассу хлебнул, переводчикца с языка нерусского тоже тяпнула чего-то ароматного, вкусного, тягучего. Запутались они в ногах тут же.
      Не успели картошечки отпробовать.
      И упали оба на лавку.
      Хлобысь!
      Спали они так крепко до утра.
      Взял Селифан мерку и проверил у обоих совместимость.
      И сделал Селифан две зарубки на косяке, чтобы размеры лучше запомнить. Бабина щель не подошла к английской кочевряжке.
      - Странно, странно, - мямлил и бубнил Селифан себе под нос. Посвистывал какую-то музыку.
      Вроде, похоже было на "Прощание славянки" или на "Кабирские ночи".
      Где такая страна Кабирская - никто не знает, видно обманка просто, а вот музычка-то жива. Та еще штучка!
      Ага. К тому времени ноты и звук к ним уже были давным-давно написаны, переведены на медно-граммофонный язык, обнародованы в Европах, испробованы стократ в наших столицах и запущены в имперские дали.
      Дошли они и до сибирского центра по бандероли и застряли случайно у Катьки: один мотивчик от запада надут ветерком, другой, который жалистливее, - с востока, из-под Китайской границы.
      Темно было у Селифана, музыки наверняка не понять.
      - А есть еще то, что мы вчера пробовали? Ну, горный напиток этот? - спросили они на следующий день. Это уже было ближе к обеду.
      - Такого больше нет, - сказал Селифан, - вчерась весь припас кончился. А напиток тот делается с пчелиной подмогой. Специально для лучших гостей ульишек понаставил и полосатеньких приручил. А теперь только самогон самопроизводный остался.
      Будете, а? Рекомендую для здоровья кишечника и чистки печени от соляной кислятцы. А огурец из бочки? Он - соленый малосол, - самое то на то выйдет.
      - Ага, - сказали они, поверив мужичку-ноготку.
      Переводница Суоломиха в тот вечер накарябала с Селифановских речей в своей записной книжке много нового сибирского фольклора.
      Потом, уже в Англии, с почерком не могла толком совладать, и переводная книжонка вышла с солидными огребками.
      Засучил рукав Селифан, залез на дно кадушки и вытащил оттудова самый огромный и самый кривой, отпочкованный от иностранного растения каково-то, огурец с пупырьем, волосами и дольками.
      И четверть выставил мутную изнутри.
      - Ба, - высказалась Суоломиха на вид четверти, - тажолый сасут.
      - Сосуд, - скромно поправил Селифан.
      Тажолый сасут почти до лампы доставал.
      - Чина водка? Дракон? Змея? Великая стена. Янцзы, Хуанхэ. Есть это там на дне? - показывает туда пальчиком Суоломиха.
      - Все есть, дорогая иностранная барышня, даже не изволите забеспокоиться, - засмеялся Селифан. - Пробуйте, гости дорогие. Не стесняйтесь.
      - Огурчиков попробуйте. Ей, ей! Все со двора - с огорода, природно безвредное.
      - Вау, кактусе, вискарис, текуила сауссес! - обрадовался Агасс по-испански.
      Хлобысь стакан!
      Хлобысь им об подоконник, аж лембик оторвался от самогонистого аппарата, вылил содержание и погнул уголок.
      Хрум кактуся!
      Охрясь еще!
      - О-о-о, добрый напиток.
      И вытер бороду по-славянски рукавом слева направо. Плюнул в ладонь по-пиратски и стал здороваться с Селифаном и меряться силой на перетяжку который уже раз!
      Еще б еще пожил, и сделался бы он совсем славянином, а девка Суоломиха осарафанилась бы и стала бы носить сапоги на голу ногу и не подмывала бы пальцы и пятки к вечеру.
      Ну, и другое, постыдное, сделалося бы с ней.
      Но жили они так всего три махонькие деревенские недельки, пописывали фольклёром, окакивали огород, пока не привыкли и пока не кончились лопухи.
      А как привыкли и замена бумаги кончилась и засох другой травостой, - видать к осени шло дело, - а крапивой подтираться жживо, желтыми листышками неудобно, то и надоело им там коротать деньки.
      Грусть сможистая, да английская навалила на них: ну тянет и тянет, тянет и тянет на далекую родину, на Темзу-реку.
      
      ***
      
      Уезжали они с Селифановскими картинками подмышками.
      - Если что, пожалте на следующую зиму, если эта вам не мила, - позвал их Селифан. - Я вам две пары валенок дам на память. И чтоб не околели. Зимы у нас суровые. Середка континентального климата, как никак.
      - Ну да? - удивились иностранцы, словно с неба свалились в Сибирь.
      - Птички вороны на ходу замерзают и ледышкой вниз - охрясь! Бэмс и "каюк". - Точно! Ей богу! Мне почто врать?
      Соуломиха записала и в кавычках "каюк", и охрясь прописью и какой-то лондонский бэмс без кавычек. Наверно от Биг-Бена пошло. Вот же слава какая у Биг-Бена. Как сказано, так и написано. Тут Соуломиха попала в самую...
      - Как у вас переводится "цель"? - спросила она.
      - Наша цель - ваша щель, - скромно отвечал Селифан.
      Так он подумал, что будет правильно.
      - Ага. А валенки?
      - Сейчас у самого валенок нету. Прохудились валенки. Кончилось сырье. Понимашь, иностранное твое семя? Валенки вам будут потом.
      - А из чего валенки у вас делаются?
      - Да у кого как, - отмолчался уклончиво Селифан.
      А валял он сии фирменные изделия из кошачьей шерсти.
      Ничего не пропадало у хозяйственного бедняка Селифана.
      Все в дело, все в дом он носил.
      - За валенками точно приедем! - Англичане соврали так легко, как в колодец давеча плюнули для проверки глупой, как все русское, пословицы.
      - И, слава Богу, на том кореша и порешили, - сказал Селифан.
      Его-то корешок подошел к переводнице в аккурат.
      
      ***
      
      Только она этого не почувствовала.
      А через месяцок предъявила счетик англичанину Агассе: "Ты меня почто той сибирской ночью имал? - спрашивала она Агассу, - мы так не договаривались. Давай деньги, сколь на бумажке написала, или женись (у них так принято на бумажке счет выставлять, для запоминания)".
      Посмотрел Агассу. Сказал "вау". Покопался в карманах, взял день на раздумья. На билет из Лондона не хватило, а тут уже и утро, и опять она спозаранку в бричке с двумя дюжими кучерами - вышибалами. Один черный, другой рыжий, но оба такие злые!
      - Не помню я, - отвечал Агассу сначала очень грубо, - пьян был, наверно. Прости мя. - И одумавшись: "Люблю тебя, наверно. Или ребенка хотел. Не знаю теперь".
      Сделано дело. Воспитывали ребенка крепыша вместе и долго.
      Агассу был жаден и потому он лучше женился на толмачихе-переводнице.
      Зачем деньги швырять на ветер, если и даром можно?
      Селифан своего новаго приобретенного слоника со знатным носом фуем-шуем поставил рядом с иконой и молился ему наравне с богоматерью. Только, для правдоподобия скрестя ноги.
      Лизнул он как-то слоника за кончик хоботного фуя-шу, потом еще раз и еще много раз прикладывался, и почувствовал сначала щекоток на языке, потом сладкий вкус лучше пчелиного меда на кончике хобота.
      И вкус тот не уменьшался, а вроде даже прибавлял в крепости с каждым разом.
      Привыкание, Ъ!
      А как почувствовал прилив неожиданных сил, то ближе к печке переставил, потом на стол в самую середку.
      Лизал каждый вечер он слоника ровно перед сном, и грезилась ему милая индийская Африка и грешные погонялы с желтыми лицами, с усами, завернутыми за уши, с кольцами в носах - надо же, пакость какая, - и все верхом с палками, на которых жестяный наконечник с узорами.
      Тыкают они слонов в кожу и за уши: там самое тонкое место.
      Называются те мужики с кольцами - раджами.
      Сидели погонялы в кистятом паланкине, да не одинокими были они там.
      С индийским бабьем посиживали, пили их червонное вино из фасольи, курили чубуки.
      Чубуки росли из серебряных графинов, а бабы таскали знатные сиськи, в навыпуск из золотых сарафанов глядели коричневые соски на Селифана и что-то болтали под ухи непотребное.
      Сон оттого стал крепок у Селифана и радостен.
      Розовый, радужный период настал в его жизни.
      А погоняло его отчего-то на старости стало в ростину приумножаться, стало донжуанисто на вид, опухлилось, порозовело и заблестело на вид как лопух с росой, особенно с утра.
      И не торчало скучным пеньком, как ранее по вечерам, а как будто бы пальмою стало.
      В клубнях развесисости добавилось, и стал Селифан весь этот кошмарной красоты натюрмортище изредка перекладывать на холст.
      Вроде и натюрморт, ан нет, - все живое!
      То назвалось специалистами как "клубневидный период в творчестве художника".
      ..."Экспрессивные, шарообразные формы составляют удивительный контраст с огромной красно-оранжевой морковью, стоящей на попа в середине картины. Травы укропа и листья салата довершают композицию, вольной рукой художника наброшенные на главные фигуры этого мощного натюрморта. Зритель застывает у картины, пораженный мощью и величием заложенного в нее смысла - страха слабого животного перед животным сильным и хищным; ужас и нелепая страсть пожирают его сердце и чахлое тело"...
      С губ зрелых женщин, повидавших многое, вырывается сомненье.
      - Позвольте, а не напоминает ли это Вам нечто мужское ...да что уж там, напоминает это дерзкое и плотское в момент сильнейшей эрекции? А не сильно ли груб и невежественен этот цинический намек?
      - Мамуськи, сестрицы милые, старшие барыни французские и русские, - кто чем грезит, то это им и мерещится, - противоречат им младшие сестрицы и наивные дочери, вперившие наивные свои взгляды в центр композицьона, пугая себя увиденным.
      - Дуры вы, дочери наши наивные, - говорят им барыни.
      - А не видывали ли вы картины господина художника Джузеппе Арчимбольдо? Нет? Ну вот, то-то и оно-то.
      - Арчимбольдо запросто делает из огурца нос, из чуйчуй-травы волосы, а из стручка гороха зубы... Потому-то мы в картошке заподозрили мужские клубни, а в морковке...
      - Фаллос! - смеются невинные дочери.
      
      ***
      
      - То были не Полиектовские девочки. Ты не подумай, - уточняет Кирьян Егорович.
      - А это кто такие?
      - Об этом когда-нибудь потом. Но тебя тоже сильно касается.
      - Ой, как интересно. Прямо дефектив!
      - Я и говорю.
      
      ***
      
      Полюбила Катька Селифана за новую джентльменскую культуру. Не за сапфир стала захаживать, а по своей бабьей срамной прихоти. У нее щель подошла ловчее.
      Да и Селифану веселей стало жить.
      Написал он портрет с Катьки в третью ночь совместного проживания, на гнутой истреснутой доске от старого корыта.
      Вроде красиво вышло, правдиво.
      Называется клизмореализЪмой в малярском искусстве художества.
      А в музей та картина не попала - сильно губенки были подпорчены похожестью на алые распушенные коралловые розы.
      Типа хищный подводный букет, что ловит рыбок махеньких завлеком своих раскрытых нутрей, ан нет - порнографья из этого всего вышла. - Так сказали столичные музейные работники.
      - Это уже не наивный примитив, - продолжили они хором, будто это не самодельное творчество народа, а слово "порнуха" уже, и карается она даже в наше время сугобо индивидуально применительно к каждой порнушеской личности.
      Присел от страха Селифан от тех напутственных фраз и временно стал по ночам мочиться.
      Но потом вновь осмелел и нарисовал в отместку музейщикам совсем голую корову с пирсингом в сиське, крестиком на шее и колокольчиком на хвосте.
      Вот и дуры эти музейщицы.
      Купили эту живопись и первую и корову с крестом среди скелетного кладбища французы, жали по-доброму руки, полчаса трясли, а за корыто Селифану добавили отдельно.
      - Это шедевр мировой культуры, - сказал на ухо своим товарищам главный француз.
      Те только присвистнули от изумления.
      - Вот так удачу словили и где, - в самой что ни на есть страшной глуши, в ужаснейшей стране, где люди подчас не имеют не то, чтобы самолетов, а даже железных молотков и складывают они домишки, пользуя только один топор, ну пилу еще иногда.
      Вместо утепления у них в щелях пакля, вместо прокладок салфетошных - безобразные тряпицы, а стекла в основном все битые. Как войнушка какая прошла, или землетрясение, или взрывы подземельные, ну все сплошь заклеено бумажными полосками.
      И где только бумагу берут, в тайге-то этой?
      
      ***
      
      ...На досмотре наши летчики-милиционеры за стойкой сказали примерно так: - Такую дрянь надо с удовольствием из страны увозить, с их подачи порнуху у нас посеяли шпионы: будем их же оружием бить.
      А на ихнем досмотре посмотрели, что за доска такая у Агассу за пазухой, охнули и велели заразу выкинуть. За проходимость через шлагбаум французишкам пришлось скинуться (тогда еще франки были в ходу и почете) и заплатить мздой своей же родимой таможне.
      А за добавку Катька купила десять новых корыт. За рубь-ежом, ядрена корень, старые корыта, оказывается, стоят гораздо дороже.
      - Странные эти все иностранцы! Вот какое диковинное дело!
      
      ***
      
      - Вау! - восклицает Даша, - это что за сказка такая веселая? Кто ее выдумал?
      - Не я, - скромно, но с достоинством президента, отвечал Кирьян Егорович Туземский.
      
      ***
      
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      1.12
      НИКОША СЕБАЙЛО и МАРИНКА
      
      (СКАЗКА ВТОРАЯ ВЕРСИИ КИРЬЯНА ЕГОРОВИЧА, ВОЗМОЖНО, СИЛЬНО ОТЛИЧНАЯ ОТ ПРАВДЫ)
      
      - Тогда слушай другое, коли не веришь. Будто впереди у нас еще тысяча ночей и столько же сказок.
      - Я щас, -фыркнула Даша и нырнула в туалет, где еще со вчерашнего дня в ведре оставался запас воды.
      
      
      
      ...Никоша - младший сын (лет шестнадцать-семнадцать, может) ссыльного "революционера" Мойши Палестиновича Себайло, потерявши из виду маму и братьев, - а село, надо сказать, наполовину сгорело, - решил после папиного назидательного пенделя бросить родину и податься в Питер. А жил он до того то ли в Минусинской, то ли в Ёкской губернии, то ли в какой-то там еще другой политместности в сибирских краях. Говорят, деревню называли Чилиной будто. (Карта сильно изменилась с тех времен и для всех авторов, страдающих болезнью лени в поиске правды, тогдашняя истина представляется трудновоспроизводимой).
      
      ПАПА: МОЙША ПАЛЕСТИНОВИЧ СЕБАЙЛО.
      
      История папаши Себайло, насколько она была известна Кирьяну Егоровичу Туземскому, вкратце была такова.
      Детство Мойши было относительно легким, а про отрочество он никому не рассказывал.
      Подпольщическая революция диковинным образом заглотила своим водоворотом чересчур развитого, и оттого неосмотрительного, шапкозакидательного, хоть уже зрелого и имеющего здоровущую семью, Мойшу Палестиновича.
      Мойша не был настоящим революционером, и совсем не сочувствовал красноленинским идеям.
      По настоянию своей женки - красивющей, но безалаберной хохлушки по изумительному имени Явдохея (и отчего ж, при таком умном, прекраснейшем из прекраснейших, имени она была столь неосмотрительной?), - он просто хотел сделать на нелегальных партийных деньгах семейный бизнес.
      Выполнил он этот самый бизнесплан, но попался в лапы охранки. И загремел всей семьей в Сибирь на легкое, то есть далекое от Нарыма, в хорошем смысле, поселеньице. И будто бы, но это дело не проверено, общался с будущим вождем в селе Шушенское, что в Минусинской губернии.
      И, как говорится, пиво с водкой в шалашике с ним употреблял, рассказики рассказывал и поведал Ленину о своей выполненной и, особенно, будущей своей пользе для революции. Ну и Бог с ним, этим Лениным. Ленин и обмануть мог. Ничего хорошего, кроме мычания и своих знаменитых "мда", "быть не может", "может быть, но..." не произнес.
      Странное дело, но на приближающейся революционной волне, будучи уже в Сибири, Мойша Палестинович быстро освоился, встал на ноги и в два-три года превратился в кулака и промышленника средней руки. Никто ему особенно не мешал. Сейчас бы сказали так: как скачущему ковбою, который никому был не нужен.
      Мойшу уважали, брали у него взаймы деньги и, против обыкновения, даже иногда отдавали.
      Мойша Палестинович, кроме обычного сельского хозяйства в некоторой отдаленности от большого села, и пока был живым, имел в качестве хобби небольшую подпольную кузню в пару десятков нанятых рабочих рук, где в суровые зимние дни и вечера баловал себя и семью, выкуивая все какие-то декоративные железячки, да маленькие, - то ли стальные, то ли свинцовые, то ли цинковые, - буковки.
      Говорю же, любил Мойша всякие тонкие искусства и редкие ремесла.
      И возил он все это печатно-делательное добро в ближайшую сибирскую столицу - то ли в Ёкск, то ли в Новогришковец. Требовал он с революционной печатни вроде бы деньги металлические, а вроде бы и перебивался обменной натурой. Сказано же: запамятовал Никоша, потому и не смог достоверно передать поколениям.
      Мойша любил ездить по деревенским весям и знакомиться с интересными и нужными ему людьми. По крайней мере, именно так он отрекомендовался первому и весьма знаменитому художнику Селифанию Ведровичу Ведрову, что из Джорского поселеньица, где он и открыл нечаянно для себя и прочего мира новый жанр в искусстве живописания. Назывался он "самодеятельное деревенское порно".
      Прознав, что у Мойши есть детки мальчишеского полу, Селифаний от чистого сердца подарил ему с расчетом на малышей интереснейшую скульптурку - медно-железного слона, гуляющего по миру лет тысячу, обмененного на его собственные картины и обогатившие покупателя по имени Агассу. Мировую известность Селифаний приобрел не сразу. А слоник - явно китайского производства и с двумя особо редкими свойствами сначала надоел самому Агассе, а потом "достал" Селифания так, что он решил с ним расстаться. Иначе он штанов бы не напасся - такие интересные свойства были у слона Фуя-Шуя.
      Еще Мойша радовал своих детишек глиняными, по-настоящему жжеными в столицах игрушками; а еще привозил им деревянные побрякушки-безделушки.
      Привез как-то Мойша для всей семьи настоящий граммофон. На перспективу развития революции купил бесполезный в деревне телефонный ящик и нужную в искусстве детского физкультурного воспитания раскрашенную яблоками лошадь-качалку.
      А еще он баловал деток железными игрушками собственного изготовления. Странное занятие для еврея! Очень странное и плохо совместимое с израельской национальностию. Так был выкован некий железный волчок, ну не волк, конечно, а обыкновенная..., нет - необыкновенная детская юла, - не для запретного казино, - с металлическими рисунками сверху и снизу. Но он был тяжеловат - уж ни золотишко ли туда засунул хитрый евреюшка - плохо вертелся, и дети особенно волчком не пользовались. Были еще какие-то предметы. Но подзабылось все как-то со временем.
      А уж селифаниего-то слонишку Фуя-Шуя наш Никошка хорошо помнит! Ой, хорошо! По зиме схватил он языком за нос этого странного животного - хотел теплолюбивому животному показать снег, а потом слизать с него вкусные снежинки, - да и прилип. Так и сидел он в сугробе, целуясь со слоником, пока маманька кипятком не отшпарила.
      Игрушку со зла маманька зашвырнула на задворки. Там и исчезла она из виду надолго.
      Температура во дворе тогда была оё-ё! Не будет Никоша врать, но дым из хаты тогда поднимался как тонкий смерч - аппендикулярно вверх, слегка вихлял боками и терялся в безветренном, морозном поднебесье.
      Игрушка та была странной. Вроде бы и слон, но вместо обычного слоновьего носа у него был припаян предмет, очень похожий на красную папкину писюльку в бане. У папы писюлька была до колена. У Никошки гораздо скромнее, потоньше, и на кончике, странное дело, моталась без надобности крайняя еврейская плоть.
      Еще в основании слона были странные узоры. То ли древние еврейские письмена, то ли египетские, то ли китайские значки какие-то. На это Никоше было наплевать.
      Папа никогда не думал экономить на обряде обрезания. Когда настала страшная мальчишеская пора, папа вздохнул, мольнулся разок, выпил, перевел дух и, как водится, выписал из ближайшей столицы для совершения этого гадского дела специального человека. Человек с инструментами приехал тут же, словно всю жизнь жаждал порезать Никошу.
      Спасла Никошу от операции мама Явдоха.
      Коли она была простодушной хохлушкой, то чуть-чуть верила красивым и алым лозунгам-идеалам революции; но все-таки, не воюя с мужем религиями, больше веровала православному богу. Пользуясь своими некоторыми демократическими привилегиями, а также умелым верчением филейной частью в постелях, Явдохея умело отвоевала младшего сына от обычной экзекуции плоти.
      - Не трожь малыша! А малышу-то уже под девять лет, едва за парту сел: в селе был напряг со школами; учился малец под присмотром дьяка, и дополнительно, словно Жучку для службы на всю оставшуюся жизнь, натаскивала мать.
      - Пусть хоть один в люди выбьется, - сказала она поутру Мойше.
      И довольный ночным кордобалетом Мойша уговорил страшного дедушку Наума Соломоныча, вечно ходившего в черном цилиндрике с яйцевидным верхом, отложить в сторонку весьма уродливый отсекательный инструмент и вместо операции заняться потреблением славных напитков, которых в подвале Мойши Себайло хранилось немеряно.
      То по функции был то ли нож, то ли ножницы, но для Никоши он выглядел как уродливая металлическая лилия с наточенной до ужасной остроты прорезью с уширением-дырочкой посередине для всовывания в нее младенческой кожицы.
      Никошка это уже плохо помнил - не мог он видеть все это хорошо сквозь слезы, да и слишком масенький был, и слегка тормозной: едва научился говорить важные иностранные слова: "huy", "tschmo", и фразу, составленную из них: "пошел tschmo на huy, гы-гы-гы".
      Старшие братья, а их вместе с Никошей было, как в правильной сказке, ровно три, затаили тогда зло на Никошу. Весны через три они нашли в огороде слоника с фуем вместо хобота и подарили его Никоше на день рожденья. Папа Мойша был очень рад находке и похвалил старших своих сыновей. А Никоша вспомнил свой давненько уже раненый язык, матюкнулся по-детски и зафинтилил слонью статуэтку в окно.
      Старший Себайло пригласил в дом работника-столяра Аркашку П-ва, и тот вставил новое стекло. Потом Себайло, не торопясь особо, разложил сыновей по лавкам и выпорол в порядке старшинства. Последнего Никошу, но не особенно больно, так как во-первых устал от трудов, а во-вторых, Никоша, как-никак, был его любимым сыном.
      - Ты с этим игрушечным слоном поосторожней, - сказал он Никоше, когда очередь приблизилась, - вставай, давай с лавки, одевай штаны. Ты это... ты береги эту тварь пуще всего остального в доме. А будешь когда помирать в знатности и богатстве, переподари его своим деткам. А когда будет всем совсем huyewo (Мойша любил изъясняться по-английски) - внимательней к слонику присмотрись. Он стоит состояния княжества - государства Монако. А Монако, несмотря на размер, - оно ого-го какое дорогое княжество.
      Потом засмеялся Себайло, вспомнив очень важное: "И за слоновий фуй-хобот раньше времени не дергай, а, особенно (тут он строго пригрозил пальцем), егойную фуйную головку до нужной поры не соси". А головка к тому времени уже блестела, отполированная прежними владельцами.
      Почему нельзя сосать слона до поры (и когда эта пора начинается: может с восемнадцати?), и почему нельзя вертеть его за хобот, наивный Никоша не понял.
      - Меня братья побьют, если я нечаянно сосну разок?
      - Не будут, я им в наследство по своей юле отдам и предупрежу, чтобы не обижали. А слона лизнешь - заржавеет он, а писюлька твоя отпадет. Ха-ха-ха!
      Засмеялся Мойша, теребя свою кучерявую бородешку:
      - И запомни, сына, пока вы все молодые, юлы со слонами пусть по разным ящикам лежат. Играйте ими врозь, если желаете так, но любите и уважайте друг дружку, как я твою мамку люблю. Итить ее непереитить! - вспомнил он опять что-то свое вечерне-ночное, и засмеялся очень, и закачал головой, в бока клоня ее. И, по-деревянному тукая старое нёбо, в дополнение радостно поцокал языком".
      Чем так хороша некрутящаяся юла Никоша не понял. Взрослый он был для юлы, но это же не значит, что отцовская юла была некрасивой. И не понял он - зачем же переходить мамку столько раз?
      Никошку слова про слоника Фуя-Шуя сильно интриговали. Хоть он и опасался за свою писюльку, но все-таки украдкой сосал у слона фуй-хобот и крутил его немеряно. Но слон все не ржавел, и ничего волшебного с его личной писюлькой не случилось. Только росла себе и росла. Так быстро росла, пока не выросла как у папы. В пятнадцать младший Себайло слона уже не сосал совсем. И хобот ему не вертел, потому как некогда было в подзаборных заботах.
      
      ***
      
      А когда пришла огромная красно-белая беда (Никоше в ту пору стукнуло семнадцать) и надо было убегать уже не от нищеты, а от лютой голодной смерти, или идти насильно в чью-нибудь армию, то справил ему папаша проездную бумагу, шлепнув по блату настоящую печать, выпихнул на улицу, вручил билет от Ёкска, засунул в котомку завещанного железномедного слоника, сунул красивую юлу (а было их ровно три: - на каждого сына изготовлено по одной), отоварил хлебосалом, и велел двигать в сторону Москвы-Питера.
      - Сходи, - говорит, - прямо к Ленину. Этот мой знакомый вождь. Подари ему юлу. Вели разрезать пополам и скажи ему такую вещь. Запомни накрепко эту фразу: " чего мало в Юле, того много в Игле". Запомнил? Понял в чем дело? Нет? Ну и умница. Целее будешь. А Ленин-то наш фразу расшифрует. Не дурак, поди. Не расшифрует - потеряет много нужного стране ауромоглобина. А сам, между делом, попросись к нему на работу в серетарьят.
      - А шпионить надо станет? - тут же высказался заинтригованный Никоша. Он любил играть с братьями в шпионов и соловьев-разбойников.
      - Кормят там хорошо, балбес. Паек дадут. Слоника никому не показывай, спрячь как следует, ну типа в землю, - типа в тряпицу заверни и зарой. Потому, что это есть твоя важная наследно-родовая вещь и мировой шедевр искусства. Понял, сына? Уберечь должон это для поколений. Потому выживи, прошу тебя. Пройди сквозь горнило революции; оно, конечно, не чан с моложавым кипятком и не ледяное молоко, но глядишь, окажется после этого какой-нибудь смысл.
      Поцеловал Мойша сына Никошу на прощанье.
      А братья Никошкины, - оба как есть крепыши и головорезы, - убегли раньше, не прихватив ни одной юлы, и, как поговаривал папаня, служат они то ли у товарища Котовского, то ли у господина Каппеля. Короче, у кого-то на букву "К".
      - С юлами в армию не возьмут, - так решили оба, - посчитают детьми неразумными.
      И это было правильно. Приняли их в армию с первого раза и тут же дали одному винтовку, а другому саблю. Даже заявления "по собственному желанию" не разрешили написать. Все тогда спешили куда-то. Говорят, строить свой рабоче-крестьянский рай.
      Рай, так рай.
      
      ***
      
      НИКОША-НИКОНИАНИН МОЙШЕВИЧ СЕБАЙЛО.
      
      Едет Никоша прямо на запад. Едет в поезде, в шикарном одноместном зеленом купе с окошком в одно стекло, попивает кирпичные чаи, закусывает баранками, заливает кипятком мерзлые пельмешки, - вон они болтаются в мешке, - хрустит провесной говядиной, потягивает сосом сахарную голову - малую пирамиду египетскую. На полустанках он без веских причин не выходит: посылает попутчика, ни с кем не знакомится, шляпой ни перед кем не заискивает, от смурного вида девиц отворачивается. Словом, ведет себя осмотрительно и едет по наказу папани точно в Питер-Москву.
      - Глядишь подучусь немножко и открою бизнес дома буду строить начальству может самому Ленину с Крупской - насиделся горемыка в шалашах, да и теперь поди в столицах не леденец сосет а чернильницу доедает из мякиша. Где ж нынче ходоков с гостинцами найти! Не семнадцатый год, однако, - так думал он, попивая чаек-с-коньячок-с.
      Но вместо института и Ленина Никоша Себайло угодил в молодую краснорабоче-крестьянскую Армию КРКА.
      Но сначала сходил он все-таки к Ленину. И тоже не сразу. Сначала вдоволь попрыгал по крышам. Присмотрелся к жизни. Слопал все сало.
      Вернее, маленько по-другому вышло: посылочку для Ленина Никоша передал часовому с запиской и отцовским наставлением, написанном по-английски. Сказано же: Ленин много языков знал, а Никоша только полтора.
      Через дней пять Никоша свего фоторобота почти что работы Маяковского обнаружил на каждом столичном фонаре. И надписи там такие: найти этого хмыря, привести в ВЧК, мол, поговорить с ним нужно срочно по важному делу. Восклицательных знаков много было на бумажках. Перепугался Никоша такой известности.
      В те времена или работать надо было на заводе, или дома тихо сидеть или во ВХУТЕМАСе чертежи чертить - только б на глаза человеку в кожане не попасться. Лютовали кожаны шибко! Известность в те времена была не то, чтобы бесполезной, а крайне вредной для сохранения жизни.
      Это Никоша понял на вокзале. Там кожаны встречали великого человека. Что человек был великим, видно было по чемоданам, по одежке, по женщинам с цветками. Только вышел человек в одежке, а его подхватили люди в кожанах под белы ручки, защелкнули наручники за спиной. Не смог человек сам идти, так подмогли: поволоклись ноги его по перрону, оставляя в снежку плаксивого цвета длинные, революционные следы. Чемоданы им и одежки - пофиг. Покидали, порылись, попинали. А перед тем - хрясь! И еще разок по морде. Разогнали всех букеточных женщин с песцами вокруг шей хоть и обыкновенными, зато эффектными пинками.
      - Это враг, - сказали они всем зевакам. - Это известный враг. Антиреволюционный деятель, антипролетарианский поэт и международный шпиен. Пропустите, пропустите, гражданы, нас промеж себя, дайте коммунистический долг над гадом исполнить.
      А свои черные наганы так во все стороны ежиками и таращат. Щелкают и таращат.
      
      ***
      
      НИКОША В КРАСНОЙ АРМИИ.
      
      Ну и вот. Распознавши в Себайле голубую еврейскую кровь и, поняв, что другого прока от него не будет: ну что за аника-воин: сабли в руках удержать он не может; ссытся если вдруг что серьезное на команду Себайлу переклинивает как электротоком Красная армия, подумавши, поставила Себайлу сторожить стойло и штаб по субботам считать обмундирование, а раз в месяц - мебель и лошадей.
      А за провиант отвечал другой боец по простому славянскому имени Иванька.
      А и то хорошо - думал молодой Никон Мойшевич Себайло про армию - сыт и обут в штабе тихо, а как революционную войну закончим тогда и подумаю чем заняться.
      И писал себе втихушку мемуары. А в мемуарах он все как-то больше мечтал, чем вспоминал прошедшую правду жизни. Мечтал про то, да се, про золотишко, которым он обязательно подобзаведется, про свой дом на берегу реки, про новую мебель, подбитую гвоздиками с золотыми шляпками. Где взять золотишко он не знал, но хотел его точно. Что к чему, откуда это его на золоте переклинило? Может, от отца? Отец не раз и не два перешептывался о каком-то золотишке с Явдохеей, а меньшой Себайло, подглядывая с печи это слышал, но толком ни черта не понимал. Он просто наматывал эти удивительные слова на свое молодое ухо. Ладно, хоть не на бриллиантах и не на изумрудах помешан был Никошка. А то расстреляли бы как-нибудь на собрании любопытные на все блестящее сороки-красноармейцы.
      Может все это от еврохохлятского происхождения шло, то ли слона в детстве нализался. Кто знает.
      Почитывал молодой Себайло одну и ту же питерскую газетенку, привезенную как то из северной столицы. А в той газетенке в одной статье было написано про какую-то там умелую и богатую шахту, близкую по адресу с себайловой родиной, где работали не только наши оборванцы, но и, согласно газетчикам, собирались дополнительно иностранные спецы приехать из-за бугра.
      Что удивляло Себайлу, дак это то, что приезжие оборванцы вдруг еще до приезда как-то заранее в статьях стали богатыми, что Ленин подписал им на это богатство какую-то индульгенцию, а русские - он в этом был уверен, - какими были, такими наверняка и останутся.
      Часто ссорились они по этому поводу с атаманшей Маринкой.
      - Все это неправда в газете, - убеждал Себайло Маринку.
       А Маринка сначала все как-то посмеивалась. Она, в принципе, верила газетенке, а как-то раз, возьми, да и скажи Себайле: "У меня доказательства есть, что так оно и будет. Я тебе еще больше потом скажу, если будешь меня любить по-настоящему, а не так как теперь - все по кустам, да по чертополохам - всю спину с тобой ободрала".
      Навострил ухи Себайло, но Маринка строго на своем стояла и как-то странно поглядывала Себайле в его глаза. А, что бы и не посмотреть: один глаз у Себайлы был черным от отца-еврея, а второй лазоревый и чудной, как река Днiпр в тихую погоду. Маринка не была простушкой и некоторые строки Гоголя знала почти-что наизусть.
      Чувствовал Себайло в маринкиных недосказах какую-то страшную тайну.
      - Ничего, вот как-нибудь по пьяни я у нее выпытаю, - загадал себе задание Себайло, и шлепнул печатью по газетке со злости.
      А вместо печати у них в кавалерии служил себайло-селифаниев слон Фуй-Шуй. То есть наоборот, если в порядке приобретения.
      Родословная того необычного слона начиналась, кажется, с династии Минь, а то и раньше. Цену того слона никто не хотел обнародовать. Китайцы вообще почитали слоника Фуя-Шуя нижней запчастью большого Дао. На Фуе-Шуе зиждился верх, он был связующим простого человека с божественным, и от этого считали его бесценным. Знающие полезные, человеческие функции Фуя-Шуя собственники статуэтки некитайского происхождения очевидно стеснялись своих жен, потому как старались не провоцировать воров, музейных работников, хранителей искусства нижнего Дао, и народных целителей мужского полового расстройства.
      А про эту странную слоновую печать слыхали не только друзья- красноармейцы, но даже и прикрепленное за боевой частью ЧК. Увидевши печать в первый раз, сильно ей заинтересовалась.
      Но не трогали сообразительные, грамотные чекисты себайлину спецчасть: "Пусть пока хуярит. На всех печатей не наберешься. Опосля войны разборку учиним".
      Вся армия и весь народ знали, что кончится когда-нибудь кровавая резня. Но для начала надо поскорей всех врагов перебить.
      Вот и лилась, и ширилась кровяная река. Живыми остались те, кому повезло, кто вовремя дезертировал, и те, кто поменял родину на дрянную заграницу.
      А еще по секрету и не задаром полизывали красноармейцы того Никошиного слона и...
      ...И отчего-то мощь их мужская росла. А армии это нужно! А чё б и нет?
      Но Никоша в этом смысле непревзойдённее всех был, потому как раньше всех начал.
      
      ***
      
      Как-то раз рота красных кавалеристов - да что кавалеристов - надо честно сказать, - посадили рабочих да нищих на коней одели кого в шинель кому бушлат дали выдали по горсти свинцовой, да самоделошно нарубленной из проволоки шрапнели, по одной на каждое ружье, дали пороху, дали саблю - кому настоящую, а кому из косы - вот тебе и красная конница.
      И стояла эта конница в полях промеж двух жидких рощиц.
      Позиция представляла собою кривой квадрат по военному - ромб обнесенный хворостяной изгородью. С восточной или западной стороны ближе к рощице был сарай в котором жили лошади кони и люди - то была казарма и стойло воедино - общага словом. В центре квадрата стоял штаб - полупустая избенка в которой было только несколько наспех сработанных лавок для общественных мероприятий - сходок ну застолий там иногда. День рожденья отметить знатного покойника флагом накрыть за победу выпить. Карту можно было на столе разложить и приужать камушками, чтоб не сдувало ураганным зефиром. А ветерок гольфстримский шел из раскуроченных ставень, освобожденных от шпингалет, как пролетариат от буржуйских цепей. Шпингалеты само-собой, водились у красноармейцев по карманам. И береглись они для родных хат.
      - П-п-после войны ш-шпингалеты понадобятся, - верили закаленные в б-б-боях б-б-бойцы.
      В себайлиной армии изредко следовало срать.
      Сортир по-малому был за воротами под каждым кустом. По большому - пожалте в овраг. Но за чернобродом что вел к оврагу иногда постреливали потому при шибко большой нужде безопасно гадить было можно только на конюшне сидя на куриной жердочке.
      Вообще воевали не по картам, а по душе как говорится. А по приказам сверху карты, разумеется, надрисовывали, но лишь изредка: когда что-то серьезное затевали, и чтобы не было особенной путаницы. Чтобы знать, где линия фронта по диспозиции и куда скакать. Линия фронта в то время была живой: с вечера в одном месте а утром проснешься а тебя уже беляки с тыла обошли и сыплют пульками. И опять карту перерисовывать. Зачем все это?
      Зачем революции лишняя бюрократия? Нах! Некогда тогда было! По будильнику вскакивали, портки на ночь не сымая на всякий поганый случай сабли наголо и пошел! А там как говорится сабля лучше разберет, где враг, а где свой. А у солдат еще одна примета была: если увидишь чистого и бритого - значит бей под шапку - беляк это золотопогонник.
      Умчала как-то рота по делам. Говорят на Холандской Заставе а это вроде острова банда белых оборвышей образовалась. Делать что-то с ней надо было. Задача была несложной и посмотреть веселую рубку решил даже ротный - однорукий и одноногий писарь Димон который совсем уж заскучал за своими бумажками. Выручала Димона художественная работа - лихо пользуя чернилами и пером умел он ловко тыкать наколки красногвардейской коннице. Кому Петропавловский шпиль изобразит кому Кронштадт кому полоски или волны морские на спины, пальцы, запястья и особенно на huy - каждому хотелось почувствовать себя в лихой матросской шкуре. После мятежа моряки были в большой моде - вроде Джека Воробья или Стеньки. Вроде и бандиты да свои из мужиков, всем понятные народные герои.
      Но боялись конные красногвардейцы ходить гурьбою в баню - мало ли что: - вдруг Маринка Фуркалюк наколку увидит на стволохуе, или свой же и продаст. Поливали кусты по этой причине тоже врозь.
      С Маринкой такая история была. Маринка сначала воспитывалась на кадетку в женском корпусе потом переметнулась в злые атаманши и шибко ревновала к морю. В детстве хотела Босфор повидать искупнуться в белой сорочке да не вышло: после залпа с Авроры война началась со своими потом фрицы налетели а там и полевой роман застукал. Широка страна моя родная поля до самого горизонта а врагов ее не счесть. Тут не до купанья: по ночам набеги утром совсем коротко бурная любовь днем отстирка штанов от конского говна стрижка, варка сушка конопляной травы, вываривание мухомора. Параллельно всем стиркам и варкам - военсовет.
      Так оно и было без преувеличений: засучит Маринка рукава и полощит кальсоны рядового Хмыри - нынешнего фаворита ее, первого по очереди перед Себайлой. Полощет исподнее в тазу и не отстирывается какое-то странное белое вещество, застывшее в коросту. А военсовет вкруг стола сидит хлещет рассол и рассуждает о предстоящем походе.
      - Вот товарищи если по бумагам, то объект находится в изоляции можно сказать на отшибе, и противником не охраняется. Кассового аппарата у них нет патроны выдают не по счету а по весу. Редкой изощренности случай. Как считаешь, Маринка будем брать?
      - Брать будем водкой - говорит Маринка и хохочет от собственной шутки. - Литрук подай лифчик тот вон он на лампе висит. И, чтобы никаких чеков. Если потребует деньги - расписку напиши: после революции, мол вернем а заупрямится - стреляй подлеца. Нам с такими в лучшую жисть не по пути. Мурзику налейте чего-нибудь вроде молока.
      - Ага. - То Литрук берет стакан и льет оттуда что-то белое.
      - Да не в кружку мать твою там шмурдон со вчерашней балды стоит.
      - Ага.
      Литрук переливает шмурдон в блюдце.
      - Епть! - орет Маринка. Чистого молока в блюдце налей! Чай, самогон - все nach! Мо-ло-ка! Потом блюдце сполоснешь хлоркой! Нам блохастые на языкастых не нужны. Ха-ха-ха. Правда, Мурзик? Ха-ро-ший котя, рыженький ненагляда мой.
      И гладит Маринка, перевернув жирного котика, его пушистые яички и приятную на ощупь шкурку с тонкосеребряным подшерстком. Может статься, сгодится на воротник? Чем не лиса! Брысь скотина разурчал тут!
      - А если в расход кота? Чо с него толку, - говорит Литрук глядя задумчиво в окно. А за окном голодные казаки шашки точат. - Довольствия своим не хватает.
      - Я вам дам в расход! Ивань, за довольствием к Федоровне слетай! Извозчик не нужен, поди? Суки вы все ленивые!
      Засуетился Иванька поднял неохотно жопу с лавки теребит хлыст и думает думу. Хлопнул он на днях Федоровну в сенках, когда она ему не дала. Все время давала, а тут раз, блЪ, и не дала! А не дала по простой причине, что стал наведываться к ней Себайло, и как-то раз он для смеху вынул из-под низа галифе свой выросший непомерно хобот.
      От буренки после ванькиного произведенного зла только шкура осталась и рульки кусок - с нее теперь молока не взять никак.
      - Стойте! Ивань по-другому будет щас весело, - кричит Маринка, - а-нукась, брось сюда вон ту деревянну прищепку! Мы его щас к банке пристегнем - пусть сам у Федоровны обслужится. Ха-ха-ха! Шурян а ты налей пока мамке гулять хочу!
      Мурзик умчал радостно к Федоровне с банкой на хвосте застряв поначалу в дверной щели потом ринулся зигзагами по полям. Откуда ему знать, что не ждет его больше Федоровна, и никто теперь уже не отлепит прищепку с пружиной. Разве что самому деревянную часть зубами перепилить, или хвост отгрызть на манер серого волчищи.
      Сидят красные кавалеристы - казаки все сплошь - дальше глазки умно пучат передают друг дружке начатую сизую четверть умело обсуждают предстоящий поход.
      Такие вот бывают приятные советы в конской сотне. Академия, да и только.
      
      ***
      
      
      МАРИНКА.
      Балтику да еще с розочками по краям Маринка видела только в фотке. А носила она эту фотку в кармане кожаного френча прямо против сердца и была в фотке дырочка от пули. Застрелила как-то по молодости Маринка флотского с Авроры за несчастную к себе любовь, а потом пожалела да поздно уже было. Кончился флотский прямо на руках, и омыли его мужественное лицо маринкины девичьи слезы. Но память о морском старшине в виде фотки так с собой и носила. Перед боем поцелует и в карман.
      Черное море не видела тоже - все как-то за рулем по Киеву вдоль Лавры. А там модные магазины с сорочками и буклями на гипсовых головках но нет дела Маринке до красоты - революцию надо делать.
      У Лавры моря нету.
      Сразу после восемнадцатого годка Маринка в шоферах у Петлюры ходила - сначала возила оного а потом уже в плену у Котовского катала этого Котовского. Потом самого Феликса прокатила разок - тот в гости заезжал. И дослужилась до прощения, а чуть позже повесили орден на левую грудь.
      Но видно, не докатила до чего-то Маринка обыграла она Феликса на раздевание до трусов, да правильно не воспользовалась: - не разглядела в трусах феликсовой любви.
      И сорвали орден с маринкиной груди вместе с мясом тужурным - через дыру сосок левый видать; выпороли ее перед строем три раза потом ротой врастопырку пороли после всего разжаловали в конницу. Стыдно или приятно Маринке не было а имелась только здоровенная обида. Потом утихло как-то понемножку. Ноги развелись, но обратно, как было, не встали. Зато в седле удобней сидеть.
      Раны зарубцевались, и стали Фуркалюк Маринке давать разные мелкие поручения: типа отбить обоз накопать картошки под носом у беляков разобрать рельсы у белорусской деревни Зильберстровичи повесить окулиста прямо в аптеке шуму там навести во вражеских тылах ну и прочее. А окулист не смог золотую коронку поставить начальнику - нет говорит у меня такого инструментария - да кто ж ему поверит вредителю!
      Изобретательности у Маринки хватало на всех. Любили и боялись Маринку в армии. Веселуха была! Там кровь а тут самогон льется рекой гудят меха у гармошки каждый вечер а если хоронили кого то как на свадьбе - до самого синего мордобоя с фонтанами соплей и выпадением ушной грязи!
      Любо было прошвырнуться с Маринкой по окраинам. Как только увидят фотку Маринкину банды в биноклях - тут же врассыпную из города! И по болотам, и по болотам, как торопливые вездеходы, как режиссеры в антракте по раздевалкам бегают и от страха водку пьют.
      А в кабаках если увидят гражданские: "Здрасьте Марина Дмитриевна! Заходите, пожалуйста не изволите ли севрюжинки отведать? А фаршированой?"
       - С чем тут у вас?
      "С хреном, икоркой салфеточной, Марина Дмитриевна, с корешками. Горчичка свеженькая только что от Марфы Селивановой, от вдовы - мажь сантиметр - и то мало будет. Хлебушек вот из печи, а блинчики с пальчиками вашими ненаглядными скушаете и не заметите".
      Любили пожрать в России всегда - хоть дореволюционно, хоть самодержавно, хоть в революцию, хоть до, хоть после Советов. Но, это, смотря для кого.
      На картошку, капусту и укроп был неурожай тогда: поели цветочки звездно-полосатые жуки завезенные в Сибирь самурайской разведкой, а за Урал-батюшку мамелюками турецкими. А волшебный химический препарат Менделеева смыл дождь - погода была никудышная тогда с июня по август - проверка планеты тепличным аффектом.
      
      ***
      
      ГОСТИ.
      Ну, дак вот. Солнышко выглянуло как-то спозаранку улыбнулось красным революционным глазом и уехала на радостях армия воевать, забрав с собой все флаги, портреты на палках и транспаранты с устрашающими надписями.
      Остался Никоша Себайло в штабе один. Вышел Себайло в центр комнаты заглянул под стол. Глядь - пулемет.
      - Ну блЪ Димон - думает Себайло - опять про пулемет не надпомнил вот и забыли воины пулемет. А nachuy тогда пустую тачанку гнать - отдыхали бы дома кони и тарантас целее бы был.
      Скучно стало Себайле. Вышел он во двор. По двору петух гуляет с подрезанным языком - чтоб не орал по утрам. В стойле раненая кобылица рожать собирается. Сама родит - думает Себайло - я сегодня - командир Шварценеггер и вся рота охраны а вовсе не повитуха. - И затянул потуже ремень на гимнастерке. А под гимнастеркой фланелева рубаха от мамы в серо-коричневую клетку. Носки шерстяные. Значок ВХУТЕМАСа блестит. На кафедре кто-то обронил его.
      А двор весь истоптан лошадиными копытами в следах утренняя роса и кругом никого.
      Подошел Себайло к воротам проверять замки. Одни посмотрел ворота, проверил другие. Замок надо поменять ишь как дужку скрутило: "Серега, черт здоровый, тачаном вчера наехал.
      Глядь за воротами студентка питерская. Голытьба-голытьбой! Оборваная вся. Холщовая рубашонка до пят, а под ней ничего. А прическа нормальная, блин моржовый, шпионская. Как так? Что за несоответствие?
      - Ольга ты что ли, стерва? - узнал интеллигентную абитуриентку Себайло (она ему в тот раз не дала). - А это что за люди? Твои?
      - Мои - говорит Ольга стесняясь - это Дарюха, Жулька и еще пацан какой-то совсем малой. И фамилия у него такая же небольшая. Вроде Щипка что ли? Скребок, во как! Этот по дороге приклеился. Знать его не хочу а он идет и ноет: дай пососать дай. Про слоника что-то талдычит. А я что ему - мать родна? У меня что ли игрушки с собой есть? Эть, дак ты хорошо помнишь меня! Пусти, гражданин любовничек, дай погреться, спинку посушить.
      - Да и заходь. Я тут хозяин.
      Зашла Ольга со своими в хату и huyak! - сразу на лавку.
      - Нормальные хоромы. Сам - то садись рядышком расскажи как дела. Да курнуть предложь памирной травы.
      Сел скромный Себайло рядышком. Стал про кризис разжижать. Денег говорит три рубля с полтиной дают табак интендант пересушил мясо есть в лабазе да взять его никак не можно - замерзла падла в ледышку - сабля его не берет. Микроволновку еще не придумали тогда.
      Взгрустнулось Ольга - видно мясца хотелось шибко устала от бескуренья, вот, - и ноги свои Себайле на живот уложила. И задрала попону вверх. Посмотреть что и как там. Под попоной плоский живот загорелый весь и в рыжих волосах от паха. А ножки ровные как по офицерскому лекалу и тоже кучерявые.
      - Оль ты чё запустилась-то так? Бриться надо. Хошь лезвие подарю? Французская машинка есть. Мне не жалко. На саблю белую обменял. На любую длину щетинки-волоса настраивает. Саблю я еще добуду в красных боях.
      Ничего не ответила Оля и загрустила что-то. Захотела в Питер в настоящую цырульню с банками, пиявами, с блеском и с мытьем шевелюр в специальном механическом тазу на подвижном кронштейне.
      Отвернулась от бывшего абитуриента Себайлы в обратку.
      Теперь грустную голову свою на колени Себайле положила думает о чем-то, может о еде? может, о любви. Ноги спустила по обе стороны лавки. Ладная была девка от темени до пупа, хоть кругом бушевала революционная Битва и поедал от нее остатки Голод. Сам худой. А Ольга ладная. Что, как смогла сохраниться? Шпионка что ли из будущего? Колобашки из-под попоны у ней всторчнули и стоят себе долго. Мешают спокойно думать. Между колобашками тонкий оранжевый пушок.
      Тут не стерпела и налетела на Олю подружка Жулька и на скорости язык в ее норку засунула. Никоша глазом не успел моргнуть. А она смокчит чего-то и смотрит карим глазом в Себайлу.
      Себайло обалдел давно не йоб он обоссался немного от удивления но виду не подал. Видать так надо: революцию он знал а про сексуальную не слыхал еще или что-то у Маркса-Энгельса не дочитал.
      - За завтраком почитаю - подумал он. Он не знал что Маркс и Энгельс давно уже лежат под клозетными кустами раздерганные постранично для солдатских надобностей.
      Питерскую газетку Себайло берег. Один раз только попользовался, когда врачи прописали диорею.
      К подружке Жульке Дарюха присоседилась и заерзали чего-то обе. У ей к животу чернявая жердина привязана была. И мил-человек высотою с горшок - толщиною с крючок выпростал и к Жульке тож. Так и стоят гуськом как свинячии пидоры и шевелятся туда-сюда, туда-сюда, жюль-жюль, дах-дах, оп-ля-ля. Ой, быстро языками ворочают! Ой, как хочется, да боюсь так не суметь!
      - Присоединяйся пролетарий - говорят они хором Никоше, и дорогу показывают разными телодвижениями. Станем в кружок мол и.... Что бывает после их "и" - страшно подумать.
      Не любил Никоша групповух до самой старости.
      - Ну, уж нет - подумал Себайло когда совсем склизко стало в хате и вышел во двор. Да и не был он по большому счету пролетарием. Все как-то больше кулачиной обходился.
      - Как закончите - приберитесь за собой - пригрозил Себайло стоя на крыльце. Там решил подкулачить-вздрочнуть малехо. Засунул руку. Искать долго не надо. Вынул полметра, а остальное в штанине застряло. Засунул руку в штанину глубже, ищет дрочилкин конец. Только нашел, только сделал первый вдох-выдох, как вдруг запипикало кругом и въезжает на позицию рота кавалеристов. В грузовике сидят все а за рулем Маринка хохочет.
      - Сэбайлд - говорит Маринка - как дела? Написал роман?
      - Нет еще. А чего? Марин а лошади - то где?
      - Дай почитать, че написал! Я первая спросила.
      - Скажи где лошади. Я на лошадях застрял.
      - А руки почто в штанине?
      - Ой! - сказал Никошка, - щас выну.
      - А к стенке не хо? - Не любила Маринка ни пидоров, ни ононистов. Тогда это считалось большим революционным грехом.
      - К стенке не хо. Где лошади? Мне в роман это место вставить надо.
      - Глупый ты Себайло а еще Туземского читал! А лошадей я на машину поменяла.
      - А nahuy машина, когда бензина в стране нет?
      Маринка голову почесала: "А в Байкале метан вместо щебенки говорят шибко горит хорошо - топливо будущего".
      - Дура ты  Марина в Байкале полторы тыщи верст глубина.
      - Член себе померь!
      - А че его мерить - пусть как есть, так и будет.
      - На такой шесток не найдешь роток, - выделывается Маринка над Себайлой, как сама того желает, - а чё ж, она начальница, и хохочет как выделывается.
      - Вот так вот и воюем - говорит Себайло, - всяк норовит отсосать, вместо того, чтобы делом заниматься.
      - Вот так вот и пишем всякую huynyu - говорит Маринка и погрозила кому-то наверху. - А вот этих  что в доме ibutsya, и вон тому летуну в жопу что-нибудь подходящее засунь.
      А наверху в это время пролетал Чен Джу и всю эту историю велел Туземскому записать один в один.
      - Во как? - Так оно и было.
      
      ***
      
      - Да-а, - подумал Туземский, поставив точку после слов "так оно и было". - Сон мне в руку. Хоть и полный белибердон с виду, но, чувствую, неспроста все это. Быть какой-то беде или совсем дрянной истории.
      И на самом деле: башка у Туземского трещала, как после стакана клофелина.
      Но это было только началом накликанной беды.
      Даша в версию Кирьяна Егоровича не очень-то поверила. Ай-я-яй!!!
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      1.13 ЛИКИ ПОДЛОСТИ
      ******************************************************************************************************************
      
      Мундир английский, Погон французский, Табак японский,
       Правитель омский. "Из песни 1919 года"
      ******************************************************************************************************************
      
      
      Развернулось историческое колесо на один оборот поперек хода стрелок.
      1920-й год. Ночь с 14-го на 15-е января.
      
      Устали от гонок преследования пыхтящие вхолостую и готовые в любую минуту сорваться угрюмые поезда. В ожидании неведомого приказа молотят рычаги пустой воздух.
      Черные агрессивные топки огромных паровозов почем зря жгут поленья и угольную пыль, пускают изредка клубы дыма сквозь забитую измельченным льдом атмосферу, посвистывают паром, топчутся на одном месте, четко обрисовывая вокруг себя обезображенное людским присутствием место.
      Охраняют оба поезда шалопайствующие в центре Сибири бывшие пленные чехи, изначально переформированные красным командованием в военный корпус для войны с германцем. Но в те годы время текло очень быстро и также скоро переворачивало все с ног на голову, превращая недавних соратников в неприятеля, братьев и отцов - в лютых врагов, детей - в беспризорников, жен - в неутешных вдов.
      Поддавшись победно-провокационным лозунгам нового сибирского правителя Колчака, плененные чехи повернули оружие против своих красных инструкторов и переучителей словесности. Повоевали в колоннах и россыпью. Но как-то немного и вроде недолго. Время шло стремительно.
      Сражались, жгли и грабили чехи вполне удовлетворительно, по всем правилам заказной ненависти, вешая одинаково регулярно богатых кулаков и членов коммбедноты, запросто грохая несчастных людишек, случайно подворачивающихся на их пути.
      И не было среди них бравых Солдатушек Швейков, которые превратили бы всю их кровавую резню в веселый и дурашливый балаган, где смерти чужого человека - цена копейка, а смерть чеха - и того дешевле: равна она стоимости треугольного конверта, даже неотправленного на родину. И все это оттого, что побита была вся почта на десять километров вглубь от чешских дислокаций и повалены были все телеграфные столбы.
      Но вот теперь чешские воины снова загнаны и окружены непобедимым и невидимым противником - партизанами. Сколько их, - много, или мало, - неизвестно, но покусывают они в ночных набегах крепко. И днем могут налететь быстро, как волки. Могут громыхнуть залпом, как баловники-охотники в безобидный косяк, и тут же исчезнуть в лесу до следующего раза, не оставив за собой ни лыжных следов, ни примятой травы.
      Мало приходится спать простым чешским солдатам. Ненавидят они одинаково и проклятую Россию с рожденной в ней ужасной бациллой - идеей всемирного коммунизма, отождествляемую с голодной диетой, - зато это добра - всем по-коммунистически поровну, - и жадную до чужих территорий международную тварь. Хотят чехи уехать живыми домой и выспаться на родных сеновалах. А после первого сна уже можно было бы и про любовь подумать.
      Но это еще полбеды: с запада, вцепившись зубами в каппелевский загривок, наступают красные войска, с востока дорогу к бегству перекрыла новая большевистско-эсеровская формация. Семьдесят боевых частей Колчака сдались на милость партизан. Нижнеудинский гарнизон вновь зарумянился коммунизмом, и стали его людишки точить сабли, вынимать из сугробов припрятанные давеча ящики с пулями и пулеметными лентами. Не отстают красно-зеленые кулаки: ищут они ближайшие избы-читальни, читают там газетки, делают из них пыжи для тяжелых берданов и режут свинцовую насечку на зверя-чеха.
      Много лишних людей трепыхается в Сибири, но не очень-то они кому-то нужны: перестарались, перезверствовали. Вот-вот снова прольется в отместку чешская кровь.
      Стоят два поезда Колчака на дальнем пути под станцией Нижнеудинск, ждут своей дальнейшей участи. Сам отец-Колчак - в западне, и некуда ему деваться: окружила железнодорожный авангард пуржистая зима, злые большевики кругом и обиженный народ - безымянная масса.
      Народ - это сырье, ради которых затевался коммунизм, и ради которых противоборствует просветленная Европа с передовыми русскими, шагающими не в ногу с революцией.
      Телами обыкновенных русских устланы дороги к их же светлому будущему. Глупые людишки - они отчего-то того не понимают собственного счастья. И вообще ничего не понимают: почему так, неужто нельзя было оставить их в покое хоть с коммунизмом, хоть без него. Жить спокойно в своих семьях, пахать землю, растить детей - вот их предназначение. Зачем резня, кто прав, чьему богу молиться?
      Иноземцы это народ понятный - им начхать. Что им военные чины скажут - то и надо исполнять. Их можно было бы даже пожалеть. Но нарушили все правила ведения войны - переусердствовали в исполнительности и жестокости. Только смерти им теперь пожелать!
      Но за что свои же правительства - революционные обманщики, новоявленные диктаторы, террористы по существу, или их временные оппоненты, - самозванцы и инквизиторы не в меньшей степени, уничтожают свой народ? - это останется тайной на все времена. Россия тут впереди планеты всей.
      
      ***
      
      Колчак загнан и окружен. Глаза его наполнены кровью проигранных битв и гневом от безысходности. И никакой он не герой. Он совершал то, что велела ему глубоко личная гражданская совесть, и что подсовывала изменчивая ситуация. Он - такой же заложник времени, круто развернутого коммунистами во главе с их вождем, поддержанными обманутыми массами. Он понимает, что натворил: не оправдал ожиданий верующей в него элиты и обманутой кучки доверчивого народа.
      Интеллигент до мозга костей, расстрельщик - каких поискать, жертва праведных собственных амбиций - он понимает, что и свои не простят, если попробуешь сбежать.
      Ждут своей участи и чехи. Воевать им уже не хочется, но если их зацепить и поранить - огрызаться станут больно.
      Оба колчаковских поезда - главные: один под завязку набит золотыми слитками и прочей серебряной шелухой вперемежку с охранными вагонами; другой заправлен как консервная банка второсортной солдатской килькой, серыми, едва заметными офицерами и золоточешуйчатыми штабными и фронтовыми чинами двух слепленных одной бедой национальностей. В один из вагонов помещен печатный станок. В сейфах хранятся клише и полпуда краски для печатания фальшивых банкнот. Имеются напечатанные, да так и неразрезанные листы пробных кредитных билетов "Возрождения России" с орлом, мечом, свастикой и державой, эскиз которых нарисовал известный скульптор И.Д.Шадр. "Сим победиши!" - Так пояснил Иван Дмитриевич в новом сибирском правительстве появление на эскизных банкнотах меча.
      Охраняет все это недвижимое и всякое живое имущество с передвижной типографией с совсем недавних времен чешский наемный конвой.
      Горит багряный огонь в фонаре диспетчера, изредка кричит кто-то в рупор хриплым, сдавленным от простуды голосом. Кто-то из служивых с перекрещенными инструментами в петличках молотит стальной колотушкой по колесам и буферам, по буксам и рельсам, по колодкам и скобам, проверяя поездной металл на прочность, а чумазые шпалы на целостность. Другие теребят и пробуют стрелки на подвижность, проверяют красные ромбленые стекла. Гудят упырями висячие телеграфные провода.
      Звуковая картинка! До того бывшая до ленивости обычной, а теперь отчего такой страшной стала музыка? Похороны и кладбища фонят кругом. Ядреная вошь лютует, не отстают осы-пули - вот и вся причина!
      Периодически, спереди и позади эшелона, одни люди в шинелях кладут железные балки и бревна, перегораживая эшелонам дорогу на случай нервного рывка, но не проходит и пары часов, как иные люди в похожих одежках, разве что с другими значками на плечах и папахах, по приказу других командиров те же баррикады растаскивают, норовя разметать половчее и закинуть от греха подальше.
      Дрезинная разведка показала: в пяти верстах к востоку на рельсах сплошной бурелом.
      Неразбериха и страх - все от ожидания.
      
      Нет-нет, да доносится по морозному воздуху далекая перестрелка, пугая гадкое здешнее воронье. Кого стреляют, отчего участилась зимняя охота?
      Кушать охота сильно. Как стихает ветер - налетают чернокрылые предвестники бойни - посмотреть на смертельные игрушки натуральной величины - на ощетиненные пулеметами и пушками удивительные, но не редкие в такое лихолетье броневые поезда, составленные из платформ, вагонов, теплушек, набитые порохом, смертельной сталью, мизерными запасами еды, живыми пока людьми, вошью и тифом. Если подфартит и не сильно сыпанет снегом, то будет птицеворонам и завтрак и обед.
      Вкусна человечья падаль! Некогда интервентам колотить гробы для своих фронтовых товарищей. Уходя воевать, забыли чехи взять с собой двуручные пилы и передвижные циркулярки. Доски строгать тоже нечем.
      
      Добрая метель движется от горизонта.
      Подобраться к первому поезду невозможно вообще: оттуда стреляют без предупреждения. Могут из пулемета полоснуть, могут срезать меткой пулей.
      Чтобы подобраться ко второму поезду, нужно перешагнуть десяток припудренных постоянно падающим снегом рельс, и заранее дать о себе знать начальнику караула, приветливо и усердно помахивая белой переговорщицкой тряпицей. Иначе шлепнет тебя ненароком русский или международный свинец. Точно в лоб. Или в сердце угодит, запросто пробив мерзлую корку шинели.
      Иностранный часовой - наш брат - славянин, только что заступивший на интересную службу, знает только пару чешско-русских переводов:
      "стий, цука!" и "штрелю, падла!".
      Пока разберешься, кто тут прав, как смерть, подлюка, настигнет.
      Зимой бельгийский батько Наган не пробивает даже тулупа: замедляет свой лет его мелкая пуля, замерзает на ходу пороховой газ. Потому конвоиры вооружены проверенными в боях царскими трехлинейками - этому оружию на мороз наплевать.
      
      На перроне, под упрощенно-модерновым кружевом навеса, скопилась кучка коченеющих людей. Это мелкие представители другого Политцентра - временной эсерской политвласти в городе Иркутске. Переминаясь с ноги на ногу, похрустывая молодым снежком, они всматриваются в молочную пыль, наблюдая за ушедшей к поездам начальственной группой. Над ними поднимается бледный парок, тут же увлекаемый недобрым ветром с севера.
      
      У второго поезда суета побойчей. Ближайшая к важно-зеленому вагону с неотбитыми монархическими орлами и старорежимными литерами шеренга рядовых выстроилась в заиндевелую струнку.
      Подходят шибко значительные, судя по всему производимому эпатажу, военные и гражданские чины, - распорядители страны, рангом не меньше, несут с собой очередной судьбоносный декрет. Сколько их таких - страшных самозванцев и их жестоких помощников, забредало из своих канцелярий в наивную, не спящую по ночам, залитую кровью Россию, вечно ожидающую очередного скверного известия, неся с собой пачки расстрельных и голодных приговоров народу? - Не пересчитать всех доброхотов и желателей.
      Начальник златопоезда, оправивши ремень и фуражку не по сезону, выбранную таковой за отсутствием потребной оснастки, вытянулся в угодливую соответственную фигуру, зажав дыхание, - его частоту и нервность можно определить зрительно, - и принял под козырек.
      
      Церемониал закончился так же быстро, как и начался.
      - Славославие отменить! Никакой музыки, никаких гимнов. Все к черту, чай, не на параде, - скомандовал генерал Жанен, ловко жонглируя довольно большим запасом русских и народных слов, отштудированных им еще в учебном заведении по книжкам и словарям.
      Ученье его происходило - вроде бы - аж в самой Сорбонне, а практика и обогащение местными жаргонизмами совершалось с новыми русскими друзьями в учебно-показательных пыточных камерах.
      - Часовых и почетный караул отставьте временно подальше. Нечего им тут слушать. Пока нас много, давайте станем здесь, и сразу к делу. Потом разделимся по интересам.
      Большинство подошедших сдвинулось в компактный кружок, объятый клубами пара работающих легких, поколачивая замерзлыми носками сапог о каблуки. Один только хитрый француз Жанен обут в какое-то подобие унтов и с ног до головы закутан бурой медвежью шерстью, из которой сверху торчит настоящая, правда, летняя, французская фуражка с высокой тульей и инициальной кокардой. Сшита она в Алжире и надета для субординации. Жанен - пока тут главный и правит он военным коллоквиумом, имея на то бумагу от всей Антанты.
      
      - Попросите своих, пусть снимут эти украшения, - сказал Жанен генералу Сырову еще на подходе к штабному вагону, на котором колышками застыли и побелели от инея иностранные флажки.
      - Это теперь станет вашим поездом и временно будет чешской родиной, - продолжил Жанен, указав кистью на штабной вагон и остановивши начатую было торжественную церемонию встречи трех держав, - и немного русским, сообразно новым обстоятельствам. Не светитесь зря. Повесьте чешский флаг, снимите прочую иностранщину и не игнорируйте красный цвет. Пусть знают, на чьей вы стороне. Декрет Ленина на паровоз не повесишь, а лишняя страховка не помешает. Война еще не окончилась. И террор тоже. Расстреляют снарядами по пути за милую душу. Нас пока спасает только золото. Я хотел, чтобы золото было здесь, и вот оно здесь. Спасибо за это генералу Сырову. Мы этим золотом прикрываем свои боевые груди.
      - Благодарю за похвалу, - скромно ответил Сыров, даже не удосужившись щелкнуть каблуком. Не той он породы!
      - И, это... трупы заройте получше в снегу - до дому их все равно не довезти... - продолжил Жанен, - колени и руки из сугробов торчат. Это нам на пользу? Вашу бозскую матку! Подумайте о будущем. Понятная дислокация?
      - Что непонятного... - скорбно кивают головами иностранцы - чехи, малочисленные французы, один случайный американец и русские разношерстные оборотни.
      - Это наша заслуга и привилегия, - скромно говорит слегка полноватый уполномоченный парламентарий от Политцентра, одетый в кожанку с заткнутым в нее шарфом по зимней коммунистической моде.
      Сверху на него нахлобучена огромная папаха. Напялена она ниже ушей. Сразу и не разберешь - кто это, красный кавалерист, чекист или меньшевик-эсер. В такой мороз все рожи одинаково и по-дурацки застывшие: и у коммунистов, и у белых.
      - Конечно, конечно, - соглашается Жанен, - будет вам, знаю все подробности и ваше участие. Только сильно не преувеличивайте. Ленин и штыков полмиллиона это действительно фишка, а тут, в глубинке, пока сила наша.
      Иностранцы опять доверительно закачали головами.
      - Сегодня ваша сила, завтра наша, - сопротивляется меньшевистский Политцентр.
      - Каппель на подходе, - контраргументирует генерал Сыров, громоподобно закашляв для убедительности.
      Довод этот был совсем ни к чему. Парадом тут командовал он сам, да еще весьма условно, на уровне товарищеского совета, вмешивался в дела Александр Васильевич Колчак, вместе с армией потерявший и силу.
      - Каппель ваш безногий в земельке под Екатеринбургом, - говорят генералу всезнающие эсеры.
      - Не имеет значения, - изрекает Сыров, - ...не имеет значения кто там теперь голова, Каппель или Войцеховский. Оба винтовочных дел мастера. Оба живодеры, каких поискать.
      Молчат насупленные меньшевики, постукивая по своим бокам твердыми рукавицами - нечем им крыть. Не приглашают пока в свой теплый поезд военные артисты, играющие роли то врагов, то союзничков. Не нравятся им бегущие как мыши интервенты и предатели, а еще пуще не по нраву - красная большевистская сволота. Но этого они пока вслух сказать не могут - большевиков, - как ни крути,- все равно больше, хоть те пока еще в отдалении.
      Велика также чехов мышиная рать - лучше не попадаться им по дороге в одиночку или малыми силами, вооруженными только бумажными декретами - раздавят удирающей стаей и не заметят даже. Силе можно противопоставить только еще большую силу.
      - Какие упорные эти ваши красные. Вы согласны со мной? - пытается примирить спорящих Жанен, - разруха, голод, а они еще умудряются воевать и... побеждать даже. Количеством, правда, а не умением. Курите, господа, курите. Это я не курю на морозе, а вы - люди привыкшие, северные - пожалуйста!
      Нордовые генералы и адъютанты, одетые почти по-летнему, западные непрошенные гости в неуставных обмотках и в чужих бушлатах - все враги своих врагов, закопошились по карманам.
      - Полностью согласен, генерал. И с первым и со вторым, - говорит Сыров, закуривая заранее заготовленную трубку наиужастнейшего и явно конфискованного вида. Там черти рогатые, черепа, каббалистические значки.
       - Пых, пых. Только это не мои красные. Не причисляйте, я с ними общего иметь не хочу.
      - Верю, верю, только не извольте обижаться. Нам вместе еще много чего невкусного придется откушать и испить.
      Меньшевички качают головами, вертят из газетных клочков дешевые папироски и стесняются попросить качественный товар у обеспеченных иностранцев.
      Они наперед уже знают судьбу интервенции, но пока только догадываются о не такой уж радужной своей перспективе. Зато у них есть еще другие отступные варианты, а у иностранцев уже нет ничего.
      Диктует в этой стадии заварушки жестокий гений Ленин; он тоже, как и многие здесь собравшиеся, сочетает интеллект и жестокое братоубийство по идейным соображениям.
      Сегодня власть опять у Ленина. Пока не поздно, нужно обмануть злой рок: бежать из этой негостеприимной ни для кого страны - ни для иностранцев, ни для военной оппозиции. Каждый здесь со своей долей ядовитой вредности на кончике штыка, каждый с оружием будет отстаивать свое право на жизнь.
      Генерал Сыров на своем корпусе почувствовал все прелести непонятной войны и кунштюки судьбы: то он грабит деревни, то озлобленные крестьяне стреляют в него, то он помогает красным, то борется против них, то торгуется с ними за сохранение тысяч чешских жизней и расплачивается за эту услугу русским же золотом. Странная ситуация. Никогда, ничего более ужасного и нелогичного в своей жизни Сыров не встречал. Русь древняя - варварская Русь, Ъ!
      Грубо костерит свою долбанную отчизну генерал - по другому он уже не может: поперек горла встала ему вся эта муть, громко называемая Родиной. Никто не может ее утихомирить, перевоспитать и осилить немереных просторов с непролазными болотами и густыми лесами, с тундрой, морозами и великим гнусом, с настойчивыми как упыри полуголыми и невежественными русскими. Не постигает этого ни тупой германец, ни вся прочая цивилизованная Европа.
      Сыров огляделся по сторонам, выискивая, кому бы дать поручение насчет замены флажков. Но Жанен остановил его поднятой рукой, лишь едва защищенный от сибирского мороза вязаной перчаткой в опушке лесного зверька, - нет, попозже. Пока побудьте с нами.
      
      ***
      
      Теплые перчатки купила на рынке "Le F...е." в Париже и насильно вручила Жанену его жена, когда тот внезапно собрался в далекую и страшную сибирскую командировку на борьбу уже не с призраком в Европе, а с настоящим, функционирующим вовсю вампиром коммунизма, и с неизвестным для враждующих сторон исходом.
      - Помни французов и двенадцатый год. Русские - не простаки, дождутся морозов и погонят всю вашу иностранную хартию как дикого волка. При первой же оказии купи себе шубу, и не нашу, не на рынке, не в городе. Езжай в их деревню и бери шубу из медведя. Медведь тебя спасет.
      Это то, единственное, правильное и странное для женщины, что сказала она ему на прощанье, и никогда не бывавшей не то, чтобы в Сибири, а не выезжавшей даже далее черты своего родного парижского округа.
      
      Шуба, да не одна, и, не будучи шубами медвежьими даже, а по грабительскому обыкновению - собольими, с плеч обиженных и обанкротившихся банкиров и заводчиков, - в окружении драгоценностей, то бишь старинных икон, золотых монет, бриллиантов в изделиях, картин и антикварной посуды, взятых напрокат из оставленных на растерзание квартир-складов красных командиров и блюстителей политической нравственности, вытащенных из брошенных на произвол государственных запасников, музеев и уцелевших церквей, - не брезговал Жанен имуществом зажиточных сибирских хуторов, - словом, все это перечисленное богатство под видом сувениров отбыло уже далеко в Манчжурию.
      Жанену оставалось только надеяться на честность сопровождающих его груз перевозчиков и доверенных лиц, близких и испытанных совместной полубандитской жизнью и связанных декалитрами выпитой под бодрые и победные здравицы алкогольной жидкости.
      Боялся он также читинского правителя - генерала Семенова, который мог спокойно реквизировать его вагон, невзирая на всю дипломатическую маскировку. Уверенность его базировалась на том, что атаман посмел изъять из транзитных вагонов всю американскую бумагу для печатания дензнаков, которая предназначалась для омского Верховного правителя. На этой ворованной у Колчака импортной бумаге Семенов месяцем позднее начал печатать "воробьев" и "голубков".
      
      ***
      
      Опушку к перчаткам, сделанную из пушного зверька, пристрочила уже в Омске краткосрочная любовь Жанена - совсем желторотая петербургская студентка, застрявшая в сибирском городе благодаря начавшейся контрреволюционной смуте, и встретившаяся ему совершенно случайно на одной из офицерских посиделок, куда для украшения позвали бездельничающих, худющих сибирских гимназисток и курсисток. За этими молодыми дамами в такое военное и страшное время не способны уследить их испуганные матери.
      Интересна девкам стрельба, никогда не видели они в Омске столько загадочных офицеров в золотых погонах, с моноклями на старый лад и с флотскими маузерами в деревянных, кожаных футлярах, а то и просто засунутых в ремни за обшлагами.
      Не видели они столько прекрасных иностранцев, столько расстрелов и виселиц.
      Весело. Жутко. Интересно. Столица, да и только!
      Красотка прекрасно играла на фортепьяно, почти бегло говорила по-французски, что чрезвычайно польстило Жанену, и он в тот же вечер забрал ее к себе в миссию. Прочие подружки тоже оказались "при делах", то есть при ухажерах, и поразъехались они в тот вечер кто куда: кто целку ломать, кто просто на заработки, а кого романтикой поманило.
      Юная русская красотка - новая знакомая Жанена, смеясь, дергала толстого и потешного французского дяденьку за усы, присаживалась к нему на колени, частенько прикладывалась к шампанскому, не имея на то привычки и основания, болтала без умолка ерунду и потому напилась в стельку. Безобразила она так гламурно, как только могла придумать несдержанная, вычитанная фантазия.
      Пожилой Жанен, боевой генерал с важным орденом на кителе и главный представитель всей Европы на сибирской земле, от девки в питии не отставал.
      Он помнит себя, ползающего по ковру, в мятых штанах и белой сорочке, выпроставшейся из брюк, с развязавшимися штрипками и отщепленной подтяжкой, болтающейся как тонкий, кобелиный хвост.
      Помнит он себя с револьвером, взведенным и наставленным на девушку, и свои дикие возгласы.
      - Шлюха, шлюха! - кричал он, то ли в настоящем, злом исступлении, то ли не в очень красивой, то ли в чересчур умелой хамской игре. - Раздевайся! Ты - русская тварь! Я твой хозяин! Я Napoleon Bonaparte. Я тебя в прядильный дом запишу!
      Девушка скакала по ковру как в канкане, сверкая панталонами и задирая юбку выше прически. Забиралась она на спину генерала, превращая его во временного коня. - Я шлюха! - rричала она, мотыляясь из стороны в сторону, словно не замечая у коня револьвера и нависшей над ней опасностью; хохотала дурниной, висела кошкой на бархатной шторе и строила роскошным зеркалам в золотых багетах "рожи". - Я тварь в руках белого мавра. Убей меня, ну, убей...
      Взбешенный Жанен бросал револьвер и хватался за ремень:
      - Снимай штаны, сучка, пороть буду!
      Наконец, устав от дурацкой беготни, Жанен бросил молодуху в перины и почти полумертвую, еле лепечущую что-то по женской инерции, принялся тискать ее и раздевать. Легко дались ему только панталоны. С остальным пришлось помучиться: с мясом рвать крючки, отгрызать тесемки, завязавшиеся в узлы, и рвать, рвать все тонкое девичье белье.
      Брал он ее насильно - грубо и в естественно-животной позе, но без всякого битья, то есть как бы малой кровью: девушка была совершенно пьяной, отбрыкивалась вяло как во сне или в неполном наркозе, плохо соображая и не реагируя на боль. На поверку тела, развратная куколка-вертихвостка совершенно неожиданно вдруг оказалась невинной девицей.
      Жанену по этому поводу пришлось потрудиться больше обычного.
      Буквально через полчаса девушке стало плохо. И успокоившемуся, вполне удовлетворенному, мурлыкающему Жанену, изредка стравливающего носом излишки шампанских испарений, довелось поухаживать за ней, нося ее почти безжизненное, текущее красивой нагой похотью тело, туда-сюда, из ванной комнаты на постель, и умывая ее с ног до головы из кувшина, как малое дитя, на его беду умеющее отрыгивать фонтаном и заливать внутренней жидкостью пышные ворсовые ковры.
      Отказал в подаче воды трубопровод. За этот инженерный промах крепко досталось комендант-директору из бывших владельцев доходного дома, приютившего на время миссию. Досталось ему от генерала по полной: от выслушивания отборного англо-французского мата, вплоть до неправомерных намеков на чукотские выселки. Чукотка, как известно, французской никогда не была.
      Жанен чувствовал себя в этой дикой и неприспособленной к высоким материям стране чуть ли не хозяином. Мешал ему единственно только адмирал Колчак - западносибирский военный диктатор.
      Утром Жанен, завернувши девушку пледом, вместо обещанного ранее потешного расстрела в овраге, усадил ее в свою машину, сунул в муфту плотный красный рулончик керенок и велел шоферу доставить ее по адресу, который она с большим трудом, но все же вспомнила.
      Девушка не плакала и не устраивала обыкновенных в таких случаях истерик. Она молча и послушно опустилась в сиденье, потупила глаза, - все вчерашнее веселье теперь казалось ей кошмарным бредом, - и от стыда даже не попрощалась с генералом. Только съязвила про рулончик: "Это что, туалетная бумага или кондукторские билеты для бесплатного проезда?"
      - Хуже, это "ярлыки от кваса", - смутился Жанен. - Бери, пригодится.
      Смешную девушку звали Наиля.
      Они встретились с Жаненом еще раза три - все по его инициативе.
      Генералу девушка приглянулась своей разудалостью и наплевательством, никак не вяжущимися с внешней красотой и отчасти высоким для ее возраста интеллектом. С таким сочетанием качеств молодых женщин Жанен не встречал ни во всей Франции, ни в заморских блок-постах, ни в Красном, ни в белом Кресте, в которых Жанен обычно заимствовал объекты для своих коротких военно-полевых романов.
      Наиля не держала зла, но согласилась на вторую встречу не сразу. Генералу пришлось отстоять на коленях и выцыганить у нее прощенье.
      - Я не могу так просто Вас оставить, - молил генерал, - Вы будете плохо думать обо мне и о Франции. Простите меня. Простите за деньги, которые я Вам дал, не подумав.
      Наиля простила бедного генерала.
      Через месяц генерал Жанен исчез вместе с кучкой военных в таинственном направлении, передав девушке краткую записку.
      "Буду рад Вас видеть в Париже после всей этой бойни. Приедете во Францию - найдите меня. Искренне Ваш, г/л-т. Ф. Ж."
      
      ***
      
      Группу из нескольких высших чинов чешского корпуса и главного представителя Антанты на российской земле, вошедших в вагон по студеным и скользким ступеням, встретил оглушительный храп уставшего от жестокостей и драпотной беготни интеллигента, адмирала и бывшего самозваного правителя всей Сибири - адмирала бывшего флота, Александра Васильевича Колчака.
      - Кто это, да неужто сам Александр Васильевич? - издевательски спросил Жанен, протискивая свое грузное тело мимо слегка приоткрытого купе и тяжело дыша от подъема по неудобной, почти вертикальной лесенке.
      - Так точно-с.
      - Эва! - крякнул с удовольствием Жанен, - он-то мне и нужен. Толкните этого... верховного ...пианиста. Ишь как ноты выписывает. Пожалуйста, да.
      - Слушаюс-с!
      - И пригласите его позже ко мне. Пусть приведет себя в порядок, как надо. Я подожду. Охрана пусть останется, где была. - Эти слова Жанен адресовал сыровскому адъютанту.
      Обращаясь к самому Сырову, он добавил: "Вы свою ближайшую роль теперь знаете - придется подчиниться. Господа эсеры в коалиции озадачены тоже".
      - Придется, - коротко отвечал Сыров, нахмурив лицо.
      - Мне адмиралу интересную новость хочется сообщить, - продолжил генерал Жанен, - лично... Это вроде возврата омского долга. Попрошу Вас поприсутствовать в начале разговора. Сначала главное доложу. А потом, уж, - попрошу Вас мне это позволить, - я с господином прежним адмиралом поговорю наедине.
      Все промолчали, примерно догадываясь о содержании будущей беседы с Колчаком.
      - Та-ак, так. А не скажете ли, где барон Будберг? Хотелось бы его увидеть напоследок. Мы с ним как-то интересный брудершафт держали... - отвлекся на приятные воспоминания Жанен.
      Брудершафт они держали в деревенской бане на окраине Омска под охраной роты белых кавалеристов.
      - Будберг на континенте.
      - На континенте? Странно, где тут у вас континент. Разве вся Азия не континент? Следовательно все мы... Ну, ладно-с. Обойдемся покамест указанной Вами землицей. А жаль, жаль.
      
      ***
      
      Будберг - ближайший сподвижник Колчака, узнав о прибытии на эшелон Жанена, прихватив охранных людей и пару самых толстых саквояжей, смывался в монгольском направлении.
      - Я ненадолго вас покину. Тайная миссия, - сообщал он Сырову скорую причину отбытия, стоя в тесном проходе вагона. - Нужно кое-что тут припрятать от коммунаров и увлекательный пакетик кое-кому из местных передать. Вернусь по обстановке. Адмиралу пока не докладывайте.
      На такой оборот событий Сыров только хмыкнул и иронически произнес: "Стерпим все ваши отсутствия, Ваше сиятельство! Вы уж не подведите Россию с таким важным делом".
      - Вы только не подумайте, что я тут... будто крысой с корабля.
      - Не переживайте. Если Вы и крыса, то не главная. Надо удалиться - удаляйтесь. Вы мне не начальник, барон. А я Вам не доносчик. Так и запомните. Прощайте с Богом. А то ваши солдатушки с лошадьми уж замерзли - вона, какие ледышки из воротников торчат.
      Сыров изобразил подобие троеперстия и перекрестил воздух вблизи лица барона, причем едва удержался, чтобы не поставить ему щелкан промеж глаз. И оттого засмеялся, представив картинку, где барон вызывает его на дуэль, и где он уж точно влепил бы этой продажной обезьяне пулю в переносицу.
      - Смеетесь? Позвольте спросить отчего?
      - Ай да езжайте уж. Я о своем. Детство вспомнил, - схитрил Сыров.
      - Ну, прощайте тогда.
      - До встречи. ...На небесах... или в аду... Всяко увидимся. Пожалуй, ад - то он будет вернее.
      
      ***
      
      - А Вас па-а-прашу доставить нам с господами эсерами по стаканчику чая. Да и от коньячка не откажемся. За мир и дружбу новых союзников, - потирает руки Жанен, заходя в совещательный блок с перчатками подмышкой. - Рассаживайтесь, рассаживайтесь, господа офицеры. Будьте как дома.
      И вдогонку, гораздо тише уже добавил: "А также, разумеется, и господа генералы. Присаживайтесь. Смелее-смелее. Какая тут у вас меблировка! Роскошно. Похоже на рококо. Не стыдно фельдмаршалов принимать!"
      - Это классика, - говорят знающие люди.
      - Не стыдно принимать и русских адмиралов, - неуместно и резковато напомнил Сыров про наличие в поезде полуарестованного Колчака.
      - Пусть будет пока так, - с неудовольствием отметил Жанен, нажав на слове "пока" и застряв взглядом на чугунном лице Сырова.
      - Вот, ведь, неймется воину Анике. От сохи генерал. Все понимает, а зачем-то пытается дерзить. Ему доверяют, свободу дарят, а он все равно дерзит. И заменить его некем, - подумал Жанен. - Пока опора пусть будет на нем. А там, глядишь, порешается все по-другому.
      Начальник поезда резво отреагировал и на чай, и на коньяк. Он, придерживая саблю на бедре, будто всю жизнь только и занимался официантством, отскочил в сторонку, и в порядке поступления предложений прилип сначала к оцинкованному баку с кипятком.
      - Самоварчик бы сейчас не помешал, - буркнул он для порядка, искоса поглядывая по сторонам в поисках дополнительных чашек.
      Напротив наглухо зашторенного окна притулился небольшой, упрощенной резьбы ореховый буфет со столовым серебром, рюмками и суточным запасом крепких напитков.
      От тряски и небольшой путевой заварушки, случившейся месяц назад, зеркало серванта проявило древние, бывшие ранее тонкими, трещины. Но все бутылки литого стекла остались целыми. Удивительно, но окна вагона в перестрелку тоже не пострадали: поезд промчал мимо осмелевшей толпы, забившей своими телами и пулеметами обозы, обогнали десятка три замерзших кентавров с винтовками и саблями.
      Люди эти напрочь игнорировали все правила партизанской неожиданности. Стреляющих людей в бушлатах и в ватниках с повязками можно было разглядеть в упор.
      Самодельный снаряд пролетел вдогонку поездов верхом и срезал верхушку далекой сосны.
      Партизаны не успели, или специально не захотели разбирать рельсы.
      Явно для смеха пустили поверху снаряд: знай, мол, наших, тикай, пока пропускают. Иначе пассажирам золотого поезда могло бы не поздоровиться. То ли золотишко пожалели лесные жители, то ли был у них сверхсекретный приказ пропустить поезд в целостном виде.
      Были это красные рабочие вояки, или зеленые братья тоже непонятно. А рассыпались бы ящики - сколько бы пришлось собирать, а сколько бы золотишка пропало, а сколько бы уволокли в леса разбойнички и деревенские по весне...
      Но, если бы не обошлось пустой стрельбой и остановился бы поезд, случилась бы великая потасовка и резня.
      Партизан, если бы они вздумали встрять в бой, однозначно перебили бы чехи - силы были неравные, но море одинаковой для всех крови однозначно пролилось бы в снег.
      
      - От коньяка не откажемся, - соглашается Политцентр, переглядываясь между собой, - с этим у нас тут пока туговато. Японскую горькую не пьем. Этакая гадость!
      - Этакое знатное зелье... и сохранено. Удивительно это. Похвально в сегодняшней ситуации. Не все еще уничтожили господа офицеры, - разглядывает принесенную темно-зеленую бутылку Жанен, - имеется военная выдержка. И в коньячке выдержка немалая. Изготовление наше, французское. Наполеон, черт, меня дери! Бонопартус.
      - Удивительно, вот тебе и война. Конфеты есть, вижу, а фрукты где? - добавляет новую просьбу Жанен, обращаясь к начальнику поезда.
      - Что попросите, господин генерал. Имеется почти все, что нужно - заказывайте - икра, соленье домашнее, прочая закуска. Есть нашенское белое крепкое, - затараторил поездной начальник, - чисто уксус. Слезу вышибет! Все есть, кроме фруктов.
      - Менделеевщину пробовать не будем, так? - веселится важный француз, - а с фруктами шеф-поезд что-то сплоховал.
      - Не сезон тут у нас! - дергается рассердившийся Сыров, прикусив губу от явного издевательства над ними генерал-француза и от злости, усиленной вполне заслуженным презрением и взаимной подозрительностью.
      Сыров после смерти Каппеля тоже носил генеральские лампасы, но еще полгода назад махал в полях полковничьей саблей и даже иногда попадал по вражьим нестриженым черепам. Он не отсиживался в каменных стенах штабов, как некоторые иностранцы. Он не так часто предавал и не перекрашивался, не награбил столько, сколько смог успешный в разбоях усатый и жирный сластолюбец Жанен за время своей короткой службы в России.
      - Французишко, сволочь хитрая. Ты один такой, умный, да жирный, а у нас живые люди. Ты сам себе на уме. Тебе свистни из-за границы, и ты тут же улетишь, а нам тут горькие русские щи еще долго хлебать, - не жалел молчаливо-язвительных похвал для своего соратника чешско-русский воевода Сыров.
      Сыров стал зависимым от Жанена, сумевшего договориться с Лениным о покупке свободы и жизни всего чешского корпуса за их же, русские деньги.
      Сыров, немало набедокуривший, не был у красных русских в почете, если не сказать большего: его просто вздернули бы на толстую кедру, окажись он без прикрытия солдат и охранной ленинской бумаги.
      Сыров не так давно получил шифрограмму от самого Бенеша, в которой президент приказывал ему доставить золотишко в Прагу.
      - Попробуй сам, фря заграничная! - была первая реакция для ответа.
      Он едва не удержался, чтобы не отправить телеграмму с таким текстом президенту. Но, одумавшись, сильно смягчил выражение. Да и придуманную телеграмму послать не удалось: поезд двигался без остановок, на промежуточных станциях уже могли заседать осмелевшие эсеры, большевички понемногу начинали стряхивать с себя перья гостеприимных курятников и опоясываться как на праздник Пасхи вместо цветов пулеметными лентами.
      Золото давно уже засело в башке Сырова, превратившись в назойливо звучащего и в самого главного во всех его прежних армиях командира: "Это твой шанс, господин бывший подпоручик, бросай воевать, хватай меня и беги, куда ноги глядят".
      Но шанс прорваться в Чехию далеким путем через восток под прикрытием ленинского декрета у него был. Поэтому Сыров был в сильной степени растерян, выбирая и задумывая разные варианты. И те и другие были опасными для жизни, а где опасность больше, он, конечно же, не знал. Но рок гнал поезда на восток. На то оно и судьба, черт ее побери, со всей своей скрытой шулерской, фокуснической занятностью!
      
      Жанен вел более хитрую политику, успевая получать огромные барыши для своего правительства от Колчака, и умело спекулировать на ситуации, когда большевикам был не по нутру огромный чехословацкий корпус, орудующий почти в центре страны. А большевикам надо было сохранить остаток золотого запаса, которым после явного военного позора идеалиста и неумелого вояки на суше - адмирала Колчака, физически завладели чехи. Сами чехи вместе с золотыми вагонами сидели в русской глубинке как в огромном кипящем горшке с прихлопнутой крышкой. Железная дорога по обе стороны от Нижнеудинска с волшебным эшелоном контролировалась партизанами. Проигрывающая Антанта вошла с краснорусскими в тайно-подпольный сговор, условившись о создании в будущем Свободной экономической зоны на территории Дальнего Востока.
      
      - Адмирал ваш завтра у своих выспится. По-полной! - Жанен махнул в сторону перрона и искоса поглядел на реакцию генерала Сырова и всей эсерской шпаны.
      Эсеры сделали вид, что им судьба Колчака и все остальное глубоко безразлично, потому, что все и так ясно, как божий день. Бумага Ленина сама пробивает себе дорогу. А все тут собравшиеся - ее заложники и исполнители.
      - Вот они - представители следующей власти - щелкнуть бы им как следует, - думает Сыров. - Эсеришки эти - политговно и проститутки, слаще не придумать. Правильно про них Ленин говорил. Да и недолго они продержатся тут. Придет рабочая мразь, солдатня, бедняки и прочие бездельники, и рассудят по-своему. Каждого приспособят в отдельный уголок. Каждому воздадут по заслугам. Никого не забудут памятливые комиссары.
      
      Жанену в сложившейся ситуации было совсем не жаль Колчака, отдавшего Франции столько золота, сколько он мог дать физически в обмен на адекватную военную помощь.
      Колчак глубоко лично обидел Жанена, не передав тому в 1919 году по распоряжению Ллойд Джорджа и Клемансо, военную власть над всеми русскими и иностранными войсками, находящимися в Сибири.
      Прошло совсем немного времени и вот теперь сам Колчак был уже почти-что не нужен, разве что как дополнительная, не такая уж и великая, но все равно козырная карта валет в проститутских играх и компромиссах Антанты с красным правительством.
      Франция до черта недодала Колчаку по их договору о военной помощи, "опрокинув" его с поставками вооружения и обмундирования.
      - Колчаку "повезло" еще, - подло думает Жанен, - половина армии выбита тифом, а мертвым одежонка не нужна. Да и сибирских тулупов в Лионах не шьют.
      Франция с Россией вновь, через сто лет, поиграли в "войну и мир", в первой части изрядно намяв друг дружке бока. И опять они распивают на человечьих костях подслащенный кровью напиток временного мира и согласия. Вторая часть любовного военромана была еще далеко.
      
      Жадный и охочий до денег Жанен, награбивший по дорогам войны целый вагон драгоценностей, молил бога теперь о том, чтобы бог вспомнил про него еще раз и дал очередной шанс в этой близкой к финишу ситуации. Урвать последний, полагающийся ему по праву авантюриста, рискующего своей жизнью за французское отечество, максимальный кусок от золотого пирога, - это был импульсивный порыв, свойственный всем лицам, подхватившим самую неизлечимую и сознательно приобретенную людскую хворь, называемую золотой лихорадкой. Первого зауральского вагона хватило бы ему и всем дальним родственникам на десять жизней вперед. А теперешнее золотишко в неимоверном количестве, равном суммам золотых запасов целых государств, снабженное российским двуглавым орлом и находящееся совсем рядом в расфасованном виде по теплушкам и мерзлякам, оно имело для кого-то вкус смерти, а для кого-то - спасения. Для Жанена у этого золотого тельца был вкус и запах подранка, за которым ведется коллективная охота, и которого надо добить по возможности первым, чтобы отрезать от него самый жирный шмат.
      
      Но еще пуще куска золота, Жанен хотел глянуть в глаза и увидеть страх Александра Васильевича, хотел поиздеваться над Колчаком на прощанье, припомнить ему свою обиду и его несогласие "лечь" перед западными интервентами в 1919-ом. Возможно, от этого что-то бы поменялось.
      Жанен лично хотел объявить Колчаку о передаче его комиссарам и тем самым поставить в этом, полном взаимной ненависти мужском соревновании, жирную и победную точку.
      
      - Кстати, Вы не знаете судьбы Ивана Михайлова, ну, этого... первого финансиста у Колчака? Васька Каин, кажется, его по вашему зовут, - спросил Жанен Сырова, только что попрощавшись с эсерами, выпившими почти мгновенно пару "Наполеонов" и накоротко обменявшись условиями своей будущей и вынужденной дружбы, запрограммированной письмом Ленина. Подписали две-три других, мало чего обозначающих и заранее заготовленных бумажек местного значения. На эти бумажки Жанену было наплевать, и он подписал их механически, быстрым росчерком, практически не удостоив текста взглядом.
      - Первый раз слышу, - резко и сухо ответил ему Сыров.
      - А Никольского - директора инвалютной канцелярии?
      - Этот до Новониколаевска с Колчаком вроде был, там и исчез. Говорят так, а как на самом деле было, - не знаю, - произнес Сыров, встряхнувшись всем телом, так что ножны громко брякнули о голенища; и тут же немного пожалел о сказанном.
      - А, собственно, чего бояться по большому счету, - подумал он следом, - наверняка, его свои же и грохнули. Лишний знаток Колчаку явно ни к чему.
      Сыров не очень верил всему человечеству, а в особенности подозревал крашеных идеалистов - адмиралов, философов, научных заморышей и прочих грязных политиков, орущих кто за веру, кто за царя, кто за абстрактное отечество. Не понимал он непродажных патриотов, не отдающих ни кусочка своего отечества даже за огромную выгоду. А Колчак воплощал в себе весь этот нелюбимый и честнейший патриотический набор. Колчак-идеалист не стал договариваться с бароном Маннергеймом о передаче ему Карелии взамен на военное наступление финнов на Питер, и тем самым приблизил себе гибель: вся Красная полумиллионная армия тут же развернула штыки на восток.
      Но Колчак был настоящим русским. Так что, не смотря на его не самые лучшие военные качества, прочие промахи и царские замашки, для Сырова он был печальным и злым неудачником, но при этом русским героем, за которого Сыров выпил бы стоя пол-литра самогона и даже пальнул бы в воздух из инвентарного орудия.
      Больше всего Сыров верил в силу денег и лучше, чтобы они были сконвертированы в крепкую золотую валюту.
      
      - Ну-ну, - недоверчиво промолвил Жанен, совершенно обоснованно подумав, что Сыров скрывает правду.
      Сыров не только скрывал правду, но и лелеял надежду при подходе каппелевцев договориться с генералом Войцеховским о совместном контроле над золотым эшелоном. Предчувствуя скорое поражение, или отступление чехов под прикрытием ленинской индульгенции на запад, Сыров, тем не менее, имел свой личный план бегства. Уже без обременения сотнями тонн золота, людьми и эшелоном, он надеялся прорваться на восток или на юг через Монголию, или любыми другими возможными и крайне опасными, авантюрными путями, - это Сырову было без разницы.
      При этом он собирался хапнуть золота по максимуму.
      
      ***
      
      Выключены бордовые абажуры убранства купе-тюрьмы свергнутого Верховного правителя России. Свисают золотые кисти с окон и от одиночных толчков позванивают в стакане чайно-серебряные ложечки. Интерьер в своей неуместной пышности уже попахивает близкой и неуклюжей смертью и такими же, незаслуженно позорными похоронами в проруби замерзшей Ушаковой-реки.
      Александр Васильевич не обременен лишними вещами. Зачем вещи, если гарантированный призрак смерти витает над золотовалютным эшелоном. Не громыхают колесные пары, и не качается, как обычно, лампа. Железо подвижное намертво смерзлось с прибитыми к шпалам рельсами. Шпалы плотно вросли в российскую землю.
      Русская земля и также вода принимает в себя всякого смелого, да неудачного, убитого, зарезанного, сожженного, утопленного - хоть белого, хоть красного. Немало наемников похоронено в российской глубинке, не говоря уж про бранные поля по обе стороны Урала. Немало порченых шинелей, белой человечьей кости, продырявленных черепов с пустыми глазницами вынесла Ангара на свои берега.
      
      ***
      
      Александр Васильевич спит неспокойно. С головой накрывшись шинелью, он половину ночи сначала тяжко ворочался, неразумно принимая самые несподручные позы. И лишь к середине ночи он успокоился.
      Забившись головой в угол между подушкой и переборкой купе, он совершенно неинтеллигентно, не стесняясь никого, как простой окопный солдат или бывалый рецидивист за очередной решеткой, во всю мощь запевает храпы. Горло, слипающееся с нёбом, издает гымкающие звуки; когда голова свернута набок, из уголков рта вышептываются неуместно добродушные "п-хы". Комбинация носоглотки и открытого рта, словно спевшись в одном диком оркестре, изредка выписывает исступленные ноты - будто предсмертные рулады русского человека - героя и преступника, к которому во сне пришла незвано жуткая правда его собственной и близкой казни. Храп настолько силен, что проникает во все другие купе и плацкарты, и не дает высоким чинам спать.
      
      Колчака разбудил сыровский адъютант - поджарый и крепкий, светловолосый и сильно немолодой человек инженеристого вида с умнющими глазами. Когда прозвучало имя генерала Жанена, Колчак все понял: по ночам такие люди по пустякам не приходят. Тем более, Колчак к этому времени стал совершенно четко осознавать свою участь и просто решил ждать конечного момента, не сопротивляясь предрасположению судьбы.
      Когда, совсем недавно, под давлением фатума он подписал свою отставку и формально лег под Деникина, находящегося в такой дали, что его армия с точки зрения военной помощи была бесполезной, то финал его жизни был тут же практически полностью проявленным, как черно-белое изображение на серебряной пластине в безразлично правдивой лабораторной ванне.
      - Вот, сволочь! - Александр Васильевич наградил генерала Жанена новым, совершенно заслуженным званием, - замашки перенял чекистские. Наиподлейший человек, а еще француз: тень на всю Францию наложил. Россию трахнул в задницу и перед уходом еще насрет в углу - агентишка паршивый, лизоблюд и вор. Надо же - пришел сдавать меня большевикам. Попользовался, как мог, и сдал за вредностью. А я еще с ним коньяк пивал и выдумывал красивые слова, чтобы не сильно обижать. М-да, вот смотришь человеку в глаза, а там такая преданность написана. Не знаешь, кто друг, а кто враг и предатель. Воистину, деньги и богатство делают из человека подлючую суку, хамелеона - игуану, Ирода и Иуду.
      Колчак рассмеялся смешному собранию подлецов: все имена на букву "И".
      - Про золотой недостаток спросит обязательно - уж тут явно донесли. Ничего лишнего не скажу - как бы ни старался, подлая тварь. И... и про отцепленный вагон промолчу. Если достанется красным, - значит, так тому и бывать. Победителям - уворованная дань. А смогут переправить за границу, - и так тоже неплохо, слава Богу. Не перепадет ни Софье, ни Славушке, зато поможет офицерским семьям. Дине, видимо, не судьбит ни в чем. Вот это настоящая декабристка, таким женщинам надо памятники ставить. А сам-то я хорош! Всех в тупик завел. Новый Сусанин, матросский мой клеш. Магнитчик туев.
      - Богданов! - кричит он в запале.
      В купе заходит все тот же русский офицер-инженер, адъютант Коноплев Аким Яковлевич. Голос его груб и мужественен. Тем более странно звучат замешательные интонации.
      - Александр Васильевич, ваше высоко... превосходительство, - несколько путается в званиях адъютант: время такое неверно... - Вы, наверно, запамятовали, Александр Васильевич, - Богданов, черт усатый, убежал еще за Омском с Дранковичем. Вагон еще отцепляли, помните, когда в хвосте пара в негодность вышла?
      - Молчите! - крикнул внезапно Колчак и слегка неудачно, не по начальственному чуть списклявил, никогда ранее не повышавши голоса на подчиненных. Но тут был не его подчиненный, а сыровский - один из немногочисленных русских на этом чешском поезде, правда, перебежчиком оказался...
      Коноплев непроивольно слегка дернул головой.
      Колчак заметил и тут же исправился: "Извините, ради бога, пожалуйста, это нервы! Я хочу вам сказать... Э-э-э. Словом, прошу Вас про Богданова и тот вагон забыть напрочь. Никому! Ни одного слова! Понимаете. Это, кстати, в Ваших же интересах. Как Ваша фамилия, простите? Я Вас, кажется, не в первый раз здесь вижу, и чую в Вас честного человека, попавшего как и все мы тут... в эту страшную оказию и западню. Я чрезвычайно серьезно Вам говорю. Это очень опасные сведения для любого. Для вас тоже. Могут даже пытать... эти... и разное... И... извините за случайную резкость. Извините, ей богу!" - Этот тони страннен дла правителя России.
      - Я понимаю, я Вас слушаю внимательнийшим образом, Александр Васильевич, - выдавил через силу Коноплев.
      У Колчака на этом поезде-тюрьме нет ни одного товарища. Чужой - и пожилой, странно это - адъютант показался ему единственным человеком, которому он в этот почти завершающий момент жизни сможет оказать хоть какую-нибудь пользу.
      Выпрыгнул избыток прежнего романтизма:
      - Вы это, того... Знаете, если меня сегодня уведут... а уведут почти точно, да наверняка... то вы меня больше не ждите...
      - Я, собственно, и не жду. У меня простое поручение от Сырова, ну и от генерала Жанена.
      - Да-да, я понимаю, - сердится Колчак. Он совершенно не выспался и чрезвычайно устал. Он в плену.
      - Тем не менее, вы мне нравитесь и я хочу... Словом, я как бы предупреждаю вас, потому, что чувствую... все изменится скоро. Радикально. Словом, если я выйду из вагона без кистей на сабле, или вообще без сабли, значит это для вас знак, или примета такая. Уж простите, я Вам точно говорю: убегайте, не стесняйтесь этого дела. Как только выйдет возможность прямо в ближайшие часы - бегите. Не до красивых сейчас поз. Не верьте чехам, не верьте русским: ни нашим, ни ихним. Бегите, бегите. Слишком мы тут все много крови пролили. Вы тоже лили?
      - Всяко, - уклончиво ответил Коноплев. - Старался не проливать.
      - Идите в свою профессию, - продолжил адмирал. Может, Вам повезет, и останетесь жить. У вас была мирная профессия?
      - Была: я топографию знаю. Карты-с, военные и обычные. Еще кое-что. В железе понимаю. В рудах. Уголь освоил. Геологией баловался. Большие Льды видел. Давненько было. Виды были. Планы. Но, думаю, уже не пригодится... ввиду ситуации.
      - Практический коллега! Неплохо в наше военное время. Да не торопитесь Вы умирать. Боритесь за жизнь. Фамилию смените, если Вам фамилия своя страшна, - рассмеялся Колчак. - А любимая женщина есть?
      - Это мне знакомо, - улыбнулся Аким и тут же замолк.
      - Первое или второе?
      - И того и другого понемногу.
      Колчак засмеялся: "То есть, Вы хотите сказать, что Вы вовсе не Коноплев?"
      - Я этого не говорил.
      - Я тоже этим... - наукой занимался, - начал Колчак с другого бока, - правда, на море, а не на суше. В море все по-другому. Даже умирать в море приятней и чище: - шлеп в саван! Зашьют, к ногам груз и в море. В этом большая романтика и разница. Да и как по-другому? Трупы с собой возить? Для этого много льда надо. На всех мертвых льда не напасешься. Хотя...
      Хотя, в его жизни было много льда, переизбыток льда, скрипучего снега и льда, регулярно отнимающего жизни его товарищей.
      Колчак ненадолго задумался, поправляя с помощью зеркала аксельбант. Вся его короткая жизнь - учеба, походы, война, начальник и друг де Толль, быстрое и авантюрное верховодство над Сибирью, ледяные просторы Арктики, мечта об Антарктиде и поиске ее главной точки - все события промелькнули перед глазами, как в момент отрыва и полета в глубокую пропасть. - Большие Льды, говорите, видели? Арктику имеете в виду? Плавал я там.
      - Антарктиду, ваше превосходительство.
      Колчак застыл на месте. Скривился аксельбант.
      - Как так? Что за неожиданность? Там наши плавали совсем немного.
      - Было как-то... - неохотно отвечал Коноплев. - По молодости... на аглийском корабле...
      - Юнгой служили? Редкий случай: русский на английском судне...
      - У меня дед и прадед его величествам служили. Мирное дело. По обмену картографическими знаниями. Договоренность такая между правительствами была.
      - Почти-что новость для меня, - сказал Колчак, - я тоже пробивался, но меня не пускали, а тут война... и я здесь. И, похоже, проиграл... Несомненно проиграл. Бегу, видите же сами. Позорно бегу. Любовь свою вчера выпроводил в самостоятельность. Выбросил в мороз. Черт, прескверно, обидно и не благородно. Скоро конец всему этому путешествию. Скоро! Остались часы... какое... может, минуты даже.
      Офицер-адъютант стоял в положении шаткого, тающего оловянного солдатика. Он прислушивался, ожидая следующих указаний или исповедного словоизлияния важного человека, попавшего в западню.
      - А что, может быть вы и про адмирала Пири Рейса слышали? - спросил неожиданно Колчак, и проницательно вперил взгляд в Коноплева.
      - И про Рейса и про Финиуса знаю, - ответил без промедления Коноплев, будто заранее знал вопрос, - и не только... - и остановил фразу.
      - Что не только? Секрет какой-то у вас?
      - Не секрет, но и мало хорошего...
      - Продолжайте, мне эта тема познавательна.
      - Ну, есть некоторые камушки оттуда, - спокойно сказал Коноплев. - Вернее даже, камни. Но мне и нам никто не верит...
      - Мне, нам... Уж не алмазы ли... в вашем секретном оттуда? - улыбнулся адмирал, - может золотишко? - и коротко усмехнулся: его поезд битком забит золотом, а этот человек упоминает о камушках каких-то призрачных.
      - Да нет, это просто камни с континента... - и Коноплев заторопился. В несколько предложений втиснул все сведения о предполагаемом древнем континенте на месте антарктической ледовой шапки и на похожесть камней на пирит, и на их магнетизм, и на того вида гранит, который разве встречается в местах севернее Египта. В конце вставил фразу: "Просверлить бы эту антарктическую шапку, Александр Васильевич! Это было б достойным делом"
      - Да уж, чтобы просверлить шапку, я, пожалуй, половины этого поезда не пожалел бы. - сказал адмирал. - А может и весь. Да только там прохладно... вы не заметили разве? Да и не мой это поезд, а, пожалуй царский, может теперь народный... российский, если правильней сказать. К тому идет. Везу неведомо куда. Растащат его в Америке. А все лучше, чем к этому... Ульянову. Вампир он. Сволочь наипоследняя, хуже человеконенавистничества не бывает. Гений и покупатель человеческих душ. Сатана, рожденный среди людей. Отдай ему золото - начнет скупать мировой пролетариат. Он этого не скрывает, а выпячивает. Хренов ему, а не золото...
      Коноплев промолчал.
      - А что, может когда-нибудь и просверлят, - продолжил начатую сказочную тему Колчак, - у меня тоже были мысли по этому поводу.
      - Теперь красные будут сверлить, если догадаются, - достаточно удрученно заметил Коноплев.
      - А вы и не говорите до поры, - посоветовал адмирал, усмехнувшись. - Черт бы их задери! Вот поправят эти свои дела, отставят штыки в арсенал, тогда и скажете. Думаю, в этом холодном континенте несметные сокровища. Побольше, чем в поезде этом... с мертвецами. Дерзайте, доказывайте и сверлите... И история там найдется и с пирамидами свяжется... Если останетесь живы, конечно. Шансов у Вас немного, но есть. Больше, чем у меня.
      - Буду стараться, - неохотно ответил Аким Яковлевич, - тут как пойдет, и от меня не зависит. - И вы старайтесь.
      Добавлено было зря. Участь адмирала была решена, но про это знала только история.
      Колчак, несмотря на свержение и опалу, был для Коноплева все равно великим человеком, духовным страдальцем и заложником смутного времени. Все тут перемешалось. Пора писать новую Библию и расширить раздел с Дьяволами.
      Затянувши дело в личных разговорах и опомнившись, адъютант шагнул из купе: "Я Вас здесь подожду".
      - Подождите, подождите, - рассмеялся Колчак, - а мы, Верховные, сходим сейчас с вами - нормальными - в гости к союзничку. По чайку - кофейку. Если предложат, конечно. А хотите закурить?
      Колчак протянул офицеру через щель между дверью и стенкой купе богато оформленную табакерку с монограммой.
      - Не откажусь.
      Колчак на несколько секунд замешкался, остановившись и вглядываясь в Коноплева. Наконец, он что-то придумал:
      - А у меня тут для вас, кстати, словно специально... вы как чувствовали... вы не ангел ли? Одна бумаженция имеется... Коженция, пожалуй, правильней... Мне теперь ее беречь ни к чему. У вас шансов больше...
      Колчак нырнул в кожаный саквояж с блестящей защелкой и стоящий на самом виду - рядом с подушкой. Будто он в него заглядывал перед сном и забыл. Вынул оттуда закутанное в тряпку Нечто похоже на неровный пакет. Нечто с картофельного цвета тряпицей перевязано накрест веревочкой: "Берите, берите. Вы разберетесь. А будете в Антарктиде - если доведется - вспомните про меня. Палку воткните... в снег... имя мое нацарапайте. И спрячьте как следует. Эта бумага не для теперешних времен. Золото говорите... это будет похлеще золота. Это мировая бомба".
      
      ***
      
      - Как же я забыл про этого прохиндея Богданова? - удивляется Колчак. - А смельчак все-таки. Не отнимешь. А вот поймал бы - так собственноручно бы засек. Российское это золото, не моё! Не ожидал, не ожидал. Целый вагон упер... Тварь, изменщик. Вроде и не еврей. Да так хитро все придумал: черт, есть еще ловкачи в нашем государстве! Да с такими финансерами, да с такими солдатами... Коноплев этот попался... Умница, похоже, большой, он и солдат и инженер. Фантазер. Крепок. Нет, Россия не пропадет. И без меня справятся. Дожить бы еще и взглянуть...
      Вагон качнулся. Лязгнуло. Видимо, подцепляли еще что-то.
      - Да тьфу! Не дожить уж... всяко не дожить. Господа пора вспоминать. Как его лицо-то?
      Образок над лежанкой угрюмо молчал, пронизывая адмирала насквозь. - Ухмыляется, завидует. Неизвестно еще - чья смерть страшнее.
      Колчак перед выходом еще раз посмотрелся в зеркало. Нет, на господа и наместника он совсем не похож - бледен и неправеден. Каратель, враг народный. Натянул по самые брови фуражку. Щелкнул себя пальцем по крючковатому носу. Усмехнулся: "Красив, красив, нечего сказать, - и за что ж только этаких красавчиков женщины любят". Вышел из купе.
      В коридоре слабо светили ночные лампочки, пахло человеческим потом, сигарным дымом и хромом от начищенных по старорежимному сапог.
      - Где тут у нас приостановился ле-дженераль? В кают-салоне? - спросил он Коноплева. И, будто нечаянно, а на самом деле куражась зацепил плечом.
      Офицер молча, ироническим кивком головы, показал ему в сторону совещательного отсека. И постучал по своей груди: здесь ваш пакет. Сохраню. Пожелал остаться за дверью, не восхотев французского угощенья.
      
      ***
      
      Сидят понурые люди в отсеке. Кончились у них слова.
      Жанен, ожидая Александра Колчака, сдвинул шторку окна немного и протаял дыханием обмерзшее стекло, потом пальцем расширил овальное отверстие. В рамке инея, как в удавшемся медальоне, образовался фантастический пейзаж: застывший часовой с развевающимися полами шинели, заснеженная крыша вокзального здания и одинокая гора на горизонте. Это была русская Голгофа.
      Колчак, не стучась, торкнул дверь передвижного штаба ногой. Глухо звякнул молчавший до сих пор колокольчик с хилым биленем , дернулись занавески. Офицеры повскакали с мест, на время отставив фужеры и серебро. Вытянулись в струнку бело-чешские вояки, сжались представители новой власти. Растянул презрительную антантовскую улыбку новоявленный французский Иуда.
      - Входите, входите, Александр Васильевич. Давненько не виделись.
      
      ***
      
      
      1.14
       И.-----------------------------------------
       П.---
       Р.--------------------------
       И.----------
       Т.-------------------------
      
      ("ИПРИТ" - сокращенно от автономной индустриальной колонии "ИНОСТРАНЕЦ, ПОМОГИ РОССИЙСКОЙ ИНДУСТРИИ ТРУДОМ!!!")
      
      
      
      
      
      "Игловский независимый вестник"
       от 24 мая 1922 года.
      Происшествия
      
      23 мая сего года младший проходчик тренировочной базы самодеятельного рудника "Голый" гр-н Беспалов Н.В. и геолог той же шахты гр-н Е.Г. Распутников выпили на двоих четверть самогона и учинили в реке Вонь между собой драку, закончившуюся поножовщиной.
      Оба были найдены в холодной воде сцепившимися друг с другом. В груди Распутникова торчал самодельный нож Беспалого.
      Гр-н Беспалов захлебнулся, по всей видимости, не сумев расцепиться с Распутниковым.
      Администрация шахты-рудника выразила соболезнование семьям погибших и предупредила всех своих иностранных спецов, а особенно русских технарей и подсобных рабочих о бесполезности и вредности употребления спиртного, особенно предупредив всех подпольных распространителей алкоголя. Руководство "ИПРИТ" написало гневное письмо нашему местному руководству о том, что оно, мол, не справляется с поручением Совета труда и обороны о предоставлении колонии "ИПРИТ" нормальных условий для осуществления ими интернационально-промышленной деятельности. Намекают они на то, что на их территории подпольный алкоголь якобы не производится. Но это правда только наполовину: местные жители находили вокруг их территории бутылки с иностранными этикетками типа "Виски", "Джин", были и прочие пакости типа карамельных конфеток со спиртовой начинкой. Вот и спросите, чему иностранцы учат наших детей?
      Надо все-таки руководителям "ИПРИТА" отдать должное: свидетельнице побоища Селивановой М.В., несмотря на ее полную непринадлежность к "ИПРИТУ" его руководством была выражена благодарность в виде одного мешка (полтора пуда) лука. Это немало и всецело заслуженно. Она первой увидела эту стычку, вытащила погибших на берег, и тут же побежала сообщить про это несчастье соответствующим милицейским органам.
      На наши вопросы Марфа Селиванова добавила только, что рада такому подарку судьбы и готова, причем совершенно бескорыстно рассказать следствию и нашему Игловскому партруководству другие интересные и ранее не упомянутые ею подробности.
      Например, Марфа утверждает, что во время драки в воде, был еще третий свидетель неподалеку от костра, но он в драке участия не принимал и с испуга убежал в тот момент, когда оба, уже будучи трупами, поплыли по течению.
      Многодетным семьям погибших было выделено по одной корове. А также руководство обещало починить семье Беспалого крышу, а Распутниковым привезти ближе к зиме дополнительную телегу угля.
      
      собкор Игорь Стукачевский-Невольник
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      
      Из телеграфного донесения. 29.05.1922 г. ИглКВД с пометкой
      СРОЧНО-СОВСЕКРЕТНО
      ...ф э дзержинскому тчк
      ...срочно докладываю новую чрезв важную деталь по делу номер игл тирэ 043 дрб 2 икс тчк касаемо русского происхождения погибших колонистов ИПРИТа
      при невыясненной до конца зпт но весьма подозрительной ситуации погиб патолог тирэ эксперт нашего отделения смэ производивший вскрытие тела грна геолога распутникова е тчк г тчк по поводу нахождения в желудке последнего самородного материала весом ... карат тчк есть слабое подозрение пытки тчк следы квелые тчк подозреваю след ведет рудник голый зпт это мало вероятно но в разработку предлагаю тем не менее включить самостоятельно-автономную колонию ИПРИТ тчк прошу на это санкцию тчк оживился известный бандит кличка двухголовый тчк может его рука тчк тов ильич видимо не будет доволен ввиду следа ИПРИТа тчк бегают инкоры задают вопросы тчк что делать зпт что говорить инкорам зпт что говорить нашим гражданам...
      нач игловский квд пэктов тирэ крутой ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      ТЕЛЕГРАММА от 29.05.1922 г.
      
      ... москва ...
      ... пэктову тирэ крутому лично в руки
      ... черт черт черт дело замазать закрыть молчать всем зпт уничтожить бумаги неповиновение зпт утайка тирэ расстрел каждому тирэ телеграфисту зпт следствию зпт лично вам тоже имейте ввиду тчк патологу посмертно медаль гарантирована успокойте семью анатома дайте денег тчк коли знают лишнее шлите магаданъ клеить тяж уголовку зпт малых детей если есть в дальний детдом взрослых уголовку стрелять позже тчк ленту по прочтению сжечь лично вашу ответственность тчк наши люди в игловске проследят исполнение соответствия усилят скрытое наблюдение тчк минералъ изъять материалов зпт термин забыть навсегда называйте это далее карамелью немедля нарочным с охраной скрытно три вскл знака шлите карамель мне москву зпт разберемся тчк никакой самодеятельности вскл никаких авторских писем ильичу все впредь через меня тчк приход карамели сообщим тчк
      заверено лично подписью ф э д
      
      ***
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      "Игловский независимый вестник" от 31 мая 1922 года.
      
      Разыскиваются:
      
      
      ... Гражданка Марфа Велемировна Селиванова, о которой мы сообщали в конце мая. Это она нашла на днях погибших рабочих рудника "Голый". По словам ее старшей сестры Анны, Селиванова Марфа была вызвана повесткой в контору Рабкрестстраха и домой не вернулась. Контора говорит, что повесток не высылала. Была одета: белый платок с васильком, кофта домашней вязки крупной поверх блузы холстяной, юбка серо-синяя с двумя поперечными швами. Верх серый, низ синий, белье обыкновенное.
      Рост 165 см. Веснушки, круглолица, симпатичная, глаза серо-зеленые. Особые приметы - беременна - пятый месяц ...
      
      ***
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      Из ТЕЛЕГРАММЫ от ХХ.ХХ. 1922 г.
      
      ... москва ...
      ... игловский КВД ... пэктову тирэ крутому лично в руки
      ... Карамель прибыла тчк худшие опасения подтвердились тчк в стране воруют...
      ... Следствие будем продолжать нашими силами тчк ждите группу через неделю ...
      ... прибытие телеграфировать ...
      ... готовьте конспиративную квартиру зпт когда работает переправа вопр знак если с ней трудности кк желательно на правобережье рядом с иприт ...
      ... Собкору вашему и редактору всыпьте как следует тчк благодаря им теперь свидетелей не стало ...
      ... Ищите третьего участника драки ... найдете тирэ заткните рот изолируйте немедленно и никаких вопросов к нему до прибытия группы тчк подпись фэд ... удостоверил ... ХХ ***
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      МЕСТО ДЕЙСТВИЯ : Автономная индустриальная колония "И.П.Р.И.Т."
      Секретариат интернационального профсоюза "Пролетвсехстранобъед"
      31 мая. 1922г.
      
      
      - Шикель Генрихович, какой ужас. Вы, конечно, читали? - спрашивает Наиля, вскочивши со стула и ринувшись наперерез с развернутой газетой в руках к вошедшему в дверь приемной председателю профсоюза. Это грузный мужчина лет чуть за сорок, почти лысый, в болотного цвета кепке со средней тульей и в кожаной куртке не по сезону. Май в этом году выдался чрезвычайно теплым.
      Шикель Генрихович Байерхорд - недавно назначенный, а позже, если заглянуть еще и в будущее, - бессменный председатель профсоюзной интернациональной ячейки "Пролетвсестранобъед", он же главный бухгалтер "Голого Рудника".
      Он только что вернулся с похорон, опередив всех пеших на своем двухколесном велосипеде немецкого исполнения, и совсем уж взмок.
      - Наиля, мне холодной воды. ...Нет, чаю остудите. Да, конечно же читал, Наиля. Действительно жуть. Недели не прошло, как эти бедолаги набедокурили, прости меня господи, - Шикель щелкает себя в лоб, не удосужившись перекреститься по-настоящему, - теперь вот опять. Экая незадача. Теперь невесть что начальство подумает. Все на мне повисло. Уголовка, похороны, все эти коровы! Все на мне! Бедные детки теперь вот без отцов. Мало им сторонней беспризорщины, так вот сами себе создают. Да что за мужики такие пошли... Мирное время...
      Байерхорд задумался и добавил:
      - Почти мир. Да... Можно и так посчитать. Мне чаю, Наиля, чаю! Отдышусь и бегом к Загрооберу. Если Толстый Вилли святой американской водой его еще не накачал, то вопрос решу махом.
      - Может еще обойдется с Марфой, глядишь, - поищут и найдут, - позволила себе версию Наиля.
      - Конечно! Скажешь тоже - найдут. Как найдут, так и похоронят. Кого у нас хоть раз в округе живого находили? Это не народная милиция, а так, одно название. Чернь. Один только порядочный человек. Я с ними всеми не понаслышке знаком. Сидят одни пни! Просека, пустота! Тут что-то с ужасным прежним случаем связано. Слишком уж тут все рядом.
      Шикель снимает картуз и, обмахивая потную лысину, заходит в свой кабинет.
      Буквально через минуту его голова высовывается из дверной щели:
      - Наиля! Вот еще: позвоните пока в "Сельшахткооп", спросите, нет ли у них какой-нибудь худой коровенки на убой, словом, не в толщине дело, а в наличии. Кожа, кости, ноги, пусть вся в ребрах. Охрен!
      Шикель разговорился и, чтобы было удобней изъясняться, вынул свое тело из двери полностью, уселся в посетительском кресле и, придерживая шведскую спичку автоматически, словно на ветру, ловко зажег и раздымил трубку. - Пых, пых.
      Дымок попер клубами к потолку. - Окно, Наиля, двиньте створкой...
      Наиля выполнила просьбу.
      - Скажите, уважаемая Наиля, можно я Вас иногда "на ты" с большой буквой "Т" буду называть? Можно? Ну и договорились. Мне так легче иногда... Вот спроси, нет ли у Марфиной сестры лабаза со льдом. В помощники дам человека, не надо самой ходить, не надо на велосипеде - упадешь, да и нужна мне ты сегодня позарез. Автомобиля не дам тоже - он в ремонте. Колеса немецкие издохли - вот тебе и хваленое качество. Будем спицы на свои менять... Вот пусть другой какой человек сгоняет. Вот, хотя бы Прыткого попросим!
      Наиля с этих слов неожиданно прыснула со смеху и чуть не смахнула с блюдечка граненый стакан.
      - Что такое, сударыня? Фамилия вам не нравится?
      - Вы меня простите, Шикель Генрихович, но: во-первых, это не фамилия, а кличка - прозвище то есть, а во-вторых...
      - Что такое? Как же, не знал, а я его за фамилию держал, а во-вторых что же?
      - А во-вторых, он же инвалид, у него ног нет.
      Тут настала смеяться очередь Шикеля.
      - Сударыня, сударыня, как вы отстаете от свежих новостей! Газеты надо читать, то есть наши красные листовки. Мы же вывесили на заборе. Ну и что, что инвалид, а Вы знаете, что он на соревнованиях на днях учинил, вот прямо до всей это белиберды с утопленниками и ножами? Не читала, вижу. Там и картинка... смешная, правда - не искусство, а скорей карикатура, но Петр он не со зла, а от неумения - когда ему было учиться! Дак, это, Наилюшечка, геройство верхней пробы. Прыткий наш - настоящий русский герой!
      - Не видела, я же из кабинета почти не выхожу.
      - Нет, не выхожу? А что такое? Выходить надо, дышать свежим воздухом, быть в курсе...
      - Я знаю, что он просился в команду, а ему, простите, отказали. Выходит только сначала. И правильно отказали. Ну, и зачем смеяться над всеми, а из себя корчить мученика. Ну, не повезло человеку. Жалко, конечно, слов нет. Ну, сиди себе в тряпочку, живи, как можешь - никто слова злого тебе не скажет. ...Если ты человек. А юродствовать почто надо? Зачем разрешили - не понимаю.
      - А ты ...Вы ...ты вот злая, Наиля, так нельзя. Я вот старше тебя, много чего повидал, и смерть и болезни, и хворых и всяких, но над инвалидами никогда, понимаешь, никогда не смеялся и при возможности всегда копеечку клал - это при старом режиме... Хочет бежать - беги!
      - А сейчас даете? Кладете копеечку?
      - А сейчас у нас инвалидов нет, обрати внимание! Погибшие, да, есть, сожалею, - шахта, ядрена корень. Если заваливает, то, как назло, - всех насмерть. Рискованный труд и ничего тут не поделаешь... Теперь не даем, не попрошайкам потрафляем, а выручаем семьи.
      - В Австралии взяли и поделали. Там смертность мизерная.
      - Опа-на! Это откуда ж такие интересные сведения? Почту за счастье узнать. Вот в Германии и Уэльсе, то - да, есть определенная культура производства... В Америке. Да у нас американские специалисты тоже есть. В Голландии - шахтешки херувимистые, масенькие как спичечные коробки. Так, одна пыль, да и то кончается. Был я там разок. Ну, так, я слушаю в полнейшем к Вам внимании...
      - Вы все про инвалидов знаете, а я про то, что в мире делается - радио слушаю, внимаю всему, что говорят, вот что. С иностранцами нашими беседую...
      - А сколько же ты знаешь языков, уважаемая наша Наиля Хуснутдиновна?
      Языков я знаю три: наш, латынь и чуть-чуть французский. Еще по-эстонски слов пятьсот.
      Шикель Генрихович сильно призадумался. - Да уж, кто бы мог заподозрить. В наше время, в глубинке, да два зарубежных языка. М-да. Вот ведь как опростоволосился. С иностранцами - понимаю, но чтобы вот так вот - хук изнутри... Ну, бог с ним.
      Сам он знал в совершенстве свой национальный язык - немецкий, да еще русский, поелику проживал в России, а не в далекой родине его предков. А немецкий - оттого, что дома у него родители говорили по-немецки и старались на нем же говорить со всеми своими детьми. Братьев и сестер у Шикеля было как в восточной стране: семеро по лавкам. Правда не по бедным лавкам, а по достаточно зажиточным креслам и стульям в нормальном венском стиле, но, правда, и без особых каких инкрустационных излишеств. У Шикеля имеется даже родословная. Родословная тянется со времен Петра Первого, Великого. Ближе к настоящему, родословная, к сожалению, помельчала, помешавшись с русской и еврейской кровью.
      Латынь Шикель знал абы как.
      - Молодец, ничего не скажешь! А вот Прыткого ты зря со счетов скидываешь, ведь он в соревнованиях, можно сказать, победил всех. Вот как!
      - И как же это может быть? - спрашивает Наиля, - может у него есть братец - кролик, близнец, или хитрая черепашка и они все на финише сидели?
      - Это надо смотреть - просто так не поверишь, язвишь совсем зря. Или испугаешься?
      - Не испугаюсь.
      Наиля вложило чернильное перо в (знакомую ранее читателю) подставку, исполненную в виде уменьшенной колокольни Ивана Великого и обломка от царь-колокола, в натурное отверстие которого, по рассказам мастака в этих делах - ее дальнего родственника дяди Михейши - возрастком чуть ли не таким же, как сама Наиля, ... туда, по его словам, могла спокойно въехать небольшая пролетка без верха. И приготовилась слушать.
      - У него спецкостыли по принципу ходулей. Три метра, ну может два высотой. Так он ими ворочает как ветряками - не уследишь палок: словно по воздуху человек летит! Во как! Феномен! Таких поискать, и во всем мире не сыщешь. А ты слова говоришь: прыткий - не прыткий, инвалид, изгой общества - закривлялся и стал делать руками выкрутасы абсолютно несвойственно своему званию шибко серьезный человек на руднике Шикель Генрихович Байерхорд.
      Наиля пожала плечами, внимая разговорившемуся начальнику. Глянула, вытянувшись, в сторону окна. Там промелькнули головы в красных косынках. Цоколь конторы высок и, находясь в помещении, хорошо видно только другой, низкий берег.
      - Есть у него и другой способ передвижения - на руках, - не останавливается Байерхорд, - ты у своих девок - за девок прости уж - в бараке спроси.
      - Спрошу. Обязательно спрошу.
      Наилька замолчала с чувством забитой в угол и закрывшейся от града ударов более сильной соперницы-боксерши. Обидело ее и слово "барак". Жилье - оно всякое жилье. Время покажет. Станет Россия на ноги и покажет всем. ...Но и подозрение на чисто разыгранную шутку тоже было.
      - Ну, так вот, по поводу лабаза сообщите лично мне, дорогая Наиля. Славу богу, семьи у Марфы никакой - эдак дешевле станет, да и хозяйство Анны обойдем маленько, дадим ей шанс самой справиться с проблемами; не вместе жили, чай.
      - Как раз вместе, Шикель Генрихович. Я, когда сюда направлена была, месяца три с ними сожительствовала. Они, как с Поволжья прибыли, заняли пустой дом на берегу. Муж Марфы так слаб был с дороги, что не долго здравствовал. Помог чуть-чуть с крышей и Богу душу отдал. Дети Анны, а их было двое, вообще не доехали. Сестры одни остались. Не так им легко, да справились бы: бабы крепкие, с донской кровью. А представьте, как они сюда добирались... Я на поезде, от Омска, и все-все прекрасно видела с окошка. А если бы видели, что в поезде творится: у меня билет, а в проходах не протолкнешься: один на другом сидят, ругаются, курят дрянь. И готовы друг дружку разорвать. Ко мне в окно трое пролезли - как тараканы проскользнули - и шмыг! Сразу под потолок. Спрятались. Контроль прошел - носки, портянки развесили. Воняет. Пот, грязь, луком несет, нечистотами. Вот такие, вот, бескультурные дела на железной нашей, любимой ждановской дороге.
      - А никто и не хвалит нашу дорогу. Война, Наилюшечка, едва кончилась. Что же ты хочешь? Купеческих вагонов? Подождать надо. Выправимся. Ты на поезде, к бельгийцам пристегнута была, ехала, да. Знаю это. Встречал сам. Привилегия все-таки была какая-никакая. Американцы позже подтянулись... А они? Бедняки что?
      - На перекладных, в теплушках, всяко. И в наши вагоны прут. Красноармейцы гоняют, гэпэушники стращают, ворье кругом, а они с мешками, с детьми. Сами от нищенства не отличаются ничем, черные, смурные, больные, гадкие... А трупы на каждой станции выносят, издалека откуда-то. Хоронить негде и... Часто, совсем часто. Привыкла даже. Ехали долго. Иной раз смотришь... и во рту корочку продолжаешь жевать. Совсем не жалко - мерзко только, будто и не русские это люди были, а так, манекены, свиные туши, поленья для растопки. Ужас, позор России. Но, говорят, надо. Потом станет хорошо. Сами так же считаете.
      - Да? Особенно не знал. Про тиф слышал... нашим - то, на той стороне, на левом берегу тоже не сладко. Тиф ни национальностей, ни берегов не различает. Нас-то бог миловал, однако... А уж, не благодаря ли моей ограде? Автономия все-таки. А, Наиля, как думаешь, не низковата ли оградка? Может ток пустить поверху? Тогда вообще никто не полезет.
      - Что-что? - Наиля не поняла дурацких намеков или шуток Шикеля. А Байерхорд, будучи еще и инженером, пошутил насчет полной резервации со всеми причитающимися причиндалами.
      - Ну, и все одно - поможем, чем сможем. В одной стране теперь живем. Не враги, он, поди, америкосам нашим, приезжим всем, прости меня господи! Еще неизвестно, кто в резервации, а кто на свободе. Надеюсь, ОГПУ нас не слышит. Жалеем свой народ. Вон Ленин тоже пишет: терпеливей, мол, надо относиться к обездоленным, не их это вина, а от мирового капитализма. Совет своевременный. М-да. Спасиба у деревни мы не спросим - понимаем молча. И от города ничего не ждем. Наоборот, вот маэстро М. из Германии к нам едет. Будет план менять и чертить. Нас в этот план включит. Поможем, да, конечно, поможем и деревне, и городу. если хватит силенок. И будем далее помогать. Нам новая местная революция не нужна. Вот праздник наметили. Пойдем все в бор и... Напляшемся, черт возьми, митинг проведем... и наши американцы пойдут... А что? Детей возьмем... Наших, ихних. У них пикники, а у нас пролетарский праздник. Вот и Прыткий...
      - А что Прыткий?
      - А Прыткого я к тебе все ж пришлю. Познакомитесь. Он не дурак. Смышленый парень. Если бы у него было желание - спокойно в школу рабочей молодежи отправился бы, а дальше и покруче. А что ног нет, так он симпатичен не в ногах, а в других местах, в лице, например, в мозгах. Х-ха. Ноги... да, ноги - это тоже важно, но не довелось ему... Вишь как война ему эта... с беспризорством. Аукнулось! Не повезло малому. А хуже могло быть. Мог так под колесами и остаться, или на ось бы намотало...
      Шикель Генрихович смаковал так, будто был всему этому свидетелем. Черно-коричневая трубка его продолжала пускать дымок. Она редкая и чудная - с головой Горгоны на крышке и позолоченной каемкой с греческими узорами на поворотном стыке, будто из какого-то далекого, независимого времени, которое к теперешней жизни не имела никакого отношения и, тем более, не являлась началом теперешнего ужасного, страшного, несправедливого продолжения.
      - Эх, дети-женщины. Наша-то беременная была, как знать, не нашла бы этих "отелл"... Ай, да ни в этом ли дело? Да-да-да, в этом что-то есть... Как-то сразу и не подумалось. Она же давно во вдовах ходит.
      - Вряд ли, Шикель Генрихович, а про "отелл" вы совсем зря, - говорит Наиля, передергивая каретку "Ундервуда" в положение "стоп" так шустро, словно это был затвор винтовки, а враг совсем близко и нужно уже стрелять.
      - Что-что ты говоришь? Откуда это такие знания? А у уголовщиков так совсем другая версия.
      - Я Евгения знаю.
      - Кто этот Евгений?
      - Да, Распутников, кто же еще. Я его давно знаю, он меня на стации встречал, когда я сюда приехала. Год назад. Потом как-то ближе сошлись. Но Вы не подумайте, я не про то. Мы с ним разговаривали как-то в перекур - ну, на собрании. На крыльце долго говорили, даже пропустили второй вопрос. Мне показалось: он очень порядочный человек, про детей говорил взахлеб. Инженер он грамотный, он же не зря главный. Очень грамотный. Ну, может интеллигентности чуть не хватает, так он из рабочих, из сормовских выходец. Нет, вполне порядочный, слегка романтик, читает много. Вернее уже теперь - читал. Простите. И никаких абортов, извините, все честно...
      - Вот я и говорю, романтик в наше время - опасное дело, да-с. Вот ты молодая, красивая, сама посуди, чуть им дашь волю, сразу распускают руки - не думала про это?
      - Я, Шикель Генрихович, замуж выйду только по большой любви, - уверенно произнесла Наиля, широко раскрыв свои огромные, почти черные, с коричневым отливом из глубины, глаза. И поставила обе руки на стол вертикально, словно лапы ассирийских грифонов, что украшают входы древних дворцов.
      Шикель Генрихович внимательно всмотрелся в Наилю и почувствовал от грифоновых лап большую скрытую силу.
       - Такая далеко пойдет, - подумал он, - эх, времена! Где она девичья слабость, духи-парфюмерия, розовость, свежесть души, все такое прочее? Революция все перевернула. А зря.
      - Может быть - может быть, что ж, - продолжил он вслух, - у меня супруга тоже по любви, дас-с. Я точно знаю. Ходил за ней долго, цветочки, письма - все как положено. Девицей досталась, простите меня. К слову пришлось. А я потом забыл и по пьяни брякнул, что... что не девица она была. Так она спокойно на место поставила и... припомнила все в деталях. А я... эх, черт. Вот же память. Работа проклятая все отшибла. Наворачиваю, наворачиваю, а она - шлёп! И всё на местах.
      - Я Вас сильно уважаю, Шикель Генрихович. И ничего такого про Вас думать не имею права, - сказала Наиля, слегка нахмурясь, или потупясь, - чего было больше в этом движении души Шикель Генрихович не смог определить, - и замолчала.
      - Спасибо, да-с. Вот и поговорили. Да и я как-то успокоился. Если что еще про этого Распутникова вспомнишь, - тут же ко мне. И никому ни слова. Только мне...
      Тут на Шикеля приземлилась муха и он круто, зло повернул разговор: "Да, и мухами займитесь, смотрите, сколько... Пошел их сезон, купите ленту, развесьте. Эти твари, посмотрите, - как виноград из прошлогодней коллекции. Снимайте всё, вешайте новые, не доводите служащих до инфаркта. Откуда их черт принес? От Загрообера? Там они мясо прямо в конторе жарят. Черти! Сколько можно предупреждать!"
      Голос у Шикеля вновь переменился, и он снова стал педантичным клерком и большим начальником. В историю про мух он собственную брезгливость не вставил, перевалив все на других предынфарктных и тонких на впечатления людей.
      - И смотрите еще, если "Сельшахткооп" начнет грубить, поругайте его от меня, скажите, что никаких поблажек тогда не будет, никакой помощи. А мы в таком случае даже не коровенкой, а лошадушкой пожертвуем. Есть у меня одна на примете в забое: еле тащит, года четыре уж на поверхность не выходит - ослабла совсем,- Шикель виновато развел руками, - ослабла матушка, возраст пенсионный, слепая героиня, а чего там ждать другого? Там вечная ночь, будто в аду. Сыро и холодно. Вода по колено. Вы же в шахте не были ни разу? Отлично. И не надо. Не стремитесь. Нечего там...Кроме канареек - ни одной живой души. Шахтеры как мумии бродят. Черные, недобрые. Коммунистов там нет. Одни работяги!
      - Конечно, Шикель Генрихович.
      Наиле жалко слепую лошаденку, но что поделаешь, такова жизнь - уж лучше быть черствой колбасой и принести на старости пользу, чем всю оставшуюся, хворую свою жизнь, шахтить в темноте и вырваться на поверхность уже мертвой тушей, волочащейся на ржавом крючке. Печальная картина. Очень печальная.
      - Ты меня дождись, у меня для тебя есть работа, уж прости, - сказал перед уходом Шикель Генрихович своей молоденькой и сильно шустрой секретарше, даже, пожалуй, уже больше, чем просто секретаршей и совершенно не похожей на своих баламуток - сверстниц, носящихся по склонам за бабочками с младенческими сачками и уж совсем превращающихся в крикливых детей при всяких купаниях в реке.
      
      Наиля Хуснутдиновна Моногашева-Моголь, непонятно чья дочь, судя по фамилии, двадцати трех годков от роду удивительно ловким образом прописалась в секретариате. Она с полуслова понимает, что от нее требуется и, несмотря на свою белотелость, молодость и внешность то ли татарки, то ли полумонголки какой-то, было в рисунке ее носа что-то еще неуловимое греческое - словно весь восток, запад и Русь перемешались в ней.
      Она будто бы знает всю работу на свете. Она всегда права и переубедить ее в чем-то не под силу даже самым крутым и умным мужам.
      Кроткая биография Наили - словно засекреченная книга: есть годы учебы, есть год рождения, есть родители в паспорте, и больше ничего. В автономии как-то запросто прописалась с чьей-то умелой подачи.
      А вообще, словно кто-то вымазал белой краской все самые интересные места, которые как раз-то и бывают в промежутках между официальными сведениями.
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      1.15
      НАИЛЯ И ДРУГИЕ ЗНАКОМЫЕ УЖЕ ЛИЦА
      
      
      
      
      18 часов 30 мин.
      Вечер. Обстановка в приемной - в точности такая же, как и была. Но в здании кое что изменилось: работники секретариата профсоюза "Пролетвсестранобъед", а также все службы "Иприта" ушли ровно по звонку по домам.
      На первом этаже бывший матрос Митрич снимает стружку с молодого прохиндея-сторожа, недавно принятого на работу.
      Писклявый звук молодого голоса проникает в пустынную секретарскую комнату Наили. Потолок высок, и звук, отражаясь от пустых стен, подолгу гуляет по кабинету.
      Наиля сидит за столом, что-то заносит в бумажки красивым почерком, складывает документы в разные стопки по известной только ей системе и ждет руководство.
      
      ***
      
      - Шикель Генрихович, что с Вами? На Вас лица нет, всполошилась Наиля, только глянув на своего шефа, пришедшего от начальника еще более генерального, чем он сам.
      Кстати, выше начальника Ватерпуула Загрообера на "ИПРИТе" еще никого не придумали. Если не считать временно гостюющего Толстого Вилли по прозвищу Анархист. Кличку ему дал вождь мирового пролетариата. Но Вилли - этот большой начальник, - он как ветер. Сегодня здесь, завтра там, в Москве, картошку жует в СТО, запивает уж точно не чаем. Болтается по тайге иной раз, все что-то высматривает, возвращается довольный со шкурками в охотничьей сумке, пахнет то краской, то зверьми, то грибами. И Ильича знает не понаслышке.
      Автономная колония - это как маленькое государство с минимизированной верховной властью. А Ватерпуул - это тот еще деятель. С большим идеалистическим запалом, авантюризмом смелого революционера и с мешком мозгов.
      Жена его Берта в запале говорит, что он по заданию Ильича дважды переправлял золотишко царской семьи в Германию и Голландию. Но эта история трудно поддается осмыслению, - как ужасно неромантическая и шибко разбойная, некоммунистическая какая-то сказка. Чего ради золото царя перегонять к врагам? Разве что, чтобы войну остановить? Тогда, да. Тогда можно.
      
      - Да неужели я так плох? - вглядывается Шикель в зеркало, засунутое в витиеватую раму и прибитую рядом с дверью, чтобы черные от пыли, смурные рабочие могли осмотреть себя и пригладиться, и сменить усталость на коммунистические, международные улыбки, прежде чем зайти в кабинет.
      
      
      
      Такое ощущение, что, если бы у Шикеля под кепкой росли волосы, то они были бы вздыблены как грива у коня от неожиданного появления тигра.
      - Что-то не так? Простите меня. Вам плохо?
      - Нет-нет, Наилечка, все по-прежнему. Нового ничего. ...Разве что взгрели меня слегка. С жару... - Байерхорд слегка будто бы сбился и теперь искал подходящие слова. - Будто я виноват в этом всем. Игрец на дуде и все такое. Один за всех. Никого за тебя - нет. Заступники все вымерли будто. Все сам. И в ограде следишь и за оградой. За оградой... там хлопотно очень. За нашим мужиком не уследишь. Все шепчутся о чем-то, говорят, что иностранцы загребают очень... Ревность, понимаешь ли, Наиля? Работать не хотят, все пьют, а денег им давай. А тут еще этот Распутин...
      - Распутников, - поправляет Наиля.
      - Распутников, да, интеллигент. И этот еще... Беспалый.
      - Беспалов.
      - Ну да. Беспалов. Как со скотинкой дела, что я давеча, то бишь сегодня, спросил?
      - Все в порядке. Есть такая корова. Но просят денег вперед. Не верят. Оттого, говорят, что в прошлый раз не оплатили. И звоните, говорят, в следующий раз с утра, а не под вечер.
      - Всех бы их поувольнять! - шумит Байерхорд, - вот бесы чего придумали! Тут убийство на убийстве, как вода со свода, а им с утра звони, будто все заведомо и по плану происходит.
      Ладонь сжалась в кулак. Кулак с силой опустился на стол.
      - Вот каких им еще гарантий? Недели не прошло. Говорю: будем платить, значит будем. Надо было народу срочно показать. Собкоры кругами бегают, интересуются, что к чему. Развели демократию, понимаешь. В революцию проще было, если что - только цыкнешь - и все молчат. Я в революцию в эскадроне был на складах. Уважали, разумеешь, Наиля, как самого командира.
      Снова удар кулаком.
      - Понимаю. Успокойтесь, Шикель Генрихович.
      - Наиля, дорогая, перезвони этим мудозвонам. Черт! Скажи, в день зарплаты снимем сколько надо и выдадим. Скажи... Нет ничего больше не говори... Только проследи. Я знак дам, когда точно приходить. Этот Двухголовый лютует... Не то, чтобы даже лютует, - этого еще не хватало! А пугает сволочь. Сообщение, сволочь, повесил в поселке, чтобы его не забывали, текст печатными буковками вывел. Пишет, что руководство своих рабочих губит. То ли Стенька Разин какой выискался, то ли сам грохает людей, а на шахту весит! Придет, ведь, гад, чую. Чертова Россия - никакого порядка ни в войну, ни в мир, доннер веттер! Стихия! Кошмар. Я Загрооберу доложил, а он говорит - не наше это дело, пусть, мол, НКВД забавляется, а наше дело - сторона. Мы вне политики. Я его понимаю, но как-то ... как-то это не политика даже, - это подзаборный бандитизм. То есть общее для всех дело. Скоро из-за этого самого забора Двухголовый к нам, сволота, в дома к нам придет, как к себе самому, и будет револьвером перед носами махать и учить нас, как надо жить.
      Наиля смотрит на Байерхорда так, будто Двухголовый уже пришел к нему в кабинет, а он, глядя в дуло, слушает его нотации и жмурится, и ищет свое оружие. А оружие, будто в дурном сне, заперто в столе.
      - Пулемета будто на него жалко. Собрали бы народ, прихватили пару милиционеров... Но я не начальник, не решаю. Не согласен был - озвучил, и за это заодно огребся. Им денег не возить и не хранить... Вот до первого случая и живем. Тьфу, пронеси нас, господи!
      - Понимаю, он строгий, - говорит Наиля о Загрообере, - я его даже немного побаиваюсь, хотя внешне он интересен: настоящий заграничный интеллигент и с красивыми, хоть и суровыми глазами. Я всегда стараюсь стороной пройти. Но, как тут пройдешь, если дорога у всех одна - что через лог, что в поселок...
      - Строгий? Да! Без этого как? На шею сядут. Вообще-то он начальник неплохой. Шибко разумный. Здесь разумный, если не вдаваться... Но часто согласовываться ездит в Москву. А там что происходит - никому не известно. Там политика, понимаешь! Навешивают поведение. Не главный он на самом-то деле. Хвост по ветру - уж извини. А куда деваться? Страна чужая, он сам попался в мышеловку... Надеюсь, что это не пойдет дальше этого порога. Как ты, Наиля, сама-то считаешь?
      - Я в чем-то с вами согласна...
      - Да, ему бы еще русский подучить. Все норовит по-голландски ругнуться. А наш мат будет покрепче и для русского человека сильно понятней... А если ему что-то хочется, то это ведь неспроста. Иначе ему кранты. Пнут и все. Ничего не заплатят. На родину... нет, на родину этот съездит, а остальные - неизвестно. Остальные в клетке. Сами, заметь, причем... в клетку-то... Планы все выполняет... Да, Ильич, кстати, грамоту обещал. А зачем голландцу русская грамота? А всем нам зачем? Лучше бы выполнял другое: топки нормальные грозился поставить на том берегу? Грозился. А то смотри: вон сколько там угля! Горы! Все надо переработать, или увезти. А он лежит, портится. Может сгореть изнутри. Видела? Выходила на берег?
      - Выходить не с кем, Шикель Генрихович.
      Байерхорд вроде даже рад, что разговор снова сменился на бытовой. Повеселел.
      - А что, парней нормальных разве в шахте нет?
      - Мне шахтовые не интересны, Шикель Генрихович. Молодые и сопливые тоже, а военных тут нету.
      - Эк! - крякнул Шикель, мотнув головой вбок, - ну ж тебя занесло, Наилька... на военных. Хэ! А что, лучше военных, по-твоему, нет? Простой инженер тебе уже не с руки? А важный инженер? Вон, начальник пожарной службы...
      - Понимаете, Шикель Генрихович, я им верю, военным, они твердые какие-то. Слово умеют держать - настоящие мужчины. А инженеры..., я понимаю, всякие бывают... но не попадались такие, чтобы вот... Чтобы мой был.
      - А Распутин? Сама же говоришь... Извиняй. Зря я про мертвеца так. Извини, извини старого дурака.
      - М-м, - Наиля на мертвеца надувается, за дурака глумится, выдавив из себя весьма заурядный комплимент: "Какой Вы старичок? В самом соку..."
      Поправлять Распутина на Распутникова она не стала - пожалела Шикеля, которому и так досталось от начальства на неделю вперед.
      - Да уж в соку! - засмеялся Шикель, - в собственном соку, да, согласен. Скоро заброжу от своей молодости. Будешь с меня перебродившее вино пить?
      - Ха-ха-ха! - звонко смеется Наиля, рухнув на свой стул, - я сейчас рожу! Ой! Что я сказала! Вы меня не смешите, Шикель Генрихович. Простите, правда, я какая-то дурная от Ваших слов. И покраснела, наверное.
      - Не прощу. А вот красных... - Шикель взглянул в лицо Ниле, - ...я особо красных, - ну, чересчур, так сказать, рьяных, - не очень-то жалую. Люблю нормальных, без закидок, без стервозности. Я вот продолжу: все-таки тебя на военных переклинило. А я тебе так скажу... по секрету - сторонись ты их. Сторонись.
      Пригнулся слегка Шикель и немного снизил громкость гудящего баритона.
      - Сейчас времена другие, - продолжил он, - а в армии..., так там было просто. Теперь на гражданке военный - самый сволочной народец. Тьфу, прости меня, господи. Вроде и в ограде, и в автономии, и декрет охранный, а недолюбливаю я их. Ненадежные, ох ненадежные. У нас в России ничего надежного нет. А гражданские? Посмотри на Яшку, на Иосифа... Я вот...
      Наиля притихла и как-то подозрительно взглянула на профиль Шикеля. Ее начальник в это время смотрел в окно на противоположный, дымящийся берег великой сибирской реки Вонь, на берегу которой так много скопилось портящегося угля, так нужного Советской России. Может и заграничным революционерам тоже.
      Взгляда Наили он не заметил и продолжил объяснительную речь.
      Сначала он хотел рассказать о своей молодости и о карьере, но вдруг поперхнулся и перевел разговор в другое русло. Наиля поняла, что Шикель что-то темнит, и не просто озабочен, а очень сильно озабочен какой-то страшной тайной или шибко неудобной проблемой.
      - Наиля, ты знаешь, поверь мне, но, несмотря на все сложности, все будет хорошо, - сказал Шикель, не отворачиваясь от окна и медленно выпуская дым из трубки. Он уже в сухой несолдатской гимнастерке, переодетой на ходу и похож повадками на всех стандартных клерков, шарящих под военспецов. Шикель перед заходом к Загрооберу забежал домой, сполоснулся из тазика и по-военному быстро переоделся.
      - Ты когда-нибудь за границей была? Хотя, какая там заграница в твоем возрасте. Я бы на твоем месте полюбопытничал. Там, понимаешь, чтобы в газетенках не писали, спокойствие и простота отношений. Понимаешь, не то, чтобы совсем там было просто, - режимы разные, условности другие, перегибы тоже бывают, словом, но при наличии средств к существованию там хорошо-с, и общественный порядок особый не пугает... Главное, знаешь, плохое все в войне. Меньше воюешь - лучше живут люди. И без войны и без революции можно все наладить. Это я не против нашей революции, но сомнения есть. Я все-таки иногда думаю, что много народу в мясорубку попали зря. Но Ильич, он головастый, наверняка он знает секрет и идет твердой своей дорогой. Даже через кровь. Но... родственники зря друг на друга... А, вот, как понять кто более прав. Скажи мне? Наиля, вот так и убивают они друг друга: каждый себя считает правым. Верно же? Кто рассудит? Тут на бога и впрямь надежды нет. Кто сильней, тот и прав. Бог потом все скажет, когда перережут все друг друга по максимуму, а потом опомнятся - с кем дальше жить? А нету никого, тупик. Кругом калеки и женщины.
      Наиля соглашается неопределенным жестом рук и непроизвольно открывшимся ртом.
      - ... Да-с, тяжело, - вздыхает Шикель в конце своей вдохновенной, но отнюдь не революционной речи.
      - Было дело: один знакомый француз звал в Париж, - выдавила Наиля по возможности спокойно, вспоминая свое не столь отдаленное и лихое прошлое. И совсем съела слово "знакомый". - А что Вы имеете в виду под словами "на моем месте"?
      - Ну, ты непонятливая, Наилюшечка, тебя как по ласковому-то величать? Имя у тебя шибко мудреное для любви.
      - Вы меня смущаете, Шикель Генрихович, - закокетничала Наиля. Глаза ее вспыхнули было озорливым блеском, но тут же потухли от неведомой причины.
      - Ну, прости. Я говорю, что при твоей внешности, уме и... все такое...
      - Ой-ой, не надо про меня так, пожалуйста... - иронизирует красивая на самом-то деле Наиля. Ей такая игривость нравится, потому, что она уже хоть и незамужняя, но настоящая молодая женщина со своими женскими тонкостями, позывами тела, души и расчетами на будущее.
      - Короче, ты бы могла быть королевой там.
      - А я и не тороплюсь королевой, а еще я им верю...
      - Кому это, интересно, ты веришь, в библию православную?
      - Да ну ее, библию. Коммунистам, рабочим верю, кому же еще. Ну, не совсем, скажем. Но лозунги, флаги, транспаранты, горячесть, вера своя, справедливость... Вот вы словно специально Библию вспомнили: все слова прямо из Библии. Только бога нет, а правильные мысли остались. Прежний народ все сформулировал и затолкал в Библию. Нашлось и начальство над Библией, хозяева. Смешно всякие сказки трактовать богом, а не коллективным разумом человека.
      - Ты серьезно? Широкие познания! Прямо манифест атеиста.
      - А Вы как-то по-другому разве думаете, Шикель Генрихович?
      - Я всякое думаю, - весьма загадочно выразился недостаточно умный на этот момент Шикель, замахнув свои три волосинки на затылок,- всем двигает капитал... и авантюристы..., - выдвигает он новую мысль о движении человечества, - а вовсе не научное, якобы, автоматическое формирование общества, и каждый раз на улучшение. Нет улучшения, нет. Гляньте реально кругом... - Шикель крутанулся вокруг своей оси, наглядно демонстрируя реальность округлого мира.
      На этой фразе Наиля серьезно подумала, что кто-то зашел в кабинет и теперь Шикель Генрихович распаляется уже не для одной ее, а для всей этой вошедшей публики. Она поворочала головой, но в помещении кроме нее самой и Шикеля Генриховича никого не было.
      - Черт, совсем мне замутил мозги, - подумала она про начальника, - неплохой оратор, мог бы за собой повести людей.
      - Каждый раз, то война за территорию, - продолжал Шикель, - то война религий, то еще чего... И сами себя погубим, не монарх, ...а все человеки сразу ...от неумения сорганизоваться, от наплевательства, от скотского сознания: мол, катит себе жизнь понемножку и нехай катит дальше. Хотя кто его знает по большому - кто погубит нас: если коммунизм - но ничего пока пользительного не вижу в коммунизме - по большому счету. Вот кровь остановится, тогда подумаю. А пока не знаю. Пусть меня коммунисты за это ненавидят.
      - По Марксу это и не по Марксу. Вы что-то свое личное выдумываете, Шикель Генрихович! Вы какой-то двойной человек, но это, конечно, вам не в обиду. Вы какой-то по-своему заумный и, то ли передовой, то ли Фома неверующий. Не поймешь.
      Шикель рассмеялся Фоме.
      - Не надо меня понимать, пусть каждый прежде себя самого поймет и сформулирует, что он захочет такого, чтобы каждый этого же захотел. Тогда люди друг друга поймут, и катастроф может не быть.
      - Самое интересное, что все люди одновременно этого не захотят.
      - Отчего же это?
      - А все просто: кто-то схитрит и на волне снимет пенку, кому-то это не охота и вопрос до него дойдет. Мы же не в одной квартире живем. Большинство людей этого сигнала, - ну, на счет подумать, - одновременно не услышат. А если подумать всем врозь или врастяжечку - тоже толка не будет - не сольется все в единый порыв.
      - А радио?
      - Радио - это, безусловно, прогресс. Но не у всех есть радио. А кто-то наплюет на радио, скажет: пошли все, ...извините, ...далеко, а как еще? ...Вот они лежат в постельках и думают: а куда вы меня толкаете? Я как хочу, так и живу. Африкане они думают так: мне жрать, простите христа ради за слово, жрать, тем не менее, нечего, а вы думать заставляете о чем-то невероятном. Дайте мне хлеба сначала и земли вместо песка, тогда я поверю, что все одинакового и доброго хотят. Все сразу не созреют, понимаете меня, Шикель Генрихович?
      - Ты прямо революционерка особая - хочешь доброту силой затолкать всем в глотку.
      - Я этого не говорила. А надо будет, так и силой.
      - Я уже просто теряюсь. Не думал про тебя такого. Может ты анархистка? Бомбистка бывшая?
      - Хм, - хмыкнула носом Наиля, переваривая мысль Шикеля: не так уж он был далек от правды. - Нет, я марксистка... Шучу.
      - Ты и Маркса знаешь?
      - Слышала чуть-чуть.
      - Ну, и как?
      - Не все понятно... и нудно. Ленин лучше пишет.
      - Ну, замах-то у тебя тот еще! А что Ленин? Ленин от Маркса оттолкнулся и пошел своей ленинской дорогой кровь лить. Может он и не хотел руководить, а ситуация его самого вовлекла. Знаешь, как провокаторы действуют? Прости меня, господи! Это просто версия. Дурная версия. Может фальшивая, но теоретически может быть. Вот и он зажег, всех всколыхнул, а бедноты с матросней много, вот они в этого чудоюдика и поверили. А этот наш с большой буквы размечтался о всемирном счастье. А разве может быть так - счастье на штыках? Нет, однако. Агрессора торкнуть из своей страны, - да, верю. Именно так. И не жалеть его, гнать до его столицы. Себя надо уметь защищать, ибо можем оказаться без страны своей. Это честное и благородное дело. А делиться внутри и меряться - кто больше заработал, и кто честнее живет... М-да-а. Можно теоретически попробовать, но до добра это не доведет. Как у нас получилось? Страна заведенная, дурная - только искру кинь и огонь попрет! Да так и вышло. Газетку "Искру" вспомни - на штыках ее носили как флаг. Ты уж извини, но твоего Ильича-Ленина не всякий поймет и не всякий поймет его так, как он хочет. Его что - народ-то, теперь его за это гнобить? Пусть думает себе потихоньку, развивается. Или другие потом также смирненько догадаются - кто же все-таки умней был. Ленин ваш и... наш, - на ходу поправил свою формулировку Шикель, - или этот простой доморощенный мыслитель, ретроград и консерватор. Вот так-то.
      Наиля ошалела от потока слов и крутизны шальных мыслей, высказанных сгоряча. У нее закружилась голова: наехали оглоблей на Ленина, на ее авторитета и великого революционера всех эпох. Всякие Мараты против Ленина - масенькие шашечки. А Ленин, так это король и ферзь вместе взятые. А пешечкам надо только прислушиваться и шлепать туда, куда им укажут.
      Наиля подошла к высокому подоконнику.
      - Откройте, пожалуйста, окно, - прошелестела она. Мне сейчас может плохо стать.
      - Да, да, да, и не надо делать на меня такие грозные глаза. Я пуган и перепуган всеми, кто только мог, - продолжал гордо Шикель Генрихович, открывая для Наили створку.
      - Не все еще пугали, - думает втайную Наиля, - слишком мало вы все знаете и всем доверяете. Летите на красоту, болтаете красиво, все больше про какую-то демократию, а на поверку окажется, что про анархию..., и не знаете, что над вашими всякими демократами есть другой Бог и страшный Судья.
      В кабинет хлынула свежая порция воздуха. Тучи дыма от трубки Шикеля скучковались под потолком и струйкой двинулись к верху окна. Байерхорд только сейчас подумал, что, кажется, наговорил слишком много. Но Наиля внушала ему доверие своей недетской рассудительностью и он успокоился.
      Во вспыхнувшем споре поколений не поймешь кто прав. Всякий сторонний подумал бы, что каждый из них прав, и что каждый неправ настолько же, что и прав. И каждый набирается от противоположных поколений знаний. Беда только в том, что знания эти всякий может использовать по своему усмотрению. А знали бы про это, то лучше бы помалкивали и просто тихо ходили на службу.
      - Надо помогать бедному, хворому и убогому, а другим, ...а другим просто дать возможность работать. Всем, всем подряд. Пусть себе работают. И никаких нищенских пособий. Работать! Женщинам? Тут спорно.
      Говорит Наиля совсем тихо и, вроде бы уже на стороне Шикеля: "На хлеб они - мужчины заработают всяко. На ветчинку и севрюжку, извините, поработать нужно больше, да и в еде ли, в разнообразии разве только дело..."
      - Да я согласен, и я то же самое говорю. Почему мы друг друга сразу не поняли? Вот так-то, голубка моя. Но тут я сам толком не пойму пока, может вообще не дано понять. И не все, что нудно, нужно пропускать. Это я про Маркса. А еще своей башкой надо вертеть. Читаешь Маркса - думаешь о Ленине, и наоборот. Сравни всех философов, а потом уж прислоняйся к кому-нибудь, если без философии тебе уже жить никак нельзя. Войны, думаешь, почему бывают? Что там Ленин пишет?
      - Очень просто: хотят чужое отобрать.
      - Очень сложный у нас с тобой разговор. Запутаемся.
      - Обыкновенный. Но мне с Вами интересно.
      - А я вот думаю, нам с тобой этот разговор надобно прекратить. Я бы много мог рассказать, да не время. Не то, что именно сегодня нет времени, - Шикель глянул искоса на стенные часы с качающимся маятником, - а всегда. Понимаешь меня? Наперед. И сама будь осторожней в выражениях. Лучше знаешь, я подумал, ты мне вот что лучше скажи. Этот Евгений твой...
      - Распутников?
      - Ну да, Евгений Распутников, он хороший был специалист?
      - Говорят "да", я же говорила, только он не мой. Зачем Вы мне его приклеиваете. У него семья есть, жена, а сам он теперь покойник в земле... А почему Вы о нем спрашиваете?
      - Ну, во-первых, дай обещание, что будешь молчать и...
      - Ну, конечно, Шикель Генрихович.
      - Смотри, он - хороший специалист, у него семья, а он взял и напился. Выпил немеряно, да еще с кем - с обыкновенным рабочим, в самое обыкновенное послерабочее время без всякого даже праздника. Что, он разве не мог дома пропустить стопочку. Я уж не про коньяк. На стопочку любая жена согласна.
      - Есть смысл, - говорит Наиля.
      - Получает в грудь нож, и от радости такой оба залезли в воду. Это что, с ножом они купаться полезли? На дворе май. Это тебе не на Капри в мае бултыхаться. На Капри в мае русские купаются, а в Сибири-то зачем. Яйца застудить? Прости, милочка, я сердит. Делили они что-то и не поделили, понимаешь? Бабу ты сама отвергаешь - не годятся оба на Отеллу. По-крайней мере, твой Распутин - точно не Отелло.
      - Шикель Генрихович!
      - Хорошо, не буду.
      - Вот и думай.
      - Подумала. Ход ваших мыслей имеет право на существование.
      - Вот и выходит, что повод был, понимаешь! Серьезный повод! И это все, что я хотел сказать. Точка-с!
      Наиля молчит. У нее в голову теперь полезли собственные варианты этого ужасного происшествия.
      - Да, я так еще думаю, теперь замену ему надо искать, а поблизости никого не найдешь, - сказал Шикель Байерхорд.
      - Поручите, я найду!
      Смеется Наиля заразительно.
      - Брось, шутишь... - сомневается в словах Наили Шикель Генрихович. Бравирует девушка.
      - А вспомните-ка, начальника теперешнего, который всех охраняет, и нас охраняет, и на территории, и по общему... кто, по-вашему, привел этого надежного человека?
      - Этот наш пожилой, что-ли, Шелковников - матрос с усищами? Митрич? Здоровяк этот с кулачищами? Это твой найденыш? Так он же пожилой, если не сказать старый!
      - Был молодой - стал пожилой, это не вина. У него кроме мускулов - мозги. А здоровьем он еще всех нас переживет. Будет трещать весь как старый дуб и стоять лет сто. Я его и привела. Просто показать привела. А в начальники он сам выбился без подсказок. Посмотрите на него сами! Красавец! Был бы моложе - стал бы мой, - засмеялась Наиля с какой-то мужской самоуверенностью.
      - Ты - просто отдел кадров какой-то. Не шибко переуверена-то собой? Гордячка, право! А то смотри, останешься в девках, ...парни этого ой как не любят.
      - Я еще не то могу, - хвастает Наиля.
      - И коня на скаку остановишь... - начинает Шикель.
      - И в горячую избу войду... - подтягивает Наиля. - Знаю вот про одного интересного человека. Он не инженер, а он энциклопедия, ...правда, еврей. Но это не беда, правда, Шикель Генрихович? Вы ведь тоже не совсем русский.
      В этом скрытый намек. К еврейству Наиля относится спокойно и не разделяет мнение многих своих друзей об их исключительных и нечестных способностях.
      - Совсем не русский, - бурчит Шикель, свиду только лишь слегка затронутый оборотом темы, - и не хотел бы быть русским. Больно крови много льют. Правда и немцы не меньше. Но мне не нравится кровь нигде. Я мирный житель и хочу всем остальным только мира. Бронепоезда за мной нету. Ха-ха-ха! - радуется невзначай выскочившей шутке Шикель Генрихович, - извини, перебил.
      - Ну, так вот он, - этот еврей, чудак, - с металлом работает, - местный этот умелец - самоцвет, самодельщик без грамоты и науки... ну, как, ну который паровоз на Алтае сотворил...
      - А, понял - понял про кого ты, - засуетился Шикель и поднял глаза к потолку, по которому шли едва видимые люди и мелькали фамилии, наполовину без букв, как в полосках кроссворда.
      - Лаптев, - начал считывать с потолка Шикель, - нет, этот моряк. Ладынин? Нет не Ладынин, ну, понял-понял. Ага-ага, ну-ка, продолжай. Все это чрезвычайно интересно, - говорит Шикель дальше, и, помолчав: " ... Но еврейская тема немного настораживает".
      - М-м-да. Не знаю. Мне стыдно.
      - А-а-а, вспомнил, - заорал Шикель Генрихович, сбросив спеси и сверкнув радостью, и вышло так неожиданно, что Наиля, стоявшая у окошка, тренькнулась лбом о стекло, - Черепанов это! С паровозом-то! Только его еще надо проверять на чистоту, Наилечка. Германцы и англичане сами претендуют на паровоз.
      - Я вам верю. Я в большинстве вам верю... в вашу искренность, но не совсем в вашу правду.
      - На том спасибо. Это звучит обнадеживающе. Без последствий для вас, Наиля.
      Наиля сверкнула глазами, а про себя подумала: "О своих последствиях озаботьтесь. Боже, как глупы мужчины, все словно цари небесные как станут рассуждать против женщин, а того не ведают, что идут по лезвию ножа, который кроме прочего перекинут через пропасть".
      - Ага, еврей и металл, если это, конечно, не золото, - это звучит странно, как минимум. Знаешь, что такое минимум и максимумом? Знаешь, да. По Ленину знаешь... Не вяжется никак, - продолжал Байерхорд, - национальность его вне подозрений. Если всех подозревать, то меня надо первого к стенке... Немец... Немцы они разные бывают. Сколько от них культуры сюда зашло... А...
      Наиля заинтересовалась самым последним, смелым предположением про разных немцев, но смолчала и продолжила по начатой теме.
      - Ну, так вот, ходил этот еврей по горкам, в народе, вроде, звать Себайлой - имя такое, или фамилия - точно не знаю. Все что-то стучал палкой об землю. С железякой на конце. Прутик в другой руке. Странный человечек такой. Здесь был, да. Рядом. Вот как Вы. Смешной такой: походил-походил, удивлялся чего-то, землю в руках мял, в платочек что-то посыпал и в сумочку складывал... На него люди косились. А кто-то его знает. Подходил один наш и за руку здоровался. Болтали даже о чем-то.
      Байерхорд заинтересовался и застыл.
      - Еще кусок старой книженции в руке.., с картинками книжка. Я с ним говорила, Сходу видно: сильно он здравый. Глаза такие сверлящие и ясные-преясные. Умные, умнющие глаза. Руки мелкие, запястья тонкие, а крепкие, загорелые до черноты. Странный, чумазый по одежке интеллигент. Прощались когда, смотрю: батюшки, и мозоли есть! Вот и еврейчик вам. Говорит, золото может сходу от похожих камней отличить, а надо будет, так и сплавит золото с любой другой породой.
      - Этого быть не может, - сказал Шикель, усмехнувшись, - я немного про то знаю. Не всё со всем совмещается. Может и взрыв быть. Может и философский камень выскочить. Бац, тебя по лбу!
      Шикель засмеялся и ткнул пальцем в Наилькин лоб.
      Наиля растерялась. Это был уже второй удар, тычок ли, за день. Она хотела - было сначала по детской привычке и от обиды заплакать, пригорюниться. Но передумала. Это, по ее мнению, было просто не очень удачной шуткой неплохого, в общем - то, Шикеля Генриховича. - Знал бы он, какая во мне сила и вредность всем вам!
      - А что, он тут золото нашел? - изобразив наивность, спросил Байерхорд.
      - Насчет этого он сказал так: вполне может быть, цветочки тут те самые, что надо. Ветка показывает намного дальше, на восток, но туда, куда ветка показывает, он не пошел. Вроде испугался чего-то. Может шибко далеко.
      - Ха-ха-ха! - засмеялся Шикель, - цветочки, ха-ха-ха. Старичок с ноготок! Волшебный гриб о двух ногах! Щас нас будут умирать.
      Картавит он специально и делает вид, что хочет упасть на пол:
      - Вот так насмешила. Поверила девонька старичку-мухомору и побежала за егойным клубочком, да и не вернулась... Ха-ха-ха. Заблудилась, и за ней погнались волки серые. М-м-м. Не о себе ли говорим сейчас?
      - Я с его слов. Лишнего не прибавила, - заявляет Наиля, выпятив напрягшиеся розовые губки и не вдаваясь в дальнейший спор, - могу ничего более не говорить.
      - Нам смешная еврейская энциклопедия не нужна, - перебивает Шикель, - не обижайся. Нам обыкновенного геолога с головой надо, ...а этого странного... ну, твоего гениального еврейчика будем просто иметь в виду.
      - Надо иметь! Имейте, имейте в виду, пожалуйста.
      - Всяко может случиться, - сказал Байерхорд, - не будем всех сразу топить. Правильно. Надо выждать, выведать максимум, потом думать о их судьбе. Ха, надо же, - золото! В центре Сибири, у нас, в разведанной насквозь земле - золото? Рядом с угольком! Ха-ха-ха! Урал нашли!
      - Почему это Вы так интересуетесь головой специалиста, а сами ругаетесь на золото. Радоваться бы надо - пусть это всего лишь подозрение на это... ископаемое. Но оно же полезное. Проверить можно. А разве Вам есть до этого дело и интерес? Вы так над всем смеетесь.
      Наиля сильно расстроена ходом такой хоть и горячей, но нормальной в начале беседы: "Пусть бы сам Ватерпуул и давал поручения своим кадрам. Они должны сами отрабатывать зарплату. А меня Вы попросили - я рассказала, что знаю. Я в профсоюзе и потому меня это тоже касается".
      - Хорошо. Ты, конечно, большой молодец.
      Тон Шикеля из игривого вновь превратился в обыкновенный, полубрюзжащий, чуть ли не старческий и отреченный, словно Шикель отплыл от берега, а вместо него и за него на пристани разговаривал теперь кто-то другой. - Ты мне про эту еврейскую энциклопедию потом подробнее расскажешь, ага? Только больше этого никому не говори. И вообще болтай поменьше. Про золото это... а оно дрянское... дело это... забудь. Слушайся меня и... все будет хорошо. Опасная это тема, Наилюшечка.
      Шикель исподлобья глянул на реакцию Наили.
      - Как скажете, Шикель Генрихович.
      Наиля как будто бы этого предупреждения совсем не испугалась.
      
      - Пропадет девка со своей храбрости и от выскоча, - подумал Шикель, - хотя, с другой стороны, такая храбрость... удивительно даже. Какие люди бывают. Да то ж - девка, - вдвойне непостижимо.
      - Как бы Вы сами не попались с Вашей сорочьей говорливостью, - думает в то же самое время, и, кажется, вовсе не без оснований, Наиля.
      - А скажи-ка, дорогая Наиля, а как ты домой ходишь, через Сатанинский Лог? - спросил Шикель Генрихович Наилю через минутку насупленного молчания.
      - А почему Вы спрашиваете? Конечно, через Сатанинский. А что такого - все так ходят: по мостику прыг, а там уже по прямой. В логу всегда будто бы ночь, а на горке уже светло
      - И не страшен мосток? Качается, ведь, он.
      - Пусть качается, а мне весело. Я там с велосипеда схожу и пешком. Самое трудное - велосипед удержать, - он же катится в начале и в конце норовит назад отъехать. Людей много, лишь бы не поздно возвращаться. Иностранцы наши мухи не обидят. Русские разве что... Работяги. ...Среди них много недобрых. А Вы меня все равно не напугаете, как бы ни старались. Я один прием знаю.
      - Смелая ты девушка, Наиля и редкая. Твой прием от лома да от хорошего кулака не поможет. Извини, будь осторожна. Летом на мостике свет поставим и...
      - Правда это? Со светом?
      - Чистая правда, я позабочусь.
      - Ой, как я рада. Всем своим девчонкам расскажу.
      - Ну, лети-лети домой, храбрая ты наша голубка. На сегодня у тебя все. А я еще посижу немного. Подумать надо кое о чем.
      - Хорошо.
      - А, кстати, Наиля, а что ты думаешь про третьего ...в этой драке? Кто бы это мог быть по твоему мнению?
      - Да, мало ли кто. Может свой, может рыбак местный. Их по вечерам, знаете сколько у воды. Иной раз семьями ходят рыбачить. Один с удочкой, другие плещутся в воде. Югославы там, немцы, буры. Все!
      - А что, иностранцы с русскими тоже могут вместе рыбу ловить?
      Наиля задумалась.
      - Маловероятно. Но, кто его знает. Вода и рыба общая. Оно как-то все сближает.
      - А то, что это было ночью и рядом никого?
      - Это смущает, конечно. Нет, иностранцы так допоздна не задерживаются.
      - И не пьют водку, так?
      - Вроде того, - ответила Наиля уклончиво, - но всяко может быть.
      - Да, интересно, - почесал шею Байерхорд, - интересно.
      Наиля посуетилась чуть-чуть у стола, потом повязала голову пурпурным платком, перекинула через плечо армейскую плакетку и удалилась.
      Байерхорд, весьма обеспокоенный какими-то новыми своими соображениями, зашел в кабинет и запер за собой дверь, зачем-то повернув изнутри огромный с царскими вензелями ключ.
      
      
      ***
      
      
      
      
      @@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@@
      
      
      ----------------------------------------------------------------------------
      
      ПАЗЛ 2
      ЖИВЫЕ УКРАШЕНИЯ ИНТЕРЬЕРА
      
      ----------------------------------------------------------------------------
      
      
      
      
      
      -----------------------------------------------------------------------------------------------
      Встречаются Всемирная История и Художественная Литература.
       - У меня такой ужасный характер!
      Хочу отдохнуть от самой себя! Я три тысячи лет не была в отпуске...
      - сказала первая.
      - А я хочу быть такой, такой, такой любимой...
      - Как это?
      - Затраханной до дыр, вот какой!
      -----------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.1
      ГРАФОМАНИЯ
      
      Не
      
      приписывайте
      
      художнику
      
      нездоровых
      
      тенденций:
      
      ему
      
      дозволено
      
      изображать
      
      все.
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.1.1
      ПРОЛОХ НЕ МОЛОХ
      
      
      
      В начале серьезных книг принято извиняться стандартной фразой о случайных совпадениях имён и фамилий названий фирм и намеренных - в пользу высокой литературы - искажений фактов. Пробуем сформулировать.
      - Серьезная книга, высокая литература, пролог, потом, не дай бог, захочется завязки, развязки, апогея, перигея, эпилога - монолога... Эва загнул! Самому не смешно?
      Тогда проще, например, так: данная рукопись, ...э-э...
      И опять "э" и ещё стоп. Стоп - в виде оцинкованного крана, маскированного красной краской, имеется в каждом тамбуре. Причём тут кран? Восклицание вовсе не похоже на кран, зато ассоциация самая прямая. Часто ли бежим туда при необходимости? Успеваем ли? Часто ли рвем рукоятку согласно инструкции - резко вниз до упора? Умеет ли кто-нибудь пользоваться стоп-краном кроме хулиганов?
      Если стоп-кран есть, значит, он кому-нибудь, когда-нибудь нужен.
      А до того: показываем билеты проводнику, застреваем в тамбуре. Протискивая чемоданы, авоськи, жену, детей, бабушку, тремся спиной о стенку, цепляемся за что-то и рвем слабый от ветхости рукав: черт, что это там мешает в проходе? Ага, движению мешает этот самый стоп-кран: "Куда смотрит пожарная инспекция?"
      А крану мешает двигаться пломба. Задаем себе вопрос: а при необходимости сможем ли быстро сорвать пломбу, а вдруг проволока окажется слишком толстой? А пломба зачем? А, а, а! Для страха от случайно совершенного, по залихватству сделанного. Но тут сильно запахло Карениной. Нет, запахло пультом, в который мы, не глядя, ткнули бычком. Чем закончить? ...Ага, тогда так: "...если вдруг остановка станет такой необходимой". Все равно пробуем. Поезд остановился, едва только отъехав от платформы; а вот и милиция, вот начальник поезда. Кричат: "Каренину задавили!" Опять! Давно дело было. Что за черт! Что за ерунда? Причем тут Каренина? Что за столетней давности крик? Беня Крик и Каренина Анна давно и приятно отдыхают рядышком в парадном литературного мавзолея.
      
      Нет, так дальше двигаться невозможно. Сильно отвлеченные ассоциации. Будто злой миксер с наточенными лезвиями исполняет встречу с непримиримыми врагами. Апельсины, мясо, шоколад, котячья шерсть.
      Перетерто, отцежено. Мудрено. Красиво.
      В итоге - смердящий коктейль. Так далеко от смысла и вкуса, что уводит в противоположность.
      Неужто у каждого графомана так устроено: мозг, как дурной компьютер сравнивает слова, выискивает совпадения, а ты только должен дать ответ: стоит ли применить или уклониться, правильная это ассоциация, или крысячье дерьмо в микроволновке?
      Одни вопросы в начале каждого романа: почему рукопись? Нынче буквы шлепают на "клаве".
      Что за "клава" такая фамильярная? Хочется как-то ближе к жизни.
      Но не до такого же срама! Даже "по боте ботают...". Откуда взялась эта бота? В тюрьме не был и даже рядом не хотел...
      Ага: встряхнув мозг стопкой дешевой водки, сделанной на воде кристального озера, запоганенного стадом коров, пропущенным охранником, увлекшимся чтением гарантийных надпечатков на внутренней стороне емкости работы бехеровского пиво-стекольного заводика, становится понятно: Бота не имеет отношения ни к водке, ни к озеру, ни к Бене Крику: это просто-напросто имя тела забытой одноклассницы, всплывшего со дна памяти грудью вверх.
      Красивая стервь она была с виду. Оп! Нет, вовсе не стервь: была она высокой и благородной. Была она девственницей ровно до выпускного вечера десятого класса лучшей средней школы города Угадая. Не обращала она на худого Кирьяшу в изломанных брюках-дудочках ровно никакого внимания. Предпочитала троечников с мышцами советского абриса, поэтов-декламаторов и отпрысков известных городских личностей, старшеклассников с заплечными гитарами.
      (Наличия у парней денег тогда не требовалось. Тугой кошелек аутентично заменяла гитара!)
      И да пусть простят Одноклассники, если автор тут не прав.
      Однако. Кто бы мог подумать! Надо бы уточнить у Рыжего Селика. Он же Зильбер. Селик-Зильбер-Рыжий. Звучит серьезно и многообещающе.
      Еще был Рыжий. Его звали Эрик. Но тот древний скандинав был рыжим втрое рыжее нашего, более волосатым в груди, шевелюре, бороде. Он мылся раз в месяц. Свободного времени было много, и потому он первым в мире доплыл со своей бандитской командой до Гренландии. А сынище егойный Лейв переплюнул отца: он добрался до Ньюфаундленда.
      
      Одноклассник доплывал только до правого берега Вони и назад.
      У другого одноклассника - того, что теперь писатель, к матери его идти - не было ни плавательных навыков, ни оленьей шкуры, не было тогда ни жены, ни чума, не было палатки, замка, кругового частокола, рва для врагов, не было пироги, лодки, ладьи, фукиен-джонки, бальзового плота, янгады, и даже минимального такелажа у него было, чтобы съездить, поглядеть и потрогать мир.
      А так хотелось. Но не было парусов, попутного ветра и ума.
      Вместо перечисленного у него сначала была толстая книжка со всем этим непознанным и не примененным в практике богатством, а на первом курсе двенадцать рублей стипендии.
      На втором курсе не стало и двенадцати, зато появились двадцать от родителей, отправивших в люди сына - законченного на пятерку пуританина, плоть которого, правда, вопреки отцовско-материнской науке стремилась далеко не к скучноватой целомудренности.
      Гораздо позднее живое познавательство заменил Интернет и Гугл-планета-земля.
      Но в Гугле не видно купающихся топлес: снимки в Гугле старые. И не в онлайн-режиме. И не настолько, чтобы углядеть на пляже красавицу-девственницу Боту.
      В Гугле не прописана ни естественная, ни обыкновенная история. Все истории попутали такие же писатели, журналисты, служащие Гугла - одноклассники других одноклассников.
      Один одноклассник плюнул в Гугл. И стал писать книжки, потрогав мир ровно настолько, сколько удалось потрогать в своей жизни. И, не имея лицензии и совести, стал проецировать свою жизнь на жизнь других, выдергивать факты и трактовать по-своему, врать и приукрашивать, заменять белые пятна на пестрый вымысел.
      Появились кипящие изнутри, но скромные в высказываниях, обязательные, как носовой платок осенью, недруги.
      
      ***
      
      Трижды тот заявленный стародревний Рыжий грабил означенный остров, а сынище - полуостров, жгли оба деревни, если это правда, и если обретались бессмысленные деревни в той холоднющей части света. Если тогда было кого там грабить. Легко грохать бедных гладкошерстных котиков и добрейших, лоснящихся от беззаботной жизни тюленей. Новые знания несут несчастья младшим братьям и опыт в обманывании себе подобных.
      - Закаты нынче холодные и Гольфстрим сходит с ума. А не могли бы по этому поводу (прогноз погоды) стопочкой одарить, ваше нидерляндское высокоблагородие? - Это так было раньше.
      Чуть позже некий старик провел на Гольфстриме восемьдесят четыре дня, не поймав ни одной рыбы, и тем прогремел в веках сам, подарив часть своей славы отметившего это дело писателя. Слава Хэму!
      Не каждому так везет. Другие наши мэны - обычной творческой профессии - помогают в обустройстве городов, чертят и думают ночами, зарабатывая себе на крышку от гроба. Славой тут не пахнет совсем.
      На Руси издревле принято втыкать шампуры в глаза наиболее талантливых архитекторов и художников, а позже продвинутых и высунувшихся из общего потока писателей прятали от населения в лагерях, повелевая в назидание другим таскать камни и валить лес. Но те суровые времена прошли.
      На смену пришел веселый капитализм.
      Сейчас нашему творческому человеку говорят просто: "Зарабатывать надо. Крутиться. Деньги появляются только от умелого верчения. Не чурайся удачи. В ней основное дело".
      А еще: "Хорош жаловаться: морда-то вона какая лощеная. А оделся в дырявую майку. Крутись, дядя. Крутись".
      - Купи пиджак, в конце концов, - говорят одинаково и друзья и недруги, - стань белым воротничком при твоей-то профессии. Прысни тианом-ди, сунь в мышки олд спэйс. Плюнь, короче, в свои бумаги.
      - Это майка Робинзона, - парирует изо всех сил архитектор-графоман, - я в ней чувствую себя как на острове. В кепке с лентами - в Петербурге. Без трусов - с дамой в шоколаде. Курю в шапке? Так это добавляет в квартире северного привкуса. Краски в ящике и вечно закрытый этюдник с тремя ногами, весь на виду - это спальня для кошки. Окно ночью закрываю спинкой от дивана, чтоб не стрельнули хулиганы и не присматривали для своих тепловых каналов- считай ночлежек - ценную мебель.
      
      ...А этот, то есть тот, грабил? Тот? Тот или не тот, но Тот или Этот знает Боту. Божественную Боту до лишения девственности должны были знать все.
      Девственность тогда была в моде. Недевственность порицалась моральным кодексом строителей коммунизма.
      Соучастие в лишении девственности приравнивалось к позору и отниманию комсомольских и партийных билетов с крайне осуждающими образами Ильича на корке.
      - По вере вашей да будет вам. - Утверждал и внедрял вождь и Бог.
      Нет, он был главнее Бога. Бога любили или сочувствовали ему, а вождя боялись. К вождю и к написанной с его слов морали следовало весьма прислушиваться.
      Любовное завывание допускалось только после свадьбы. Нарушение кодекса девичьей чести незаметно для глаз, но эффективно по существу, лишало неудачливых конспиративщиков любви сыворотки от карьерного иммунодефицита. Жены, обожая профсоюзы и трахаясь с их председателями - да любите ж вы друг друга - сдавая супругов обществу, собственными чернилами подписывали приговор семье.
      Детали нарушения, начиная от количества кружавчиков на бюстгальтере до цвета измятой травы и числа спортивных подходов к эроснарядам, смаковались на комсомольских собраниях как бестселлеры зла, постпохмельного растления, буржуазного тлетвора.
      Ленинские комнаты и залы собраний в таких случаях становились театром. А в нем аншлаг, авантаж, аплодисменты, провал для одних, беспроигрышный процесс для вторых. Полный успех возвышенных прокурорских речей и полный крах артистов в ролях грешников и смутьянов.
      На человеческие драмы ходили с пузырем водки. Для большего смака слушанья зрители заранее, в антрактах и в процессе отмечались щелканьем пробок. Это на задних рядах.
      Для первых рядов - особо рьяных и угрюмых - для трезвых и завидующих порция водки и лавинообразный треск цельных пленок также особо не замедляли себя ждать. Дурной тон, сладость заглядывания в чужие трусы и следственный приговор так заразительны, что падения с утроенной силой, лавинообразно совершались совсем неподалеку от театральной кассы.
      Скромные общественные прокуроры терлись передком о трибуны, неудовлетворенные начальством замужние секретарши начинали мастурбировать уже при входе в родной подъезд, украшенный на высоту художестнической руки самодельными камасутрами, гипертрофированными по размеру и изящными по простоте исполнения.
      Почему лишение девственности носило и до сих пор носит негативный характер? Непонятки! Каждый в свое время помогал кому-нибудь в лишении лакмуса невинности. Так распорядилась природа. В создании ритуала поучаствовал Бог. Ничего плохого в этом нет. Это такой неминучий этап для девочки, и учебный полигон для парня. Только надо потрудиться, как следует, не завязывать в узлы руки, не давить кулаком прыщи на лице, не рвать пенисами чужое белье, и все в порядке. Позже та самая она - любовь - придет сама и разоблачится, не дожидаясь приглашения. Потом хитростью позовет в мужья.
      Христос пришел к Магдалине на готовенькое, а то, глядишь, и отменил бы опознавательные символы растления.
      Сколько можно ждать порядочного мужа?
      Природный долг тоже вменил Бог.
      Настоящие растлительницы - это другое. Ругая, хватая, сжигая, отрубая, возя в клетках, обмазывая смолой чернь, паству, мусор, народ, не чурались растлительниц великие ханжи и лицемеры мира сего. Список тот велик. Начиная от Марты Скавроньской, а то и раньше, список тот растет не по дням, а по часам. Но, для назиданья прочим, обмазанных и почем зря сожженых уже не вернуть и никто не додумается судить Великих мужей, придумавших для человеческих падших божьих коровок казнь, поругание, отчуждение от подобных себе.
      
      И бог тоже есть такой по имени Тот. В Египте, кажется. Священный камень, как бы он не выглядел, предполагал образ фаллоса и спиртом не мылся. Кровь направлялась как попало, не соревнуясь с отрубально-головным местом, снабженным спецжелобком, а для избранных клоунов с коронами - мешочком. На всех девственниц не хватало жрецов. Уставали бедные. Потому и придумали дефлорационный камень. - Процесс на поток! - кричали.
      Денежки с кровью текли в священную копилку равно одинаково.
      Молельни любой нации украшают символы порока.
      Водились в изобилии императоры - чемпионы первой ночи.
      А вот богини Боты, как ни крути, не было.
      Но наша Бота равна Клаве, а "по боте ботают" - гораздо живее... нет, тюрягой пахнет. Нехорошая вообще ассоциация от Клавы, которая вовсе клава, а не Бота. Не щупал и не встречал в жизни ни одной Клавы. Неужто все тоже думают, что это имя - самое мерзкое в мире? Михейша так не думал. Слава богу, что Любовь зовут не Клавой. А как зовут любовницу? Как остальных? Две Светы, три Оли, всего лишь одна Катя, Зоя, Маша, Лена ... и так целая страничка разных имен. Клавы в списке нет. И не подошел бы даже к Клаве, разве что сделал бы исключение Клавдии с приставкой какой-нибудь заграничной фамилиии или к Клаве, но с орденом Звезды между грудей первой степени.
      Самое интересное имя? М-м-м, не помню - надо подумать. А последнюю? Кто же был последней?
      Задумались тоже? Это горько: запахло неуважением к партнершам. Вы что, имен не запоминаете? Стары стали умом? А сначала всех записывали. Был такой грех. Даже одну хлебопекшу в список внес.
      Как-то подала сердобольная девушка горячий хлеб прямо с печки в форточку цокольного этажа припортового хлебозавода. Студент Кирюша был тогда голоден и ходил по снежной улице Заводской, что бежит в городе Энске вдоль огромной реки.
      И ходил он голодный, как пес, как тетя Песя по Молдованке, как крестоносец - с ног до головы в металлоизделиях - заблудившийся в снежных песках Шпицбергена.
      Вот и возникла вкусная платоническая любовь к хлебопекше. То есть без всякого траха. Любой кот полюбит за еду - не только человек.
      Кирьяша рвал хлеб напополам и грел в его нутре озябшие руки. Как в муфте. Потом все равно съедал без остатка. Секс этого дня, увлеченный мощным течением поедания, отправлялся в желудок и растворялся поедальной кислотой.
      А вот еще одна дурь: номера купюр записывали, пытаясь определить вероятность попадания одной и той же купюры в одни и те же руки. Вроде студенческого сумасбродства. Ни разу не срослось, но клятва давалась такая: довершить начатое статистическое дело до конца. То есть хотя бы до первого попадания. Но надоело покупать записные книжки и выглядеть идиотом перед своими. А если бы милиционер нашел эти записульки, чтобы он подумал?
      А подумал бы он так: это готовый фальшивомонетчик или его стажер.
      Вывод другой: тайно начинающий гений создал для будущей карьеры воровское статбюро. Запоминает номера фальшивок, чтобы знать географию купюрных передвижений, с тем, чтобы не совершать чужих ошибок, чтобы не повториться и не пойматься.
      
      Вот выстроилась очередь любовниц и партнерш. Сортируем по городам и по периодам. Все равно много и кого-то явно пропустим. Значит, где-то громко икнут. Чешем затылок. Ну, и как, как? Как, едрена корень, их различить? Как отличить любовницу от кратковременной, но памятной связи, которая до сих пор всплывает в верхнем слое как легкая перхотная примесь в мартене?
      Причем тут сталеварение и любовь? Перхоть приплел. Знаток большой, да? Что видим, то и поем? Чукча, да?
      А в любви участвует кто, любовница или горячая телка, или жена? Или жена всегда по обязанности трахается? Причем тихо и не визжа, не кувыркаясь - в соседней комнате дети-малолетки - трахаясь порою на балконе, предусмотрительно не бегая голой по дому, но - вспомним былое - в вечной уверенности на огромную очередь в бесплатных подмывальнях. Кто из девушек хоть один раз в жизни, покачиваясь с бодуна или подвалившего счастья, не пробегал курьерским поездом по истоптанным рельсам общажных коридоров, размазывая обалдевших однохвостых динозавров - хвост у них волнистоцементной трубой - по оболочкам любви?
      А сколько мы их не распознали этих любовей в любовницах? Ого-го!
      Но, подсказывают критики:
      - Ближе к делу! Хорош с предисловием!
      Верим. Пока думаем и мерим что-то, окурок неуважительно обрастает пепельным столбиком. Встряхиваем, ждем, но все равно не вспоминаем. Бог с ней. Тот с ней!
      ...И кто же применил этакое неуважительное рвотное имя "Клава" к рабочему инструменту одной трети человечества? Это все равно, что лопату назвать "копалом", молот окрестить "стукалом", важный рычаг галактического вертолета с фотонными парусами - "дергалом" и так далее.
      А если так: я пододвинул к себе клаву...
      О, Клавдия! О, Клавдий! Попали в Древний Рим.
      Это романтично, жарко, крепко. Девки в туниках, воины в повязках вокруг чресел. Чтобы совершить сливное дело или, попросту говоря, поссать - куча проблем: клапаны, подвязки, веревочки. И сдул... Или сдунул? Тяжела писательская доля: окрас разный у "сдул" и "сдунул".
      - Когда путаешься со знаками препинания и блудишь с прямой речью, - говорила учительница Кирьяше, - то не выделывайся, не уродуй язык, не издевайся над знаками препинания - схлопочешь трояк - а упрощай предложения.
      Вспомнил и послушался. Теперь так: "что-то сделал с Клавдией и пыль с нее слетела".
      Отлично сработано. Спасибо учительнице. Урок запомнился навсегда после тройки с двумя минусами. Тройка за усердие. Двояк был равносилен смертельному приговору всей будущей Кирьяшиной литературе. Клавдия оказалась всего лишь скульптурой. Но! Но! Тут же возникают непонятки. И запятых меньше не стало.
      И черт с ним. Курнем. Думаем еще. Думаем первое.
      Первое: что-то пыль слишком быстро слетела. Так бывает? Нет. Неправдоподобно. Скульптура - она большая. Если только не настольная, и не торшер на столе или в парке с отбитыми руками. И кудрявая. Гречанки черноволосые и в голове и там, а скульптуры беломраморные везде. Еще и руками прикрываются. Стесняются, понимашь! Вот как много мы знаем о Греции!
      Второе. Клавдия - живая.
      Что ты этакое сделал с Клавдией? Это три.
      А четыре: хрена-овоща, батя: само собой пыль не слетает, а где у живой Клавдии может содержаться пыль? В прическе? Между ног? Сдуешь с нее пыль, ага, жди, если это про живую Клавдию!
      И только хорошая чистка поможет, со спиртом и ваткой, если про клавиатуру. Пусть тогда оно, оне, она стоит... нет, пусть лежит на столе. Стоит клавиатура или лежит? Плоская вещь разве может стоять? Значит так: ...лежит Клаудия... Оп-па, а по-иностранному - то красившее звучит. Итак, на столе лежит Клавдия... Где у нее в таком положении ноги? Лежит себе... и лежит. Ног нет, но есть куча клавиш и кнопок. Одна, когда-то чинимая чайником, заедает и вместо передвижки на одно деление прет себе куда-то влево, пока не высунется в исходное положение и не прекратит дурить. Тогда жмем кнопку, которая движет событиями в обратном направлении. Эта кнопка порядочная - ее можно похвалить за послушание. Эта кнопка - санитарка. Исправляет ошибки дурочки сестры.
      
      Перекур. Взгляд в телевизор. Там молчание: Шевелится кто-то и молчит. ...Так-с. Так-то лучше. Лучше пусть Клавдия возлежит. Так долго возлежит, что хочется закрыть Word и трахнуть ее уже. Хотя нет: монитор еще можно трахнуть, когда в ней веселые картинки, а Клавдию что-то не охота. Вернее, Клавдию охота, а клавиатуру не можно. Закрываем Word и грохаем монитор.
      
      АХ! УФ!
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.1.2
      МОДЕРНИСТСКИЕ КНИЖКИ
      
      
      Вот так что ли сочиняются модернистские книжки?
      
      Или постмодернистские? Весь мусор, что в голове - хрясь в страницу! А тема с Клавдией, ахнутой на столе хороша! Где детали? В другой главе? Вообще не дописано? Напрасно. Ох, как, ах как хороша тема! - Это встрял Порфирий. - В записную книжку ее, пока не забыли!
      Записная книжка у Порфирия это квартирный пень, на который ввиду ограниченной площади поверхности наносится информация только мирового уровня.
      Для "этого" даже такое неблагозвучное
      имя сгодится.
      
      Оно даже украсит. Трахнул безобразную. Это классный изврат. Интересно, какое у нее лицо, у этой Клавдии. Как у рекламы, что в телике мелькает или как у той девушки - наверное, это была девушка, ну женщина - что прошла за окном? Хотя за окном мелькают только прически. Чтобы разглядеть подробности, надо выскочить из-за стола и высунуться, перевесившись через подоконник. А там решетка мешает. Бум в решетку! Повернешь голову, засунешь в прореху нос, но в итоге увидишь или удаляющийся затылок, или фигуру под девяносто градусов к горизонту.
      На такое не успеешь даже разбить скорлупы.
      Чтобы не пропустить зрелища, надо срываться мгновенно и стучать яйцами, начиная со старта. Да так, чтобы тапочки слетали.
      Короче говоря, большинство современных писателей - тож и предпенсионного и постшпионского возраста - пишут не книги, а тексты, причем в меру своей банальной... ональной... бананной... гетеросексуальной, словом, обыкновенной испорченности.
      Совет любому поздно начинающему графоману:
      - Не надо так задирать планку, когда из под трусов прыгающего за литературным рекордом что-то станет оченно видно. Пиши ощущения, стирай острые грани, не гонись за гиперреальностью, пиши непонятную, но такую завлекающую мутную хвилю, хлус:
      "...хиба ж хусткая хрень хвенькает по хлиздым хвилинам хлеще и хрупче". "Х", "ха" - классная
      буква! Редкой красоты прорисовки:
      
      
      КРЕСТ ЛИТЕРАТУРЫ.
      
      
      Это как в далеком детстве: ползет первоклассник по жерди куда-то ввысь, а плавок тогда еще не придумали... и смеются одноклассницы, и учительница рычит и девчонок куда-то вдаль оттаскивает. А придумайте плавки и не издевайтесь над мальчиками. Сложно, что ли понять? Когда лезешь вверх некогда подумать - что у тебя из-под трусов торчит. В мозгу только страх и думки животные - как бы залезть на самый верх - ты же герой - и яички при этом надо постараться не прищемить в дырках гладкой только на тридцать процентов жердине.
      -Спасибо столяру за это,
      -спасибо, что настало лето,
      -спасибо, что сваял жердину,
      -спасибо, что не встроил мину,
      -за то, что рифму спутал с ритмом,
      -а в деревяшку встроил бритву.
      
      Школьные дела. Взрослая рифма.
      А по осени, начиная с первого сентября:
      - Ох, и толстая же она!
      Для десятиклассников сделана этакая шестина, чтобы не курили в школьном сквере, чтобы не скатывались по перилам, чтобы не резали ладони, чтобы не падали с девятиэтажек, изображая паркур - тогда его не было, но желание-то было - пытаясь выполнить стойку на руках под ветром на углу... а хотя бы вспоминали безопасный спорт.
      А кто на спортконе, кстати, прищемлял мошонки? Есть такие?
      - Большинство.
      - Помните? Ха-ха-ха. А то!
      Смеемся вместе. И я, и ты помним эту тупую боль. Какая боль, какая боль...
      И цвет бордо к вечеру & инвалидная походка.
      А кто через козла летал, промазывая вовремя поставить руки, и приземлялся за матом? А кто, пронизывая стекло, летел поверженным ангелом со второго этажа? Все те же неугомоны, первые хулиганы школы и начинающие пидорасы класса и тюрьмы, романтики, поэты, несчастные влюбленные, оттолкнутые молодой учительницей. Тоже испытали?
      
      
      Нельзя в школах делать незащищенные витражи от пола. Хотя бы стоило установить ограждение из железной трубы.
      Прыжки сквозь школьные стекла стали учащаться, начиная с восьмидесятых. Это говорило о начале юношеского психоза в стране. Отсюда следовало, что выжившие юноши через лет пятнадцать вполне могли бы возглавить движение недовольных. Так оно и случилось.
      
      
      Жердь в небо сделана на школьном дворе от отсутствия рационального ума. Может, от директора школы - физрука по совместительству. А радикальных взглядов училка: мальчишек на нее, на жердь эту - понимаете меня - в каждый сентябрь подобострастно громоздит. Отмечает день учителя? Воспитывает смелость что ли?
      
      Будущего десантника готовит? Не по программе это. Немедленно бить директора-новатора! Но, не били. Боялись. Директор - это как премьер, президент, дума, общественное мнение в одном лице.
      Там еще, в жерди этой, щели есть, и заусеницы тоже есть, или как их там по-плотницки зовут? Так эти без имени тоже есть. Девочек любимых и наблюдательных в те физкультминуты - их всех в сторону. А у них трусики с тремя резинками, хоть и смешные, как пуфики с разглаженными гофриками - плесс... плясс... херуевинками, короче. И на жердину они в том возрасте не лазают. Не их это развлечение. И на мальчиках не висят. И в кольцах, как тонкие такие, вкусные сосисочки, колеблются и пищат. Как селедки на стене. Это уже из анекдота. Училка не велит ни того, ни этого. Особенно не велит самого этого. Да и рановато пока. А старому графоману уже можно все. Он все пережил и теперь просто вспоминает. Не задумываясь о грамматике. Вот где счастье свободы! Лететь, хочу лететь!
      
      ***
      
      Такие они - главные истоки взрослого графоманства, радеющего об истории комм-эротики и, как следствие, о легкой славе. Раздеться перед публикой, яишню развесить, будто бы случайно выпало, или по всему книжному побережью их насыпать мелко, как своих скорлупатых младенцев сеют квадратно-гнездовым способом черепахи. И от этого кайфануть, причем самому: количество читающих тут не критично. Главное, что на берегу. Море, солнце, пальмы, голые люди. Каждый сам в себе. Оставленная на песке книжонка. Споткнулся, поднял, знакомая обложка. Ба!
      
      ТА САМАЯ КНИЖОНКА!
      
       Моя книжонка. Я уж забыл. А она еще ходит. Значит читают. Хоть один, да прочел. А это ли ни слава? А сюжет при таком раскладе вроде бы вообще не обязателен.
      А раз у писателя в голове постоянно вертятся тэги о нетронутых яйцах пятидесятых годов и о сексе и блядстве нынешнего времени, а член его еще не свис бесповоротно и хочется наверстать, то и книжки его такие же. И листают их по двадцать, а то и по пятьдесят горе-читателей в сутки.
      Пусть так, пусть через блядство, но поезд тронулся. Главное: найти рычаг, включить начальную скорость, разогнаться; а потом отъезд от станции можно вычистить так, что и не поймешь, откуда что взялось.
      
      - Нет, тварь, так и не вычистил. Да я это... любя так. - Усердствует, клеймит и прощает Порфирий, как правило, одновременно.
      Читает страна, удивляется заграница, начиная от свистков умерших давно паровозов до последней точки. Смеется и бушует весь народ.
      Молодежь засоряет таблицу нулевыми баллами: "не читать вообще" - вот их приговор. От такого пиара рейтинг растет неимоверно.
      - До крайней точки, а не последней, - поправляет Порфирий, - а цену своим нулям позже поймут. Но, прощения не попросят. Не жди. Вот так-то вот!
      
      ***
      
      Короче говоря, данный текст - по-иному не назовешь - по большому счету не покушается на звание серьезной литературы и не претендует на прочтение широкой публикой. Разве что ему как-нибудь, ненароком, удастся поваляться на пыльных полках книжного магазинчика в тухлом подвале бомжеватого значения.
      
      Остатки истлевших книжонок лет через пятнадцать-двадцать перекочуют в книжную лавчонку, усердная жена продавца уверенно сложит всю кучку на металлический, самый-самый дальний и ржавый стеллаж с убийственной подписью: "по цене макулатуры".
      
      Совершенно естественно, что одна из них, случайно, ввиду совершенной дряхлости - а ветхость, как известно, придает любому предмету уникальный, пряный вид старины - одна из них попадет в столичный "Букинистъ" и, как в доброй киносказке со счастливым концом... О, и тогда-то, едреня феня (лена, саша, клава), только тогда-то, черт побери - есть в этом деле такая странная и чудесная закономерность - только тогда-то у книжонки начнется совсем другая, совсем новая, самозаводная, стремительная, звездная - как после побега из незаслуженной островной темницы - жизнь.
      
      ***
      
      - Как так? - завоет молодой кандидат литературных наук, заглянувший в пыльный макулатурный отдел. - Предшественники, мои уважаемые учителя пропустили такого мастера, кафкозаменителя, монстра-искусника! Боже мой, стыдоба-то какая!
      - Не заметили своего земляка! - зарычит второй, услышав о находке. - Это главредактор. - Ёпэрэсэтэ! Вставить его вне очереди! Немедленно, давайте, давайте. Пока мода на блядство и распутство не кончилась. Поторапливайтесь там!
      - Как?
      - Так. Сразу в набор, в верстку, в гранки! Что? Без всяких редактур! Рекламу? - и уже успокоившись: - разумеется, дайте статью. Одну в "Настоящую Правду", другую в "Разные Угадайские новости" и обозначьтесь как-нибудь половчей и без излишних подробностей в "Ихних Телемостах". Пусть выглядит сначала серьезно, а там как бог Тот даст.
      А третий - тот суть большой профессор - спокойный и рассудительный, бывший городской староста, многократный депутат, почетный гражданин, грозный степной волк и первый верблюд писательского каравана, заочно награжденный звонкими побрякушками с оправдательными бумагами. Тот - не Бог заплачет от умиления фиалковыми выводами и пригрозит кому надо розгами.
      - Этой книжке место в библиотеке Ватикана, рядом с Кестеном, а лучше с Гриммельсгаузеном и Казановой. Только вымарать всех блядей, пёзды вытереть, заменив на благозвучное пЪзды, исключить яйца и мошонки. Пердеж заменить пуками. И чаще применяйте волшебный пик-пик.
      Звонок. Из трубки поправляют:
      - Ладно, мошонки с яйцами убирайте. А с чего на блядей-то ополчились?
      Трындит справочник:
      
      - "Слово за последнее время фактически легализовалось и в прессе, и в литературе".
      
      Пример: "Преудобренная невесто Христово, не лучше ли со Христом помиритца и взыскать старая вера, еже дед и отец твои держали, а новую блядь Никона в гной спрятать"
      
      ***
      
      - Лучше с Германом! - хотел крикнуть автор, но вовремя вспомнил, что Кестен и Герман - это одно и то же, как фамилия и имя.
      Слава богу, его никто не услышал, а то причислил бы к Ку-кукс-клану невежд.
      - И, пожалуйста, - продолжил суть большой профессор, - не перебивать, кто это там визжит за окном?
      За окном полудохлый старик.
      ≥- Переведите на десять языков. Запрос произведите. Французишкам типа там. Они демократичнее, откликаются скоро. В Германию не надо - обидятся за Баварию. Так над целой землей надругаться, ну надо же! В Уэльс обязательно, пусть уэльчане над баварчанами посмеются. Ага, в Голландию непременно тоже. Пусть про себя тоже почитают. Им пофигу. Они юморные. Они в дом через окна заходят от лени. Отошлите. Ага! Что, что? Верно. Сделайте иллюстрации. Обновите старье. Уменьшите фотографизм. Рожа Порфирия мне совсем не нравится. Дашку замените симпотной проституткой из Плэйбоя годков восемнадцати. Нет, состарьте Дашку. На сколько? Чтобы педофилией не пахло совсем. Поняли меня, нет? И поменьше грязи. Не рисуйте фаллосов - их и так в книге полно. Акцент на характерах, на русской душе, на симбиозе старости и молодости, контрастом, плутовством припудрите. Кого пригласите? Хорошо, годится. Но, непременно проверить. Принесите мне в набросках: посмотрим технику и меткость попадания. Вот так-то. Исполняйте, пожалуйста. Сроку художнику - две недели. Художнице? Что Вы мне все время голову морочите! Какая разница, что у художника... у художницы говорите? Короче, не имеет значения, что у нее творится ниже пояса! Действуйте Мигом.
      Миг, украденный Миг, проданный Миг. Миги на самолетной свалке не заводят реактивных двигателей.
      А художница, действительно, - маленького ростика, не достает даже до своего адреса на вертикально повешанной карте города Угадая. И, более того, на лице у нее рябушки. И знакома она так, будто сутками ходит взад, вбок и вперед по самой главной улице.
      Вбок тоже ходит - это не описка и не опечатка верстальщика: сбоку от оси главной улицы располагаются спонтанные туалеты, где порой лесбиянки встречаются с нормальными парнями и присаживаются на корточки на виду у них, словно игнорируя этот презренный пол и их способ общения с девочками. А первые - те, что парни - те при закустовой встрече не застегивают ширинок и даже не норовят знакомиться. В лучшем случае конфигурируют из пальцев "виву", а в худшем демонстрируют "фак". И не ссорятся и не обижаются друг на друга, считая себя выше этого.
      - Не успеет? Я Вам дам, не успеет! - продолжает расширяться редактор, - пусть меньше обедает и завтракает. И не ужинает. Ужин это враг человечества. Или завтрак? У китайцев завтрак священнее, чем у нас обед. Пофигу!
      Пардон летит следом.
      
      - Я, когда партия приказывала, за ночь все делал! Со стаканом водки и с одним огурцом. В войну не только огурцов мало было: за три колоска садили, поняли меня? А водка в войну - это не позор, это метод выживания. Моя мать по колено в студеной воде стояла, когда работала лесосплавщицей. Без водки концы бы отдала. Курила по этой же причине. Что не докуривала - складывала в копилку. К окончанию войны два картонных ящика Казбека и Беломора скопилось. Храню и на черный день, и как память, вот так-то. Ничего не испортилось. Немного только табак хрустит. Но курить можно. Не война давно? Я вам дам - не война, будет вам и война и понижение в зарплате. Сколько ей заплатить? Сколько попросит, столько и будет. Хотя нет: возьмите расценки, посчитайте площадь в знаках с пробелами, помножьте на триста, а лучше на двести. Это коэффициент инфляции. Все понятно?
      
      Степной волк грозно сжал кулаки и, думая в мобильник, вспомнил про те счастливые времена, когда он был обречен совсем другой властью, нежели нынешней, похожей на жалкое, придавленное существование под устной грудой телефонных циркуляров.
      - Алло! Не написали еще? В чем дело? Ах, вон оно как. Бросьте Вы. Включите фантазию. А помните случай с погостом? Вот так-то. Я и факты нашел, и переговорил с кем надо, копнули в трех местах, косточки припрятали, и написал... - понимаете между строк? Четко, звонко, пафосно и без редактур. Оппонентов всех в задницу засунули. И что? За кем правда, а? Вот он, стоит район белокаменный.
      - Бетонный. Полумонолитный. Каркас куб два с половиной на два с половиной, - поправляет служащий-умник.
      - Ну, бетонный - какая разница - людишки там живут и радуются. Про два с половиной и не вспоминайте - это никому не интересно. Тем более, что и не два с половиной, а как-то по другому. Не тратьте время на уточнения.
      Профессор-верблюд-волк бросил телефон, отыскал зубочистку и задумчиво уставился в окно. - Ну, а если прознают, что на костях... то... - профессор языком нашел в зубе расщелину, волк ткнул в дырку с ненавистью, верблюд сплюнул то, что в зубе нашел караванный профессор, - ...то переживут. А куда им деваться? Кто на такой район с мертвыми призраками поменяет таунхаус?
      - Что это? Бож ты мой! Мы в Японии?
      - Власть первая - это уверенная слуга, высокопарная перед налогоплательщиком и боязливая перед властью самой высокостоящей. Совместно с нанятой четвертой властью готовят ловушки для простых - да что там простых! - и для богатых тоже... Короче, ловушки они создают надежные.
      Так не без оснований подумал профессор.
      
      ***
      
      Редактор другой - продажной и давно купленной газеты:
      - А все-таки молодцы мои служащие. Курят трубки, стекла в очках толстущие, то ли черные, то ли желтые, ничего не видят и ничего знать не хотят, а с любым заданием справятся. Правду так в словах замажут, что без межстрочного лингвиста не просс... не поймешь.
      
      ***
      
      Грубость прет с самого начала. Начинается с издательства, заканчивается автором. Или наоборот. Не важно. Герои - те тоже не лучше. Отсюда, кажется, уже следует: пролог закончился, соавторы убежали, извинений от автора по поводу упоминания в тексте имен собственных не будет. К чему это, если все имена к тому времени постарели, фирмы померли, или разрослись, поменяв названия на более авторитетные, да и сам автор, кажется, уже не здравствует.
      
      
      
      по стольку лет земляне не живут!
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      2.1.3
      КЛАССИЧЕСКАЯ ГОЛУБОГЛАЗАЯ БЛОНДИНКА
      
      
      - Автор пишет как бы для себя... - начинает выводить классическая голубоглазая блондинка, оставивши велосипед в тамбуре входа. - Может, не скоммуниздят: дверь под кодом, а консьержка... нехай... пусть дремлет, если устала.
      Блондинка - нанятая редактором мастерица по конвейерному написательству предисловий.
      Фразой "как бы для себя" она повышает статус писателя. А это потому, что в нынешнем мире принято писать за деньги. Свое большое Эго - короткое предисловие - блондинка важно и по науке ставит поперед предисловия авторского. Идет ставить чай. Малогабаритное пространство - нечто среднее между прихожкой хрущёвской и прихожей времен оттепели - находится на полпути между кабинетом - она же спальня - и общей - она же кухня.
      Звонок в дверь. Голубоглазая открывать не торопится. Она меняет направление и идет так долго и лениво, будто тело и особенно ноги были смазаны четверть часа назад толстым слоем поливинилхлорида. Она никого не ждет и ни с кем не договаривалась. Поэтому имеет на медлительность полное право.
      Консьержка явно лоханулась, пропустив в подъезд незнакомца. Консьержке слышны были глухие прыжки по лестнице, задним числом ей вспомнился скрип двери. Кто-то, по-видимому просто мил-человек, достаточно юный, судя по прыти, летит вверх и, похоже, что через две, если не через три ступеньки.
      - Значит так надо, - думает она, - любовь летит навстречу другой любви. Воры так шумно не бегают.
      И засыпает вновь. Снится ей первая любовь, ночной - по-комсомольски задорный - шорох под крылечком райкома партии, быстро так: партия-комсомол-партия-молодежь. И еще раз. И еще раз, пока нет милиции. А как следствие - беременность, безотцовщина, одиночество и вечная бельевая хлюпаница на веревках по всей кухне, в длину, ширину и высоту лоджии. Хлебещет все это мокротное дело на ветру. Так что свет божий в окна не проникает, а от пеленочной покапельницы и хлестков простыней пищит очередной младенец. Раскорячен он на раскладушке. На полу, не обнаружив спального места, очередной в опохмелье муж: на этот раз он - вечный студент, бюджетник по любовничьему блату, а все доходы - от его великомножистых тятей и мати. И та путается в показаниях. От кого, когда, почему залетела? Ее ли ребенок, или подкинули в почтовый ящик? Не помнит она этого: проснулась, а он вот уж рядом лежит, в пуповине запутан. Ховря - она ховря и есть, хуже всякой сучки. "Любви без залетного риска дамочка хотела бы, да у лени хотей посильнее был".
      Почему студентище - неразумное дитя поженилось на зрелой женщине? А просто принципы у нее есть: у хмельного в рот не брать, а пустой рот - что звонница перед плясками на ветренную пасху: велит ногам самим собой раздвигаться. Так трижды, как единыжды, в ошибках плоти и раздались в стороны. В последний раз забыла гостя из себя выдворить. Как говорится в утомленном метро-народе, вскочить всхотел и успел, а на выскоч сил не скопил. Проснулся, а в иллюминаторах уже депо - а ехал в аэропорт - и приспели - вот так штука - милиционеры.
      Где первый ребенок? Первый штукатурит Москву, а второй - вон он, тот, что с полиэтиленовым мешком балует. В кадеты его не взяли, представляете! Проблема белья: на улице белье сушить не позволяют. Новая золотая молодежь - это та, что с машинами, не терпит дворового неаккуратства: не за выставку, мол, белья деньги платим, а за эстетику дворового ландшафта, за водопады, за бетонных лебедей, ну и еще за вывоз контейнеров. Изверги. Все норовят наказать за незакрытые крышки и за вонь в контейнере для стекла. А это, извините, - не моя обязанность. За этим Юрок следит. А мой - он только дома мастер. За его улицу я не отвечаю. Но, сегодня у него выходной. Отсыпается после вчерашнего. Бедный юноша.
      - Юрочка-а-а?
      - Отвали, - рычит Юрок.
      - Эх, молодость, эх, бубенчики; да развеселые - то, да!
      Через полчаса целований кричат милицию. Тренированный удар в глаз точен как обычно. Новое украшение лица. Прежнее замазано пудрой и просвечивает розовостью только в момент полового пробуждения.
      
      ***
      
      Цепочка натянулась, голубоглазая просовывает нос в щелочку, так как через дверной глазок ничего не видно. Он красиво запузырен воздушно-пластмассовыми капельками - подпален озорниками еще два года назад.
      - Добрый вечер.
      - Здравствуйте, Вы к кому?
      - Ого! Вот это глазища!
      - Вы к кому вообще-то? - Блин, какая фамильярность!
      Называют правильную фамилию и имя ее отца.
      - Можно войти?
      Голубоглазая нехотя пропускает.
      Ого, молодой! Совсем наоборот.
      Он снимает черное щегольское кашне с красными рукописными китайскими иероглифами на двух метрах длины.
      - Летом носим только настоящий шелк, - говорит незнакомец.
      Он древен как последний император. Одет не то чтобы слишком вычурно, или абсолютно безвкусно, но с какой-то странно извращенной манерой. Молодежные штаны с множеством карманов, потрепанная красная маечка с белым швейцарским крестом, поверх накинута болотного цвета охотничья куртка-коротышка из штата Коламбия (хорошо, что не из Пикчерса) с еще большим количеством карманов.
      - Угадайте с одной попытки: сколько карманов? - словно почуяв немой вопрос, спрашивает незнакомец.
      - Странное начало беседы, - говорит голубоглазая, - мне без разницы. Ну, допустим десять. Что с этого?
      - Семнадцать не хотите? Вот внутри еще, вот дополнительные. Самый большой на спине.
      Незнакомец поворачивается и голубоглазая видит: действительно, странный и огромный карман с молнией вшит в курточку в уровне плеч. Верх спины весь в дырках от когтей.
      - Леопард разодрал?
      - Кошак, точно. А карман для дичи, - спокойно пояснил пришедший, - хоть заяц, хоть дрофа, все войдет.
      - И кенгуренок?
      - И кенгуренок.
      - Значит, Вы - охотник и только-что приехали из Швейцарии.
      Причем тут кенгуру и Швейцария? Ага, все дело в майке. Значит, не напрасно одел. Тут же определился размах и отсутствие лохова.
      - За душами охотник. Да. Ни одной божьей твари в жизни не убил. Кроме тысячи - другой комаров. Они сами виноваты, - добродушно поясняет незнакомец, - и насекомых душегуб, вот, теперь по Вашу душу пришел.
      - На сатану и на ангела Вы вроде не похожи.
      - Не похож. Даже шельму бог метит. Есть печать на лбу? Ну и вот. И рогов тоже нет. Я по-простому, по литературному выразился.
      Голубоглазая рассматривает человека дальше. На замшевой кепке вкруговую десятка два значков, обозначающих гербы еще каких-то стран. За спину закинута холщовая сумка, вроде тоже не с одним и даже не с двумя отделениями. Сумка, куртка, борода, значки вместе взятые породили в памяти голубоглазой сомнение. Вроде не встречались, а почти знаком. Может в рекламе пива, где мужик, отставив огромные бутыли "Охоты" ловит сомов-дурашек, на Амазонке расщепляет крокодилам губы и вставляет в их пасти временную распорку?
      Опять же, бросаются в глаза и напоминают что-то роскошная серебристая борода, усы, шевелюра не пышная, больше гладкая, но длинная до плеч, - все однородно белого цвета с редкими рыжинками. Чудной субъект!
      Нет, Голубоглазая в городе таких не встречала. Если бы у него за спиной висело старинное ружье типа пищали - она даже не удивилась бы. Мужик походил бы тогда на охотника или на дровосека из "Красной шапочки". Если бы бороду покрасить синим, то был бы добрым Синей Бородой. Но не то. Ружья теперь как будто бы уже не хватало для полноты картины. Взгляд ясный, умный. Серо-зеленая радужка без всякого возрастного замутнения блестит как у младенца. Глубокий, без злобы пронизывающий насквозь зрачок, ничуть не стесняясь своего сверлящего свойства, выдает бывшего, а то и действующего, бабского угодника и прохиндея из интеллигентского сословия.
      Ни одной морщинки на лице. Абсолютно гладкий лоб, как у матрешки Горби. Нет, не абсолютно. Три стопроцентно ровные горизонтальные складки. Нарисованы, нет, вроде настоящие, но брови поднял и тут же все разгладилось. Чудеса, да и только. Несуразный старичок, волшебный какой-то, разнаряженный русский гном. Вроде старик, а вроде бы и нет. Вроде бы, исходя из пестрости, - факир, а где лампа, где ковер-самолет? Вся его жигаловщина согласно возраста должна бы по-хорошему находиться в безразмерном, почти-что в предкончинно-санаторном отпуске, в который посылают обычно врачи, жизнь и любимые родственники.
      Но апатии к женскому полу у субъекта что-то не заметно. Скорее, наоборот.
      - Ну, я Вас слушаю, - сказала голубоглазая, вдоволь наглядевшись на бывшего красавчика, - только у меня немного времени.
      У НИХ ВСЕХ (девушек-золушек) ВСЕГДА ТАК. Даже у хилой пешки (она тоже дешевая молодая дама, хотя и воюющая)... словом, даже у пешки больше времени и энергии, чтобы добежать до края доски и стать королевой.
      - Предисловием заняты?
      - Откуда Вы знаете?
      Зашедший гость уже сбросил кроссовки и бесцеремонно уселся в хозяйкино соломенное креслице. Не спрося разрешения, он вперил взор в светящийся экран монитора. Быстро проглотил только что написанные верхние строчки.
      - Почему "как бы"? - спрашивает у нее старичок-бодрячок.
      Голубые глаза остались без инструмента сидения. И осоловели от нахальства пришельца. - Что-что?
      Ах, вон оно что. Теперь стало понятнее.
      Это случайно еще живой, и только что весьма недрябло отстучащий ножками по дворовому асфальту писателишко, недавно отошедший от местных издательских окон, уже забывший об авторстве и о причитающейся с него разбухшей пеней с гонорара, о фальшивом роялти, якобы заплаченного ему одним вороватым, ближне зарубежным печатным двором.
      Каким-то случайным образом старичок услышал о чуде открытия, случившемся уже в родном почти что издательстве "Мозговитянин". Старикашку интересует форма подачи, а даже не мощь гонорара: к чему теперь это все, даже дети разъехались; внуки вспоминают о дедушке только в день рождения. Дедушка в этот день возит им подарки.
      - Мне скоро в ящик, - вымолвил дедушка, ничуть не смущаясь того, что сказал. Как-то принято, что у дедушек есть такое свойство: помирать.
      - Бросьте Вы. По Вам не скажешь.
      - "Как бы" дает право читателю подумать на некую игривую двысмысленность, - говорит он, прочитав первую фразу предисловия и не отвлекаясь на сомнительной верности комплимент.
      - Вы кто вообще-то? - спрашивает голубоглазая, потрясенная точностью высказывания. Догадки ее усилились.
      Старичок вместо ответа затеял речь.
      ...Нет. Не было этого. Нет, он вообще не надеялся на похвалы. Нет, мысли об известности лишь скрашивали ему вечера как самое тонкое развлечение, и давали импульс к продолжению однажды опрометчиво начатого. Они предназначены были прозрачными крылышками жалости всего лишь коснуться его последнего, наспех сколоченного, деревянного пристанища, водруженного на плечи работников некоего весьма нужного народонаселению МУП "Спец.уч.реж".
      Какое грустное и неромантичное слово "спецучреждение"! Могли бы, к примеру, красиво назваться "Жизнью в небытии".
      Работники стандартного МУП, согласно внутреннему регламенту и мечтам недипломированного, адаптированного к смерти старичка - архитектора, инженера и немножко писателя. Они должны были быть одетыми, как минимум, в незаметные, но обязательно аккуратные серо-синие спецовки. Все в резиновых сапогах: сапогами легче топтать и глину, и хрустеть песком.
      Дружно и незвано пришли в тот последний день то ли пьяная весна с грустной, обалделой осенью под ручку, то ли осень потеряла хронометр и запуталась в датах.
      Товарищи и коллеги старичка в знаменательный день должны были бы скучающе перекуривать на улице у дальнего больничного, сараеобразного с виду цеха, названного в силу необходимости излишне торжественно Залом Прощания.
      В отдаленных аллейках колоссального города мертвых товарищи непременно выпили бы по стопке горькой и стыдливо ухватили бы за хвостик одну-единственную и даже не шоколадную конфетку: - не в ресторане, типа, а в грустном антиприродном заведении.
      Присовокупили бы они к траурным подачкам нитчатые, без неуместных кружавчиков, платки, предназначенные для утирания слез.
      Потом прутиком, с презрительной гримасой на лице, счистили бы с ботинок налипшую глину. И с досадой, незаметно, поглядывали бы на циферки, обозначающие текущее время, встроенное в мобильники.
      Встроены и фотоглаза, но ни к чему загромождать их память и портить себе настроение при случайном просмотре. Будут ли настоящие поминки, где можно будет совместить обед и ужин? Или, как чаще всего бывает, ограничат стопариком на ветру?
      Но герой дня предусмотрительно велел не плакать, много не пить, а скромно веселиться, как принято у разумных приверженцев Будды.
      У каждого на этот день как всегда намечены неотложные планы. А тут этот случай некстати приспичил. Что делать - нужно отдавать дань.
      Непьяных, но веселящих таблеток еще не придумали.
      Трава - изъян двадцатого века.
      Двадцать первый век на дворе, а что еще будет впереди?
      Чего ждать в ближайшем будущем?
      Микрочипы в голове, лакмус в паху, добрый, бесклешневый рак-диетолог в желудке, серебряное ситечко в носу и встроенный рентгеновский аппарат, фильтрующий содержимое ложки еще на подходе ко рту?
      Некий, бодрый еще, начинающий старичок по имени Митрич, - моложавый коллега при той еще жизни - должен был непременно втереться в круг несущих служителей и имитировать переноску телесного писательского бремени, примерно так же, как втирающийся в доверие масс вождь мирового пролетариата на субботнике своего имени. Но, хорош на этом.
      - Ух, отлично поработали. У Вас есть коньяк? - спрашивал тогда Ильич, стряхивая с себя жуков-короедов.
      - Откуда у сормовских коньяк? - отвечали ему, - а, правда, что в Саратове проститутки просят вновь открыть притоны?
      - Правда, но это было в марте тысяча девятьсот семнадцатого. Мы еще не решили. Дело за вами, товарищи рабочие.
      - Мы не против возврата к хорошо проверенному старому, - заговорщически переглядывались сормовские. - Если, конечно, они все будут со справками. А то жены обидятся. А еще говорят, что саратовцы церкву на баян променяли. Но, Сормово и Саратов - большая разница. Слышали?
      - О-о-о, - говорят через призматрон времени, - такого мы не знаем.
      
      ***
      
      - А у Вас есть коньяк? - это уже в наше время.
      - Голубоглазая, Арлена, Алена, Анна, Аннушка, дорогая, какое счастье, благодарю, салют, сварливость Вам не к лицу, - это несется то ли из телевизора, то ли из радио, - но все равно она уже на половине монолога все поняла. Ее нежданно посетило счастье или бедствие: воочию увидеть не сильно известного в большом миру, но, пожалуй, слегка нравящегося ей писателя - обалдуя и бабника, оригинала, тряханувшего своими колкими текстами в свое время писательский мирок. Критическая травля давно уже закончилась: а после того - что попусту колыхать воздух? К похороненному заживо писателю медленно, но уверенно, как в штиль с легчайшим ветерком, или как в черноморский прибой, подплывал лавровый венок с вплетенными в него для опознания национальности русскими полевыми ромашками и клумбочными бархотками.
      - Ой, - восклицает умелица массовых преамбул, - пусть будет без "как бы", действительно, - это штамп. А можно, мы тогда только ваше предисловие оставим? Коньячок вроде есть. Вас устроит азербайджанский трехзвездочный? Пробовали с молоком? А джин, а виски с содовой?
      - Это надо обдумать, сразу так не скажешь, милая девушка, - говорит воскресший белобородый старикашка с яичноматрешечным лицом. - Пиво со сметаной видел, но, каюсь, мне такой напиток не по душе. Воротит даже на взгляд. Для виски с водой... - эх, я совсем не американец. А вот, приходите, сегодня вечерком в "Баранье стадце" или в "Дырку от штиблет", там посидим, мой ангел, по-простому, по-русски, и все обсудим подробнее. И молочка попробуем. За рюмашечкой чая посидим. Кхе. Кха. Кху. Если Вы внимательно изучали мое псевдотворчество, то знаете, что я не кусаюсь.
      Хлобысь рюмку без всякого молока. Появился лимон. С кухни запахло горячими хлебцами, и это правильно.
      - Ага, не кусаетесь! - подумала девушка.
      Она оттоптала все листы до задней корки, правда, авральным будённо-кавалерийским набегом, и все знала наперед. Кажется... или только пригрезилось... узнала даже и про себя.
      Для чего-то... - почему для чего-то? - ясно для чего: - такой у писателя тоже был... - она надела передник с двумя нарисованными французскими сись... грудями... - известный прием, - на фоне чужого флага. Нарисованное телесное богатство совместилось один в один с настоящим и рядовым. Для обыкновенного подогретого хлеба французские сись... то есть груди - извини... - вспомнилась спасательная добавка "ТЕ", - пребывали в излишне выспренной контрпозиции. Сошли бы наши родные, русские и небогатые титечки с натянутой на них тонкой домашней майкой.
      - Читала я Вас, - и вслух: "А это что ли автобиографический роман? Ой, как здорово! А можно я диплом на эту тему напишу?"
      Писатель только ухмыльнулся откровенному передничку.
      Хотел он досказать следующее: надо, чтобы девушка дослушала его до конца, а потом посмотрела бы: так ли все будет в скором времени.
      - Претендует на Нострадамуса, но не замечает прямых намеков, - отметила про себя голубоглазая, пока рассказчик без умолку нашептывал что-то, похожее на церковно-проповедную сказку.
      Это уже был старческий кобздец, маразм, понос памяти без предохранительного клапана: "Доброе утро, госпожа с косой. Как спалось? Супер. Почто так спозаранку? Я не готов, подождите, надо кальсоны хоть поменять... и боковины унитаза вымыть. Неудобно как-то будет перед пришедшими за телесом".
      
      ***
      
      - ...А батюшка Аввакум, - продолжил свое долгое вещание писатель, - видно родственник того древнего отступника, - поставил бы мерсик вдалеке, не чураясь стеснительности, и явился бы с кадилом, одетый в невидимые подрясовые джинсы и простейшей ризой поверх черного платья. Потом подлил бы масла кой - куда. Куда-то плесканул мутного, прошлогоднего винца цвета красной фасоли, - неужто кагор? И незаметно от общих глаз, тихонько спросил бы имя усопшего. И с какой-то мгновенно возникшей радости подмигнул бы административному служивому в глубине публики: покойник был им знаком по статьям в подкупной муниципальной газетенке.
      Там автор, будучи еще здравствующим, наряду с ярыми активистами протестовал против строительства высоток на старом, заброшенном и забытом кладбище в центральной части. А сие строительство, кстати, аж было освящено когда-то давным-давно заезже-командировочным архиепископом.
      - Так руки не держут, (почему не держат?) - сначала сказал бы нравоучительно батюшка некоторым неопытным в этих делах собравшимся, - я в нашу веру вас не зову, ...хотя, ...с Вашим... И, не досказав фразы, он возложил бы бумажку со старозаветными символами на лоб Вредного Бледного Упокойника. Поправил бы в ногах свесившуюся через борт вялую розу, вспомнил бы древнего протопопа - богохульника, мученика и скандалиста; и пошел бы он кругами вкруг знатного, бренного места, бормоча скороговоркой нравоучение и предупреждение впрок, испуская из кадильной подвесы задурманивающий умы кориандровый, сладковато-горький дым.
      Цельный, похожий на пластилинового человека с некоторым излишком рук, и измельченый тот корешок - верхний стручок ли, находился в домашней кухне сочинителя, был испытан в кушаньях, чаях, при лечении горла и зубов, для ошарашивания гостей женского полоисповедания, для проведения между ними конкурса по ботанической эрудиции, для парфюмерных экспериментов; он был и в уксусной закрутке, а также в живом и слегка подвяленом виде, поэтому писатель знал, что говорил.
      - ...Мы же речем: потеряли новолюбцы существо божие испадением от истинаго господа, святаго и животворящего духа, пишем книжки всякая, истиной не уразумев Христа, веруем мирским нравам мерзко и прелестям пуще Символов господних. Прости их, писак неразумных, делом ничто не проидох и ничто ж обретох, а чтецам тим, понеже любви истиныя не испытамши, окроле любопытства, токо тщету приобретут от неправды. И испиют они фиал гнева ярости своея на русскую землю, росписуют послед писаку лукаваго, распевающе зло и радости по римской бляди четыржи, прости меня господи, ...но поздно станет: луна подтечет с запада и померче солнце сначала сниза, а може навсегда. Не три бози, а всегдажды один отвернет очи отступников чистоты, и воздвигнут на них погану скругли медь, аще кто целы и непорочны и всякаго недоумения воизбежит за благость, и излиет щедрот своих.
      Батюшка приостановился, вспомянул Марию-богородицу, Христа-наместника божьего на земле, не забыл Отца небесного, глянул в потолок и набрал оттуда порцию затхлого воздуха.
       - Знаю, судари: именно этой местной читающей публики за щедротами божьми гоняющих, а самих, не будучи агнцами с дискоса, жрущих просфоры изнутри лежаще, яки щтцы хлебщут, готовых распять тя за свой же грех, опасаться надо. Заплюют тебя, потащут пешева в церкву на чепи, защиплют бороду и залают они для тебя погано: аллилуйя, аллилуйя, аллилу...
      Музыка понятной и игривой поначалу речи превратилась в скучную и однообразную тоном скороговорку. Пришедшие переминались с ноги на ногу. Душно. Приторно. Страшновато. Дерзко. Кто-то озеленевший быстро вышел, согнувшись и прикрыв рот. Успел добежать до угла. Прошло еще полчаса. Свеча в руках усопшего скрючилась, накренилась утяжеленным оголовком к западу и готова стала заплакать горячими каплями.
      А, ведь, просил писатель перед тем, как...: свечу в руки не совать. Упадет окаянный стеарин, наприметит пятно, вызовет тайный смешок, или, не дай бог, оборвет чье-то сердце надуманным предзнаменованием.
      
      ***
      
      Уволокли тело надоевшие ждать черти в фиолетовых каких-то, учебно-цирковых робах - с золотыми пуговицами в два ряда, с позументами через плечи и засунутыми подмышки, вынырнувши из-под пола. Публика виду не подала. Видно, так было задумано авторами сценария. Тот, что в простынях, при жизни обретался в изрядных выдумщиках, и как-то раз вместе с цеховыми друзьями, выбравшись незаметно через откидывающуюся боковину каюка, выбросил нахрен самодельный театральный реквизит, сделанный только для одного сценарного раза. То был сколоченный из реальных досок якобыгроб от царя-батюшки Николая, - из актового зала, - с четвертого этажа институтского здания... На сцене пили настоящую водку и закусывали далеко не картонной, не условной колбасой. В первом ряду сидели профсоюзы, директора, центральные генсекретари местной партячейки. Да, это было эффектно! Говорили об этом вкруги пяти тысяч километров года четыре, столичные театры приняли прием на вооружение, слыхал и N и сам NNN, хотеть захотели, но постеснялись реализовать. У них имелась цензура, минусы за предыдущие фокусы, непослушание, иностранноподанные друзья, случки за границей, сбегание туда же, но - главное: за целостностью реквизита следили строго!
      Слава же провинциального первоспектакля с падающим с небес гробом однажды состарилась и превратилась в смутной достоверности байку, вспоминаемую только на очередных похоронах следующего по старшинству артиста.
      
      ...Опустевший гроб, так же как институтский, скромно и неторопливо провалился сквозь землю, из него не выпали ни пулемет, ни бриллианты. Скелеты обесчещенных растворились испариной, слава истязателя молодых душ исчезла в тартарарах. Кому нужна такая, не проявившая себя, слава? Писатель тешил себя зря?
      Но тут, - как кому повезет. А в случае с нашим ягненком по-иному и не могло быть.
      Разошлись друзья. Занялись своими делами. Кучку земли затоптал век вновь воскресшего постмодернизма и дикого разгула хоррора. Проросли сорняки и скособочилась на прогнившем гвозде караульная табличка, тщетно ожидая на смену более долговечного, гранитного часового с пробитой буквами грудью.
      
      ***
      
      - Ой, и это вы знаете? - спросила голубоглазая.
      Теперь она сидела на хромированном барном стульчаке, принесенным из кухни. Одна ее ступня уже выписывала колебания, обозначающие раскрепощение и непритворный интерес.
      - Про что это вы?
      - Ну, хоррор, постмодернизм. Я думала... Хотя ладно. ...А можно я к вашему предисловию сделаю дополнения?
      - К преамбуле?
      - Ну да, к прологу, который вы вместе с условным читателем сначала писали, потом всех читателей вымарали и заменили Порфирием. Извините за неточность. Я тут что-то недопоняла. Это вы придумали, или на самом деле совместно с Порфирием Сергеевичем сочиняли? Он же ваш главный читатель и критик. С ваших же слов. Подсказывал, небось, умное?
      - Здорово! Порфирьича Вы хорошо уловили! Это, милая барышня, кто как хочет, тот так и думает. А какие Вы дополнения предлагаете?
      - Ну вот, например, первое. О жанре. Вы же не знаете, в каком жанре написали?
      - Вроде нет. Мне наплевать на жанр.
      - Ну, вот я и говорю. Вы пишите, к примеру, так: "Жанр определится в процессе!" Ловко, да? Это очень удобная формула после которой к предисловию уже можно как бы не возвращаться.
      - Неплохо...
      - Второе. "Псевдокнижка", извините, - я в вашем же стиле, - выстроена таким образом, что каждую главу можно при желании читать отдельно.
      - Вполне разумно. Почему бы нет. Хотя "псевдокнижка" смущает.
      - Зато это черный пиар. Должно сработать.
      - М-ну-э... Знакомые термины.
      Блондинка не останавливается и добивает псевдописателя и графомана Полутуземского.
      - ...Каждая глава, по замыслу автора, выглядит как небольшая полузаконченная новеллка. Что обнадеживает в плане невероятно быстрой подготовки и участия в любом литературном конкурсе на малоформатное произведение - следует только поменять название и эффектно скруглить конец.
      - Так, так... Отлично! Я так примерно и думал... и, кажется, так поступал.
      - ...А в целом в большинстве сохранена хронология событий. Там, где в настоящее вклинивается ностальгическое воспоминание цитата от, извините, Полутуземского, а почему, кстати, не просто Туземский, без всяких "полу"?
      - Фамилия такая половинчатая смущает? Это от родителя, от папы. Я не выбирал. А ваша разве лучше фамилия? Я вашего отца знавал, приходилось вместе... Но это не для ваших славных ушек. Почему вы еще не замужем? Вам творчество важнее, чем семья?
      - Фамилии не выбирают, как вы верно заметили. Я не замужем пока. Там бы можно было подумать. Остальное я умолчу... Я продолжу, если позволите. Вот смотрите, можно написать так: "...если, например, автору захочется отвлечься, и, так сказать, э-э... пофилософствовать, так он... так он, чтобы никого напрасно не путать, старается делать нужную ссылку". Ну, это для облегчения навигации, понимаете? - книжка-то Ваша толстоватой вышла. Как трилогия в одном томе.
      - Правильно. Только не "как трилогия", а просто трилогия. У меня она "солянкой" идет. Без претензий на серьезность. Больше хотелось походить толщиной книжки на кирпич. Текст вторичен. На глиняный по ГОСТу. Размер: двадцать пять на двенадцать, а уже позже по печатному: сто шестьдесят на сто шестьдесят. Я ж архитектор... а писатель - по скудоумию, от скуки... Так, развлекся немного. И я тут не первый. Маркс тоже развлекался на Капитале. Кафка писал без плана. Просто шел все время куда-то и шел, нагоняя страхи. Однако, это тоже штамп. Биографический штамп. Трудно придумать совсем новое... И не все от тебя зависит. Ладно, тогда стоп на этом.
      - Нет, нет, вот последнее. Чтобы сразу было понятно. Третье. Вот вы пишете: "Автор расшифровывает часто встречающееся сокращение "ЖУИ" как Живые Украшения Интерьера". Это всего-навсего, извиняюсь за всего-навсего, - совокупность из двух девчонок, проживающих на жизненном пространстве вашего героя - графомана. Правильно? Понимаете о чем речь?
      - Еще бы! Чтобы загадки приуменьшить с самого начала, чтобы читатель знал, на что и куда идет, и следует ли после этого читать дальше.
      - Понимаю. Жаление чужого кошелька. Как это справедливо: заранее предупредить шофера значками о кочках, которые встретятся впереди. Хотя лучше было бы кочки убрать. Поворот не убирать, потому что за ним новые перспективы, а кочки... Фу, а не стыдно ли все это? Как девочка мягкую соломку под себя подстеливает, зная, что без соломки будет круче... спина заболит - мазохизмом пахнет, синяки на память останутся и соответственно надолго запомнится. Извините за откровенность.
      Далее псевдописатель высказался совершенно незлобно, то ли отвлекшись на промчавшуюся за открытым балконом с грохотом иномарку, то ли совершенно не заботясь о величине гонорара и продвижении книги.
      - М-да, импорт, а гремит как наша жигулевская телега. ...Не извиняйтесь. Да, грустно может стать без тайны впереди. Читать, думаете, не станут? А, впрочем, какая мне разница. Я же не продавать книжку собирался, а опубликовать - для самых заинтересованных в раздевании меня догола. Зачем на Гоа деньги? Хватит и пенсии.
      - Вы собрались писательствовать на Гоа?
      - Почему бы не окунуть под занавес косточки в Аравийское море? Там рядом океан, новые сюжеты, память о битлах, креветки, рыба, которую я, впрочем, не люблю, картонные дома, индианки, шортики, трусики, топлесы, солнышко - днем, комарики - вечером. А нам, стибрякам , ихние комарики - как уколы здоровья. Прививка от малярии.
      - Заманчиво.
      - Ага, и вот еще как можно добавить: ...по мере разрастания романчика и вспоминаний давних подружек, - красоток и не очень, понятие "ЖУИ" существенно расширилось. ...Это даст мне возможность вклинивать метки и главы без ущерба целого.
      - Вы еще будете продолжать? На Гоа, или раньше? Вы считаете, что еще рано останавливаться? Так на "Войну и мир" потянет.
      - Потянет.
      - У Вас еще были другие девушки, кроме описаных в книжке, ...ну с кем вы, ...понимаете, ...ну, как бы герой спал, то есть герой солянки вашей?
      - Насчет продолжения - вряд ли. Грамоту, разве что, еще могу подправить. А насчет девушек... - о-го-го! - и не только девушек! Всех не сосчитать. Но речь вовсе не про постель. Кошки - тоже украшения, заметьте! А цветочки-кактусики не имею в виду совсем. Подправлю что надо. Прямо сегодня.
      - Как это?
      
      ***
      
      В правдивых черных очках писателя, которые и нацеплены-то были только что и вроде совсем без надобности, сверкнул молодой пламень. Похотливая искра, то ли из трубки, то ли из глаз, упала и прожгла дырку сначала в передничке, потом в блузке собеседницы. Заметили вовремя.
      - Ой, я, кажется, горю! - вскрикнула девушка.
      Писатель вскочил и принялся помогать в тушении пожара.
      - Как в тот раз.
      Вспомнил он аналогичный случай с шевелюрой своей начальницы в молодости, когда с третьего этажа свалился отстреленный и незатушенный бычок и запутался в ее только что завитых в парикмахерской кудрях: "Хорошо, что не на волосы... Волосы могут вспыхнуть, особенно если они спрыснуты лаком. Таким как у Вас. Вкусным то есть".
      Писатель склонился к голове голубоглазой наподобие старика Зюскинда в костюме Жана-Батиста Гренуя и понюхал.
      - Обалдеть! - Но не убил голубоглазую. - Картинка! - И накренил стул, вывалив содержимое. - Красота!
      Картина случилась даже не Репина. Не придумали еще такой картины. Разве что древние китайские репины смогли бы изобразить подобное. Но у них - китайчанки - со спутанными ногами для уменьшения стопы, жирноволосые нижние губки для контраста к общей нежной гамме. А здесь был французский передник, - как одноразовая фата на лице такой же одноразовой невесты, тонко согнутый стан и, - о, нелепость! - русские напедикюренные ногти под потолком, книги, диски, флэшки, зарядки, ножницы, очки, флакончик духов, забытая кем-то мотоциклетная перчатка, хвост лисы для развеселения сноуборда, разбавитель "Сонет" 120 ml, клейкая лента высшего качества "Альянс", наушники, смартфон и роверпод "Aspire" в качестве предметов обстановки, любовного фончика, исторической подкладки.
      Весь этот причинно-следственный мусор, подсказка для педантичного библиографа и сумасшедшего литературоведа сброшен на пол, намекая на художественный детектив для лупы и фотоаппарата с оркестром, эффектную синематографическую борьбу в мусорном баке с трюками, отсутствием боковой стенки и прочими тонкостями приемов, прописанных для ограниченного пространства любви.
      
      ***
      
      - По рисунку губ женщины можно определить, как устроено внизу, - игриво утверждала одна потенциальная любовница писателя, намекая на красивое и жаждущее обследования собственное тонкое, классическое, фотогеничное губополовое устройство.
      - Интересно, интересно, - отвечал тогда еще даже не писатель. Но на освидетельствование предложенной конструкции времени как всегда не было: то рулетка в руке, то картинка, сделанная вручную, то почесывание затылка, когда все придуманное ноу-хау на солнце вдруг начинало скрючиваться, а плиты пола производить из этого волшебно дешевого материала невыносимый запах фенола.
      - Дела, дела... - скалил зубы новый Капитализм, едва народившись. Пора воровать, убивать, копить, отнимать.
      А он тогда занимался интерьерами. Это было поэзией и почти безопасным приключением. Путешествием в неизведанное, обычно неоплачиваемое, нерискованное, поэтическое, пропорциональное, многоцветное. И ко всему он был женат. И по этим причинам принципиально не изменял.
      
      ***
      
      - Значит, согласовываете мое предисловие? - спросила блондинка.
      - Как же тебя зовут? - в то же самое время вспоминал писатель, глядя в каменную мостовую. Нет, то был линолеум с рисунком булыжника, когда все быстренько запузырило, подняло крышку, и так же шустро иссяк и выпростался в чужое пространство внутренний пар.
      - То есть наше предисловие? Ну, дополнения? - доставала блондинка.
      - Годится! Супер. - Разгоряченный старичок Туземский жаждал теперь расслабиться и, как не единожды бывало в одиночестве, подпустить для смака извращенности слабого ветерка, но он постеснялся присутствия молодой дамы. - А вы не подскажете, радость моя, в каком стиле у меня тут было все написано?
      - А вы не обидитесь?
      - Надеюсь, нет.
      - Это по-пелевенски стёбно, круто, альтернативно, по-сорокински фигурально, клёво, конгениально, глобально, скабрезно, остроумно, по паланиковски реалистично и грязно, по анфисочеховски сексуально, по-прочерусски туалетно, по-американски фантастично, по-кафкиански подтекстно. И ближе всего к обыкновенному постмодернизму. Видели "Обыкновенный фашизм"?
      - Я-то видел, а как тебе удалось?
      - Я не видела, потому и спросила. Короче, если все объединить и синтезировать смысл, то получится "клизмореализм"! Тут отдает и болезнью и лекарством от нее. Два в одном.
      - Ого! Первый раз слышу. Но здорово! Стёб плюс постмодернизм равно клизмореализму? Это и есть суть моего направления?
      - Это и есть!
      - И я тут первый?
      - Вполне возможно. Я этот термин только что озвучила в народе. То есть перед вами. А приснилось этой ночью. Думаю, что термин приживется.
      - Вы гениальная девочка, особенно в обращении с нашими измами-клизмами. Извините. Как вас после всего этого перевеличать?
       (Это хитрость, чтобы вспомнить имя.)
      - Хи-хи-хи. После всего этого зовите меня Аннушкой или Анютой на выбор. Только клизмы тут не причем. Вы мне просто по-человечески любопытны. И познавательски тоже. Чертовски клево! Книжка Ваша не врет.
      Вспомнил, еклмн! Да, до того она была просто Аней.
      - Выспренно как-то. И повторами пахнет: Толстой, Пелевин... Уличная тут одна полуангличанка есть... - задумчиво высказался Кирьян Егорович. И ходит, и ходит кругами. Лицо принцессы с Темзы, а изъясняется как настоящая старосветская помещица. Присвоила иноземный акцент, поит молокососов шампанским, водит их за собой как тексучка, однако с мужиками не спит, а виршит короткие и загадочные четверостишья об однополой любви. Обидно за державу.
      Анна явно обиделась и на полуангличанку, и на текучую сучку - принцессу, и на повторы, и подумала даже не приходить на объявленное техническое свидание. Все вопросы, пожалуй, были уже успешно решены, юбка одернута, штаны...
      - У Вас ширинка не застегнута.
      Вздрогнули. - Опа. Пардон!
      И, кстати, у голубоглазой между пудрами в ящике туалетного стола лежали билет и виза в Англию. Оттого стало обидней вдвойне. Вплоть до отлупа.
      - У Чена Джу тоже была Анна, правда мельком, и ничего, - невпопад добавил 1/2Туземский. Зрачки псевдописателя расширились как в "Этом миндальном запахе". Еще там было про атропин и ужас.
      - Интересно, а не пробовал ли кто-нибудь написать, используя только одни штампы и плагиат? Это бы было верхом эквилибристики на манер... Название плагиатской маневры Туземский от старости напрочь забыл: "Верлибр? Нет, однако, это из стихоплетства. Тролль-Выхухоль - откуда этот мусор? Кобеляж - выкобеляж? Пен-тос, Пет-рос, Фин-дус, Нурд-квист, Свин-тус? Таун-Хаос! Во! Хаос в доме!"
      - Верлибр я знаю. Это точно не к Вам. У Вас есть слог и неплохая текучесть. Отдает классической музыкой, но диссонансы мешают.
      - Это про ненорматив?
      - Ну да, и это тоже, если позволите так сказать. И длинноты присутствуют. Можно было бы вырезать без ущерба. Берешь ножницы, липкую ленту, или делитом чаще пользуйтесь.
      - Делитом? Это что? Кнопка, которая удаляет?
      - Конечно. Вот, к примеру, зачем читателю знать какого цвета у Вас трусы? Как Вы умываетесь, извините, и писаете в снег в подробностях...
      - О-о! Нет, нет и нет! Это святое. Концепция. На трусах и майках отметина времени. Гербы и флаги СССР - это же говорит о чем-то? Сугроб с замерзшими каплями - это о погоде и наплевательских замашках. Цвет струи это характер и предпочтения. У тебя же, извини, трусики тоже со смыслом подобраны... Сервировка тоже имеет значение и цена колбасы тоже. По цене и сорту колбасы можно определить правителя и одним махом-убивахом дух эпохи. Это сокращает... Вот, например...
      - Про трусики не будем, - Аннушка смеется, - сейчас на мне их нет.
      Намек понят.
      - Ну, так вот, я и говорю, что нижняя одежда или ее отсутствие говорит о многом. Трусов нет - примета нашего долбаного времени, равняющего его с известными сексопато... Секс, белье и романтика... Собственно и ладно на этом. И спасибо за мягкость формулировок. Если не врете, извиняюсь. Но я - гиперреалист. Во время писания, извини, тоже какие-то мысли приходят. Возвышенные и всякие. Когда Ленин в лесу у кустика стоял и случайно наделся яйцами на колючки шиповника, то... он, может, тогда-то массовый террор и придумал. А глупые историки говорят, что террор появился от политической нужды.
      - А Вы стояли за кустом и догадались, да?
      Ерничают там что ли?
      - Может и стоял. Я это живо себе представляю. Глаза прикрываю, а там готовое кино! А если кто-то ругается матом, и этого не выкинешь без искажения духа, то я и не выкидываю...
      - Писатель может выкинуть, если даже герой так говорит. Это же художественная литература, а не...
      - Я не настоящий писатель, а, тем более, - не приукрашатель. Я пишу как есть и не приноравливаюсь к читателю. Меня гонорар не интересует. Я же говорил. Как чукча пою. Сочинительство, кстати, это как составные фигуры в 3D-MAXе, - озвучил свою древнюю идею Туземский, - объединяешь случайные сплайны, сверху кладешь обволакивающую форму, а она должна быть обязательно больше... Автоматически закрываются бреши и сглаживается результат. Результат непредсказуем. Недостатки технологии. Это эскиз, вообще-то, а не фотосъемка. И не фотошоп. Я не дизайнер, не рабочая лошадка, не станок, который строгает чертежи, а архитектор идеи. Такая, может быть, есть специальность. Идея может быть грубо поданной, но понятной. Слез и соплей не выношу. А там время рассудит. Возьмите Миллера хотя бы. Помните же, как у него складывалось: сексус, лексус, плексус.
      - Длинно. - Анна перебила псевдописателя. Ей надо к утру закончить предисловие. - Это любопытно, но я не знакома с Вашим Миллером. Только понаслышке. И c 3D-MAXом не знакома. Знакома только с Wordом. А что, с помощью Вашего Макса можно изобретать складный текст?
      - Сочинять можно по нескольким принципам. И с Максом можно и с Корелом и с Вордичком тоже. Но я не впрямую говорю, а то Макс еще приметесь изучать. У каждого автора свой метод, у каждого есть свой любимый писательский таракан. Можно сочинять, глядя в любой словарь: тыкаешь, не глядя в текст - выпадают несколько слов. Потом связываешь их между собой. Обычная интеллектуальная студенческая игра. Иной студент литфака на пять случайных слов мгновенно накатает стих, причем в устную. И причем с большим смыслом, и с размером на заказ. Я такое в жизни наблюдал.
      - Расскажите.
      - Дело было в сквере под часовней, с пивком и гитарками. Может не у каждого школяра такое умение, но я был удивлен чрезвычайно. Можно сказать, поражен и "обзавидован" на месте. Может мальчик был гениальным, может, их там этому всех учат. Не в курсе? Вы же с литфака? Или философию изучали?
      - Это как бисер перебирать, - уклончиво сказала Анна, - или как четки. А сюжет, а план, разве не нужны? А талант куда девать? Если он есть?
      - У меня с планом совсем другие ассосиации. По классическим принципам нужны, по вашим современным меркам - необязательны. Главное, - тут вы правы, Аннушка, - должен быть талант, да только где его взять - накатом разве что, тренировками... - и никаких обязательств ни перед кем. А еще главнее - итог. По нему судят, а не по черновикам, и не по процессу. Есть искры, огонь, а есть тугодумы; а результат и там, и там, может быть хорошим. Еще можно писать с начала, а можно из середины, и углублять вовнутрь, расширять вбок, не вписывающиеся мысли превращать в отдельные рассказики, эссе. И прессовать при необходимости. Искусство, едрен корешок, лепка и совершенствование формы словами. "Едреный", надеюсь, не есть мат? Ядреные орешки ведь Вам не претят? А "корень"? А "член", а "часть" - это же не только намек на элемент тела? Значений одного слова - множество. А у русских подтекст особенно ценится. Иностранцам этого не постичь никогда. У них язык механистический. Китай не имею в виду, там вообще ни хрена не понять. Мою книжку ...то есть текст, если точнее, никогда не перевести. Тут дух и такой подтекст, который поймет только русский человек. Земфиру, надеюсь...
      - Фу, как неромантично. Я про ваш процесс. А Земфиру опустим. А орешки и корень - это еще терпимо.
      - Ну, извините!
      - И надолго затянется...
      - Так и есть, я не тороплюсь.
      - Никогда не закончите. И не заканчивайте. В этом тайна.
      - Всяко может случиться, - обезопасил себя скромный графоман, - зато есть стимул улучшать. А доведется, - то и закруглить, и придать больший смысл.
      - А пока импрессионизмом обходитесь?
      - Замечательный термин! Ты просто умничка. На посошок?
      - Вы про что?
      - Догадайся с одного раза.
      - Вы про... надеюсь не про...
      - Ну, да. Не про минет.
      - Я стесняюсь за то, что было. Непроизвольно как-то вышло.
      - Вполне естественно. Мне понравилось. Так и как-бы... приключение, однако, извините. Ты же... Вы все забудете, Аннушка, а я и не настаиваю на держание в памяти.
      - Вы меня уж простите. У меня дела.
      Анна намекает на расставание. У нее скривилась верхняя губа.
      - Предисловие подождет. Кстати, мы договаривались "на ты".
      - У меня задание редактора... - Это последняя отговорка. Колотится сердце и гонит кровь в обратную сторону от работы.
      Силы восстановлены. Мышцы опять готовы к формотворчеству тел.
      - Я помогу.
      
      ***
      
      Писатель помог. Под утро подмогнул еще раз. Курнул. И пособил сварить кофе Анне, носящейся по комнате в неглиже и ежеминутно поглядывающей на часы в мобильнике.
      Ехали на такси. Колени Кирьяна были отжаты вбок сильно выдвинутым шоферским сиденьем.
      Кепка Анны надвинута на самый нос: " Не смотри... те на меня. У меня лицо помятое".
      - Расправится. Но я тебе не завидую. Отрабатывай свою службу. А я вечером позвоню. Спрошу что-нибудь.
      Не позвонил. Не спросил. Не до того было. Потому как встретилась ему розовощеко-натянутая, симпатичная в основании перечница и заняла его несколько вечеров, запланированных на искоренение запятых.
      
      ***
      
      На стол редактора легла рукопись предисловия. Красные глаза опущены книзу, но редактору это пофигу. Он привык к ночным корпениям сам.
      - Молодец. Умничка.
      "Умничку" Анна за минувшую ночь слышала неоднократно. - Что это у них мужиков - главная похвала, что-ли?
      - У меня, пожалуй, даже замечаний нет. Вам писать надо, девушка. Серьезные вещи писать. Не пробовали? У Вас тут неплохо получилось. Очень неплохо. Вы будто вжились в роман. От корки прочитали?
      Анна пожала плечами.
      - Ну. Да. До корки. У меня двойственное впечатление об этом.
      - У меня тоже. Но Вы молодец. Не затронули никого. Не гапонили. Будто по краю пропасти прошлись. Интересно, право дело.
      - Спасибо. - Анне очень стыдно. Она только поправила пару запятых. - А когда я могу получить гонорар?
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      2.1.4
      ТЫСЯЧА И ОДИН ГРАФОМАН
      
      Богородицу согнали со престола никонияня-еретики, воры,блядины дети... "Протопоп Аввакум.Толкование XLIV-го псалма"
      
      
      "Ленивый графоман" - этого термина нет в "Классификации графоманов" от Гоблина Михи. Мать его... А ленивые графоманы наперекор Михе существуют реально.
      Видимо, это очень редкий подвид графоманства, когда непреодолимая тяга к писательству существует, но графоману приятно думать, что он всегда сможет, если захочет, и при этом постоянно оттягивает сладкий миг начала проявления своего писательского мастерства.
      Тем паче, ему очень стыдно за такие проявления слабоволия, когда в начале своего очередного опуса он пишет заветное слово "роман" или "повесть", а после набросанных первых двух-четырех страниц ему вдруг становится невыносимо скучно. И вот он идет в ближайший пивбар, где есть пиво, и пристраивается в остроконечном углу длинной стойки. Потом, чуть заправившись в одиночестве, он кивает своей неразумной головой, - а какого хрена именно в эту забегаловку поперся - тут самая алкашня.
      Он кивает своему недавнему новому знакомому Суворину - вечно пьяному и злому хирургу, давно пропившему свою профессию, и больше известному в миру не как хирург, - тут одно только выпячивание, - а известен он как самый непутевый сын своих знаменитых родителей, совершающих подвиги совершенно в другой плоскости. Интересно, сколько он вырезал нужной плоти из тел пациентов? А не он ли уменьшил Заборову желудок ровно на три четверти для заполнения своего диплома опытной частью? Не он?
      Для уточнения пришлось позвонить Заборову.
      Заборов с первых же слов вопроса взвился, рассвирипел. Это его любимая отдушина для выпуска злого пара. Нет, не тот... Желудок Заборову отрезал сволочь-одноклассник. А можно было обойтись лечением травками.
      Кроме того, Суворин - зубоскал, грубиян и матершинник, вечно недовольный чем-то. Может женой, может нехваткой средств на выпивон. Он классически думает только об одном: кто он и зачем он. Быть или не быть -для него слишком выспренно и непонятно. Посылает обычно недалеко: к псу под хвост. Другие эпитеты ему не интересны. Коньяк ему не всегда по плечу. А белый квас его не достоен. Просто капусты пожевать перед работой даже мысли нет. Словом, - нетворческий человек. Выел себя насквозь, а нового заполнения не придумал. Причин для недовольства у него всегда больше, чем надо. Дипломированная свинья находит себе лучшую грязь.
      Наш графоман, наученный сомнительным счастьем общения с хирургом, быстренько прикончил бокал и только принялся рубить канаты, чтобы слинять на более предсказуемую территорию, как на горизонте появился другой шапошный человек.
      Это преподаватель ВТУЗа, приятный во всех отношениях: умен, мил, любезен, доброжелателен, порядочен. У него две или даже три собачонки на веревочке, разбегающиеся веером, гавкающие на сто восемьдесят градусов. Их щенята непродаваемы по причине отсутствия доказательных родословных бумаг и непредусмотренного в генеалогии траханья с тапочками и мимолетными кобелями. (В то время, как хозяин пьет, они - привязанные к крыльцу пивнушки - время зря не теряют).
      До недавней поры у него на воспитании числилось две дочери. Мать их ушла, не согласовав уход с мужем, в иной мир.
      Хорош он во всем, кроме одного: он большой любитель поболтать. И не просто поболтать, а поболтать долго, до тройного пересола с сахаром, нехудожественно, невкусно, и, пожалуй, ни о чем. Так себе: о житье - бытье, о трудном одиночестве, о немудреном хозяйстве, в котором дочери ему уже не помогают. Позже подросли и разлетелись по чужим гнездам. Не пишут и не звонят. Все сильнее достают собачки, количество их с каждым годом растет, а потопить их в туалете, или сдать в приют вроде бы и как бы нехорошо.
      Графоман, пожалуй, выпил бы с положительным преподавателем, но он принес его в жертву: боязнь хирурга превыше всех остальных болячек. Он здоровается, отводя нечестные глаза, которые его всегда выдают, и тут же прощается, сославшись на неотложное. Он трусливо перекочевывает от большого греха в другое - едва грешное место.
      У большого греха есть удивительное свойство. Этот грех сначала затягивает, потом матюгается хуже сапожника, потом рычит и норовит дать в морду. Потом посылает на разбой. Потом вместе с ним отсиживаешься за решеткой. Раз только клюнув, и раз только дружески чокнувшись, от него уже не отвяжешься.
      Маленький грех - другое дело: он зудит как комар, зато его можно запросто прихлопнуть.
      
      ***
      
      Прибрежная.
      Эта улочка, кроме уюта и освежающего ветра с реки, известна плотностью досужих зевак с зеленоватыми, белыми и синими жестяными банками: троечками, семерочками, девяточками в руках. Пиво той же марки в другом месте - это уже совсем другое пиво. И Прибрежная набережная, - автор тут ругнулся за мелькнувший тавт, - в Угадайгороде это отдельная песня, специфичная как Невский проспект в щегольском городе Питере, но гораздо тоньше и глубже; или как Тверская-Горькая в другой столице. Но эта уже громче и, пожалуй, похабней некоторого воровского шансона. Может, зря так про Тверскую, но сейчас не об этом.
      Тверская смолчит: и не такие заслуженные прозвища ей давали.
      По Прибрежной толпами бродят сомнамбулы женского пола. У этих лиц нет ни определенного занятия, ни денег. Это - не то, чтобы знающие "что почем" женщины легкого поведения, а весьма просвещенный сорт больных, горячих разновозрастных девиц, готовых просто развлечься, при этом особенно не ломаясь. Потому они наудачу гуляя, уже ждут кого-то, может вон того молодого человека, что со свертком в руках, а может и вот этого пожилого дядю, бегущего по асфальту и размахивающего руками, неровно, словно донкихотская мельница в бурю. Девицам не важно, что он бежит, - на бегу клеиться неудобно, - он может остановиться, если захочет. Старый он, молодой, - переживем. Главное, чтобы с $олларами: кто первый подойдет и прилюдно, но ненавязчиво, звонко, но не привлекая внимания других, тряхнет мошной и иными своими доблестями - того и добыча.
      А его задача заранее известная и заочно согласованная всеми девицами. Надо только правильно подойти, не перемудрить, как в затянутой товарищем Зенитом, г-жой Динамой и г-ном Спартаком футбольной атаке, не испугать, затеять шутливый разговор - тем и зацепить, потом увести, уложить, разбудить утром и распрощаться навсегда, не оставляя номера телефона, забыв имя и возраст, словом, забыв навсегда как страшное виденье, как гений мерзкой красоты. Подходит кто-то.
      - Здравствуйте, а я граф Пушкин! Это вообще-то моя фраза, - говорит он во времени "удаленным" способом.
      - Не доказано. Это, кстати, перефразировка. По нашим законам права книгоиздания сохраняются только на пятьдесят лет.
      
      ***
      
      И все бы было хорошо, кабы не годы графомана, повисшие на его шее как порожденный генной инженерией, временно замороженный и только недавно вылупившийся горб.
      Вот Другой. Но он совсем не из другого мира, как какому-то современному кинолюбу, может быть, захотелось. Он даже не инакомыслящий, он наш, он в потертом и застиранном до дыр трико, он отштампован как другие молчаливые кильки, он прекрасно помещается в такой же стандартной жестянке, он - типовой персонаж нашего времени.
      Он скользит, как и ему подобные, старческой трусцой, даже не поворачивая головы в сторону парка развлечений. Он геройски добегает почти-что до береговой опоры моста, притормаживая дыхание при встречном и обгоняемом молодняке. На финише он делает лирическую передышку, там с интересом поглядывает вдаль. Взгляд скользит поверх холодной реки.
      "Вдалеке вековые сосны режут своими зазубренными ножами закоченевшую небесную брынзу". "Белка и Стрелка составили с космическим скафандром Гагарина небывалый натюрморт". Так может сказать или подумать только писатель. И мы угадали.
      Угаданный Писатель мчит назад. Что ему там надо было - у этого парка и у этого моста? Бежал бы себе в третью сторону, там тоже есть мост, правда меньших размеров, там нет такого пышного парка; там меньше гуляющего и вкушающего глянцевой праздности народу.
      Он думает и бежит. Это одна из великолепных возможностей писателей: всегда совершать минимум по два дела.
      Народ увидит его напрягшиеся силой грудь и ноги, и обязательно скажет вслед типа: "Смотри, Дашка, Машка, Масенькая Щелочка, Жулька, Олька, Гунька, Мунька. Смотри: такой седобородый, а такой крепкий дедок. Глянь, какие у него икрища жилистые! Будто всю жизнь на шахте оттрубил. А если подумать какой у него член. ...Подумали? Жилы, вены, кочевряжистость несусветная, вместо розовости конца - черный вековой загар".
      - Ой, мне уже страшно! - воскликнула Маленькая Щелочка, но подумала совсем противоположное.
      Остальным девицам устная модель члена открыто понравилась. Даже повлажнело на улице. И перестало пахнуть чабрецом.
      Кроме жилистых ног описатель заречных сосен, думающий и бегущий вдоль великой реки Вонь, имеет соответствующие образу жизни последних холостых лет дряблые и рябые мужские сиськи, обросшие седыми волосьями, которые мерзко завившимися клочками торчат из белой когда-то майки. Спортом он решил заняться только сегодня, увидев из окна другого бегуна. Тому - под восемьдесят - помирать пора. Но он - в отличие от первого - не просто графоман, а еще в дополнение - обычный уличный и зашторный эксгибиционист на то время, пока не будет сооружен мосток на пляжный остров.
      На плывущем по реке острове расположен ивовый рай для эксгибиционистов. И для немощных писателей-графоманов тоже. Есть уединенный и длинный мыс, уходящий при обмелении далеко на восток, на котором можно постоять без стеснения, оборотясь к острову целомудренно незагоревшим задом и, подставив взору рыб, далекому берегу и свежему ветру совсем другой, забавный, древний и косматый натюрлайф , свесившийся через скрутку алых трусов с декоративно-политическим ретроспективным узором в виде серпов, молотов и комбинацией букв "С" и "Р". Натюрлайф способен взволновать брызгами вяло текущую речную водичку. В утекающей пене, при умелой гиперболизации ее, легко угадать новые сюжеты Балтийского моря. Легко прочесть и освежить венецианские впечатления. Себя запросто представить мальчиком Писом, взрослым пис-писом, Казановой, Стариком и Морем, русалкой, датским принцом, Посейдоном и Буревестником, вместе и порознь. И думает он: как бы все это многообразие прообразов уложить в постель и совершить с ними развратное действие романописания.
      Словом, все, что бы не совершал писатель, укладывается в памятную плюшкинскую копилку. Ни одного движения, ни одной капли с тела у писателей не пропадает зря. Потому у писателей богатый внутренний мир, чего не скажешь о их внешнем виде и состоянии интерьера.
      Рыгнув с утра перегаром, потерев куцей щеткой фасадную сторону зубов, нервно отбросив полсигареты в сторону, и, навсегда решив начать новую жизнь, полную азарта и праведности в новом, придуманном им для себя самого мире, бежит живой мертвец с закрытым пока, - слава господу, - ящиком Пандоры в мозгах, бежит вдоль и по границе парка, как лучший друг Фернанделя.
      Словно только что выбрался он из скучной могилы, решив удивить и обрадовать своим кудесным появлением весь активный, шпарящий куда-то подальше от работы честной люд.
      
      ***
      
      - Черт, черт, черт! Да это просто другая конфигурация коварств, - думает Первый ленивый графоман, раскусивший Второго, как один пьяный с легкостью вычисляет другого. Одна волна, одна частота. Эффект называется резонансом. Форма одежды другая, походка чуть изменена, а помыслы все те же.
      Старые и молодые графоманы - все одной паршивости; в жизни они не отличаются своеобычностью и мечтают о славе, не прилагая к этому усилий и не имея усидчивости наседки, делая нужное, не отвлекаясь по мелочам, не выискивая корпускул гениальности и ничего не шлифуя. Пустоту шлифовать трудно. Это настоящий, классически ленивый графоман. Трудно сочетаются эти определения! Но такое существует, и нередко.
      Они напрочь лишены таланта. Они это подозревают, почти угадывая, почти наверняка знают это. Так же уверенно, как про регулярную смену дня и ночи. Но, насилуя себя колючей правдой, они продолжают надеяться на что-то, будто когда-то при приближении Утра неожиданно перехватывает эстафетную палочку и продолжает свой неустанный марафон заблудившаяся на этапе Ночь.
      Они уповают на уникальный личный случай, на удачу, и на прозрение глупого и недальнозоркого читающего человечества.
      
      ***
      
      Первые графоманы не любят Вторых, Вторые - Первых.
      Третий... О, еще есть и третий! Сколько же их по счету в городе Угадае? А сколько их в стране? Пятьдесят тысяч начинающих, двадцать твердолобых и тринадцать сумасшедших? Пусть будет так. Сделайте поправку на столицу и поделите цифру пропорционально численности вашего городка.
      ...Этому повезло меньше: он озабоченный бывший москвич, не съевший ни одной армейской собаки, скатившийся ровно наоборот: из центра в периферию. И он тоже не вышел по возрасту, - он предпожилых лет, но на него еще поглядывает женская публика: потому что он есть крупный человечий самец. Прическа - кудряво затейливой рощицей, очаровательная редколесная опушка на затылке и всего две-три поникших белых березки. Великолепен нижний огород: там опять огромная картофельная грядка, посреди грядки памятником возвышается неуместная для данного салата палка сервелата. На твердый сервелат клюют молодые самочки, они вьются вокруг него, как язычницы вокруг вкусного жертвенного барана на вертеле. Эти варварки и есть его паства. Порядочные, напудренные и даже весьма милые мамаши, с прекрасной выкладкой на витрине своего фасада, но приукрашенные облипшими детьми, его не интересуют. Его любовь давно изведана, последняя захирела, самое понятие забыто и вспоминается некстати, и лишь изредка. Абстрактная святость женщины, кроме ее непорочно красивых ягодиц, находится теперь в дворовой урне.
      Статистика подтверждает ужасную догадку: наши любимые изменяют нам чаще. Только предают они нас в полной уверенности, что любят нас даже в минуты измены. Им для измены даже не надо прилагать усилий. Надо только сказать "да" и понеслось. Остальное доделает партнер.
      Утешает нас то, что они хитрее маскируют следы, что не спят с другими в наших общих постелях и что они не принесут с собой в дом ни чужого волоса, ни триппера. И правильно прикроют унитаз. Это нас не радует окончательно, но не пойман - не вор.
      Очередной и последний, - надейтесь, - графоман - мерзкое получеловечье - полуобезьянье создание, растаявшая кучка мороженого, слипшаяся с бумагой, с буковками на ней, и превратившаяся в несъедобную кашу; и он высматривает такое место: где есть пиво и слегка выпившие девки - такие же тронутые умом молодые горилльши, сбежавшие из-за решетки зоопарка. В Москве человечий зоопарк и, соответственно, выбор больше. В Угадае, соответственно, - меньше. Девушки, девчонки, даже девицы - эти термины, по его мнению, для этого растленного сословия не годятся. Одни предназначены быть положительными малолетками; другие, те, что девчонки, способны только на пустопорожние разговоры без естественного продолжения; третьи отдают квасными русскими патриотками, красавицами, и с первым встречным не знакомятся. На скрытое в сумке "Деласи" с тремя пластиковыми стаканчиками про запас они не клюют. Закидывают ноги еще глубже в скамейку. Сдвигают колени, будто в ветре променада бушует проказа сифилиса.
      - Мы же уже сказали: "Отойдите. Вы про нас не так подумали".
      - А вы про меня не так подумали. Я про вас в книге не напишу.
      Пригрозил. Написал. Но сначала сходил, переоделся в импозантное. Пока то, да сё: коленки с ногами исчезли.
      А вот еще бредут прожженные девахи... понурые девушки, опытные женщины? Уж не про писательниц ли пойдет речь?
      Ой, ли! Это полупадшие и всеми заброшенные существа - залежалые, фальшивого производства баночные икринки в несметных рядах себе подобных. Это надкусанные и пожеванные бананы, облизанные и выкинутые кусочки соли, ошибочно принятые за сахар. Это тухлые кабачки, элементарные баклажаны, засохший сыр с советскими дырками в массе, через которые уже давно слиняла душа. Но для писателей-графоманов это самое то. Кроме грязи и букета слегка подлеченных зараз таких брать и описывать проще: - они не хотят знать, что такое прелюдия, - писатель тоже не хочет этого знать; они не знают, что такое прекрасные обороты речи и запутаются в фабулах, их не кормили сантиментами: "Это что, маленькие французские конфеты такие?"
      Но, брать девок этого подкласса, - это, господа-товарищи, умники-писатели, выборщики темы, - это тоже надо уметь. Надо набраться откуда-то смелости, надергать из народного лексикона дерзких, цепляющих слов на грани презрения и брызжущей страсти. И все тут же получится. Девки любят нахальных, сильных, в меру остроумных, употребляющих жаргон и исповедующих законы их как будто бы совсем непритязательного мира.
      Запомнив грязный вкус подъюбок, их надо выгнать утром, иначе присосутся надолго, уверовав в очередную, может последнюю чистую любовь, - видно, графоман в порывах страсти излишне насочинял правдоподобных комплиментов и много поющих струн завернул на ржавые колки ее сердца. Сослаться надо на свой недописанный роман, в котором не хватает всего-то трех глав, на срочный ремонт квартиры и на отключку к вечеру горячей воды. Отсутствие вечерней воды делает свое дело. На недописанный роман девкам наплевать. Их бабье дело важнее. Надо бы перед уходом наверстать еще по разу. Наверстывание начинается в прихожей, заканчивается в неубранной постели, потом возобновляется снова, переходит на кухню, придвигается к подоконнику. Гонки жеребей! Неутомимый лошадиный гон! Скачки на мокрой кобылице по дикой степи! Это сюжет?
      Блин, это тоже сюжет, и девки - тоже яркосюжетные с первого вида. Только немного надоело. Попахивает Ямой. А Яма - не лучший роман для продажи, хоть и познавателен. Современные Ямы - круче той.
      Но неплохо бы разобраться в причинах скатывания в Наши Ямы. В этом все дело. Телодвижения в сексообмене со времен Адама и Евы одинаковы. В постелях писателю надо улавливать дух причины и последствий, надо говорить каждым тычком вглубь, а не гонять впустую злобного господина туда-сюда, по молчаливым, скользким, пахнущим бесконечностью, рождением нового и прекрасного, и одновременно Концом Чистого Света, пещерам.
      
      ***
      
      На самом деле роман только-только начат, и желание закончить его, во что бы то ни стало, умерло тотчас же в момент рождения. Девушка тоже имеет шанс быть вставленной в роман, но для этого чем-то надо удивить графомана. Эта не удивила ничем, кроме необузданной сексуальности, отсутствия в сумочке презервативов и простоты нрава; и потому она не прославилась в веках. Таких много. Писатель, сделав скидку, так и быть, мог бы уделить ей четверть главы. Но говорить с ней не о чем. А хороший писатель любит поговорить во время секса, по банному покрыться пузырями и обменяться влагой с другим телом, хлебнуть пивка, еще поболтать о жизни, а потом переложить сокращенный результат диалога и секса, приврав с благородной целью, на бумагу. Творчество - оно для настоящего художника, орудующего в любой области, пусть даже и в борозде, талантливо, - как бы всегда и во всем.
      Кто первый это сказал?
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      2.1.5
      ПИСАТЕЛИ - РЫБАКИ
      
      Изнова продолжаем начатое как-то прежде по-земному наипростецкое следствие о писателях - рыбаках и их женах.
      ...Вам и мне после всех раскрытых женками ваших грехов также нечем крыть, так как вы и я оказались совершеннейшими простаками и не удосужились даже сохранять начальственных справок и письменных приказов. А обстоятельства успешно проведенных совещательных рыбалок с именами участников, которые могли бы подтвердить Вашу давнюю невиновность и святость, гневно стуча по алтарю с лежачей рядом пыльною библейской книгою, вы и я не запомнили.
      
      Молитва древнего литератора, страдальца и антиугодника:
      
      "...Потом научил ее дальше дьявол: пришед во церковь, била он меня и тебя одинаково больно с детьми моими и всеми родственниками, и все блЪдье римское немецких кравей тож вращалося там, и волочили оне меня за ноги по земле, а ты остался мертвым, потому что слабже был. Все они в черных рязах, другие с гадными свастиками, пукающе многакрат пищалками и с трезубцами. Одни молча меж себя, другие грызли руки мои яки текливые суки, те, кто с свастикой и горшками на башках тыкали вилкой в нос как в пелимень, а я молитву говорил в то время, и спрашивают они мя: деньги где спрятал, а я молча терплю, и говорят они тогда зело, просыпайся пес преблудолюбный, пора тебе на работу шлепать. Готова яишница яз твоих отвислох шаров. Откушайте, будьте так добры. Ты глянул под одиялы, и, о, хвала господу нашему, а мудохница-то на месте, только покрылась она предатливым потом а выросла на ней с того волшебного пота шерсть обезьяны горилы, бо отыскать в ней лиющий корень будет трудно, когда на двор пойти надобно встатни.
      Чюдеса! Давеча был блядин сын, а топерва внова батюшко кормилец! Во как! Стало быть, востра еще моя шелепуга, раз жив пока, пригодица, чай, когда надо расшиперить рычагами святаю блудью прорубь нижняго тела. Тут паки горе от радостей, блуда от любови рядом не отличить. Зело надобно крепко молитися богу, да спасет и помилует нас, яко благ он и человеколюбец. Ну, дай, тада, господи, серебрен ключь мне, пусть чясто отворяюца тем ключом редкие дверцы передней лебеди - бабы моей. Пусть кряхчит часто и просит так: ещо ещо, греби глыбже..."
      "Пр. Аввакум, Чен, 1/2Туземский"
      
      ***
      
      
      Литератору иному с набором хороших украшений в речи, доброму клерку с талантом, архитектору - всем холостым последышам Гомера, зоофилиста Платона и мудрого Пифагора - служить искусству гораздо проще: им не требуется отчет, им не надо поминутной стенографии происходящего в бане, из которой следовало бы, что на интимное объединение с блудливыми работницами подсобного производства таксопарка, у них не было ни одной свободной секундочки.
      Им не перед кем метать бисер, им не перед кем иллюстрировать свои чистоплотные замыслы и заботу о физическом здоровье окружающих.
      Ему - писателю незачем перекрашиваться из нагого, но честнейшего гражданина с неопасным березовым веником, в рыбака с удилищем и полным ведром глупых, губастеньких пескаришек, полосато-зеленых, блестящих ершей размером с мизинец, да крохотных ельчиков для тучных жениных гавкающих и мерзко мявкающих домашних скотинок ростиком со скамейку. У него нет благоверной половины от твоего ребра, поэтому для отечественной литературы это большой плюс и много попутной пользы.
      Считающий себя литератором в любой ситуации чувствует себя как на работе. Ему, холостому, порядочному, самому уникальному среди других личностей, интересно заметить и в бане, и на рыбалке нечто этакое, что другому и не привидится: ему важно зацепить кого-то, чтобы вызвать на раздраженный разговор, в котором проявится сущность, глупость или забавный расклад умишка; вычитать затаенный смысл из пьяных, болтающих ерунду рож, запомнить и изобразить все это в таком нелепом виде и в такой идиотической ситуации, чтобы это могло заинтересовать будущего читателя, ищущего бревна-соринища в чужом глазу, как повода для выгодного сравнения с собой любимым.
      Вранье это - твое маркое щернилами ремесло, или добротно пересказанная быль - это мало кого интересует, лишь бы было занятно.
      Но это справедливо только до той поры пока бревно из чужого глаза исподволь или откровенно не перекочует в персональный глаз прилежного читателя.
      
      Количество местных писак в городах-деревнях и, соответственно, в крошечном Угадайгороде, несмотря на некое посмешное обилие точек культуры, и объектов промышленности (пять театров на сто пять заводов) а, главное, учитывая диковинное влечение части образованного населения к субтечению классического псевдографоманЪства достаточно велико.
      Недозревшие перезревшие и изначально червивые плоды подлинного графоманства побывав в творческих лабораториях этих вонючих домописцев диванной вечности, применяющих исключительно тонкие парфюмные ощущения, и сказительниц любовных историй про свою романтическую, пахнущую дурман-травой, проломленную случайно проходившим мимо школы арапом - жеребячьим погонялой нежную издревле пздощель, превращаются в похмельную жижу, стихийно прогоняемую сквозь кишечники самогонных писательских аппаратов в бесплатные и безразмерные приемные емкости самиздатовского интернета.
      Взрываются передутые резиновые перчатки с легкостью обходятся стороной цеха контролеров от синтаксиса матцензоров и грубоватых наемных надсмотрщиков - замадминов и помощников-сексотов литературных сайтов.
      Реже, но достаточно часто, этот самогонный урожай попадает на книжные лотки. Как же это так получается?
      Очень просто. Народное движение графомантства поощряют не читающие данных рукописей разбогатевшие на пустом месте спонсоры - одноклассники реже - друзья-олигархи местного значения, еще реже - владельцы рыночных киосков всяческих национальностей чтящих великую русскую культуру и выкладывающие денежки по принципу:
      Владелец киоска (в сторону): "Ну, ты, осетрина достал!"
      В лицо: "Сколько тебе надо? Всего-то? Ну, держи братан бабки!"
      В сторону закрывающейся двери: "Слава богу, легко еще отделался".
      Чуть позже: "Овощ из четырех букв? Плющ? Нет. Репа? Хрен! Ага! А вдруг это типа Неопушкин?"
      Чаще всего денюжками помогает графоману-скорописцу поздно спохватившаяся и сдавшая в итоге взад-пятки экзотическая любительница сладкой постельной лести.
       - Так-с, - запоздало думает она, - а, какого черта я за свои же деньги ноги раздвигала? Вот, оказывается, - деньги, бабло - это и было главным, что от меня требовалось.
      Армия вольноопределившихся и свободомыслящих писателей вполне сопоставима с количеством населения Угадайгорода, что и дает основание быть узнанными всей населяющей его читающей общественностью. Ну, разве что, кроме обкуренных и интеллигентных прежде наркоманов, а также кроме вечно занятых своим поточным ремеслом продавщиц частей своего тела на самых дальних выселках.
      Буквально через неделю после публикации произведенья и появления его в местных лотках Русьпечати, начинает раскаляться сарафанно-телефонное радио. Тут уж как говорится или пан тебе или звездец. Но, брат, ты сам хотел бури! Получи теперь популярности по полной. Такую ждал?
      Если представители местной общественности узнают в тексте себя, но не понравится окрас, - не миновать беды:
      - А вот здесь дорогой Чен Джу или Туземский, - как там тебя теперь называть, мать перемать, - ты не прав я этого вовсе не говорила, а с этим не спала, а с тобой и не собиралась вовсе. И музей твой "Выхухоля" - полное дерьмо, не соответствует он мировой культурной цивилизации, а в распластанности твоей похож больше на обрубленную по краям коровью лепешку... Засохший навозный бифштекс. Понятно?
      Долгий пык-мык.
      - Дык... ить... Художественная интерпретация... Оно еще требует кой-какой авторской правки... Не койка-кой... Не окончательная модификация... Не претендую на достоверность... Загодя оговорился. Вы разве не заметили в предисловии?
      - Нет.
      - Это и не про тебя, прости... Те. Это про всю Россию. Обобщенно-собирательный художественный образ. Ход, так сказать, индивидуального сложнейшего размышления... Недоразвившийся плод ананаса, ну, помидора, если по-простонародному, по-русски.
      - Ну и что. Плевать на твои ананасы - мне вот муж только что позвонил и назвал сукой блудливой.
      - И мне, и мне! - брызжут слюнью другие. Их мужья наковыряли в недрах интернета книжку Чена Джу, нарушателя, губителя не только угадайской нравственности, но и успокоя всей страны. А в героинях многие нашли сходство со своими женками.
      - Надо же, - размышляет Чен Джу, - какой расхожий женский типаж нарыл! Не ожидал. Прокололся. Теперь придется за всех отвечать.
      - Козлиного ты происхождения тварь, - рычат и блеют зверьми разные третьи лица, ответных дел мастера.
      Графоману только и остается, что, как всем пойманным на месте преступленья, разводить руками в сторону приседать со страхом, выпячивая коленки наружу и молвить эпизодически главное слово тихой надкосмически русской киндзадзы.
      - Ку! - вот это волшебное слово.
      "Ку" в этой ситуации означает: "ну что ж я мог, мало времени было, исправлюсь". И сдается он на милость ловца.
      Весомого аргументария для защиты своего демократического права голоса, или собственных волшебных средств типа спичек от "Ку", чтобы откупиться, и за которые можно купить и напечатать что угодно, в любом приличном издательстве у писателей-графоманов не бывает. И не будет.
      - А я в клозет ходил не в одних трусах, а только в носках - вспоминает спонсор мужского пола апшеронского вида, - и не по траве, и не по тротуарной плитке, а по снегу. И долгов у меня не полмиллиарда как вы изволили обнародовать, а только четыреста пятьдесят семь миллионов. В рублях. А все-то подумали - в долларах. Говорят: долги верни. Десять рублей. Обещал, мол, в понедельник, потом в четверг. А где взять? Мне, кстати, поставщики больше должны. И вообще, это было сказано по секрету, а ты сор из избы... Нехорошо это.
      - Прости дорогой (синонимы: дорогостоящий, бесценный, родной, ненаглядный) спонсор, я просто литературно округлил. И вовсе не тебя имел в виду, а средний бизнес вообще. Кризис, он же как бы у всех!
      - Друган что-то я тебя не понял! Обещал написать другое. Расхорохорился слишком. Страх потерял. Верни-ка, - по дружбе-верь, говорю пока с волшебным пожалуйстом - отдай деньги за твой золотоговенный понос.
      - Неправильно выражаешься.
      - Что, что?
      - Масло масляное, говорю.
      - А я говорю говно и понос. Гов-ни-ще! С большой буквой "Г". Понятно выражаюсь? Понимаешь, где ударение стоит? Не понимаешь? На твоем лбу сейчас встанет след ударения, вот где.
      Про ударение забыто и отвергнуто. Вперед, в бой! "Это моя-то книжка типа говно с поносом? Не ожидал, честно, знаешь, я тут подумал и... Пошел-ка ты сам... На пик-пик-пик. Твои зловонные бабки, деньжонки поганые, пик-пик-пик, завтра отдам. Может быть. Вот только домой съезжу. На автобусе-на. Пик-пик-на".
      И едет уличенный в гиперболе графоман на автобусе до своей хаты. До сих пор едет. Будто его панельный дом с сейфом стоит на краю Антарктиды.
      - Кстати что это за Антарктида? Это материк или континент, пик-пик или просто много льда, где даже глупые пингвины не живут, а только мерзлолюбивые каракатицы?
      Констатируя последствия преданного на народное обозрение графоманского труда автор отмечает следующее достигнутые результаты:
      
      А морда почем зря побита;
      БлядЪ! Чувство родины потоптано;
      Вау! Настроение ниже полшестого.
      Г.Д.Е.Ё.Ж.З пропускаем И,икраткое, к,л,м,Ннаконец, самое досадное: работающая на АБВГДЕЁЖЗаводе и подрабатывающая на профсоюзно-картофельных полях супруга, три года безуспешно ждущая от пока еще нехолостого мужа обещанного вознаграждения, преждевременно (могла бы еще подождать) набирает полные щеки воды и не выпускает ее сутками.
      
      
      Голос: "Милая, а ты не знаешь где мыло? Адажио-персик, говорю, где?"
      А в ответ опять пресловутый "пик-пик" и расхожая фраза про козла с молоком и про веревку, которая давно желает породниться с твоим жидким мылом, которая она давно не видела и за которым ты должен следить сам, и вообще голову жидким мылом не моют потому, что она его пользует для посуды.
       - На кухне возьми! Или мне самой тебе принести, козлу ленивому?
      - Я уже голый.
      - То-то я твоего голого брюха не видела. Ниже ничего нет. Трусы надень. Ну что, пик-пик, за мужики такие пошли!
      И так далее. Понятная каждому семейному русскому народная балаганщина.
      
      ***
      
      Каждый из нежандармского Угадайгорода, шутя и смеясь, сможет обвинить начинающего писателя в намеренном искажении всем давно известных угадайских фактов.
      - Я полностью согласен с тем, что сказали сейчас два депутата: на позорный столб его!
      Крики из зала: "Голосовать, голосовать!"
      - Вашим наколотым женщинам в романе только одна профессия - дама выходного дня!
      - Проститутка.
      Председательствующий шипит в микрофон: "Тираж в печку".
      - Голосовать, голосовать!
      Заехавший в гости Жириновский: "А мне нравится. Я бы с ним водчонки -то попил... Я бы с ним сапожки-то..."
      Зал: "У-у-у!" - рукоплещет Жириновскому. Редкий случай.
      Гоголь: "Джинсики на нем гадкие, в трусах дырка, на затылке еще дырка - это от плеши, страхолюдина такая, что хочется плюнуть, а посмотрика-сь ты, в каких отелях проживает, дешевые приюты ему уже дегенеративны! Литература - ноль без палки. С него с самого карикатуру сочинять".
      - Сходить на него по-маленькому!
      
      В очереди на критику подогретые доброжелатели, любовно просверливая в глазах писателя дырку справедливости:
      - А какого хрена тебе бытовуху живописать? Что других, менее тривиальных тем не было? Написал бы про работу. Это же интересно. Все коллеги зачитаются.
      - Это потом. Мной эта тема пока не изучена. Мало биографических сведений. Это надо отдельно изучать, встречаться, записывать. Кому это сейчас интересно? Заняты все. И не поверят в нужность.
      - Ты, вот, вспомни. Вот шестидесятники. Ты же помнишь. Сам, поди, шестидесятник.
      - Я тогда и слова такого не знал. Просто слушал Окуджаву. Радио. Высоцкого сначала бранил, потом только вслушался и, может, стал что-то понимать в наркотиках и в томной вашей, тюряжно-политической лирике.
      - А БАМ, а чистая любовь, а Дашка, а Жулька?
      - Не бывает любовь чистой. Половина любви скрывается в трусах. А БАМ - это подогретая искусственно вспышка энтузиазизма.
      
      ***
      
      Сидят вкруговую другие - малотрезвые - люди. Прикуривают друг у дружки. У одного сломался огонь. У другого треснула пеньковая трубка.
      - А что, если моему ребенку попадет твоя книжка, пых-пых? Дым идет из щели и едко пахнет пластмассой. В глазах у всех слезы. Следовательно, табачных дел мастера подсунули фальшивку. Не говоря уж про пересушенную смесь кентукки, виржинии, ориентала, произведенную где-нибудь на Дону.
      - А ты не давай ее ребенку, спрячь в сервант за наволочками. Есть в доме наволочки?
      - Мда. Огрызаемся. Я добром советую. Ну, сам смотри. Я только предупредил. А сколько будет стоить твоя книжка?
      - Триста. С картинками триста пятьдесят.
      - А страниц?
      - Триста сорок.
      - Ого! Никто не купит. Рупь - страница? Книжка - десять пачек сигарет?
      - Так точно-с, одиннадцать. Считать научитесь.
      - А кто рисовать будет? Без иллюстраций и смотреть не захотят.
      - Есть одна студентка на примете. На лисапеде пока катает. Другая в интернете выискалась. Накрайняк сам нарисую.
      - Опять про секс? Трахать "до" будешь или "после"?
      - Вы только об одном думаете. Я про искусство толкую. Когда одно помогает другому.
      - Мда. Проверься сначала в "Огнях Угадая". Это - тот еще фильтр.
      - Ссу пока. Я уже про шляпу редактора сдурковал. Теперь в Угадае не запустят. Лучше начать с Москвы - там пофигу. Только не в ОбстрелЪ. Там проверенную классику печатают и всеядные чтива для балбесов. Только бабки слюнявь. А еще лучше сразу с Америки - им антирусские аргументы опять ой как нужны.
      - Да бросьте уж, господин графоман!
      - Старое там уже заплесневело, понимаешь. Эмигрантов всех наших политических давно в помойки засунули. Полякова стрельнули. Голос Америки стал пуком, отрыжкой. Им новая тема нужна. У них руль отбирают.
      - Ты не патриот!
      - Извини, как раз ровно наоборот. Я - патриот, патриотом и умру. Пусть безызвестным и очередным.
      
      ***
      
      Нормальной сочувственной критики в Угадайгороде не найти. А злобствующие неврастеники тут же опарафинят в с-натягом-светской хронике в повисшем на околице культуры замаранном журнальчике с сыплющими по-осеннему страницами, нашпигованными бодрыми фотками намазанных моделей из татушных забегаловок.
      Запросто может обгадить заезжий журналист, мимоходом, с зубочисткою и в шлепах на босу ногу, проживающий в угадайском хостеле, что напротив рынка, поместивши в ядовито-желтую олигархическую газетенку разгромную статью и получив за нее немыслимый гонорар в триста тридцать три рубля и возместивший этим с избытком покупку дрянной книжонки Чена Джу.
      Да есть, разумеется, совсем другого рода меценаты-спонсоры и прототипы детективных романов - некие шапочно знакомые парни и дяденьки с веселым и романтичным прошлым многие, из которых, по старинной красногвардейской манере правят депутатский бал с "Береттой" за пазухой.
      Их лучше не задевать вовсе: кто знает, как близко захоронен его другой батько Наган часто ли его смазывают маслом и как часто любуется на него владелец уставший стрелять по пустым бутылкам и пивным банкам у тихого болотца да по дурным зайцам вышедшим полюбоваться закатом на границу заснеженной тайги.
      Современный журналист, писатель, тем более графоман, тем более рыболюбивый писатель - все отважные на бумаге, ныне являют собой модную и не кусающуюся особо мишень.
      По-прежнему в моде у авторитетных стрелков приходить на похороны внезапно почивших писателей и говорить под вспышками фотокамер душещипательные речи.
      
      Чен Джу дает интервью:
      - Да в тексте есть угадайгородская специфика да кое-что списано с друзей и знакомых - так делается всегда и везде от Свифта до Акунина и Полутуземский нового тут не выдумал. Но поверьте даже прототипы персонажей выглядящих ниже отрицательно или как минимум далеко не героически ЛЮБИМЫ автором по-настоящему и НАДОЛГО ибо автор сам таков ибо его авторское рыльце в таком же провинциальном и наивном пушку, требующем брадобрейской правки. 1/2Туземский ваш многоуважаемый - не исключение.
      Тут взыгрывает зависть.
      - Он - моя худшая копия! - Брызжут слюни.
      - Я его... я его...
      - Я его достану!!!
      Рукоплещет Америка: "А продолжение будет? Мы на фоне героев г-на 1/2Туземского выглядим просто святыми!"
      
      
      2010 г.
      
      
      2.2
      СЛОВА
      О
      ДВУХ
      ЗОЛОТКАХ
      
      
      2.2.1
      КОНЕЦ ОДИНОЧЕСТВУ!
      
      
      Ленивый графоман - это здоровый графоман в отличие от академически правильных графоманов с сизыми мешками под глазами вечно неудовлетворенными женами, спящими на тюках с макулатурой и горько мастурбирующими под мужниными подшивками писем, присылаемых ему отказывающими редакциями.
      Графоман-ленивец никогда по-настоящему не заболеет графоманством. Это плюс.
      Ленивый графоман всегда в поиске повода дающего надежду отсрочить процесс написания романа века. Талантливый как пресловутый г-н Пелевин в начале своей карьеры и гораздо ленивее, чем выдуманный мастером г-н Обломов наш графоман на вшивый двухстраничный рассказик пусть даже на маленький и красивющий как шестидесятичетырехгранный алмаз в фальшивом магазине Сваровскаго никогда не клюнет. Определение "вошь" в последней фразе принята как мера величины, а не зловредности.
      Ленивому графоману гораздо интересней заниматься подготовительной частью, чем уничтожением груды бумаги, тем паче нудным щелканьем по клавишам днем и ночью.
      Ленивому графоману за его отверженный труд никогда не платят денег. Это минус.
      Да деньги ему и не нужны. Это плюс. Настоящему графоману достаточно пшенки с кетчупом под вяло льющийся текст. А ленивый счастлив от свободного рабочего графика. Еще плюс.
      Ленивый графоман бывает рад, когда под рукой нет карандаша, когда западает клавиша Shift, когда он по ошибке покупает нерастворимый кофе, забыв, что дома с десяток лет не работает кофеварка, а зерна кофе, полученные им как бартерный обмен за проект шикарного коттеджа, давно засунуты в пятилитровую рюмку с сухими цветами от бывшей любовницы. Кофе для цветов - это декоративный грунт. Зерна давно обволоклись плесенью. Миллиметровая пыль наверху горки предоставляет плесени прекрасный шанс размножаться спокойно. Ленивый графоман это заплесневевшее кофе. Лень - его пыль и защита. Рюмка когда-нибудь превратится в хрустальную вазу, или в студенческий "Плафон", которым позавидует "Гранатовый браслет".
      Зерна кофе, окончательно прозрев в пыли, - этой благодатной ниве писателя - толстыми рублями и обнищавшими долларами посыплются в красно-китайского поросенка-копилку. Много-много.
      Какое качество приятнее лени? Способность к оргазму? Ха, увольте, не смешите мир! Для оргазма надо предварительно поработать. А за ленью даже ходить не надо.
      
      ***
      
      Графоман бывает рад, когда по пьяни на даче начальника он теряет подаренную давеча женой последнего курительную трубку с трогательной надписью типа "люблю твой член и тебя Чен". А без трубки роман никак не пишется.
      Графоман чрезвычайно не рад когда на кафель падает и разлетается вдребезги вечная гарантия от французских очков от концерна "Прозревший ягуар" за пятьсот шестьдесят шесть $олларов при курсе один к тридцати четырем. Это дает двухдневную отмазку, но это слишком дорогостоящая отмазка. Два дня ничего не писать можно было бы даром.
      Женатый лентяй-графоман, не в пример любому другом мужу, доволен, когда на кухне гремит посудой коварная супруга и не дает графоманскому уму сосредоточиться над порхающей веером - мах влево мах вправо - мыслью. Тогда он совершенно законно ложится на диван и, лузгая семечки, набирается сказочной шелухой из телевизионного 3D-ящика.
      Ленивый графоман никогда не составит плана своего произведения, игнорируя школьные советы старенькой и заслуженной учительницы РСФСР по литературе и русскому языку.
      Он специально не станет читать Белинского, которого ему рекомендовали в клубе "Родничок-старичок", созданного специально для не смолоду начинающих писателей.
      На стене нового постреволюционного клуба лозунг:
      
      "БЕЗ ЗНАНИЯ БЕЛИНСКОГО ТВОРИТЬ БЕЗУМНО ЛЕГКО, ВПЕРЕД ТОВАРИЩИ!".
      
      Хороший лозунг.
      Многообещающий и благожелательный.
      Надо будет в Интернет вставить
      !!!
      
      Вот и пример. Немного, правда, выпадает из типичного списка.
      У пожилого и ленивого графомана под редкой фамилией Полутуземский... Ага следует, кстати, между делом отметить, что дружбаны в шутку окрестили его 1/2Туземским,да так оно и прилипло по жизни; и даже в штампах чертежей Кирьян Егорович Полутуземский иной раз автоматически начинал выводить пресловутую 1/2-ю потом спохватывался и вовремя исправлял, не доводя до зоркого ока эксперта не склонного к антипрофессиональным шуткам. Наш графоман по совместительству работает знаменитым на весь Угадайгород архитектором. Тут он не ленив, а весьма деятелен и скор на фантастические идеи.
      Так, у графомана 1/2Туземского не лишенного, кстати, цивилизованных человеческих отцовых и мужских чувств
      вместо супружницы,
      - какой ужас!
      - в доме
      всегда суетятся
      одна
      или
      две!
      девицы!
      
      Цель нахождения этих девиц в берлоге 1/2Туземского никому не понятна до конца даже проницательному коллежскому асессору Калине Володимировне Цветлановой - коллеге Кирьяна Егоровича, изредка даже активно сочувствующей его затянувшемуся половому одиночеству.
      Асессорша по своему опыту дозамужней жизни наивно полагает, что эти девушки нужны для сексуальных утех седоволосого от шеи до паха хозяина.
      - Но зачем две? Шведский вариант? Групповичок? Поочередничок? - думает она, готовя самолепные сырники; и, задумавшись над этой проблемой, по ошибке иной раз приготавливает излишков.
      - Эть, пропадут ведь, желтенькие мои! Кому же их теперь нести?
      Ответ асессору прост. Конечно же, нести надо голодающему архитектору и начинающему самородному графоману Кирьяну Егоровичу 1/2Туземскому.
      Вот такие наивные и добрые нынче асессоры.
      Вот такими голодными иной раз бывают современные зодчие тире графоманы.
      
      ***
      
      Многочисленные друзья и коллеги Кирьяна Егоровича делятся на два лагеря. Первый лагерь представляет собой пожилых и средних лет женатиков и вольноопределяющихся волокитчиков по жизни - ъбаришек на один раз и молодых нежелающих окольцовываться людей. Это лагерь завистников.
      Завистники в душе мечтают нахаляву отщипнуть от Кирьянова пирога, но прилагают к этому слишком мало усилий. К пирогу надо иметь или приглашение, или хотя бы собственную, хотя бы махонькую фарфоровую чашечку с даже не золотой, а просто помытой чайной ложечкой. Но когда нет, ни того, ни другого, - уж извините и подвиньтесь отсюда подальше.
      А когда случается непредусмотренный планами облом, наперебой объясняют Туземскому растленную аномальность его поведения и советуют выбросить из хаты хотя бы одну деваху, - зачем же кормить вторую? А еще лучше обеих. Последняя мера - это уже чисто от зависти.
      - Какой-то старикан! - орут они, восхищенные молодыми кралями, - живет с этими, блинный клуб! В то время, когда в городе на всех телок не хватает. Пятнадцать щелбанов! Бутылка рому на стакан мертвеца! Некушки - нетушки!
      Другой лагерь - лагерь доверчивых благожелателей. Эти верят затверженной наизусть и отточенной защитной речи Туземского о его полной непричастности к интимной жизни обеих квартиранток и, сердобольно оберегая кошелек Туземского в грубой форме требуют вышвырнуть из хаты этих никчемушечных погремушек и беззастенчивых, по-домашнему блеющих козочек, жующих общечужие посевы.
      - А курят они у тебя где? На лестничной площадке или дома?
      - Дома. В форточку. Когда я сам не курю.
      - Даже мы себе такого не позволяем, когда у Вас в гостях. Позор Вам, Кирьян Егорович.
      Словом, нет в Угадайгороде знакомого человека, который бы в той или иной форме не участвовал бы в полной открытости половой жизни Туземского и никто из них не может проникнуть окончательно и верно в его душу и понять добропорядочных помыслов.
      Возникает вопрос, а были ли, собственно говоря, сами помыслы? "Малчик" - то, собственно, где?
      Пожилого 1/2Туземского на сей счет посещают собственные, малооформленные в категорическую концепцию, мысли.
      Как у каждого творческого человека у Туземского Кирьяна Егоровича своя особая, откатная интерпретация этого случившегося однажды и непрекращающегося на протяжении более трех с гаком лет факта проживания на его площадях двух по-уличному случайных, прописанных в шахтерских Тмутараканях и подозрительно неработающих молодых гражданок.
      Следует отметить (не для протокола), что факт молодости указанных особей женского пола вовсе не означал наличия у них так называемой и немодной нынче девственности.
      Но это так к слову.
      Интересно также отношение их матерей к факту проживания в хате у 1/2Туземского данных деточек давно оторвавшихся от материнских грудей и лилейно взращивающих свои собственные.
      Факт проживания дочечек со странно-добрым дядькой Кирьяном ни для одной из матерей не является тайной. Обстоятельства добровольно-совместного проживания удовлетворяют обеих мам, несмотря на явную нехватку приспособленных спальных мест и на достаточно сжатые размеры квартиры.
      Габариты стиснуты до такой степени, что иной раз невозможно увернуться от случайно-вороватого угляда какой - либо по-девичьи укромной тайны, которых у любой девушки такого возраста, несмотря на современное наплевательство и анархизм всегда бывает больше чем у зрелой и умудренной женщины способной любой прокол превратить в преимущество.
      Сила и - главное - сексуальная безопасность Туземского состоит в том, что он является "условно чрезвычайно стойким" в делах нравственных особенно там, где он сам себе дает какое-либо слово или объявляет табу.
      Дополнительная сила убежденности мам в целостности и неприкосновенности их любимых чад состоит в экономии их собственных финансовых вливаний в жизнь дочерей.
      - Кирьян Егорович не настолько идиот, чтобы без средств протежировать дочку с подружкой. Значит, это ему зачем-то нужно. Вообще, странные эти люди - люди искусства: господа архитекторы, мазилки разные. Столько лишнего беспокойства... И зачем все это?
      Думают обе мамы одинаково стандартно с легким разбегом мысли.
      - Этот Кирьян Егорович, - думает мама - литераторша, начитавшись добрых книжек про частные дома благотворительности, - настоящий травоядный динозавр времен Достоевского.
      - Ему бы памятник нерукотворный
      - сваять на зависть
      - и тэ дэ.
      
      - Моя дочка не так глупа, чтобы жить с затаившимся насильником, - думает другая, по профессии, кажется, бухгалтер стройфирмы, или универсально аккуратный счетовод, или смотритель мужских секций шахтовых раздевалок - не важно. - Пусть будет пока так, как есть. Время покажет. Вдвоем девки всяко отобьются.
      В философские дебри и закидоны Туземского, равно как и в оригинальную вседоверчивость девушек, мамы не вдаются. В сектантское гнездо никто не верит. Обвинять Кирьяна Егоровича в растлении малолеток мамы не собираются, но инспектирующие поездки для порядка иногда устраивают.
      Складывается совершенно любопытная социальная ситуация, которая при ее относительно широкой распространенности в мире почему-то вообще не нашла себе отзвука в литературе. Может тут есть что-нибудь постыдное? Но Кирьян Егорович так не считает, потому что верен себе. А сожительницам - пофиг! Покудова поживается спокойно - значит, можно пользоваться и не задавать себе лишних вопросов.
      - Мы ответственны за тех, кого приручили?
      - Бросьте, это про домашних кошечек и собачек, а вовсе не про девиц, которым предложена бесплатная аренда территории!
      Следует учесть распространенное в провинциальных шахтерских городках обстоятельство: обе мамы многодетны. Старшие детки этих мам уж давно разлетелись по своим новым, но шатким пока гнездам, необремененным сейфами с рублями и баксами.
      Естественно, старшие уже обзавелись или спланировали своих собственных птенцов и баловать своих младших сестренок какой-либо финансовой помощью вовсе не собираются. Непедагогично это - считают они! Достаточно моральной поддержки на семейном совете, собираемом раз в год по случаю дня рождения главной мамаши и больше похожем на суд присяжных, в котором виновата всегда немеряно нарожавшая сторона.
      Крайними на таком семейном совете объявляются младшие сестренки: они выпали из гнезда по своему желанию - теперь терпите, долбите, добивайтесь, ставьте себя в жизни самостоятельно, не стройте из себя невинно пострадавших и не просите у родственников денег на разгуляйства. Сами топчите себе дорогу к вашим же шоколадным перспективам.
      Были еще некоторые чрезвычайно живые обстоятельства общения Туземского с одной из мам зачастившей устраивать неожиданные ревизии своей дочери после первой, прекрасно проведенной в ресторане и украшенной последующей расквартировкой у Туземского. Радушные условия ревизии и следующей за ней бесплатной и взаимно приятной ночлежки были сами по себе достаточным поводом для участившихся выездов данной мамы из пункта "А" в пункт "Б".
      В отношении одной из этих мам 1/2Туземский табу себе не назначал.
      А в компании с другой, вполне приличной и скромной мамой - тихоней, он, напротив, чувствовал себя менее ловко, если не сказать, что полностью бескомфортно. Порядочность плохо уживается с эпизодическим Беспутством. Не смотря на ожидающие Туземского в такие инспекторские приезды ужины, сладости, пирожки и овощи, привозимые из дальних дровянниковских огородов, стесняясь общения и избегая излишних разговоров, он старался максимально поздно приходить домой и, по возможности, тут же укладываться спать.
      
      ***
      
      Как-то, для сквашивания вечера и полунасильно, чтобы не очутиться один на один с мамашей, Туземский вызвался показать город и взял для разбавления коллективной ипохондрии ее дочку Дашу. С сим странным, не полюбовно скомпонованным обществом, он, разок - другой скатил с ледяной горки на площади Свободы. Повелась на провокацию мама. Она по-девичьи повизгивала, усаживаясь на полы шубы, а в конце пути каждый раз странным образом разворачивалась на сто восемьдесят градусов, хотя если бы старалась, то могла бы только на девяносто.
      - Это, может быть, для того, чтобы ее было заметнее? - думает графоман.
      Сам Кирьян Егорович, напротив, скатывался сурово, по-мужски, стоя на ногах как мачо в челноке, наполненном пойманными барракудами, как широченный, озеленевший медно-бронзовый монолит, которого враги не смогли повалить, даже не свинтили, и даже птицы не смогли пометить его головы, ввиду высоты венценосца, и от бессилия враги просто низвергли памятник по наклонной плоскости "таким гордым, каким он был всегда".
      В тот вечер компания достаточно продолжительно бродила по городу, говорила о чем-то абстрактно-умном и для всех безопасном, и пригубляла красное винишко в трактире на площади имени древнего поэта и прозаика Шуткина.
      Придя домой, гостевая мама приглушила свет, села на пол и, притулившись спиной к стенке, с молчаливой целеустремленностью принялась за вязание носочков для дочери.
      Туземский хорошо отработанным методом изобразил сон на свернутом повдоль продольной оси комнаты матрасе, прижавши себя к письменному столу. Под столом уместиться не удавалось ввиду близко расположенных ножек.
      По прошествии часа тишины мама спросила полушепотом:
      - Даша, а у Кирьяна Егоровича есть метр или линейка.
      - Щас, - сказала по-расторопному Даша, - был какой-то электрический, лазерный ли прибор, - и, пошарившись в ящиках стола, нашла обыкновенную стальную рулетку о пяти метрах длины в распахнутом состоянии.
      Мама приблизилась к спящему Кирьяну Егоровичу.
      - Сейчас член смерит, - подумал Егорович в полную меру своей испорченности. Закряхтев, будто бы во сне, он повернулся на живот, а прищуренный глаз направил в сторону подошедших тапочек.
      Вместо члена метр щелкнул по пяткам.
      - Ой, - просто и без выпендрежа сказала Мама, потому как она воспитаная и хорошая литераторша, - представь, даже не проснулся. Сильно устают наши теперешние русские архитекторы! Будто с шахты пришел. Я вот помню твоего отца, так он...
      По дрогнувшей реснице Кирьяна Егоровича Даша догадалась, что спящий попросту прикидывается дохлой гусеницей.
      - Он всегда так крепко спит. Но, пожалуйста, говори тише.
      Не в пример испуганной и нечуткой маме, она произнесла это заговорщицким шепотом и совершенно напрасно подмигнула Кирьяну Егоровичу.
      Смех дикой лошадью в Охотном манеже забрыкался в горле. Кирьян стал тонуть в лично сфабрикованной слюнной жидкости. Нос нестерпимо зачесался. Лошадь поддала прыти, понесла. Кирьян изо всех сил натянул поводья. Было больно, но лошадь, тем не менее, от всего этого причудливого хворанья утихла.
      - Интересно, - думает мама, - мы втроем еле-еле разошлись на полах. А где моя обычно спит? Неужто, втроем?
      Наводящие вопросы и отдаляющие ответы.
      - Даша, а у вас сколько одеял? - А матрасов? - Простыни есть?
      - Есть, в избытке.
      - А постираные?
      Этого не было никогда в помине.
      - Холодильник отчего...
      - А не от чего. Пустой и все.
      - Завтра наполним.
      - Хорошо. Я не против.
      - Ближайший магазин?
      - Рядом, на площади.
       - Кирьян Егорович обычно где спит?
      - Всяко.
      - Вы же его зажимаете неудобством.
       - Он даже рад такому неудобству, - звучит такой же внутренний Дашин голос.
      Кирьян Егорович молча поддержал.
      - Наволочки?
      - Всего по два. - Ответ Даши прозвучал правдиво и коротко.
      - Шампунь?
      - Есть.
      - Отдельная чашка?
      У Даши персонально оцинкованная, солдатская кружка.
      - Посуду...
      - Моем.
      - Кто?
      - По очереди.
      - И Кирьян Егорович?
      - По очереди. Я же сказала.
      - Кирьяна Егоровича нужно от этого освободить. Он же...
      Последовало разъяснение, почему и от каких хлопот Кирьяна Егоровича следует избавить.
      - Сделаем. Ну мама!!!
       От всех прочих дурацких вопросов она отмазалась: потому как ЕЙ ТУТ ХОРОШО и ПОЛЕЗНО для будущего.
      - У нас еще шмоток полно. - сказала Даша, предваряя дальнейшие расспросы. - Можно куртками прикрываться. Для гостей вон он - полный шкаф тряпья.
      Открывается дверца. С полок сыплются пустые бутылки. В глубине спрятана бутылка хорошего коньяка. - Ого! - Кирьян Егорович зря не предупредил о надвигающейся пьянке. И Даша нечаянно его сдала. Но он хотел сделать девочкам сюрприз.
      Кирьяну Егоровичу понравилась фраза про "у нас". А накрывательных шмоток, простыней, общих полотенец, и всего прочего богатства, действительно, было полно и примащивалось это все равномерно по интерьеру и по шкафам. Сушка белья осуществлялась открыто. Мужские трусы могли запросто располагаться среди бюстгальтеров. Бюстгальтерам и женским трусикам Кирьян Егорович все-таки чаще предоставлял право сушиться на лучших и самых видных местах. А своё он вешал под столом, на спинках и в щелях стульев, на гвоздях в прихожей, на руле велосипеда, на двухрожковом прожекторе, на гире и кожаном, безногом, гостевом кресле. Мелочь он сушил на столах, экономя места. Подсушенное перекладывал на обрезы книг.
      Звуки беседы мамы с дочкой - как в тумане, когда даже говорящего не видно, но нужно говорить даже бессмыслицу, чтобы не заблудиться и не растеряться.
      Мама на высыпавшее стекло: "Вот те на! А Жуля сегодня придет?"
      Даша. "Нет, она сегодня у друзей"
      - Молодец Даша. Не предала, - думает Кирьян Егорович. - Черт, придется завтра коньяк раскупоривать.
      
      Спали в этой чудаковато скомпонованной семье по-разному, но чаще всего как три близкие подружки-лесбиянки: нос к носу, попа к попе, перед к переду и коленками иной раз упирались в неположенные места. Это карается законом, или нет? Можно ли его при нужде подставить?
      Цветлана Володимировна считала, что можно и, причем, - самым наибессовестнейшим и элементарным образом.
      Митрич был с ней заодно и подсказывал другу технологию подставы.
      Кирьян Егорович такой расклад отвергал, считая себя и девочек честнейшими друзьями. Ночные дела троицы походили на туристическую ситуацию, когда разным полам не зазорно было возлежать в одном спальном мешке. Оценка поведения, вопрос целомудрия и распределения ответственности были только лишь за мамами. Троица была всемерно счастлива и довольствовалась тем, что ей предоставляла судьба.
      Финал.
      Наутро мама Даши уезжала домой. Неожиданно вкусным оказался шикарный и горячий не по-туземски завтрак.
      С Кирьяном Егоровичем мама прощалась, находясь в повышенно благодушном настроении довольная глубоко моральным поведением всех участников встречи и слегка влюбленная (вполне может быть - почему бы так приятно для себя не подумать?) в своего пожилого ровесника.
      Кирьян Егорович проводил маму до ближайшей остановки, а Даша проводила маму до межгорода. Как только автобус с мамой скрылся с глаз, Кирьян Егорович, как ни в чем ни бывало, наплюя на работу, на начальника, на коллег, на план, какой к черту план, - на марихуану, на мухоморы, подтопольники, рыжики, лисички, какие к черту лисички-рыжики, - грузди маринованые - они к водке лучше, на последнем издыхании завернул домой, какое к черту вновь, - вмиг, - на хрен в МИГ, - он не летчик: "Спать, немедля спать!" Расстелил матрас теперь уж на полную ширину, упал, в чем был, а был в лыжной куртке, - скрестил по привычке ноги и, пропаривая под тремя одежками, тряпками, сермягами одеяльными в серых пятнах свой любимый, мягкий, мохнатый бильярдный набор, задавал храпака до самого обеда.
      
      ***
      
      Приуроченно к следующему, ближайшему празднику, Туземскому с оказийным автобусом была прислана пара мягких, вязаных вручную изделий.
      Хорошие носочки теплые да пушистые, не входили ни в одни ботинки, зато исправно служили при ходьбе по горячему полу, каковой в лютые уличные стужи не дозволялось отрубать. В антагонистичном случае подъездными активистами инициировалось роптание. После первого случая ослушания начинали вопить коченеющие соседи сверху. По навету активизировались и навещали гости иного рода: грубоватые жэковские слесари запрещали кручение вентилей отопительного стояка; служивые лица упрашивали, путая казенную кару со всеми святыми, не покушаться на здоровье и соседские жизни.
      Каждый слесарь любит свою работу.
      Каждый слесарь по-своему жалеет людей.
      Каждый слесарь любит халяву.
      Каждый слесарь-теплотехник Желает Знать Где соизволит Жить тот Фантазер (Фазан Лицемерный, Павлин Надутый, Воробей-Паршивец), который готов для своей пользы отлучить от горячих радостей всех выше живущих.
      
      Нашему фантазеру по праву его инженерно-интеллектуальной должности присылали счета из ЖЭКа, противоестественно увеличенные по сравнению со сходственными бумагами, присылаемыми соседям. Ремонт подъезда отчего-то должен был оплатить самый богатый из всех, или ему так выпадало на жэковских пальцах.
      На его дверях, как на позорном столбе, обнародовалась сумма долгов и последний срок оплаты, после невыполнения которых несчастного Кирьяна Егоровича должны были прилюдно вышвыривать из собственной квартиры. Но он, слава Богу, был в середине постыдного списка и в глаза особенно не бросался.
      - Интереснейшие законы в России! - случалось, подумывал честнейший наш налогоплательщик.
      На сумму, выставляемую ему за общий подъездный замок, можно было приобрести, по крайней мере, три замка и пару связок ключей с золотым покрытием. Его долю ключей отчего-то можно было сразу не отдавать: спи Кирьян Егорович на улице! Знай наш рабочий класс-гегемон, мол. Мы еще живы. Мы еще вам покажем!
      Хорошо жить с мирным соседом из раскулаченных бывших!
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.2.2
      БЕЗ ПОРНО БЕССПОРНО
      
      Если говорить об "непонятках" с девочками-квартирантками, то причинно-следственными вариантами данного состояния у 1/2Туземского были следующими:
      
      Пункт 1.
      - Только наполовину Туземский жаждал полного (!) общения и реального живого антропологического объекта для заботы психологического обследования и взаимной приятности. Ну не получился один объект, нехай будет два;
      
      Пункт 2.
      - Девчонки всяко лучше ссущих в тапки собачек линяющих кошек молчаливых рыбок и вечно мрущих попугаев;
      
      Пункт 3.
      - Девушки являются Живыми Украшениями Интерьера сокращенно ЖУИ.
      Пункт три - самый главный:
      У ЖУИ - помесячно набухающие сиськи, которые в свою очередь являются живыми, "живее всех живых", украшениями тел самих девушек. Даже лучше всяких бриллиантов.
      Сиськи, как известно, очень хорошо украшают также интерьеры. Представьте стены, состоящие из объемно-выпуклых бронзовых, золотых, серебряных, на худой конец, из гипсовых сисек. Тут Памелы, Джениферьки, Машки разные, всяческие Катьки-Пересы - всего добра не перечесть, и на каждой сиське эксклюзивные росписи: "Я тут была, я тут спала, я чай пила, а я не просто, а с блюдечка, а я, а я...!" Прекрасен интерьер, наполненный сиськами. Даже знаменитый диван Дали выполнен в виде алых губ. Отсюда пошло целое направление. Народ и не предполагал, что так можно и нужно. И это прекрасно. Как готический собор напичкан воздухом и восторгом, так и кухня, и общая комната, и даже совмещенный туалет Кирьяна Егоровича заполнены женским запахом, волнением, присутствием семейного счастья и несбыточным сексом. Называется это больное мазохистическое дело повышенным эротизмом.
      Туземский любил помечтать перед сном, глядя в пустой потолок и на такие же легкомысленно белые стены, повидавшие всякого. И даже, если присмотреться, то на стене над самым плинтусом (раньше там не было дивана) остались многочисленные следы от потных, розовых, немытых, босых ступней и разнообразнейшие запахи упирающихся поп, прижатых спин, сплетенных рук. Так что любая нормальная собака с удовольствием жила бы у этого плинтуса, внимала бы ноздрями запах и рассуждала бы о непостоянстве человеческой натуры. - Они все такие странные! Не то, чтобы у нас, собак. Они после случки, во время нее, и в ожидании ее, еще и разговаривают!
      Тугодум г-н 1/2 Туземский о малой состоятельности пункта ?1, который остался где-то там наверху, сразу не подумал, а потом было поздно.
      Второе и третье после упущенного первого в принципе стало не таким уж важным: лишь бы квартирантки человечками были хорошенькими!!!
      
      
      ***
      
      И взаправду: одна девочка звать Дашкою Дарьей Дарьюшкой, изредка подрабатывала моделью на заплесневелых подиумах Угадайгорода.
      Дашка обаятельна и была умненькой не по возрасту. Вернее, бывала, если старалась. А Дашка иной раз старалась. Но не часто и не надолго.
      Модели в провинциях - так уж в провинциях заведено - не занимаются провинциальным домашним хозяйством. Вот уж повезло-то как!
      Умы провинциальных моделей витают на парижских, лондонских, нью-йорских кастингах, загорают на Канарах и летают они исключительно на трехпалубных Боингах, в трюмах которых полно бесплатного коньяку и шампанского. Летают провинциалки по всему миру, на первом месте которого, несомненно, Париж, на втором Милан, на третьем романтическая Венеция, и на самом последнем патриотичный остров Лидо.
      
      Какое уж тут может быть домашнее хозяйствование: для этого у моделей попросту нет времени. А маникюр, а прическа, а... и так далее. Ни одна провинциальная модель в мире не может позволить себе пахнуть жареной рыбой, рисковать собой, копаясь в носу и ушах ненакрашенными ногтями, губить кожу лица провинциальным, деревенским паром из кастрюль, набитыми дешевыми, магазинными, грязной ручной, деревенской выделки пельменями из ужасной, придорожной, соломенной фирмы "Поварешкинн и К".
      Наша модель - так уж совпало - особенно не озабочена величиной своих нагрудных, словно по треугольному лекалу скругленных бриллиантов.
      Модель Угадайгорода держит форму вовсе не с помощью картошки с сайрой и килькой, а как бы вопреки этим популярным продуктам.
      Наши бриллианты еще молоды и упруги на ощупь.
      Вообще ощупь в шахтерских городках начинается с четырнадцати. В Германии - с двенадцати, в Швейцарии с шестнадцати.
      В момент знакомства будущей модели с Кирьяном в Угадайгороде ее сиськам было шестнадцать, как люцернским первотрогам.
      Но, в следующий этап знакомства, когда сиськам стукнуло семнадцать, простодушный старикос Кирьян, укладываясь на пол с моделью (интерьер тогда не был оснащен кроватью) и, дождавшись легкого посапывания, совершенно машинально и буквально на несколько секунд запустил свои загребалистые десницы туда, куда обычно при первом близком знакомстве суют свои по-сказочному шаловливые ручонки добры молодцы. Но, ощутив тепло, найдя границу между твердыми бугорками и мягким телом, достаточно быстро Кирьян Егорович все-таки сообразил и вычислил нижеследующее.
      Во-первых, что он далеко не собственник модельной фирмы, что он - не продюсер завтрашнего кастинга, имеющий на тела некоторые права. А во-вторых, он - не юный текущий абрикос, а, тем более, - не уголовная тварь с педофильскими планами, приютившая для этого самого двух бедных живых существ.
      По последним двум великим признакам он, как ему показалось в момент эксперимента, в принципе, был далеко не прав и, следуя такой логике, перенаправил свои руки в обратную, юридически почти-что ненаказуемую сторону. Следствие подумает и покажет.
      Проснувшись утром и даже не позавтракав (как всегда нечем было), Кирьян Егорович ушел на работу. А уже вечером, собрав силу воли в пожилой кулачок, он решил разъяснить двусмысленную ситуацию, объяснить отсутствие агрессивных планов, и вообще покаяться перед Дашкой на будущее, далеко не всуе упомянув бога. Необходимость покаяния и озвучения ситуации стимулировалась от существования твердого мнения одного его друга, который при всякой встрече с Кирьяном Егоровичем, толково и в красках объяснял, что его неестественно тихушное поведение, бросающее тень на все мужское человечество - не есть правильно. Растлевать и трахать, по его мнению, надо было обеих девушек, а точнее говоря, - обыкновенных телок, вместе и по очереди, и, что если бы он был на месте Кирьяна Егоровича, то получал бы не просто свое положенное, а и.., ну, и так далее. Каждый мужчина судит в меру своего полового свободомыслия и степени растленности. Которая, кстати сказать, и не является для них растленностью в полном смысле, а приходится в зависимости от обстоятельств либо сказочным подарком судьбы, либо суровым испытанием на стойкость.
      
      ***
      
      Кирьян Егорович посадил Дарью на деревянный складной стул (полагающегося для данной ситуации мягкого дивана в квартире тоже не было) и налил для разгона храбрости винца. Минут через десять он уже был готов к сложно-интимному разговору. Поискав в своем словаре нужные слова, не обидные для себя и понятные для Дашки, он произнес длинный монолог, в котором между строк колоритно и тайно прозвучала тема извинения и некоего долгоиграющего зарока неприкасания к чужому добру.
      Дашка - неумелая притворщица. Прикинулась спящей по вечерам божьей коровкой и глазами дала понять, что она в ту ночь никого не видела, ничего не слышала и ни хрена, ни морковки не почувствовала. Ага, так и поверили!
      Но по всему было заметно, что такого вида зарок ее целиком и (да, целиком, хотя какой там, нахрен, целик!) и полностью устраивает.
      Клятва Кирьяна Егоровича давала Дашке некие гарантии личной свободы и защищенности от посягательств, а свалившийся на нее приятным подарком титул "неприкасаемой", вызванный едва ли объяснимой с точки зрения взрослого, опытного, избалованного сексом человеком, вспышкой кирьяновской доброты и честности, ей чрезвычайно понравился.
      
      ***
      
      Где-то на Дашкиной родине прозвучали выстрелы.
      С той поры, как Дашкиного любовника-бандита и ее первого мужчину, грохнули на далекой родине, и ревновать стало уже не к кому, жить стало честнее и веселее. Даша платила Кирьяну Егоровичу улыбками, добротой, внешней беспорочностью, эпизодическим и сердечным мытьем посуды. Словом, не отношения, а настоящий, звонкий колорит. Голубое и розовое! Купите деточке пластмассового утенка!
      Кирьяну Егоровичу в плане удержания внутренней страсти, хоть в определенной мере стало сложнее, но, тем не менее, было вполне терпимо. Кирьян Егорович наконец-то освободил из плена дремлющую до той поры беспорочность, порядочность и стойкость, чем впоследствии, - правда иногда и с внутренним сожалением, - публично, и особенно по-пьяни, гордился.
      Это отступление говорит про изначальное существование у Кирьяна Егоровича вполне естественных позывов тела, страшных неприглядных карамазовских соблазнов с истекающими отсюда, согласно закона философии, иже с ним физическими и сексуальными правилами, об единстве и борьбой противоположностей.
      Ввиду непоповской сущности, а также благодаря недурственным знаниям шедевров мировой литературы, рубить шалостные пальчики Кирьян Егорович себе не стал. Да и нельзя было: 1/2 Туземский пальцами не в носу ковырял, а зарабатывал ими себе на жизнь.
      Стойкость Кирьяна Егоровича прослыла в Угадае редчайшим случаем. Администрация подумывала - было начать собирать деньги на памятник человечности.
      
      ***
      
      ЖУИ номер два по имени Джулия в быту просто Джулька, Жулька Жуль, Джулия Батьковна - та попроще: она прямее стеблевой сосны и мягче лапчатого медведя, прошедшего курс педикюра.
      - Оп, взял и все сразу про Жульку рассказал! А где же затравка, тайна, медленное познание характера, ожидание совращения? Отвернется читатель, - хотел подумать Полутуземский. Но не подумал. Потому и тяжело ему в редакциях.
      - Да бог с ним, с читателем! Пиши, пока горячо, - проворковал какой-то излишне нежный внутренний Чен Джу.
      - Ну ладно. Покамест послушаю этого Джу. Кто это вообще? Эй! Ты кто?
      Тишина. Так на горизонте Кирьяна Егоровича впервые прописался весьма вредный человек. Совесть что ли это его?
      
      ***
      
      По необходимости и со стартового пенделя Джуля занимается ведением квартирного хозяйства и даже, даже сложно себе представить - Жуля, - о немецкий майн гот! о русская храбрость, когда хочется пить в жару, - под обстрелом пьяных вражеских окон и прицелами языкастых снайперш за каждой занавеской Жуля геройским и непрестижным для молодых красоток обучается выносу бытового мусора и художественного срача, созданным всеми тремя жильцами, не считая прокладок и ушных палочек от многочисленных гостей.
      Но, это, как говорится, осуществляется только с месяцок и, надо сказать, без особого огонька и инициативы, а потом требуется следующий, запрограммированный Жулькиной ленью немузыкальный пендельсон уже менее товарищеский а больше назидательный, деревенски тяжелый и отвратительно отчимский со свинцовым оттенком голоса, с каждым днем переходящий в прилагательный элемент, более тяжелый по периодической таблице.
      Джулия, будто доказывая свое неитальянское происхождение, весьма крупна телом; покатые плечи, постоянно сжимаемые от стеснительного желания казаться меньше, выдают в ней бывшую, зато успешную волейболистку школьной команды. Но Кирьян Егорович в этом не виноват.
      Талии, как некоего обязательного переходного элемента от туловища к тяжелым бедрам, у Джулии почти не видно. И тут Кирьян Егорович совсем не причем: у Жули где-то прячется родной по крови и огромный по признаку папа. Он - классический алиментонеплательщик.
      Поведение Джулии меняется от ситуации и, вопреки сглаживающему воздействию Кирьяна Егоровича, в этом она достигла большого мастерства.
      Джулия может быть медлительной, как доброе домашнее животное. Но как другая любая необузданная, не стесненная оградами копытная тварь, она может мгновенно сменить доброту на гнев, гнев на печаль, печаль на милость.
      Нога Джулии в необходимый момент может пройтись по передним и задним шарам нехороших, излишне задирающихся и самоуверенных парней.
      В порядке скрытой борьбы за первенство и без оного, Жуля запросто и без видимых причин может обругать свою лучшую подругу Дарью и ввергнуть ее в тупой и бессмысленный спор, сопровождаемый взаимными попреками и скверным покраснением обеих лиц.
      Жулькины юные бриллианты - сиськи - как будто химик забыл выключить процесс искусственной кристаллизации не по возрасту сравнимы по каратам, даже с известными в мире бриллиантами "Памела". Растут они как кораллы: не по годам, а по неделям. А что тогда станется с взрослой Джулией Батьковной? Коралловые острова?
      А что если это дело застраховать? Чем Джулька хуже Джениферьки?
      Но это как раз, то, что надо всем иногородним и местным хлопцам:
      - Пацаны у вас где-нибудь продаются тюнингованые буфера?
      - Так цеж у Жульки, у нас в Угадайгороде!
      
      ***
      
      В голове Кирьяна свинцовым несмываемым карандашом записано:
      - Девушки тоже живые люди и, коли уж живут то и нехай живут: зимой выгонять жалко - замерзнут  да как бы и не по человечьему закону, инстинктивно призванному защищать все живое.
      
      Ранней осенью у Дашки начинается учеба.
      Даша-Лиса Патрикеевна: " Пустите Кирьян Егорович в свой лубяной домик на постой совсем на чуть-чуть".
      К поздней осени и поздней весне на нее неожиданно валится сессия, отсюда происходит заметная линька характера и прибавляются неотвратимые обязательства перед ее мамой горбом зарабатывающей деньги для ее учебы. По необходимости применяется и всегда срабатывает формула "можно еще у Вас пожить" или просто автоматически поживается далее без всяких объяснительных формул.
      В промежутках между сессиями модель Дашку эпизодически и безжалостно, как потертый временем и отпользованный на всю катушку манекен или как поломанную ставшую нелюбимой целлулоидную куклу, вычеркивают из своих планов и выкидывают из своих взятых напрокат у дедушек и бабушек жилищ любимые ею до поры парни. Тогда Даше поночевавшей на теплых и любвеобильных летних скамейках и нажевавшейся вдоволь общественной тусовочной пищи истосковавшейся по-обычному супешнику приготовляемому из стандартных пакетиков с добавлением кусочков мяса или хотя бы докторской колбаски снова приходится любить Туземского.
      Любовь фиксируется броском на шею и неловкими чмоками в побритые элементы лица Туземского шокируя сими выражениями любви и преданности весь набитый малолетками и пенсионерами двор и добивая зрителей легко угадываемой невероятно запущенной разницей возрастов.
      
      
      
      Даша скороговоркой отвоевывает кусочек территории:
      
      "Соскучиласькирьянегоровичаможнояувасещепоживу ..."
      
      Кирьян Егорович охотно сдается. А куда ему деваться: человеческая, земляная любовь-морковь это не сказочные золотые орешки:
      
      " М о ж н о д а ш а м о ж н о о ч е м р а з г о в о р ..."
      
      
      Кирьян Егорович - вовсе не прототип героя романа Набокова по фамилии Гумберт, а Даша далеко не Лолита скорей Набоков заглянув в будущее, списал с Кирьяна Егоровича и Даши столь яркие образы и только добавил тудысь-сюдысь, Ъ, сексуально-трагического красного перцу с хмелями-охуелями и засунелями.
      Но Кирьян Егорович по-своему любит и, то безболезненно как ненадолго прилепившийся насморк, то устало и мрачно как отходняк после гриппа ревнует эту девушку эдакую современную и непутевую начитанную и прокуренную то умничку и домоседку деву Дарию любительницу поспать в свежих простынях (насчет свежих простыней, кажется, переборщено... - литература блин стандарт, епрст, само вторглось) ... то последнюю общежитскую лошару и дуреху в норковых джинсах. Под норками подразумеваются дырки и чем их больше, тем моднее джинсы, тем виднее стройные, абсолютно модельные ножки.
      Кстати, этот абсолют отдельно от тела был куплен неким угадайгородским обувным супермаркетом, сфотан местным фоторазбойником и помещен в одном из гламурных не по угадайски толстеньких журнальчиков. Журнальчик этот хранится где-то между дашкиных рефератов и серьезными книжками по архитектуре 1/2Туземского.
      Кто-кто, а Кирьян Егорович наизусть знает каждый изгиб, каждую красивую и каждую требующую еще возрастной поправки линию Дашкиной ноги.
      Из ста тысяч фотографий девичьих ног Кирьян Егорович вынюхает только две и тут же ткнет пальцем. - Это Дашкины, - сурово и по-мужски скажет он, - могу поспорить на что угодно.
      
      ***
      
      1/2Туземскому не жалко поделить тридцать семь квадратных метров на троих. В тридцать семь квадратных квадратиков входят кухня и совмещенный туалет с душем. Получается двенадцать вполне оптимистичных с хвостиком квадратов (все квадраты салатно-зеленого цвета и сделаны из керамики) на нос.
      Если по секретной теме, то по телефону можно поговорить и в санузле. Там же, чтобы никого не разбудить, можно поиграть на пятиструнной гитарке (первая струна лопнула год назад). Про пятиструнную гитару - отдельная тема на уровне "может... расскажу... потом...". Да не расскажет никогда! Кому это интересно, кроме самого Егорыча и Щипка?
      - Бедный, бедный Щипок, Скребок ли, можешь ли ты толком объяснить свой порыв? Расслабился, не учуял подвоха? Позволил Жуле унести гитару вроде бы как ненадолго. И где теперь эта гитара? Вот-вот. Нету теперь гитары. Плачь. Плачь.
      Потеряв струну, покинутая Жулькой гитара скучала в чехле у Егорыча еще с два года, а как-то раз под утро вдруг жалобно вскрикнула и умерла.
      Голова ее, словно отрубленная ржавой гильотиной, повисла на струнах.
      Нелегко в санузле Егорычу! Не так-то просто слить отработанную пузырем воду, не произведя соответствующего звука. Приходилось стараться ходить, во-первых, маленькими порциямиями, а во-вторых, сами порции аккуратно размазывать по стенкам унитаза.
      У девочек по природе это выходит хуже. Но девочки Егорыча усердно тренировались и на второй год уже стало что-то получаться.
      Того не скажешь про некоторых приводимых с улиц и вынутых из самой андеграундной гущи подружек и кратковременных знакомых ЖУИ шумно опровергающих все заведенные правила поведения и интеллигентную рефлексию Туземского опорожняющихся, будто у себя в общагах и, непонятно из каких-таких сексуально-извращенческих соображений, специально не закрывающих за собой туалетную дверь.
      Там же после принятия вовнутрь гороховой похлебки можно вежливо побурчать образующейся в мужских и женских недрах бионической музыкой с элегантным сопровождением льющейся включенной специально для таких случаев воды из крана.
      Дверь в туалете не имеет надежных запоров сквозная ручка шевелится и снаружи частенько спадает с оси, а ось в свою очередь заваливается наружу, да так что изнутри нет возможности открыться; и приходится иной раз по полусуток в отсутствие волшебного телефона ?09 сидеть на обломанной крышке унитаза и ждать первого зашедшего в квартиру спасателя.
      Обломанная крышка унитаза? А то! Разве может простая, белая русская пластмасса выдержать вес мраморной понтийской Венеры, если ее водрузить на крышку указанного интимприбора имитирующего луврский постамент и немного побрыкать по ней обломками ног? Тем более наша Джулия - ЖУИ ?2 - обладательница такенных увесистых буферов, про что уже говорилось, и с такой величиной необломанных ручищ и ножищ, что Сашке Антиохийскому, - оживи, если его не приведи господи, - стало бы нестерпимо больно за бесцельно проведенные с художественным кайлом в обнимку годы.
      Если б была на то воля греческих богов, и они позволили бы Милосскому эталону выразить свое мнение в паре слов, то никто не удивился бы, если услышал: "Ну, не пик-пик себе! Пик-пик меня не пере-пик-пик!" - роняя килограммы каменных слез от обиды и позора, теряя лавры идеала настоящей женской красоты и молодежного греческого здоровья!
      Конечно, фотосессия на унитазе не успела состояться толком. Кирьян Егорович, услышав грохот, мигом пробудился снарядом проник в санузел и прекратил съемку.
      Зато как было здорово и весело участницам! Доставать застрявшую ногу из дырки горшка было гораздо смешнее, чем Маршаку (или папе Михалкова, кто бы подсказал точнее?) тащить из болота гиппопо.
      В настоящей дружной семье непреодолимое туалетное обстоятельство поневоле интимной близости с каждым "хотящим" членом этого коллектива засунувшегося по надобности в клозет не имеет ни сексуального подтекста, ни иного, ни познавательного, ни научно-психологического интереса.
      А когда одного подопрет, а другая в это время моется в душе (а это уже отдельная долгая опера) то и это не беда: "Тук-тук-тук!" - Это в дверку. И проблема решается: просто кому-то лучше видно, а тому, кто по просьбе отвернется и закутается в полотенце (целлофановая задергушка с эмалевых дужек давно снята и выброшена в утиль) - чуть-чуть хуже.
      Вот вам и невинная эротика. Это ли не плюс, ради которого стоит держать в доме Живых!!! Украшений!!!
      
      Порнухи в доме Кирьяна Егоровича ВНАЧАЛЕ не было. Это всеугадайский факт. Фактус! Фактусище! Другое дело: а на какую временную долготу распространяется термин "вначале".
      Ну так вот.
      Если говорить об общем бюджете, о добытчиках (всё в дом) и пользователях (всё из дому) о способах выживания, то можно и не говорить - и так все ясно: Расея блин. Все в похожих лодках. Одни лодки только больше другие меньше третьи недавно утонули. Из средних лодок пересаживаются и в большие и в маленькие лодки но чаще - в самые маленькие лодчонки, легко втягиваемые водоворотом всемирного кризиса.
      Полутуземский давно уже рулит небольшой, но не так-то просто потопляемой житейской лодчонкой. Но, когда в нее забрались обе ЖУИ вода поднялась вровень с краями суденышка, и стала проникать на палубу.
      Ясно также, что если коллективу "1 / 2 Туземский + 2" приходилось голодать, то голодали дружно и вместе и если уж кто-то зашел с куском в подъезд, то шел по-прямой до двери хаты: никто куском в подъезде ни разу не защемился и не подавился. Но если было что пропивать, то, будьте любезны, делалось это весьма быстро и умело.
      Все в этой не по "львотолстому" счастливой семье происходило синхронно и нескучно.
      Иной раз Кирьян Егорович вместе с членами ЖУИ едал по- революционному обобществленную улично-тусовочную пищу. С одним, правда маленьким добавлением: чаще всего он ее сам и приносил.
      Пища махом сметалась прожорливыми студенческими ртами и безработными великовозрастными тинэйджерами педиками музыкантами и стрирайдерами на ржавых велосипедах.
      Кирьяна Егоровича это несколько озадачивало, но ненадолго: Кирьян сам был когда-то студентом и знал все халявные способы набивания утробы. Он тонко входил в положение современного голодного студиозуса.
      Кормить наркоманов было менее приятным занятием. Кирьян был противником наркотиков. Но в городской клюющей милостыню разнопородной стае вместе с милыми птичками всегда присутствуют наглые твари типа голубей. Голубей, как правило, бывало куда больше, чем воробьев, тем не менее, присутствие голодных и славных воробушков утешает, поверьте.
      В летних тусняках всегда находилось несколько стреляющих по сторонам девочек и молодых женщин в вызывающе самочкиных нарядах на них и застревал наметанный глаз Кирьяна Егоровича - интеллигентного сибирского Казановы. Застревал не только глаз..., но, блин, и другое, но вовсе не так часто, как ему этого бы хотелось. Про "моглось" покамест умолчим. Торчалось? Торчалось, - что тут скрывать! Дело-то человеческое.
      Центровая тусовка Угадайгорода вообще правильно и адекватно воспринимала приходы в свет Кирьяна Егоровича 1/2Туземского увешанного авоськами и слеталась без предварительного сговора как воробьи на пшенку. Как на семечную шелуху на подоконниках Кирьяна.
      Мал у Кирьяна Егоровича золотник да дорог, если ко времени!
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.2.3
      ТЕЛО
      
      
      
      1/2Туземскому от всего этого перечисленного и происходящего в его хате не холодно и не жарко. Умеренно приятно умеренно надоевши без всяких горьких луковых или приторных персиковых ощущений.
      Но один раз было с точностью наоборот.
      Была зима ближе к Новому году.
      За окном освещаемый матовыми презервативами уличных фонарей сыпал волшебный снежок. Падая в подраненную обстоятельствами жизни душу Кирьяна Егоровича чудный белый пух превращался в нежную одомашненную сахарную вату.
      В подсахаренном ватой чайке от принцесс Нури и Гиты или от магазина на площади Шуткина за девять рублей упаковка как в волшебном зеркале отражались все прелести завтрашней поездки на лыжный фестиваль, который традиционно проводился в комплексе Жеребенок. Это в пяти часах езды от Угадайгорода.
      Но чаще Туземский бывал в Серебряных Горках, что суть поближе.
      Хоть на тех хоть на других достаточно непологих горках и трассах Туземский никогда ранее не считавший себя крутым лыжником испытывал приятные и странные одновременно раздвоенные чувства.
      Там он не на жизнь, а на смерть боролся с бугелями и кривыми дорожками подъемов с насупленной и крутой вражиной-горой с неправлеными бритвой торчащими бровями и острыми как у Сальватора усами кустарников, окаймляющими трассу спуска с нережущими наст затупленными кантами, с одной лишней лыжиной взятой притом в недешевом прокате с падающими со лба понтовыми горнолыжными очками. Шею Кирьяна Егоровича обнимает и неуместно высовывается мешающий обозрению шарфик, разграфленный как помноженная многократно шахматная доска горящими оранжевыми и черными шерстяными клетками. И самое главное Кирьян Егорович борется с собственным идущим из мозга по кишкам в пятки, получеловеческим - полуживотным страхом, круто перемешанным с получаемым от всего этого извращенным удовольствием.
      Используя весь свой небогатый физический потенциал Туземский честно и упорно по-злому как в атаке на треклятого фашиста до наступления темноты, - когда и трассы-то почти не видно, - выпивал до дна весь этот сумасшедший коктейль страха и удовольствия практически уже подружившись с ужасными горками поворотами и предательски мешающими предметами одежды.
      Так пленники иногда по необходимости входят в странные дружеские отношения со своими палачами и охранниками, будто являясь коллегами по одной и той же работе, только с разным аппетитом и желанием откушать от тортика смерти.
      Спустившись в кафе (коли речь о Серебряных горках) Кирьян Егорович выпивал махом от ста до пятисот миллилитров дешевой водки закусывал пельменями иногда вяло подтанцовывал иногда просто молча и задумчиво сидел, съежившись как высокохудожественный карлик в кабаре Мулен-Руж.
      Виновато уткнувшись в тарелку, он передавал для знакомого или незнакомого соседа пластмассовые стаканчики вилки салатики водочку, и не глядел никому в глаза, будто был перед всеми в чем-то повинен.
      Когда Туземский бывал в ударе, то, начиная телепаться и приплясывать уже вставая со стула, смело выходил в междурядье между столами, и ловко, как ему казалось, жонглировал апельсинами и сотрудницами фирмы, в которой он работал, а под занавес - ой-лихо, - ой-дико, исступленно плясал.
      На обратном пути в автобусе снова выпивалось немереное количество водки.
      Собственное непослушное тело до дому Кирьян Егорович, тем не менее, спотыкаясь и бранясь, доставлял всегда сам, разговаривая с ним как со своим лучшим другом, которого начальством поручено было сопроводить. Да так оно было и в действительности. По трезвянке Тело не разговаривало, а в таких случаях трепалось всегда и охотно.
      На вынужденных остановках чтобы окропить снежок или оставить на нем вразумительную и понятную утренним прохожим надпись Тело и сам Кирьян Егорович пускали строго отдельные струи в противоположные от тропинки стороны и писали разные по половому признаку надписи. Кирьян обычно писал распространенное слово из трех букв, а Тело писало "пошли в пи". На восклицательный знак и на "зду" в баках ни у того ни у другого уже не хватало чернил.
      По дороге добрый и внимательный Кирьян Егорович рассказывал Телу, куда надо идти, когда вовремя поднять ногу чтобы переступить через сугроб. Тексты бесед всегда были примерно одинаковые.
      - Ну и куда пик-пик тебя занесло, - говорил Кирьян Егорович Телу, - вставай сука дом уже близко - там отоспишься.
      И куда только правительство смотрит, нет, чтобы дорогу почистить.
      - Щас надо налево чтоб тебя пик-пиканый ежик там темно.
      - Я говорило: через арку надо.
      - Как же через арку там Подорожник с пивом. На пик-пик пиво после водки.
      - Небось, сам-то бы попил?
      - Сколько этой гребаной водки можно пить!
      И так далее.
      Придя домой, Тело тут же начинало примащиваться рядом с ЖУИ, а Кирьян Егорович отговаривать.
      - У нас с Дашкой договор о ненападении не пик-пик его нарушать. Сам не нарушаю и тебе не позволю.
      - А с Джулькой у нас есть договор?
      - Нету.
      - Ну и пошел сам на пик-пик. А я с Джулькой лягу.
      Тело ложилось рядом, то ли с Жулькой, то ли с Дашкой по обстоятельствам наплюя на воздушную демаркационную линию прочертанную еще в самом начале дружбы и несколько стершуюся временем.
      А Кирьян Егорович лежал неподалеку от Тела смотрел в потолок и на качающиеся силуэты берез в окошке подсвеченные вечными и надежными кондомами фирмы Contex и тупо завидовал.
      Потом в мозг проникали цветные и пьяные звезды женского пола и уносили они несчастного и необласканного Кирьяна-Казанову-Наоборот в пустынное ночное небо без облаков и любви.
      Член Кирьяна Егоровича жил обособленной жизнью, ночью не спал, думал раздельно, и, похоже, никто из упомянутых лиц, включая омудненного хозяина-носильщика, его не жалел.
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.2.4
      КЛОПЫ И ТАРАКАНЫ
      
      После нежарких и нехолодных, как в сказке, прежних отношений с ЖУИ произошло нечто невообразимое, что было совсем нехарактерным для 1/2Туземского, обладающего чугунной выдержкой, способностью к всепрощению и использованию принципа "семь раз отмерь, один раз отрежь", вбитого в младенческий мозг Кирюши воспитательным молотком его родной матери.
      Выплески настоящей полновесной злости у Туземского происходят в пять лет только один раз. А то и еще реже.
      
      Кирьян Егорович, будучи в легчайшей степени подпития и потому довольный собой (была возможность напиться в сиську и не попасть в ожидаемую поездку на Жеребенка, упомянутого в главе два) по приходу домой сбросил башмаки ЕССО... так, почему ЭККО? На подошве совершенно четко пропечатано VIBROM. Ну, что за хрень? Кирьян Егорович не знал такой марки. Покупал как ЭККО. На букву V Кирьян знал понаслышке только VENROS и VALES. Может ЭККО изготовлено в Старых Безрадычах? Хохлы это могут. Слава богу, обувка крепенькая. Выдержала пару лет активного пешеходного ралли по Угадайгороду, Королевству Нидерланды и немецкому городу Мюнхену, включая выпуклые наждачные мостовые площади Мариенплатц половые плитки известного пивного кабака "Хофбройхаус" истерзанные башмаками многих поколений местных жителей в штанах с лямками и в широких юбках откровенно пукающих пивом и отрыгивающих запахом кислой капусты с картошкой и свинно-телячьими сардельками.
      Поначалу спокойный, а после ЭККО немного взбудораженный на пик-пик... миль пардон... легким обманом от известного бренда, дядя Кирьян пришвартовался на отметке "ноль" в единственно свободном углу единственной комнаты.
      Обе ЖУИ дружненько лежали на другом секторе того же пола, вперивши взгляды в экран телевизора, и посматривали Дом-2, а может и 1. Это уже неважно, потому что, если бы это было МузTV, результат был бы аналогичным.
      Почему все на полу? Да потому, что пару месяцев назад, вконец измученная семья, все-таки уговорила Кирьяна расстаться с дешевым диваном, купленным по совету активно действующей тогда любовницы Кирьяна Егоровича - Зоеньки Николаевны Строк для целей совокупления не на полу, а в нормальной постельной обстановке. Не той Строк с заголенным и намыленным задом, засунутым в умывальник девяносто первого года, в котором мыл руки также первый президент СССР, а местной переломного возраста вполне экзальтированной и сексуально воспитанной деятельницы культуры, страстно внутренне и незаметно внешне желавшей замужества с Кирьяном Егоровичем 1/2Туземским. В деле замужества ЖУИ представляли для Зоеньки некоторую реальную опасность.
      Опасность состояла не в том, что Кирьян Егорович вдруг полюбит одну из ЖУИ, или одна из ЖУИ (а вдруг!) переспит с Кирьяном Егоровичем (на измены, легкий флирт, разовые пересыпы на стороне у Зоеньки Николаевны Строк были достаточно демократические взгляды; сама Зоенька особенно не скрываясь а даже манкируя этим изредка лесбиянничала со своей подружкой, и при этом даже ради эксперимента не догадывалась прощупать наличие странных, розово-голубых подрастающих рожек на седой голове Кирьяна Егоровича), а в том, что проживающие на общей территории девушки
      - во-первых, отнимут у Кирьяна Егоровича n-ное количество времени, которое ранее принадлежало только ей;
      - а во-вторых, при девушках у нее реально уменьшится возможность использования интернета, установленного в квартире Кирьяна Егоровича, который Зоенька Строк в отсутствие хозяина-лаптя использовала для поиска партнера-любовника за рубежом, который при правильно расставленных ею обстоятельствах мог бы плавно перейти в мужа.
      Есть подозрение, что наша Зоенька и принесла с собой первого беременного насекомого из своей квартиры гостиничного типа, где кроме клопов, ее мужа, пиликающего на скрипке и знающего что такое тромбон, и кроме малолетнего сына жили также всезнающие, сказочной жизнерадостности тараканы.
      Рыжих тараканов молодая деятельница культуры подарила позже.
      Может это наговор но Туземскому так думать было выгодней: при тихом, обоюдном и даже неоговариваемом разводе (разошлись молча, замолчали враз и надолго): негоже любовнице носить клопов в дома любовника. Обычно бывает наоборот. Или не бывает никогда.
      Туземский что-то не припоминал ни одного случая в художественной литературе, где мужчина бросил бы женщину из-за культивируемых ею в постелях клопов. Но то в высокой литературе. А тут кипела настоящая постперестроечная русская жизнь! И море выдумки. И, кажется даже, по первости была любовь.
      В общем, преамбула не важна, а диван, без видимых на то оснований, изнутри, снаружи, в складках обивки, в щелях фанеры, под шляпками мебельных гвоздиков был битком набит размножающимся с космической скоростью табором нелюбимых всем человечеством домашних насекомых с уважительным именем "КЛОПЫ", неуважительным "мериканьска вонючка", истошными SOS и Хэлп!!!
      P/S: Клоп по латыни звучит как Cimex lectularius. Вполне элегантно и благозвучно. Клопы, радуясь благозвучию их иностранного имени, напротив, полюбили все человечество и не понимают, отчего к ним не испытывают взаимности.
      Ответ мистеру Клопу прост:
      - А потому, что все русское человечество не читывало латинских книжек про клопов, потому что большинство русского человечества не читало феерическую комедию В.В. Маяковского про клопа-бюрократа, что вовсе не одно и тоже, потому что не ходило в клуб молодых посткапиталистических юннатов, ставящих красивые, научные и модные опыты на лесных и своих в доску насекомых, а со школы воспитано на Островском, на Куприне, на Гиляровском, с которыми ассоциируются Дно, Ямы, Пьянчужки, Проститутки и Постоялые дворы.
      Этот длинный ряд русского негатива от Островского и иже с ним продолжается Q-лихорадкой, сыпным и возвратным тифом, сифом, туберкулезом, оспой, чумой (что-то может в списке оказаться наговором для насекомых, не умеющих парировать, но так делало наше родное и безмерно уважаемое ЧК для каждого вредного для человечества и мировой революции персонажа, значит и нам в данном случае можно) и заканчивается, естественно, переносчиками всех этих радостей - господами Клопами.
      Дашка по утрянке: "Мамочки!!! Кирьян Егорович, меня опять искусали!"
      - Че-то меня не кусают. Ну-ка, покажи, где?
      Даша показывает внутренние стороны рук и то нежное пограничное место между ног, где читатель уже имеет полное право отвернуться. Но, совсем другое дело Кирьян Егорович.
      Простой как валенок и хитрый как любвеобильный Квазимодо, не допущаемый до причинных мест своих неотвечающих взаимностью женщин, Кирьян Егорович опытным окулистом-гинекологом сконцентрировал глаза в одну точку и приложил палец в расчесанное за ночь красное пятнышко.
      И, - как пишется в сатирах, - "раздался девичий крик, плавно переходящий в женский":
      - А-а-а! Кирьян Егорович, Вы что!!! Мне щекотно. Я стесняюсь.
      Невозмутимый врач и целитель женских душ стеснительно:
      - Блин, пик-пик в лоб, точно. Клопы это.
      И громоотводом:
      - Даша, блин-пик, ты в следующий раз ложись с краю, а я у стенки лягу. Они со стенки сползут и на мне застрянут. Меня не кусают. Они хозяев вообще не кусают.
      - Конечно, У Вас кожа толстая.
      Кирьян, конечно, обижен:
      - Дашка, ты просто неженка конченая.
      Даша расчесывает укусы.
      - Дашка, хватит чесаться как гамадрил! Вытерпи и все пройдет.
      - Я не могу. Чешется. У меня аллергия.
      - Тогда по башке стучи: все негритянки так делают при чесотке. Это мне Сенкевич по секрету рассказал, когда мы на Ра...
      - Я белая и рыжая, сами знаете.
      Даша ни слова о Сенкевиче слушать не хочет.
      У Кирьяна Егоровича нет аллергии не только на клопов, а также на муравьев, пчел и ос. Проверено жизнью. И откровениями Сенкевича. Поэтому Дашины переживания ему малопонятны, хотя некоторое сострадание к раненой у него имелось.
      - Я щас тебя подушкой прихлопну, если будешь чесаться. Выпей таблетку какую-нибудь.
      У 1/2Туземского вся аптечка вмещается в треть квадратного дециметра на полочке холодильника, плюс три-четыре точки разбросанных по всей квартире как баллистические ракеты по необъятной Сибири. В списке лекарств - пузырьки и пакетики, включая главный стратегический градусник, торчащий в щели между ножницами карандашами и расческой подобно соснам в горах. Тайная ракетная дислокация замаскирована под стеклянную банку от маринованных томатов.
      Дашка знала наперечет все лекарственные средства и в искренность Кирьяна Егоровича не поверила.
      Дашка была уверена, что клопы не кусали Кирьяна Егоровича по трем причинам:
      1. Кровь Кирьяна Егоровича в неизвестной никому, кроме его самого, пропорции состояла из алкоголя. Формула выделяемого секрета из пасти клопа такова, что при соединении с алкоголем образовывалась непитьевая для клопов кровь.
      2. Кожа у дяди Кирьяна всяко толще ее собственной, а молодая телятинка всяко вкуснее говядинки.
      3. Наивный архитектор, а не лекарь и не работник санэпидстанции, Кирьян Егорович разбаловал клопов дихлофосом, к которому русский Клоп совершенно индифферентен, и даже как бы приобретает на нем иммунитет, и даже использует его себе в пищу, когда голоден, и даже благодарен за это Кирьяну Егоровичу. А надо бы потчевать карбофосом.
      
      ***
      
      1/2Туземский, всерьез обеспокоенный целостностью Дашкиного модельного тела, которое хоть и не особо, но приносило ей какой-то доход, и как-то раз пришедши абсолютно трезвым, а потому слегка злым, в пустую от ЖУИ хату, побросал для разминки гантельки, включил на полную громкость страстно любимую им блондинку и сучку в одном лице Гвен Стефани. Терзать конец, правда, на Стефани не довелось. Потому как не было соответствующей картинки.
      Короче, звуки панк-рока и запах музыкальной суки призывал к незамедлительной борьбе с врагами.
      Уродливым приемом Туземский опрокинул диван навзничь.
      Дзенькнула и порвалась струна придавленной гитары.
      Мощным аккордом взвыл раненый мизинец левой ноги.
      Через минуту уже не Кирьян Егорович ходил вокруг дивана. В хате выписывал круги жаждущий крови и грубого насилия Цепной пес Дэнни. Дэнни выкурил сигаретку и неторопливо сосчитал живущих в диване насекомых. Счет был не в пользу дивана.
      - Да уж! - сама себе сказала кирьяново-псиная глотка, - не пик-пик себе диванчик!
      Медленно подошел соболезнующий пик-пик-дец и стал рядом с Дэнни. Теперь и клопы, и диван слились единым, чрезвычайно злым и заразным сиамообразным организмом, не поддающимся даже хирургическому лечению.
      - Смерть тебе! - сказали единогласно все члены самосуда.
      Дальше лучше не рассказывать. Бедный сиамодиван был разорван на куски и клочки, как самая последняя текущая и подраненная сучка, ненароком оказавшаяся среди белого дня внутри своры бродячих кобелей.
      Расправа закончилась. Из небытия появился Кирьян Егорович и за несколько приемов, заворачивая остатки жертвы в куски ее же шкуры, стал носить память о диване к мусорному контейнеру.
      - Ну, и что это за пик-пик-ня? - горестно намекнул Кирьяну местный Человек Без Определенного Места Жительства Кажисьвасилий, высунувшись из соседнего контейнера.
      - Мог бы и целиком вынести, - сказал он после второго рейса Кирьяна Егоровича.
      - Мне и моей бабе... - начал Кажисьвася после третьего рейса.
      - А по-шел ты в жо-пу! - по нематершинным слогам сказал ему Кирьян Егорович.
      Василий обиженно засунул туловище обратно в контейнер.
      С ногами Кажисьвасилия продолжать беседу не интересно.
      
      ***
      
      
      
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      2.2.5
      ЯЩИКАМ ПИПЕЦ!
      
      Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя.
      "Господь наш Иисус Христос"
      
      
      Полтора или два года спрессованного существования славненько уместились в маленькой сигаретной корообочке. Открыта вторая пачка. И тут...
      Не в раз, а в глаз накалились отношения в семье.
      Как сковородка, прикрытая треснутой крышкой из жаропрочного стекла на дешевой электропечи типа "Тайга".
      Как глазунья из трех яиц, где хорошо только двум яйцам, притулившимся с краю, а среднему яичку так хорошо, что белок прикипел уже к донышку и пустил дымок.
      Желток покрылся корочкой и вот-вот взорвется.
      Содружество из двух полустуденток и пожилого, хоть и полного сил хозяина, для стороннего человека подозрительно и непривычно. Что такой симбиоз взрывоопасен - всем понятно. Причины возможных конфликтов - тоже. Последствия непредсказуемы. Тут возможны варианты от милицейского до свадебного, и зависит все от темпераментов и от случая. Но только не для Кирьяна Егоровича - большого оригинала, и ленивого для изыскания правды в стоге сена, набитого только соломой с враньем. Самое время поговорить о семантике сена и соломы в понимании деревенских. Но как-нибудь потом.
      Когда живешь в банке с вареньем - сладко, когда долго, то приторно и щиплет, когда нырнешь с головой, начинаешь понимать, что в варенье тоже можно утонуть. Тонуть в варенье так же приятно, как и в бочке с говном.
      Правописание последнего упомянутого слова до сих пор является предметом дискуссий литераторов, графоманов и составителей толковых словарей. По поводу употребления живого человечьего навоза в литературе в телевидении и СМИ давно воцарилось купленное за деньги и соответственно русской правительственной поговорке положительное согласие: чем бы дитя не тешилось лишь бы молчало.
      Если в бочку варенья добавить ложку дерьма, будет бочка дерьма. Если в бочку дерьма добавить ложку варенья, качество не изменится.
      Так и в сладкую жизнь Кирьяна Егоровича неожиданно попала ложка дeрьма, которая попортила все ранее отлаженные отношения.
      Девочки лежали на полу и глядели в "смотрило" - духовного убийцу, блудилище, что еще?
      Кирьян Егорович, уставший от работы, быстренько собрал шмотки, нужные ему для поездки на очередной горнолыжный фестиваль среди архитекторов сибирского региона, хлобыстнул чуток водочки и улегся на пол. Была ночь. Комнату освещал только светящийся экран духовного убийцы. В экране каждым двадцать пятым кадром обратным образом, - из газообразного состояния в твердое, - сублимировал синдром девичьего кретинизма. Бес Блуда, подмигивая Кирьяну с экрана, снимал с кого-то трусы.
      Выпившему Кирьяну всегда приятно потрепать языком, но на все попытки завязать интересный разговор с ЖУИ получал односложные "ага" и не более сложные "нека" что означало одинаковое "отвали".
      Девчушки, конформистски настроенные к телевидению пассивно - соглашательски смотрели в экран, переговаривались о чем-то меж собой, изредка запускали в кого-то безобидно глупые и стандартные SMS-ки, тексты которых давно бы уже надо бы загнать в память телефонов, чтобы не тратить мозговые клетки абонентов на изобретение и многочисленное тиражирование уже давно придуманного. Кирьяна игнорировали не то чтобы совсем уж как класс, но как использованный и поэтому неперспективный, отшершавленный трением презерватив.
      Кирьяну Егоровичу вспомнилось про рыбалку. Бедная дуреха-рыба, заглатывая крючок, не может от него избавиться. Точно так же Дашка с Жулькой давно уже сидели на крючке ужасного телевидения, примитивно убивая время, столь необходимое для сдачи хвостов по учебе, для поиска еще более халявной хаты и ненапряжной работы, жуя и пережевывая Дом-Два или Три и похожие на него малосъедобные телеотбросы.
      Жестокий праведник Кирьян Егорович подумал, что перед воротами Страшного суда Дашке с Джулькой на вопрос о количестве выполненных евангельских дел нечего будет сказать кроме как типа:
      - Извини, чувак, нам было некогда изучать Закон Божий - мы же смотрели телевизор.
      Или этак: "Пустите за просто так за наши красивые глазки да за стройные ножки; а, кстати, наши симпотные треугольнички в стриженых паричках вы видели?"
      Запретный плод всегда сладок на вид, и притягателен по факту. Более сильного магнита не бывает. Кирьяна несколько несвоевременно посетила слегка шаловливая и безобидная, по сути, мысль: а вот как бы было хорошо, если лечь между девками посередке и засунуть свои шаловливые ручонки под их глупенькие головки. Как приятно и миленько было бы вместе полежать и поворковать про жизнь.
      В такой позе можно было бы простить и второй, и пятый, и даже шестой каналы.
      Подумано - сделано.
      Кирьян Егорович, сошмыгнул со своего места, по дороге поддернул трусы, что-то пригладил в них, доведя до цивильного состояния, и быстренько нырнул под чужое одеяло. У ЖУИ оно было общим на двоих.
      Последствия этого дружеского шага чрезвычайно удивили Кирьяна Егоровича.
      Дашка даже усом не повела. А Джулия Батьковна мгновенно, как неожиданный фейерверк из кустов, вдруг взмыла вверх, прикрывши радостно высвободившиеся от стрингов свои пухленькие и незагоревшие булки онемевшим от неожиданности меховым мишкой до это мирно возлежавшим вместо Кирьяна Егоровича посередь подушек. Мишек в доме два лягушонок один - это и память о рано ушедшем детстве и талисманы, и заменители подушек и вместилища слез. Жулька вогнала личное тело вместе с некусаными, гладкими своими батонами под опустевшее одеяло 1/2Туземского.
      - А-а-а!!! Кирьян Егорович, Вы что? - завизжало ночное жулькино сверло и разбудило соседского младенчика за стеной.
      Мамка с младенчиком у сиськи поднесла к стенке пустую банку от огурцов и приложила к ней ухо. Но слышно было неважно: древний архитектор предусмотрительно запроектировал стенку толщиной в два с половиной кирпича, потом заткнул щели цементно-песчаным раствором, накидал штукатурки и уклеил обе стороны обоями.
      Кирьян Егорович с перепугу не нашелся что сказать. Он с минуту повыжидал чего-то под одеялом и поворотился с какого-то ляда на живот, оценивая получившуюся бессмыслицу своего нахождения в опустевшем наполовину спальном месте, и провал своей неподготовленной как оказалось чисто благотворительной миссии. Потом он резко и обиженно поднялся, выгнал Джулию со своего законного места - типа: "вот дура - то" - и предался грустным размышлениям.
      Темные мысли даже не складывались, а мелькали в пораженном сознании Кирьяна одна за другой, обращаясь в реалистичный и беспощадный черный квадрат полновесной и поздно осознанной правды.
      Кирьян Егорович ранее и по случаю пребывал в неких сомнениях надеясь, все-таки, на то, что ЖУИ проживают в его квартире не только по причине придавленности барышень житейской гирей, не только из-за отсутствия каких-либо денег и жилья, но также и являются в какой-то степени преданными товарищами и, а теоретически - и даже это его устроило бы - будь он помоложе лет на сорок, - могли бы быть стартовыми объектами для нежной дружбы.
      В данном возрасте Кирьян Егорович полагал, что обе ЖУИ:
      Во-первых, хотя бы благодарны ему за бескорыстно предоставленную помощь (старших надо на всякий случай уважать - могут пригодиться ...а тут даже не всякий случай, а конкретно сложившаяся зависимая реальность).
      А во-вторых, они любят его без сексуальных намеков: за нормальное человеческое отношение, да и за определенные положительные качества. Человек Кирьян был далеко не конченым и по-своему талантливым, хоть и нереализовавшим возможностей сыном своего в доску государства.
      Получалось же, судя по взбрыку Джулии Батьковны, что Кирьян Егорович способен на грубые домогательства и насилие над чудными и неприкосновенными личностями свободными гражданами собственной страны.
      Кирьян частенько поглядывал в свое психологическое и нравственное зеркало и довольно четко знал свои плюсы и минусы, мог изредка делать не совсем подобающие для взрослого человека глупости, но абсолютно четко знал те границы нравственности, которые он бы не мог переступить даже по самой великой пьянке. Разве что, если бы ему в вену насильно ввели хитрый наркотик, когда действуешь как в уё-пик-пик-щном сне, а не в регулируемой самим собой реальности.
      - Когда я был ребенком, - не к данной ситуации вертелось под носом Кирьяна, - я уважал старших. И мама с папой меня уважали, а это что, пик-пик, за такое! Ёпрст ну просто в полную ночную вазу засунули сраком!
      Кирюша за неуважение к взрослым ни разу не был бит ремнем, хотя через много лет спустя он понимал, что может и зря, что пару раз он ремня железно заслужил; но опять же не за неуважение, а за собственные необдуманные делишки, не вписавшиеся в метрически правильный ритм советского детского поведения.
      - Могли бы прикинуться, что им приятно. Тяжело, что ли?
      По всему следовало, что Даша либо оказалась хитрее, либо не сообразила, что ей нужно делать. Жуля, напротив, с головой выдала себя, выставив наружу неспособность даже по-юморному пусть для куража, или хотя бы из любопытства полюбить Кирьяна.
      Жуля, по всей-видимости, просто тупо пользовалась всеми предоставленными ей льготами и при этом не хотела Кирьяна даже уважать. И может даже, считала Кирьяна Егоровича тупым альтруистки настроенным недотепой, которого можно пользовать сколько угодно в любые места тож в кошелек, а в случае наступлении дня расплаты просто послать дядю далеко-предалеко.
      Что-то нужно было предпринимать.
      Вердикт Кирьяна Егоровича созрел не сразу.
      Для начала обиженный Кирьян взвалил всю вину на телевизионный прибор, мешающий правильному общению. Он встал, под насупленное и удивленное молчание обеих ЖУИ быстро оделся, подошел к TV-ящику и дернул вилку из розетки.
      Розетка как-то раз коротнув была намертво прикреплена к вилке, поэтому в гипсокартоне от рывка образовалась зияющая пустота. В пустоте были только провода. Денег обычно захораниваемых в пустотах прежними жильцами спрятано не было.
      - Кирьян Егорович, зачем? Включите, пожалуйста!
      В экране первая проститутка страны Беркова, сисястая сибирячка Алена, алкаш Степа, красотка Боня и прочие герои, - да и какая к хренам разница кто, - аппетитно разрушали любовь: срали, жрали, дрались, ломали двери, тратили денюжки, онанировали по двое в ванной и донашивали ксюшкины шмотки.
      Интересно сколько и чем отвалит Кирьяну за это обнародование уважаемая народом за находчивость и умение срать золотыми какашками, волшебная Антилопа Первой Леди страны?
      - Хрена вам. Я щас этот ящик выброшу.
      - Не надо, зачем!?
      - Потому что вы - жопы. И мне этот ящик сегодня не нужен. И ...пик-пик! Вообще не нужен. Книжки нужно читать.
      Сообразительные ЖУИ тут же:
      - Не выбрасывайте, лучше отдайте нам в общагу.
      Джулия иногда ночевала и баловалась пивком и травками с кем-то там в общаге, и у них не было конечно бесплатного телевизора.
      Кирьяна Егоровича это разозлило еще больше:
      - Ага, у меня беда (подразумевался психологический надлом), а вам значит по-пик-пик-ю! На чужой беде надо еще ручки погреть да!?
      После насупленной паузы Кирьяна Егоровича посетила неожиданная по экстравагантности мысль:
      - Кто со мной ящик выбрасывать?
      Подразумевалось, что все встанут, оденутся, выйдут на улицу и весело пошвыряют в экран какими-нибудь твердыми штучками на попадание как камушками в другие камушки на берегу реки.
      - Да ну, одеваться надо... Не пойдем... Даш, может пойдем? Нека, не пойдем... Кирьян Егорович, ну пожалуйста! Не выкидывайте телевизор.
      Всем известно, что в морозы телевизоры и утюги взрываются чаще обычного. Но Кирьян давно уже не взрывал этого своими руками. И ни разу зимой. Сейчас ему это стало познавательно интересным.
      Нашлось орудие возмездия. Агрессивно настроенный и наадреналиненый непослушанием и женским упрямством Кирьян Егорович выволок телевизор на улицу и хрястнул по нему маленьким, но вполне настоящим молоточком из детского набора начинающего строителя.
      Взорвалось не сразу. С третьей попытки телевизор вяло и неинтересно хрюкнул. Осколки даже не разлетелись, как полагается в таких случаях, а жалкой кучкой стряхнулись на снег и внутрь корпуса. За этот незрелищный трюк телевизор еще несколько раз получил молотком по круткам и клавишам передней панели, серию хуков по пластмассовым ребрам потом каблуками от фирмы НЕ ЭККО. Завершилось всё это смертоубийственным и точным броском телевизора способом "мельница" на и об край контейнера.
      Кирюша в детстве похаживал с друганом в спортивный кружок вольной борьбы - модных и разрешенных сейчас боевых восточных искусств тогда в стране не было - и кое-какие приемы помнил до сих пор.
      Контейнер глухо охнул выпустив из своего обмороженного и доверху наполненного нутра пару десятков помойных листков и бутылку X.O Superieur Cortel граненной восьмиугольной формы лежащую с края и заначенную бомжем К"Василием по причине ее неуточненной пригодности.
      Действие впрыснутого спиртопроводящим шлангом адреналина заканчивалось.
      Продляя удовольствие, Кирьян Егорович послал на три буквы проснувшуюся от шума соседскую псину и затрезвонившую на всю округу гадким лаем. Вредная псина проживала за забором мастерской известного угадайского скульптора по художественному железу и по могильным оградкам местных авторитетов г-на Колядина. Сам г-н Колядин наимоднейшим постперестроечным образом несколько лет назад удалился от цивилизации. Ушел в тайгу. За свои честно заработанные миллионы от продажи чужих, уворованных картин, и прочей хитростью прихватизированной городской недвижимости Колядин построил в том дальнем раздолье бревенчатую хибару. Городскую мастерскую о двух этажах с мансардой, обстроенную многочисленными сараями, гаражами, собачьими будками, все непущенное в ход деловое железо, гору березово-банного раскола и прочую хозяйственную мелочь он сдал в долгосрочную аренду. И оттого беды-горя не знал.
      Заливисто и злобно как заправский ворюга при встрече с красноярскими волками погаными клоунски качая бедрами и вращая руками выпуская из души всю накопившуюся там ядовитую слюну ненависть загубленную любовь и кровяные слезы Кирьян Егорович прорычал человеком - залаял зверем:
      - У-у!! Гав-гав!!! Пошла вон, пик-пик. Пик-пик, домой, пшшла, пик-пик -ная сука вон!!!
      
      ***
      
      - Пик-пик...дец тебе сегодня будет, Жуля, мать твою переимать! - вертелась в мозгу Кирьяна Егоровича только что придуманная кара.
      На столбе упомянутого забора принадлежащего угадайскому мастеру по железу улыбалась, не имея возможности спрятаться от Кирьяна намертво приваренная к железу бесполая и беззащитная составленная из металлических лоскутков, проволок и зубчатых колесиков продырявленная общей идеей автора временем и дождями, скульптура "Ангел-трубач".
      За несвоевременно проявленное ехидство, выраженное в несоответствующей больной ситуации кривой и не по-ангельски хитрой улыбке Кирьян немедленно подверг скульптуру заслуженной и жесткой обструкции запустив в нее Superieurом Cortelом. Хотя ранее ангел-трубач Кирьяну вроде бы даже как бы и нравился. Как минимум Кирьян Егорович относился к этому произведению искусства смежного специалиста со снисходительной добротой и пониманием.
      Фигура качнулась, крылья ангела ржаво всхлипнули, но сварка была надежной и критику достойно выдержала. Суперский Кортель скользом улетел во двор к художнику Колядину.
      Ожидаемого оргазма от всех произведенных действий Кирьян Егорович не получил. Энергия сексуального неудовлетворения переросла в социально неприемлемую форму активности.
      Вы же не возражаете, что поэты равно как и графоманы (нынешняя писательская элита), а также архитекторы, дизайнеры и художники, не говоря уж про офисных планктонов и чиновничьих опарышей, могут бесстыдно нассать там, где их застигнет непреодолимое желание или настроение мести? Нет? Не возражаете? Так же делали? Ну и ладненько.
      Так и Злой зверь, что до поры жил в ширинке , выпростался как бы сам собой и начал смачно буравить глубокую дырку в сугробе. Затем, так же бессовестно, в радиусе двух метров очертил кривой сектор. Эта пунктирная линия была границей ненависти и добра. Типа границы посреди Берлина.
      Наступало неторопливое чувство праведного успокоения.
      Смешливые и здравомыслящие звезды, подмаргивая сквозь слегка подсвеченные городом, зацепившиеся за крыши дымы, подсказывали отменное продолжение реванша.
      Предвкушая фронтовую чарку водки, Кирьян повернул домой, крутанул ключ в западающей скважине и зашел в родную хату.
      Квартира Кирьяна расположена на первом этаже, поэтому процесс хождения туда-сюда не представлял особых сложностей и тем более не представлял интереса для графомана. Ну, что можно написать про отрезок ежедневного пути Кирьяна длиною в шесть метров? Хотя если подумать, то и на этом отрезке кое-когда и кое-что все-таки происходило.
      Например, в стене прихожей, смежной с тамбуром подъезда, каким-то юмористом-строителем был вынут кирпич. Дырка изнутри была прикрыта обоями, снаружи этот подслушивающий агрегат маскировала батарея отопления. Плюсов от этого строительного чуда было больше, чем минусов. Иной раз можно было, не входя в квартиру, прислоненным ушком посчитать количество Дашкиных или Жулькиных гостей, их пол степень опьянения и соответствующей веселости и оценить свои шансы.
      По утрам Кирьяна Егоровича приятно будил проникающий сквозь дырку цокоток школьных каблучков местной симпотной школьницы не входящей в шаловливо-жертвенные списки Кирьяна по причине своего несовершеннолетия и сморкающееся шарканье безымянного пожилого дворника Здрасьте-Бандитский Нос.
      Бандитский Нос возрастком чуть постарше Кирьяна был уважаемым человеком двора (а раньше - шахтером, потом зоны, позже - профсоюзным штрейхбрейкером на разрезе). Попивал он совсем по чуть-чуть, как и все дворники по утрам суббот похмелялся в воскресенье, а по понедельникам перед выходом на работу, тренируясь, потрясывал койку своей любимой бабули.
      Здрасьте-Бандитский Нос с женой-бабулей поживал двумя этажами выше Кирьяна Егоровича.
      По некоторым любвеобильным вечерам можно было подслушать тексты целующихся взрослых парочек, а также ахи и охи юных натуралистов шарохающих друг дружку в интимместа, припрятанные под короткими пальтишками и юбчонками джерси.
      
      ***
      
      Ё-моё! Оказывается, домашнее светопреставление еще не закончилось. Просто был необъявленный Кирьяну антракт.
      В кордебалете громом язвила музыка. А в окне с отсутствующими шторками вовсю мелькали голые руки и соревновались меж собой две твердые Дашкины грудки, прикрытые мелкими лоскутами на бежево- розовых сосках. Болтались несимметрично вверх-вниз, два сисястых Жулькиных полушария, наглые и не прикрытые даже хотя бы прозрачной сеткой меридианов и параллелей.
      ЖУИ, опрометчиво понадеявшись, что Кирьян Егорович сегодня домой уже не заявится, свалили матрасы в сторонку, и скакали по кордебалету молодыми степными кобылками ста двадцатью километрами в час, будто нанюхавшись полынной дури. Взамен только что трагично погибшего телевизора, наплюя на объявленный траур, проказливые балдушки включили бесценную музаппаратуру, которой хозяин обзавелся в одно прекрасное время, разом, после очередной выработанной на оценку отлично халтуры.
      - А-а-а!- заржали разом обе кобылицы и, прикрывшись тряпьем с пола, одним взбрыком умыкнули за поворот стены, намеком отделяющей гостиную от зоны кухни.
      - Дуры - бабы. Ночь уже, все спят, а вы тут беситесь... Дурняком! Пик-пик!
      Кирьян Егорович подвел Итог. Дочь Итога Результат велела сбросить с тумбочки музколонку ?1.
      - Кирьян Егорович, подайте, пожалуйста, одежду, вон она на стуле лежит.
      Подразумевались бюстгальтеры, сброшенные в отсутствие Егорыча так же быстро, как если бы тебя продрал грудной понос.
      - Я занят.
      Так сказал Кирьян Егорович, и, потрафляя внутреннему голосу, колонкой ?2 хряснул по крышке проигрывателя ?3.
      Словно в завершение вальпургиевой резни разом настала секундная тишина. Не дожидаясь окончания секунды и утра, за обоями зашевелились кирпичи. По ним настойчиво долбала абсолютно немая соседка. Психоманиакальный психоз с одной стороны и слабое либидо с другой составили неплохую оркестровую партию. Это совокупное действие ?4. За ним последовал плач невиноватого ни в чем безымянного ребенка. Оркестр задарма приобрел в похоронных дел магазине душераздирающую скрипку.
      Судьба всей музаппаратуры была предрешена.
      Таким же образом была кончена короткая жизнь видака, прочего музыкального софта и невиноватой ни в чем мелкой электроатрибутики, которые оказались рядом в ненужное время и в ненужный час.
      Под убийственным натиском сокрушительных инструментов попадающих под руки Кирьяна Егоровича под радостные и подбадривающие вопли злорадствующих членов ЖУИ - Дашки и Джульки разом одичавших и сошедших еще больше с ума, будто внезапно и бесплатно попав на трибуны Колизея в момент веселой расправы гладиаторов над подлыми африканскими пленниками весь музыкальный софт оказался поверженным на арену кровавого цирка и приказал долго жить.
      В стену долбили уже беспрерывно. Соседский ребенок, на которого дашкожулькам и даже Кирьяну Егоровичу было наплевать, присоединил к скрипке усилитель и запел в микрофон благим матом.
      Громить в квартире оказалось удобней. Не холодно. И прилюдно.
      Жутко весело, удивительно романтично и чудно стало Дашке с Джулькой непривычным к таким буйным проявлениям человеческой натуры 1/2Туземского. Давненько не получали они такого живого и такого искреннего наслаждения.
      Вот так. Все телевидение и вся музыка 1/2Туземского и уравновешенное счастье его маленькой семьи вдруг взяли и померли враз: музыка - не прожив и года со своего рождения на фабрике, счастье - даже не откушав домашних блинов и не дожив до масленицы.
      А телевидения Туземскому не жалко, - пик-пик с ним, с этим вредоносным ящиком. Так оно даже лучше.
      У контейнеров вновь вспомнился сострадательный, липкий душой и вечно кривой рожей бомж Кажисьвасилий. Опять бы пристал, коли был бы тут, сукин сын. Язви его душу!
      - Э-эх, житюха-жопа ты моя-да, да расчесноченная-а! - спел Кирьян Егорович керамическо-туалетным голосом, вернувшись с улицы и умывая жестокие свои руки. На бандитских оцарапанных лапах среди пятен крови росли удивительно нежные волосы.
      - Ждите завтра милицию, - пригрозил Кирьян Егорович вновь разложившимся на полу и притихшим девкам.
      Ответа не было. Страхом защелкнулись нежные девичьи уста. Обошлось без односторонних побоев. Хотя Жуля - рассвирипей она - показала бы, кто в квартире самый сильный.
      Скучно стало Кирьяну Егоровичу без романтической драки.
      Всепрощающее девичье тело не придушило его горячей сингапурской любовью.
      На один виток Земли вокруг Солнца в Туземской стране, ограниченной непроходимыми стенами, железобетонным небом и горячей землей воцарилась
      
      БОЛЬШАЯ КНИЖНАЯ ТОСКА!
      
      ***
      
      Утром Кирьян Егорович оделся во все лыжное и как сержант нерадивого солдата грубо толкнул аппетитно раскинувшую ноги и мощно храпящую рядовую в/ч SOS-01-02-09 - го угадайского полка самой наипоследней непоё-пик-пик-пик-ной роты.
      - Джуля, я уезжаю на "Жеребенка". На десять дней. Приезжаю - тебя нету! И шмоток твоих тоже. Все понятно?
      - Понятно. Что тут непонятного.
      И рядовой Джулий снова окунулся в сон, в один момент ставший из розового серым неуютным и колючим, как солдатская шинель.
      Джуле был частично понятен факт ее вины, но непонятно почему выгоняют только ее. Почему утром? Нельзя было подождать до обеда? Сон был попорчен безвозвратно. Хуже мазохиста Кирьяна Егоровича для нее в тот миг не было человека.
      А у Кирьяна Егоровича просто-напросто не было выбора.
      Его самолюбие, прищемленное как яйца шпиона-перебежчика дверью китайской контрразведки, протестовало против совсем уж беззастенчивого использования его доброты.
      - Зло всегда должно быть по справедливости наказано!
      Обливаясь судорожной желчью и леденя себя гадливой, и при этом чудовищной по силе и непреклонности гордыней, Кирьян Егорович казнил Джулю морально и динамически.
      
      Разнесчастную Дашку по-дурному любящий и томящийся в безответности 1/2Туземский в очередной раз пожалел и простил. По-другому он и не смог бы.
      
      "...P/S. С удовольствием бы выкинул значок тринадцатой страницы (не очень-то верю в приметы, но, тем не менее, - кто его знает), компьютер страничит сучара автоматически и обойтись без этой цифири нет никакой возможности.
      Черт бы побрал всяких Джулек. Черт бы побрал всех красивых и обычных, дурных и черствых при том девчонок. Что с ними делать, с душевными пленницами своих мелких выгод и провокаторшами кротких и добрейших мужчин?
      Отчего Набоков так долго не убивал своего Гумберта, водя его по пустыням с заколоченными колодцами, полными живой воды?
      Туземский теперь понимает, отчего слабый Гумберт терпел и унижался, почему в середине романа он не грохнул Лолитку, уже в самом начале проявившей себя самой последней человеческой поганкой и мелкой шлюшкой?..."
      Так писал позже Туземский, такой же разнесчастный и слабый, гниющий от ревности, такой же барахтающийся в собственных выдумках, блаженный от созерцания артистичного и похотливого женского начала, неумолимо побеждающего как наивную молодость, так и опытную старость.
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      2.2.6
      ДЫРЯВЫЙ ШАХТЕР
      
      
      Несколько раз таял снег на улицах Угадайгорода много стекло с гор Ула-Тоу грязной, с оттаявшими микробами и звериными экскрементами, такой спокойной с виду, но страшной и напористой в массе, вешней воды.
      Не единожды расцветал и вновь оголялся сквер Овала, стиснутый повернутыми на чистый север зарешеченными окнами странного графомана Синяя Борода и чугунной оградой Прибрежной улицы, пропущенной заезжим немцем, халтурщиком, вероятно знакомым со стажирующимся в области искусства, начинающим проповедником зла Шикльгрубером, архитектором Э.Маем по самому краю обрыва.
      Рисунок ограды повторяет питерский, но это не есть плагиат, а творческое повторение, - "привязка" по проектной терминологии, - дело это вышло красиво и потому от него больше пользы, нежели неприятностей по подозрению в плагиате.
      Бове посмеялся бы, хмыкнул бы Расстрелли, но простили бы. Чего, мол, с провинции взять?
      С востока скверик охраняет странный, неуместный в насквозь русско-сибирском городе медно-зеленый антихрист, антиправославный, антикатолический, антимусульманский и антитибетский гражданин, - проповедник экстремизма, - как говорят незнающие люди,- а на самом деле чистейший воды добрый сочинитель и жулик - под видом философа, в мусульманских одеждах и с раскрытым кораном на коленях. Памятник сей, выполненный весьма грамотно с художественной точки зрения и в натуральную величину, подарен городу неким столичным скульптором.
      Вроде и ни к чему тут ни антихрист, ни экстремист, ни поэт, ни добрячок с кошкой, но любят в нашенских дальних департаментах халявные парковые скульптурочки. Прописался тут металлический истукан псевдовосточной наружности в европейском пиджачке так же прочно и надолго, как вездесущий турок оккупировал страну Германию.
      На обрыве, как-то по весне, какой-то железопек - он же Старик - Догадун, слепил черный, неприспособленный к зимнему восседанию металлический стул, приварил его кособоком одной ножкой к торчащей из склона древней и ненужной никому сливной трубе, и в насмешку над современной модой присобачил к спинке металлокартонный головной убор, каковые в прошлые времена одинаково носили и безызвестные господа с тростями, и разные успешные поэты-писатели - Пушкины, Гоголи, их друзья, секунданты и противники, Дельвиги и прочие. Всех цилиндроносцев не перечесть.
      Точно такие же цилиндры в давности надевали фокусники, пряча в его бесконечных недрах живых кроликов, цветочные букеты величиной с арену цирка, там же прятались лошади и слоны, живя незаметно и тайно, приберегаемые фокусником на всякий счастливый случай. Например, - для милитаризованного выступления перед бедуинским вождем, возлежащим на старенькой протертой абе и одетым в наибеднейшую дишдашу, и у которого перед самой войной с богатым от обилия золотого песка прохиндеем-соседом, внезапно пропали все кони и давно были проданы и пропиты за ненужностью боевые верблюды.
      Под склоном в западном направлении плавно бежит левая протока великой сибирской реки со странным и глупым названием Вонь.
      Правильную линию горизонта навечно опозорил шестидесятиметровой высоты береговой кряж, заросший полувековой и вечнозеленой щетиной сосен и кедров.
      Вновь и вновь падали на кирпичную крошку, на асфальт и на скорбные клумбы хрупкие листья замерзающих берез. Сыпались сухие иглы лиственниц и покрывали тощим прозрачным слоем поникшую траву.
      Замерзали и по весне отогревались вычурные скамейки бумажной работы Жоржа Кайфуллини, своими высокими спинками и литыми шариками предназначенные скрывать от пуль затылки влюбленных.
      Незаметно, но верно, крутились запущенные с легкой руки привередливых телезрителей разномастные, поблескивающие люминью огромные тарелки и чашечки охватами поменьше. Всем своим дружным ушным сервизом прислушиваются они к невидимым человеком и слабосильно пикающим спутникам, по замыслу космических выдумщиков болтающимся где-то в районе желтовато-белесой точки - утренней планеты Венера.
      Но вот отбомбардировал крышу и побил траву градобой, второй волной спустилась с неба бледнолицая и многочисленная пехота, и расстелила она по всем улицам победное покрывало.
      
      ***
      
      Исчезнув с горизонта и спрятавшись ненадолго в объятиях своего основного возлюбленного кренделя, красавчика с точеным торсом, оказавшегося в итоге подлым изменщиком и обеременившим кого-то на стороне Даша Футурина успешно борется с последствиями не сложенной в счастливый итог страсти, вновь прозябая в квартире гражданина 1/2Туземского.
      Обленившаяся от осознания собственной незагубленной красоты, от созерцания своей персиковой нежности и неершистого, легко приспосабливаемого характера, Даша устроила себе отпуск от любви. Она полюбила в усмерть подоконник, к нижней алой губке намертво прилепила половину семечки и больше ни хрена не делает. Ни по жизни, ни по хате.
      Исчезнувшая и забытая вроде бы как навсегда Джулия, - обычная история провинциальной девушки, - вконец запила бросила институт испробовала работу в казино другого города (грозный указ тогда только-только лег на столы депутатов) - и внезапно появилась вновь.
      Появилась непрощенная Туземским Джуля, как исстари повелось в сатанинских романах, именно тогда когда ее совсем не ждали.
      Кирьяну Егоровичу, когда он по февральской надобности долбал башмаками по асфальту далекого казахского города Алма-Аты от Даши пришла не обрадовавшая Кирьяна СМС-ка. На горизонтах Угадайгорода, вся в новых надеждах на счастливое трудоустройство, возникла недобрым солнышком Джулия Батьковна.
      Пользуясь отсутствием хозяина и Дашкиной добротой (по-иному Даше было нельзя - Джуля оставалась по-прежнему хоть и не особо возлюбленной, но все-таки бывшей подружкой) Джулия заехала пристроиться на прожитье к Кирьяну Егоровичу.
      - Я ненадолго, - миролюбиво сообщила она Даше, надеясь, что та в подобающих выражениях передаст ее убежденность в благополучном исходе хозяину хаты.
      Даша не передала.
      Кирьян Егорович по слабости характера не выгнал.
      Жуля так и застряла, пригревшись теплым полом кирьяновской квартиры - гостиницы и убежища для всех провинциальных бездомно-разнесчастных и неудачливых по жизни девчонок.
      
      ***
      
      Кирьян сидит один (какое везение!) за рабочим столом, уставленным компьютерными и вновь приобретенными минимузыкальными (меньших размеров, чем прежде) принадлежностями.
      Блок памяти в матовом белом корпусе установлен на пол. На его верхней плоскости сексуально возлежит фарфоровая пепельница, украденная года три назад из сезонного павильоне "Балтика" с логотипами Кока-Колы, изображенными на парусиновых стенках расположенного неподалеку от дома. Пепельница засыпана доверху окурками от Винстона и Честерфилда.
      Кто таков Честерфилд? Никто не знает. Похоже на район Лондона, или на имя малоизвестного графа. Курящие Честерфилд могут гордиться знакомством с графом и заочным соприкосновением с Лондоном.
      Курение, конечно же, вредит здоровью Кирьяна Егоровича но Кирьян Егорович писать (ударение на "а") без курения не в силах.
      Блестит скругленными гранями бочковидный бокал, периодически наполняемый холодной водой из крана.
      Пиво давно кончилось. Денег на новую порцию нет. Кредит до сих пор не погашен, и недобрая тетя из Сбербанка ежемесячно долбит в рабочий телефон и пугает щелкающими как молотки куйщиков железных кандал процентами.
      На панели компактного динамика пристроилась неровная стопка сидюшников.
      Из стопки на Кирьяна смотрят зрачки-мишени в сквозных глазницах двух симметричных Пинк Флойдов.
      Из их ртов строчат друг в дружку оранжевые шарики пулеметных очередей.
      Очереди обозначают музыкальную спевку между двумя вокалистами группы. Хотя честь музыкально-ругательной перепалки принадлежит все-таки не Пинк Флойду, а кажется сэру Элтону Джону, обаятельному пидору, обретшему наконец-то на глазах изумленных гетероориентированных фанов, официальный парный покой.
      Оба скульптурных истукана сделаны из листового алюминия снятого с разбитых самолетов фирмы Крас-Эйр. Авиакомпания только-только начала осознавать свой неминучий крах.
      Первая навеянная ассоциация: американо-русский господин Эрнст Неизвестный (да-да тот самый, с которого взыскал матершинник и художественно непрозорливый тупица генсек Никита Сергеевич Хрущев на известной выставке во много чего повидавшем Манеже и тот самый Эрнст, который по иронии судьбы и, не помня зла, слепил тому же генсеку неплохой надгробный памятник) скоммуниздил тему у пинкфлойдов и подарил скоммунизженную металлическую изломанную скульптуру с точно таким же вырезом в груди мало кому известному Угадайгороду.
      Эту скульптуру ставший не в раз богатым, но враз знаменитым благодаря рекламе Хрущева Эрнст Неизвестный вез аж из Америки на корабле. Потому, что скульптура была скульптурищей! Поменьше Свободы, но и с таким размером пригодилась.
      Скульптуру дырявого мужика Эрнст вез в открытых вагонах накрытых брезентом поочередно то поливаемым дождем, то ненадолго осушаемым разнокалиберными ветрами сибирских просторов.
      Перевозка внушительного произведения местному русскому правительству обошлась небесплатно. Примерно как стоимость собственно скульптуры плюс один может два пятиэтажных дома. Но, в конце-то концов, не баллистические же ракеты по Бермудскому треугольнику снова возить, провоцируя войну миров подобно описанной мистером Гербертом Уэлсом!
      Словом скульптура была мирной и, соответственно величине мирной проблемы, в противовес простоте и легкости войны, достаточно тяжеловатой.
      В рваный грудной прострел, словно образовавшийся после меткого выстрела чеченской базуки скульптор Эрнст Неизвестный вставил днем кровавосочащее и густое, а вечером скорбно мерцающее алым светом вечное сердце героя шахтера-великомученика.
      Шахтера водрузили на высокий постамент в изломе берегового кряжа напичканного где-то глубоко пластами черного и сгоревшего от удара молнии еще триста лет тому назад месторождения угля.
      Плывут корабли - салют Шахтеру! Летят вертолеты - привет Шахтеру! Алюминиевые глаза, спрятанные под алюминиевой каской обозревают днем и ночью всю панораму Угадайгорода начиная от задымленных заводских территорий на западе до крайних типовых микрорайонов на востоке теряющихся то ли в смоге, то ли в раскачиваемом по утрам серо-голубом тумане.
      Люди Угадайгорода уверенно ведут гостей на Прибрежную и гордо тычут пальчиками в одинокую фигурку с горящим сердцем на противоположном берегу уклеенному темно-зелеными аппликациями сосен и кедрача: "Это НАШ ЛУЧШИЙ шахтер!"
      Если подъезжают вплотную - уверенность сменяется некоторым сомнением: "Что-то уж больно коряв вроде замученного в застенках дохлика. Наши живые шахтерики кажись все-таки покрепче будут".
      Что поделаешь, дорогие сограждане - подаренному коню в зубы не смотрят!
      Автор: "Ребята да я так вижу! Верьте мне: тогда я не был американцем. Я был советским студентом, как вы теперь".
      Ребята: "И то - правда, скульптор Эрнст! Никто тебя не осуждает. Просто не доросли мы еще до твоего искусства".
      Искусство Эрнста почти не видоизменяется уже лет сорок восемь с половиной. С пониманием искусства наши ребятки отстали надолго. Но Эрнст все равно молодец и добрый герой угадайского эпоса.
      Кирьян Егорович видел живого Эрнста на открытии памятника и даже в числе других ста пятидесяти счастливчиков, совершенно не морщась, жал ему ручку и преданно искал в глазах отражение Шахтера. Через руку Эрнста он стал заочно знаком с генсеком Никитой Сергеевичем Хрущевым.
      Как мал мир как близки мы все статистические человечки к Великим мира сего!
      
      ***
      
      Возвращаясь к пинк-флойдовой картинке на обложке сидюка думается уже несколько по-другому: может все-таки наоборот художник пинкфлойдового плаката вдохновленный студенческими опытами Эрнста совершил сей акт творческого плагиата не поощряемый сообществами, но и уголовно ненаказуемый соответствующими организациями.
      
      Вторая ассоциация - даже не ассоциация, а просто чистое совпадение: в телевизоре застыло фотографическое изображение одной из красоток из КR.RU, которая случайно попала на диск с женщинами ветреного поведения и с прочими, в разной степени обнажения, девицами.
      Этот диск ленивый графоман Кирьян Егорович включил для разгонки творческого возбуждения. Кто посмеет сказать, что красота эротика и порнография не являются великими и доселе незапрещенными допингами для творческого производства? Кирьян Егорович делал это неоднократно и успешно. Кирьян также уверен, что и Саша и Миша и Федор, и даже трудолюбивый старикашка Лев проделывали аналогичные штучки-дрючки. Бывали разными только формы подачи и приема допингов.
      А разве не побуждает к творчеству случайно обнаруженный кудрявый волосок?
      Из прически любимой девушки! Не поверю если кто-нибудь из мужчин-гуманитариев осмелится сказать "нет" тем самым обнаружив свою полную невосприимчивость и черствость ко всему красивому по-фрейдовски эротичному объясняющему и объединяющими такие важные части жизни как творчество и любовь любовь и творчество. Кто знает, что тут важнее и первичней!
      Аббревиатура КР.RU и КрасЭйр плотно сплелись в однозвучии и родили в экране канонически добротную красоту из Красноярска может из Тюмени. Загорелое лицо девушки отмечено печатью мучительного желания - тут же поиметь красавца-фотографа, копошащегося где-то подле ее оголенных ног, а после пошалить в упавшем плюшевом занавесе с публикой партера.
      Добрая мужская половина богатого партера и бедных галерок тоже не прочь поимать конкурсанток невзирая на муштрованные улыбки боязнь сцены и зрителей, заурядные чувства и совсем уж неоригинально равные числовые параметры.
      Через все тело красотки - длинная белая, наверное, шелковая лента.
      Короны с бриллиантами на голове пока нет но может позже будет: результатов конкурса в фотографии и диске не прозвучало; то был, по всей видимости ретроспективный снимок из разряда приколов.
      Результаты конкурсов красоты по непроверенным данным и негарантированным слухам зависят от того насколько успешно и с кем переспишь. А спят почти все, почти со всеми теми, кто имеет совесть называть себя ответственным за конкурс лицом. Интересно осветители и рабочие сцены нацепив модный галстук или батистовую бабочку смогут использовать обретенную с помощью бабочки власть?
      Главных вообще там много, и кто там самый главный - сходу не поймешь. Вот и спят девчонки трещат юбчонки, а в туфельках, откуда ни возьмись, - битое стекло и кнопки в креслах у туалетных столов.
      Канареечный далеко не модельный лоскуток на чреслах указанной промелькнувшей на экране сибирской дивы с притягивающим взор откровенно выпуклившимся бугром неэстетично облизал обычно полагающуюся быть скрытой вертикальную прорезь. И совсем неуместно для наверняка уже распечатанного режиссером или спонсором ли причинного места за спиной красавицы болтается измятым бутоном пышный отрез подвенечного платья.
      Прикол видимо был в этом.
      - Бедная бедная девочка боже ж мой!
      Кирьяну лучше не стало.
      
      ***
      
      Половая прореха сибирской красы свадебное платьице и стоящие у стенки полупрофессиональные горнолыжные ботинки с сияющими золотом застежками спровоцировали Кирьяна Егоровича на очередную графоманскую вылазку. Графоманство - дело такое ненадежное и фривольное поэтому Кирьян Егорович порешал все дело запутать и красиво начать с немудреного конца.
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      
      
      2.2.7
      
      ЭРОТОМАНИЯ
      
      
      
      
      Середина марта любого сибирского года - дело ненадежное с точки зрения погоды. Одна сторона вопроса - катание с гор, с чем можно было в марте смириться, потому что на крайняк можно было и не кататься, сэкономив на этом денежку.
      Другое дело - снег и дождь на автомобильной дороге, от которых некуда было деться, потому, что небесный процесс происходил не в московскую Олимпиаду, когда погода вынужденно подчинилась правительственному указу о чистом небе. Иначе облака подвергались бы ежедневному расстрелу с земли всей русской зенитной артиллерией, что, собственно, и случилось в те давние времена, ровно в день открытия.
      По плохой божьей традиции и при отсутствии в Сибири Зауралья и соответствующего Указа, на следующий после финального дня соревнований с неба посыпал мокрый снег отбив у Кирьяна охоту скатиться перед отъездом с горы в прощальный раз.
      Спуски с горы обогатились дрянными вялотекущими селями.
      Траки утонули в лужах.
      Автостраду залил грязный кисель.
      Предательская, вьющаяся в пространстве смесь застлала дорожную видимость ровно на величину длины обгона и закрыла дальние планы окрестностей ставшими теперь вместо пейзажной красоты блеклыми миражами.
      Шапочно знакомая Кирьяну Егоровичу уже давненько справная - с какой стороны ни посмотри - темноглазая, словно сошедшая с фресок древнего Крита девушка, - в миру Маня (как же ее прописали в паспорте? Мания, что-ли?), имеющая девичью фамилию, почти тридцати годков от роду, стройная, высокая, не смогла отказать уважаемому в интеллектуальному миру Кирьяну в просьбе докинуть его раскоряченное от физкультурных упражнений тело, чужую гитару и лыжное шмотье, упакованное в огромную сумку, до дому.
      Да и не было повода отказывать ему.
      Маню дядя Кирюша не насиловал и особо не приставал. Просто перед уходом в более заселенную девками комнату, он пристроился на Маниной спинке и организовал подобие ласкового массажа, - по крайней мере, насчет степени ласковости ему так мерещилось.
      Кирьян надеялся на ста восьмидесяти градусный разворот.
      Маня, - экое странное дело, - не мурлыкала. А дурацки хохотала, сопротивлялась, вертелась ящерицей и визжала недорезаной поросёй, так и не показав груди целиком в изумительной парной упряжке и во всей своей розовой восковистости.
      А грудь у Мани...
      У деда Кирюши, хоть и мельком увиденное, это хорошо врезалось в память: грудь не просто хороша, а словно прорисована была тицианской, могуче-текучей линией, а потом слеплена микеланджелами и доведена до крепкости живого мрамора.
      Более чем хороша Маня. Не мудрствуя лукаво - великолепна Маня.
      И не только потому, что и грудь и глаза были полноценными эталонами! Все остальное было тоже прекрасно и само собой клянчилось в большую Кирьяновскую литературу и в такую же великую, - и не спорьте, - живопись.
      Небольшой и, опять же, практически невинный грешок за Кирьяном Егорычем был зачислен в актив другой комнаты, но все абы как-бы забылось с приходом утра, и никто из той молодежи эту тему более не поднимал.
      Может, надо было быть активней? Может кроме демонстрации чистого члена после душа, - по их же просьбе было показано (!) - надо был его применить в деле? Но ночной этап дальней комнаты был потрачен на смеху-пик-пик-нную болтовню и распитие алкоголя.
      В одну и ту же воду Кирьян входить не любил.
      Его подлые обнимки с одной закончились брезгливым отталкиванием: она полюбила другого гитариста! И опять это Скребок!
      Другие попытки со следующей соседкой по постели закончились молчаливым согласием приютить его руку в дамских трусиках. Это было сладко, но там же располагалась и граница дозволенного.
      Вспомнилось студенчество, когда массаж чужого тела через фиолетовое в обтяжку трико неожиданно закончилось страшным по силе девичьим спуртом. Молодой и неопытный тогда Кирюша испугался произведенного эффекта. Но запомнил. А помнит ли это Фиолетовое Трико? Ау? Тоже помнишь?
      ...Тем более нехорошо делать заподлянки утром, когда, по меньшей мере, половина групповичка на огромной общей кровати, с вечера отслужившей сначала столом и образованной сдвижкой, стала уже продирать глаза и разминать зеванием челюсти.
      Лезть под одеяло, шутить и снимать втихушку с кого-то трусы, было уже бесполезно, слишком явно, как-то неловко при всех нервно подергивающих веками.
      Да и время не позволяло.
      И в лицо по причине отрезвления и выхода из винного коматоза легко было схлопотать.
      С большим трудом Кирьян нашел свои плавки, оказавшиеся мокрыми и с мылом внутри, и засунутыми, видимо для смеха, под чужую подушку.
      По-матерински целомудренно, он подоткнул одеяло вокруг своей зеленой соседки по лежбищу и, возбужденный множеством розовых пяток, удалился из умеренно гостеприимного номера.
      Только Маня, спавшая в проходной комнате и обезопасившая себя дрыхнувшей рядом молодой Целочкой, успела из-под одеяла блеснуть глазом и на справочный вопрос Кирьяна - как спалось и не слишком ли молодежь ей мешала спать, ответила, что все нормально - обычный дурдом, и что она будет помалкивать, если что.
      Мания в некоторой степени и на правах старшей отвечала за сохранность всей девичьей лыжной команды. Надо сказать, что с задачей она справилась только частично. За это не платили денег.
      
      ***
      
      ...Веселенько окрашенная под зрелый лимон спортивная машинка с раскосыми глазками, но без ресничек, энергично мчалась по трассе, невзирая на погодные препятствия. Красивые ручки Мании умело перепрыгивали с руля то на кнопку снегоочистителя, то на сигнал поворота.
      Наманикюренные лепестками роз Манины коготки периодически вынимали из губ длинные сигареты с отметками помады и элегантно выкидывали их через щелку в боковом стекле.
      Музыка изъятая из оперного театра звучала себе потихоньку накладываясь на коралловый Манин язычок не перестающий извлекать простенькие тексты в радующем слух тембре - оболочке и, не останавливаясь ни на секунду.
      В такт незамысловатых как говорится, но со вкусом, обходительных речей собеседницы одновременно являющейся замечательно озорной водилкой покачивались на веревочке и хитро подмигивали Кирьяну два вкусно пахнущих медвежонка. - Давай, мол, отец - посмелей! Действуй. Чего ты там съежился старым селезнем в своих толстых, красных штанах с генеральским лампасом. Генералы так не поступают. Что вы все про работу да про погоду талдычите! Двигай мозгой, расстегивай ширинку клади руку куда полагается. Кто знает, может и не выбросят тебя на полдороге. Может, не получишь ты даже пощечину. В машине можно исполнять различного профиля шуры-муры.
      Но Кирьяну нету резона делать все на ходу.
      Кирьян лучше Мюллера со Штирлицем знал, что в автомобилях крутят не только языками. Настоящие разведчики и первопроходимцы совершают на коротких остановках значительно более далеко идущие мероприятия.
      Мания под Рейх не подходила. Или подходила? По крайней мере, разведчик Кирьян не смог правильно себя с этой темой сопоставить: да, шел немецкий дождь. Там по-берлински шелестели колеса. А тут была негерманская Русь - гребаная, раздолбанная дорогами Русь! Скачки по колодбинам! И на каждом новогерманском прыжке Штирлиц вспоминал Родину.
      Несмотря на давнюю, но отстраненную на километры симпатию, исходящую, пышущую от бренного бока он не мог себе позволить даже малейший флирт. Штирлиц как всегда успешно давил позывы организма.
      Маня также не выказывала никаких знаков особенного внимания. Блестящие, весело глядящие на мир и в сторону разведчика Манины глазки ничего эдаки шалопутного не означали и не намекали, пожалуй. Маня была лучшей разведчицей Рейха. Как жаль.
      
      ***
      
      У Мании - два автомобиля. Один для парадных и рабочих выездов а другой попроще и посерей, для того чтобы не быть узнанной в нестандартных ситуациях, когда одновременно домогается пара-другая любовников а честно уворованную любовь хочется отдать только одному из них. Другой пусть дожидается очереди.
      Любовников по скромным Маниным наговорам на себя было от трех и более в Угадайгороде, а один квартировал где-то то ли в Турции то ли в Эмиратах куда Маня летала регулярно, дважды в год.
      Против европейца проживающего в Эмиратах или Турции Кирьян ничего бы не имел но он был категорически против шейхов и принцев пусть даже симпатичных и бедных.
      Кирьян Егорович не хотел быть четвертым про запас. В фавориты его не звали, но если честно, то и в запас не приглашали тоже.
      
      Мания как-то "залетела" с двумя любовниками вознамерившимися красиво поиметь ее тело в один и тот же час и она едва разрулила ситуацию со своей красивой редкой яркой и потому сходу узнаваемой девочкой-машинкой в относительно небольшом Угадайгороде. После этого Маня достойно оценила все скрытые прелести незаметных, сереньких мышек на колесах и не стала бедную крошку продавать.
      
      Что делали статные ножки Манины с педалями Кирьян немного смекал, потому что как-то подучился вождению и даже мог отличать газ от тормоза а тормоз от сцепления. Правда не довел дело до конца.
      Кирьян справно поломал себе отрезок жизни, поимел нервный тик на все время учебного вождения и на полгода вслед за этим. Отдолбасил он тогда около шестидесяти часов за рулем и злонамеренно спасовал перед экзаменом.
      В Комеди-клабе навесили бы более точный термин - "очканул". Но с этим термином, смелый на непредсказуемые поступки Кирьян Егорович, ни за что не согласится.
      Преподаватель, почти ровесник, сумел внушить Кирьяну Егоровичу въевшуюся в кожу сердце и пятки неотстирываемую ни в какой химчистке лютую ненависть к автомобилю как к классу обучившись заодно шоферскому жаргону усыпанному густо как изюм во французской булочке самыми уЪбищными матами и подвариантами перематов.
      Кирьян "на отлично" научился ездить задом правильно и до бесконечности рулить восьмерки сбивать столбики на псевдопарковке, а также ловко трогать с тормоза на учебной горке покрытой осенним ледком взрывая двигатели изрядно потрепанной Волги и сотрясая своими выходками небесконечное преподавательское терпение.
      Кирьян любил разгоняться до ста двадцати по пустынным утренним улицам Угадайгорода, совершая это под похмельный храп преподавателя но, получив разок серию мужественных пенальти в свои незащищенные забралом черствости интеллигентские уши это благородное занятие прекратил.
      На дорогах, как известно только задом не ездят, да и не состоят дороги из одних только горок.
      Таким обидным образом не светил Кирьяну Егоровичу автомобиль вовсе. Вернее так: вождение не светило, а автомобиль прекрасной породы Кирьян хотел иметь вплоть до покупки. А далее, поставил бы он своего красавца на четыре кирпича и на вопросы, начинающиеся со слов "а есть ли у тебя автомо..." резво бы отвечал: "Да есть крузерок (туарежек фордичек мерсик) небольшой вон он во дворе стоит. Хошь покажу? А у тебя что: мазда тойотка сайбер? Ну, дружище ты даешь кто ж на таких теперь ездит!"
      После контрольной откатки Кирьян привез, как положено, водиле-наставнику бутылку вкусной и дорогой водки "Какой-то век" даже сбросил как-то новогоднее поздравление на которое гневленное Водило несправедливо и как-то обидно не прореагировало. Оно, - по-другому никак, - исчезло с глаз учебки долой даже не попытавшись позвонить и взять с Кирьяна подпись о завершении последним курса практического вождения.
      Ужас и мутота! Это занятие оказалось не предначертанным для Кирьяна Егоровича - творческого мэна от макушки до щиколоток ненавистника всякого вертящегося и ездящего русско-волжского и чужеземного, изрыгающего газ и смерть металлолома.
      
      ***
      
      Между тем, Мания обгоняла все автомобили подряд, невзирая на блестящие иностранные маркировки и на их нерасторопных владельцев боязненного вида. Обогнала она и вредный дымящий выхлопами рыжий как лисичка на поляне огромный пылесос с наглой надписью на заднем борту "не лезь в мотовилу".
      И тут же попала под зоркий луч одноглазого кассового аппарата-радара в волосатых и потных руках толсторожего гаишника в непромокаемом синем мешке с капюшоном и с компактной табличкой для определения суммы взяток.
      - Эх, чтоб тебя мать-перемать - достойно, но неожиданно для немецкой контрразведчицы, прореагировали сладкие Манины устца, сетуя на родных, но по-немецки подлых гаишников привычно спрятавшихся за высоким въездным городским знаком.
      Гамбург! Островерхие кирхи! Липы! Вот те и на! Забулькали тормоза, и машина мягко подплыла к дорожным разбойникам со шмайсерами.
      Пока Кирьян выползал с сигаретой на раздолбанный склякотью асфальт Маня, преодолев первый позыв быстрого отката с помощью кошелька одним звонком в потребное место, самому нужному в этот критический момент человеку со свастиковыми погонами справедливо расправилась со всей этой гнусной фашистско-гаишной кликой.
      Победив, Маня, как ни в чем ни бывало сбросила курточку на заднее сиденье и даванула на газ. Расстроило Маню только то, что вновь пришлось обгонять самосвал с издевательской надписью "не лезь, Frau, на фак".
      - А ты, оказывается, крутая фраумамзель, - вымолвил пораженный мефистофельскими успехами своего пригожего шофера Кирьян Егорович Штирлиц.
      - А то. Отрицать не буду, - скромно ответила умная деловая, прелестная и неперспективная для любви разведчица абсолютно не похожая на шварцвальдское, прирученное комнатное растение как то можно было бы предположить по внешнему абрису грудей.
      Защищенный от всех невзгод, уютный голосок Мани мягко манил Кирьяна к чему-то хорошему и приятному, но приглашал он, пожалуй, не в постель, а как бы к небольшому и ничего не обещающему в дальнейшем, круговому променаду под ручки вокруг генеральной клумбы гамбургского парка культуры и отдыха.
      Душу Кирьяна Штирлица также как и у любого другого мужчины на его месте щемил факт пребывания с красивой женщиной в небольшом пространстве, словно созданном для эфирного контакта и легких, но необязательных поцелуев.
      - У меня две жены дома, - подумал он, - нехорошо как-то будет перед ними. Хоть и по заданию. Перед партией отбрешусь, а советскую мораль-то куда деть?
      Борясь сам с собой и с одолевающими тело и мозг провокациями Кирьян Егорович плотнее погрузился в кресло соединил в замок руки и, приспустив веки на зрачки, выстраивал в щелях отвлекающую, послевоенную тему.
      - Утомила разговорами? - спросила разведчица, отреагировав на мелькавшие двадцать пятые кадры в ресницах Штирлица.
      - Нет, просто думаю, чем займусь в большом городе Гамбурге.
      
      ***
      
      И это было неправдой.
      Кирьян Егорович, как настоящий разведчик, знающий все расклады на десять ходов вперед, все знал заранее. Он решил по приезду спустить пары на своих то любимых то чрезвычайно вредных то просто неудобных для спокойной жизни девочек Дашу и Жулю пристроившихся к нему бесполезно потрепанными кем-то до него банными листками.
      Для такого движения энергии Кирьян предопределил, что ему по приезду следует сначала произнести некую абстрактную, но только не нежную приветственную речь далее гармонично перейти на обозрение текущего момента, но особо не грубить; а завершить выступление надлежит убедительными как крапива словами, чтобы на манер цыгана высечь ими Дашку и Жульку за все поджидаемые согрешения последних четырех дней, совершенные пользуясь его счастливым отсутствием.
      Цыган тоже наперед и впрок сек своего сына. Только не словами и крапивой, а плеткой. Здесь ситуация была еще более конкретной. Кирьян на все сто был уверен что высечь было за что.
      Стандартных вариантов прегрешений свойственных девушкам то клана Живых Украшений Интерьера (ЖУИ) то Секты Истязателей и Мозгокруток (СИМ) было не так уж и много. Фантазия у девушек в этом направлении работает по отработанным правилам, самым коротким путем, ведущим к цели "Три "П": парни, пьянство, прочая похабень.
      Ну и совсем неоригинально - это прибавление новой груды грязи в доме, конечно. Но это бывает всегда, даже в присутствии хозяина.
      Мысли сцементировались в каменный фемидов топор, а тут и машина Мании въехала в город. И как показалось Кирьяну, уже через пару секунд они пришвартовали к дому.
      - Эх, давану - ка щас пивка, и на боковую! - сказал, не глядя на Маню, зеленый от бессонного недуга и замороженный неразделенною тоскою разведчик Штирлиц-Кирьян. И чтобы махом разгрести неясность по поводу "приглашать - не приглашать" в гости, добавил:
       - У меня дома... это.., девки... живут.
      - А я знаю, - спокойно сказала Маня.
      - Вот как...?
       Удивляется Кирьян своей известности и силе бабского радио.
      - Я их должен поругать.
      - Строго у вас как-то в России поставлено.
      - Хуже, чем ты думаешь. Я их сейчас... Защипаю до смерти.
      - От любви что ли? Или впрок?
      - Заслужили... Сучарки они... Молодые.
      - Это грубо, Штирлиц.
      - Можно просто Киря, - сухо, но с вспыхнувшим-было чаянием, проговорил Туземский, - по-новой, по-русски будем знакомиться, или как?
      - Киря - как-то неудобно после Штирлица.
      - А сиськами удобно было провоцировать? - автоматически проверещал Кирьян, - Россия! Опять Россия.
      - Вы слишком много лишнего говорите...
      - Ты.
      - Пусть будет "ты". Сам же на меня уселся.
      - Мне было приятно.
      - Не было бы девчонок рядом, схлопотал бы пощечину.
      - Я от любви, - оправдывается Кирьян Егорович.
      - Хороша любовь - всю спину продавил. У всех на виду.
      - Не у всех. Нас трое там было...
      - Синяки теперь будут.
      - Хочешь, массаж сделаю? Все пройдет.
      - Нет уж, уволь... Как-нибудь в другой раз.
      - Значит, в бане встретимся.
      - Может и в бане, - засмеялась Мания, - только не в городской.
      - Деревенской бани у меня нет. Зарплатой не вышел.
      
      ***
      
      Маня ничуть не удивилась отношению Туземского к его молодым жиличкам. Весь Угадайгород пережёвывал долгую историю шалопутствующего и незадачливого дрессировщика Кирьяна Егоровича в его девичьем звероцирке.
      Вышли из машины. Открыли багажник. На прощанье Кирьян запустил в воздух мало что значащий комплимент, смешанный с завистью ко всем Маниным приятелям и любовникам словно пресный по своей незатейливости коктейль сделанный из воды газированной и воды из крана. Маня понимающе шмыгнула носиком махнула из-за машины ручкой и ловко заскочила в свою желтую, любимую балеринку и шальную проказницу с ясными глазками женских фар и сугубо мужским, может даже немецким, мотором.
      И навсегда удалилась по трассе даже не замедлив скорости на лежачем полицейском.
      Железный мундир полицейского глухо крякнул.
      - Вот так всегда - переедут мужчину и даже не заметят. А все равно золотце почти идеал спинка, все такое ...умная деваха! - подумал Кирьян о Мане-Мании вспомнив свое недавнее ночное забавленье.
      Грусть засунула руку в клетку Кирьяна Егоровича и подтянула сердце к горлу.
       - И почто же так, Господи! Как хорошая девка то не моя!
      
      ***
      
      Немолодому и не в меру шустрому Кирьяну на холостых отрезках его пути вечно попадались то бедные и разнесчастные экстремалки-девчонки - испытательницы и пользователи его небезграничного даже и не пухлого кошелька.
      То пробегали пронафталиненные отличницы, интересующиеся только гуманитарными науками и светскими беседами.
      То стройные красавицы и танцовщицы на час интересовались времяпровождением в кабачках и невинными прогулочками по улицам и, как правило, имеющие женихов в отъезде. В этом варианте Кирьян был понимающим, идеальным и безопасным как вареный артишок, как мухомор, обглоданный комиссией по наркомании.
      То округленные до нуля в голове но зато смазливые двоечницы просились на роли натурщиц.
      То промелькивали подружки одноруких бандитов занимающие у Кирьяна денежки и тут же их спускающие в автоматах. Это Кирьяном вовсе не приветствовалось, а его увещевания не воспринимались как условия продолжения дружбы.
      То симпотные и миниатюрные полуспортсменки трахающиеся со всеми без разбору и сексуально неугомонные прибегали полежать на новом желто-фиолетовом диване Кирьяна Егоровича. Возможно, даже с пышными букетами соответствующих аксессуаров, но судьба берегла Кирьяна не только от букетов, но и от составляющих букет отдельных цветочков.
      Взрослые и выпившие женщины в запале, порой оставались на ночь, а по утрам срывались с постелей и мчали на работу, едва успевая напомнить свои имена.
      Бес в ребре это не шуточки, а серьезная болезнь.
      - И за что я такой старый пень щепа мать, - думает последнее время и все ускореннее Кирьян.
      Он проверяет в бесполезный раз дряблую мышцу живота, скачет без толка с гирей, мочит невидимого противника гантелями.
      
      От места, где остановила свою машинку Мания до подъезда шестьдесят шагов. Это число было чуть больше его возраста. Мане - двадцать девять. Быстрый подсчет разницы лет - почти тридцать, совершенно отрезвил Кирьяна Егоровича. Кирьян Егорович открыл подъездную дверь.
      - Эх, Маня, Маня, Манечка, с ней случай был такой, служила наша Манечка в столовой...
      - Русь, Русь заводская!
      В подъезде образ столовской разведчицы Манечки был сбит с ног резким, кошачьим запахом и уверенным в себе, всезнающим топором ушел на дно памяти.
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      2.2.8
      СИФ
      Дети Сифа пошли путем Каиновым.
      "Иуды, 11"
      
      
      Ожидания относительно подлого сюрприза оправдались. Ключ в замке проворачивался и не открывал дверь. Следовательно кто-то там специально задвинул щеколду и вставил изнутри ключ. Что это обозначало Кирьян догадывался, поскольку уже был научен трехлетней практикой. Если дверь изнутри закрыта, то это предполагало всего лишь два варианта. Либо в ожидании Кирьяна Егоровича кто-то ходит по комнате без трусов или бюстгальтера (стирка душ) либо имеет место быть иное сексуальное прегрешение.
      Кирьян даванул в кнопку звонка.
      Картинки ожидаемых провинностей реактивными бульдозерами сквозанули через мозг заранее отгребая в сторону все хорошее или хотя бы приемлемое: травка бычки дешевые и прыщавые мальчики (девочкам на удивление нравились прыщавые; прыщавые - означало - хотящие и неудовлетворенные) зеленые плитки керамического пола в лужах залитые душевыми протечками весь в крапинку от раздавленных крошек размазанный по поверхности подсохший планктон невесть откуда взявшейся спермы обертки от прокладок какие-то вечно разбросанные кругом спиченки с двух сторон обмотанные ваткой пушистые, слоеные диски-тряпочки разлетевшиеся как инопланетяне по всей звездной системе со следами пудры кремов и выдавленных из щек инопланетных выделений отбитые каблуками уголки половой плитки и т.п.
      Словом по времени прошедшему после первого звонка, ожидался СИФ первой гильдии! Откуда слово-то такое пошло сиф - от сифилиса или от сына Адама? Кто там еще был... Ной Сим Хам ну пик-пик и имена! Сказочники пик-пик-евы.
      - Неужто все-таки трахается кто-то из ЖУИчек? Нашли время. Вот бляди-то! Мы - честные да мы молодые!... Я предупреждал: в пятницу появлюсь. Стоит только на чуть дольше обычного уехать как тут, пик-пик, начинается!
      За железной дверью - плюшевые, на цыпочках звуки. Затянувшаяся суета. Видно маскировали слишком самые откровенные признаки домашних преступлений. Но все убрать было уже невозможно.
      Наконец "там" осознали, что перед смертью все равно не надышаться. Дверь неохотно приоткрылась от обессиленного толчка изнутри на осьмушку полагающегося хода.
      Впихнувшись с грудой вещей в прихожую Кирьян Егорович увидел все то, что только-что нарисовало ему приученное к беспорядкам воображение.
      Поразил его даже не учуханый интерьер и сидящий в глубине незнакомый и полускромный недомальчик-недомужчина, до которого Кирьяну по большому счету стало сразу как-то начхать. Так ненужной становится вещь, которую ты жаждешь годами и забываешь тут же после покупки.
      А находятся слова "кощунственно" "совесть" и другие, которые от неожиданности как внезапно тронувшийся автобус с наполовину засунувшимся в дверь пассажиром не могут встать в строчку правильно выраженных ощущений.
      На раскинутом для ночных шевелений, лимонного цвета с фиолетовыми и оранжевыми цветочками, лоснящимся от неправильного употребления и потому уже ставшим неновым диване с наброшенными на него измятыми принадлежностями, восседал бессмысленно лупоглазя в Кирьяна последний Жулькин дружок по имени Дрюн.
      Принадлежности представляли собой разношерстные одеяла, подушки от разнофамильных хозяев, тряпье-шмутье и, главное, любимая суперпростыня Кирьяна Егоровича.
      Простыню Кирьян дотошно и любовно выбирал в подвальном отсеке местного рынка, сугубо для личного использования и ненавязчивой приятности. На благородной простыне написаны витиеватые объяснения в любви к Кирьяну Егоровичу.
      
      Священный для Кирьяна текст, начертанный по диагонали американским поэтом, гласил:
      1
      You know that you came
      And you changed my world
      Just like in the movies,
      With two lovers in a scene
      And she says...
      2
      Второй не менее романтичный и красивый куплет примяла широкая жопа Дрюна. Если по памяти, то там как раз была любимая фраза Кирьяна, которая в переводе звучала примерно так: "Сделай что-то, что бы означало бесконечную любовь ко мне..." Иногда, но реже чем хотелось бы Кирьян с удовольствием совершал это волшебное что-то со своими эпизодическими подружками.
      3
      Третьим куплетом простынка дошептывала: "...Я люблю Вас бесконечно, девочка моя!".
      I love you baby, i want
      You baby
      I love you...
      
      Было что-то еще сакральное в этом священном тексте, предназначенном только для Кирьяна, но теперь на смысл текста упала неотстирываемая и порочная тень дружка Дрюна.
      В постельном хозяйстве Кирьяна имелся комплектный простыне пододеяльник с засунутым в него шелковым прямо из Китая одеялом и с фотографией киноактрисы Шарлиз Терон улыбающейся какому-то малоизвестному и поэтому даже непригодному для ревности киношному конкуренту.
      Выяснению этой вертящейся на языке и невыскакивающей знаменитой фамилии Терон Кирьян Егорович посвятил целый вечер поиска в интернете. Прежде чем он добрался до Шарлиз пересмотрел добрую сотню киноактрис и звезд шоу-бизнеса. Начал долбить тупо по алфавиту и чтобы зря не пропадали килобайты информации скачивал в новую папку и фамилии и фотографии звездных и пригожих женщин. В папку которая вряд ли когда-нибудь сможет по-настоящему пригодиться.
      Теперь пододеяльник с так трудно опознанной им Шарлиз Терон был скручен в неопрятный на вид ком мануфактуры, на котором восседала Джулия Батьковна.
      Моральная катастрофа Кирьяна связалась теперь исключительно с этим непозволительным отношением Жули и дружка Дрюна к его святыням. Все остальное как-то стало рангом пониже и саморастворилось. Грязь и шмотки в разных углах - это уже как бы - само собой разумеется. Останавливаться на описании грязи не стоит. Комнатный сиф во всей России одинаков.
      Хамы и незваные гости тоже похожи друг на друга так же как обрыганы в обязательных спецназовских ботинках на говнарей. Разница только в обувке. Говнари любят кеды.
      Дашки что-то не было видно.
      Само по себе вождение в дом мальчиков не было преступлением лишь бы не наркоманов и откровенных говнарей, но Кирьян Егорович был сыт предыдущим опытом общения с мальчиками своих ЖУИ с неминуемыми и одинаковыми до одури последствиями от этого. Поэтому он послабления давать не хотел. Поэтому перед отъездом надиктовал Жульке несколько несложных правил которые надобно было соблюдать в его отсутствие и третьим пунктом было "мальчиков не водить". Даши в то время в городе не было и поэтому новые программные указания в ее башке не обновлялись.
      Видно надо было этот важный пункт сделать первым записать на бумажке и приколоть на видном месте. Лучше на лбу. На двери снаружи - тоже неплохой вариант. Но что бы тогда подумали соседи?
      Жуля видимо поняла третий пункт таким образом, что "мальчики" и "один мальчик в доску свой" это две большие разницы.
      - Тэкс! - сказала часть мозга Кирьяна Егоровича отвечающая за логику. Одна заповедь с его точки зрения была грубо попрана! - А грубо ли нарушена? - засомневалась другая часть мозга, отвечающая за четкость юридических формулировок.
      Это важно. Насилие-насилию - рознь.
      С Жулиной точки зрения формально вроде бы и не грубо. Если судить четко по закону то не подкопаешься. Любой правозащитник выиграет за Джульку.
      Ругаться "с корабля на бал" Кирьян не стал. Поздоровался сухо без ехидства, без особого напуска на себя роли внезапно прихлынувшего хозяина или обдуренного мужа вернувшегося внезапно из командировки.
      Скинув в центр комнаты огромные сумки набитые лыжным добром Кирьян поставил в уголок зачехленную пятиструнку и пошагал за неподалеку расположенным пивком с тем чтобы дать Джуле с Дрюном возможность поправить, насколько это успеется, интерьер выпить самому балтийскую семерочку и улечься спать после проведенной в веселье и праздности пьяной ночки.
      Постоявши в очереди, Кирьян одумался и чтобы не ссориться по поводу нарушения третей заповеди и не портить никому настроения и себе в первую очередь нашел отмазку:
      - А вроде мальчик-то может быть вовсе и не плохой. Джулия вполне может быть по состоянию на сегодняшний день относится к нему серьезно насколько это возможно при ее опыте и в общем-то неубедительных причинах смены партнеров. Мальчик служил в армии - тем самым он был ближе к Кирьяну Егоровичу, чем прочие отмазывающиеся Плохиши. Смышлен по своему работающий симпатичный взгляд открытый. Может и зашел-то в гости недавно может обсуждали тему переселения. Тема переселения была злободневной.
      А по поводу незапланированной встречи... Кирьян будучи студентом сам забирался к одной девочке в постель используя окно первого этажа при наличии спящих за стенкой ее родителей. За что утром оба получили от папы заслуженных пик-пик-дюлей. По-иному не скажешь.
      Поэтому ситуация с Дрюном была понятной простительной хоть и неловкой для Кирьяна а может и для самого Дрюна. Но Дрюну явно никто про третью заповедь ничего не сказал следовательно Дрюн в этой ситуации сам оказался подставленным неразлучными даже в свинстве подружками.
      Кирьян вернулся. Диван уже собран да и шмотки уложились по комнате чуть покомпактней.
      - Ага побаиваются все-таки! Это плюс.
      Жуля как всегда в последнее время в каком-то нелепом одеянии - малиновых тонких Дашкиных штанцах пригодных как для сна так и для шныряния по комнатам сверху короткая и мятая майчонка с детскими картинками поверх какая-то еще более короткая кофточка.
      - Ну пик-пик - разочарованно подумал Кирьян Егорович - их еще нужно учить - в каком виде представать перед ухажерами.
      - Вы это пили что ли сегодня? - спросил Кирьян. Про себя фразу продолжил: "... и вчера... и позавчера... и трахались три дня напропалую".
      - Да так маленько. Только пивко.
      Про трах, разумеется, ни намека.
      Надо бы в мусорный пакет заглянуть насчет "только пивка".
      Откуда-то сбоку вынырнула Дашка с блядски открытой грудью с четырьмя черными лямочками за вырезом воротника со странным выражением физиогномии и с гладким и блестящим лицом намазанным какой-то гадостью.
      Портрет оттеняли давненько немытые волосы без обычно обаятельных до умопомрачения естественно вьющихся рыжих колечек. Завершают картинку скользкие коричнево-сизые дуги под глазами.
      - Здрасьте дорогой Кирьян Егорович! - говорит Дашка вкрадчивым голосом честной кошки только что вынырнувшей из банки со сметаной, - а мы тут без вас скучаем.
      - Оно и видно как вы скучаете. Откуда это ты свалилась?
      - Да я тут. На окошке сидела.
      - А я думал ты еще в Опятах. А что за рожа така? Откуда слезы?
      - А я тут мазью (жиром кремом спиртом) намазалась в глаза натекло.
      - Понято. А аккуратней нельзя было?
      - Оно само налилось.
      Да слезы нематерой артистке вызвать тяжело. Значит - правда намазалась так неудачно. Значит, крем порядочный кончился коли течет. Значит, денег нет. А волосы такие - шампунька тоже дуба дала либо развратничали два или три дня подряд.
      Заботливый и блюдящий нормальные сексуальные отношения Кирьян Егорович подумал о групповухе: "Вот же, блинЪ, неужели все-таки созрели? Паскудное это дело. Кажется, не углядел".
      Сам он по ходу жизни в этих развеселых делах поучаствовал, но не часто и не то, чтобы испытывая при этом какой-то особый кайф - так себе - сомнительное, посредственное, мерзкое удовольствие. Впрочем, может и нормально... при условии своей в доску компании; да и в этом возрасте вроде бы уже положено испытать все.
      Все-то все, но кроме голубизны.
      Пидоров Кирьян Егорович не переваривал искренне. Он старался быть всеядным и прощающим любые человеческие слабости. Пидорасня была разной: злобной и воинствующей, томной и тайной. Тайную пидорасню К.Е. мог понять: это болезнь. Можно такого пожалеть. Злобного стоило презирать. А томного... От томных К.Е-ча крутило в желудке при малейшем упоминании. Особенно, если на кого-то, с виду нормального, а, бывало даже, и симпатичного и умного, - показывали втихаря пальцем или говорили шепотом: "Гляньте, К.Е., а вот этот-то вот как раз и есть самый настоящий голубой... посмотрите внимательней".
      К.Е. всматривался и удивлялся, придерживая тошноту: "Сроду бы не подумал". А ему: "Да точно это, весь город знает. Вы только на походку посмотрите. А какой галстучек - фантиком. А как он его повязывает. Да пидор, пидор!"
      Весь город знал пидора и его педорастичный галстучек, а наивный К.Е. отчего-то и как всегда, был в стороне.
      Короче говоря, Кирьяну Егоровичу приходилось проживать в городе, насыщенном пидорами в такой ужасной пропорции, что лучше бы всего этого не знать. Стоит ли говорить, что он категорически отвергал свое личное участие в этом гнусье.
      - И даже за тысячу баксов?
      - Что такое тысяча баксов - это заработок служащего. Я бы за миллион бабосов не согласился... Хотя за миллион... - стоило бы подумать. Полчаса срама, и ты уже богатый. Нет, за миллион, наверное, согласился бы.
      - ..Ну, дает молодежь! Аж спать некогда деткам. Сидят еду не приготовили жрут семечки. А есть макароны лук мука гречка. Запивают водичкой  посуда не мыта. Ждут когда папа приедет и посуду вымоет.... Блядство в доме. Сиф. Фу!
      - Кирьян Егорович, а покушать есть что-нибудь? А сигареты есть ?
      - А не стыдно в свинарнике принимать гостей?
      Имелся в виду временно прощенный гость Дрюн. Себя под гостем Кирьян естественно не подразумевал.
      - Держите сигареты.
      - Урра!!!
      - Как каталось Кирьян Егорович?
      - Супер и пупер.
      Кирьян вынул из взлохмаченной сумки упаковку с остатками лыжной еды.
      - Особенно не надейтесь тут совсем мало. - И принялся доставать и сортировать вещи.
      Действительно в пакете оставался только обрезок копченого сыра пластмассовая тарелка с быстрым обедом лимон кусман подсохшего хлеба маленький пакетик роллтона и банка рыбных консервов.
      Консервная банка долго крутились по столу под неумелыми нажимами тонкого лезвия. Нож гонялся за консервой. Жулька гонялась за ножом.
      - Жуля у вас же парень сидит без дела. Это же мужская обязанность - консервы открывать.
      Парень притворился мальчиком и на замечание даже не сдвинулся с места. Он в это время загибал что-то про свои героические победы в замечательной армии и мимолетом, как будто его это не касалось, согласился что открывать консервы это действительно обязанность, но невоеннообязанных парней.
      Кирьян уже по-царски возлежал в подушках услужливо подложенных Джулей, и нарушать субординацию не стал.
      Жуля, жалея покалеченного, безрукого-безногого ветерана российской армии, домучила, наконец, банку. В комнатную атмосферу ворвался запах сайры.
      - Кирьян Егорович а тут весь хлеб?
      Кирьян: "Я же говорил что тут мало еды. Сбегайте в магазин. Тут же близко".
      Денег Кирьян не стал давать чтобы таким образом удостовериться у кого сколько денег. В частности, есть ли бабки у Дрюна, и кто кому в ближайшее время сядет на шею.
      Пока Жуля с Дрюном бегали в ближайший магазин шустрая и самая голодная как всегда Даша залила кипятком сухую картошку и принялась складывать фасфудовскую консистенцию в свой рот.
      - Кирьян Егорович а вы будете?
      Кирьян Егорович сглотнув слюну увильнул от правды.
      - Да ешь Даш, я не голоден. Жульке с Дрюшкой оставь! Что за дела такие. Каждый думает только о себе!
      
      ***
      
      Немного позже, сглотнув слюну от возбуждения и невозможности долго держать тайну только при себе:
      - Девки что со мной было сегодня ночью! Бля-а-а, красота!
      - А что такое?
      Народ растопорщил уши и застыл в немой сцене. У Жульки выпала и зависла в интерьерном воздухе ложка. Дрюн налил пиво в штаны. Даша, не добежав до клозета и став на полпути в позу аиста заколдовала мочевой пузырь и вперила подозрительный взгляд в Кирьяна Егоровича.
      Кирьян Егорович в одном предложении с двумя десятками огромных запятых и без минимального намека на пафос убедительно будто так случается с ним не реже чем каждый раз и ничего такого особенного в этом он не видит быстро и четко отрапортовал про свою нынешнюю, веселую, ночную забаву - сплошной большой кураж, прошедший под формулой 2М + 5Ж. Кое-что вспомнил и быстренько присоединил к этому куражу другие не менее веселенькие ситуации из этого-же фестиваля и из прошлой жизни. Получилось задорненько и bohato.
      Кругом Кирьяна судя по его почти достоверно подкрашенному отчету летали ночными махаонами кошмарной красоты девки и девочки, в трусах и без оных, в очках и без, от семнадцати до двадцати семи лет. Раздвинув ножки и не раздвигая, они по очереди и одновременно различными частями тела и всеми носителями чувств соприкасались с его ароматным пестиком. Или тычинками. В биологии Кирьян Егорович не особенно силен.
      В благодарность за проявленную под занавес фестиваля чуткость Кирьян поспавши - то всего часок-другой переполз в свой номер приоделся потеплее раздобыл зачем-то три саперных лопатки хотя хватило бы одной откопал бутыль пива прихватил с собой гитару и вышел на улицу. Из одной из заранее заготовленных снежных тумб не долго думая вырезал огромное слегка наклоненное белое сердце, а из оставшихся тумб вырезал цифры, складывающиеся в номер полулюкса где с ним происходили ночные чудеса.
      Если суммировать все приключения за фестиваль, то выходило что кататься по горкам-то ему было как-бы вовсе некогда.
      Осознав что слегка перебрал Кирьян остановил свою гладко льющуюся речь и проникновенно tempo di Valse пропел эпилог: "Не забыва-ица, не забыва-ица, не забыва-яй-ца такое ника-да...! Да, да, никогда".
      
      С чувством исполненного долга народный сказитель Кирьян Егорович свернулся равносторонним треугольником и откинулся на цилиндрический валик цвета полевого салата. Валик вдавился в щель между стеной и диваном и застыл, придавленный усталым телом героя. Растроганная Жуля набросила на Кирьяна шелковое одеяло с любовными строчками и портретом Шарлиз и по-матерински подоткнула его со всех сторон. Возможно с целью ограждения публики от неснятых шерстяных носков с запахом мартовского снега и лыжных ботинок.
      
      Дрюну западло сидеть на краю постели с Кирьяном (стульев у Кирьяна было всего два и они были заняты, а на подоконнике было неохота) и он быстро, и не акцентируя на себе внимания, сдулся как восьмимартовский шарик.
      Слегка поголубев, Дрюн шлепал домой, ломая свои взгляды и сексуальные ориентиры, рассуждая про себя.
      - Будто я поверил. Да и нехай думает что все поверили. Коли ему так приятно...
      А то может лучше зайти в гости, когда девок нет?
      Трусов красных у него до пик-пик-ера.
      Тот наверно еще чувак.
      Дрюн носил трусы нежно голубого цвета.
      
      
      ***
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
       2.2.9 СТЕМНЕЛО
      
      Совсем стемнело. Так стемнело, что дамам борозды своей не видать.
      
      
      Крупная и несчастная обмотанная с головы до ног одежным дефицитом Жуля, вспомнив, что у нее нынче огромный пробел в ночном гардеробе, без надежды на успех заранее зная ответ волшебно превращала минусы в плюсы набирала те самые бонусы которые рано или поздно при неизбежной ссоре и вечном выяснении лидерства должны будут аукнуться страшным и победным бумерангом на подруге:
      - Дашуля, а у тебя есть джинсики пошире, или шорты? (Жулина окружность если ее превратить в веревочку, дважды обовьется вокруг дашиной осиной талии).
      Даша, понимая что при Кирьяне Егоровиче нельзя срываться в яростный крик остановившийся на полпути от горла до языка медленно и надменно рассудительно словно занудная поэтесса мать своих стихов и педантичная зубрилка теорий в сотый уже раз продекламировала надоевшую обеим сторонам нерифмованную но добротно вызубренную как бы из под палки песню печали:
      - Жуль, а ты помнишь как мне растянула кофточку ... вот ты мое белье носила бросила и не постирала а если бы постирала, ... то и не просила бы, ...а носила бы дальше... И то-то и это-то. В эпилоге: "А иди-ка ты, Жулька, подальше".
      Простая, как валенок в данном случае, Даша не поняла тонко сыгранной Жулиной партии: ведь скоро безработная Даша будет квартироваться в съемной хате вместе с Жулей и двумя или одним мальчиком (все, кроме Даши, - при работе; Дрюн ухаживает за Джулей; а другой молодой человек постарше безответно любит Дашу - тут-то Даша и попадет в зависимость которую - не исключено - придется оплачивать возможно и телом, и притворной любезностью, и кто его знает еще чем) - вот тут-то Даше отольются и сегодняшние, и все прошлые жулькины слезки.
      С Кирьяном Егоровичем такие фикусы чаще всего не проходят но коли иногда все же проходило, то Джуля делает попытку прорыва и здесь: "Кирьян Егорович, а у вас есть шорты?"
      Конечно, у Кирьяна есть шорты но он сегодня не даст потому что он не в настроении и от Жули никаких интимных льгот или полезного даже суточного порыва типа тщательной уборки территории не получит.
      Чтобы лишний раз не объясняться Кирьян Егорович коротко обрезал все возможные последующие попытки выпросить еще что-нибудь кроме шорт.
      - Нету!
      Хотя всего этого добра было в достатке.
      Но, Жуля за три года общения действительно растянула, порвала подарила потеряла и залила менструациями не одну пару шорт брюк носков шапочек и маечек Кирьяна Егоровича.
      Губить следующую партию одежки покупаемой за свои кровные он расположен не был. Ради чего?
      А еще ему как заправскому Гапону стало интересно вдруг посмотреть, как далеко могут зайти в ссоре близкие подружки. Да це ж бесплатная киношка, ядрена корень! Но кино не получается. Даша насуплено молчит в своем углу ринга ожидая очередного подвоха.
      Кирьян Егорович разряжает обстановку предложив Жуле изящный выход: "Спи в трусах, мне пофигу".
      - Ага Вам хорошо говорить а у меня только стринги.
      Разумеется все виновны в том что у Жули "только стринги" и что не успели высохнуть ее трусы вынутые из запузырившегося сусла в тазу после недельной закваски, причиною чего были даже не чахотка и не грипп и не отъезд в иногородние путешествия а выпивошечные делишки на стороне и суперкачественная отработанная годами лень плюс лень в скобках помноженные на мирового масштаба поху... то есть coito-изм. (лат.).
      - Спи в стрингах. Можешь и без трусов.
      Этого добра без трусов Кирьян Егорович в своей долгой жизни насмотрелся на три поколения впрок и его действительно не смутили бы голые похождения по комнатам хоть Дашки хоть Жульки. Но правила приличия это правильные правила.
      - А-а-а!!! - Жуля загнана в аморальный тупик.
      
      ***
      
      В доме очередь где кому спать.
      Относительно новый известный читателю желтый с фиолетовыми цветами раскладной диван на всех один. Клопы в нем временно побеждены. Их неиспаряющиеся сами собой могилки находятся во внутренней картонной полости дивана и густо припорошены ядовитым порошком, и потому постельные принадлежности дислоцируются в другом месте.
      Это место называется одежным шкафом, который фактически служит универсальным складом, в котором кроме приличной одежды и прочей хруни находится все остальное.
      Если кто-то наивно хотел бы поймать Кирьяна Егоровича на слове и, хитро улыбаясь, спросил бы: "А что, может еще и гантели там лежат?"
      Тогда бы Кирьян Егорович ответил, что не только гантели, но и гиря, и компьютер, и пишмашинка, и хрустальная люстра, опрометчиво подаренная ему товарищем, г-ном архитектором Заборовым на пятидесятилетие, а также лыжные ботинки, пара запасных клавиатур и десяток кабелей, связки книг, драные майки с носками на пенсионерскую старость, гвозди, сыновьи штиблеты 45-го размера, Дашкины заскорузлые туфли, замолкший надолго и с отломанными крутками Жулькин бумбокс, железобетонные - двухлетней давности кедровые шишки и т.д.
      Страницы не хватит, чтобы перечислить все важное имущество этого склада.
      Кирьян Егорович на правах хозяина всегда занимал место на краю разложенного дивана для удобства выползания в туалет. Остальные стараются через день меняться местами как на тяжелой посменной работе. Джулия сегодня спит с другого края, приткнутая к стене, поэтому спальная форма облачения под прозванием "стринги" после некоторого размышления Жулю устроила.
      Кирьяну до Жули через Дашку все равно не дотянуться. Да и не стал бы. Зачем?
      Но правила куража заставляют двигаться дальше: " А я сегодня без трусов лягу!"
      Как бы ни с того, ни с сего не моргнув ни одним хитроумным глазом, уверенно и безаппеляционно добавляет: "Я когда один, всегда так сплю".
      Эта фраза застает Дашу врасплох.
      Не успела Даша отбоксировать Жулю как неожиданно подкралась новая беда и от кого от самого скромного и доброго в мире мужчины почти что Карлсона на крыше только без вентиля и варенья от самого Кирьяна Егоровича, давшего когда-то зарок! Беда в том что сегодня Дашина очередь спать посередке.
      - Кирьян Егорович, так нельзя! Это нечестно. Вы все-таки не один.
      Кирьян Егорович благоговейно напомнил, кто в доме является хозяином богом главным меценатом и богохульником. И что именно он а не какая-нибудь притулившаяся к общему стаду кудрявая и рыжая овечка решает кем он является сегодня из приведенного перечня ролей отведенного ему по праву самой жизнью.
      Под недовольный шепоток овечек из цветочно-животноводческого товарищества Кирьян Егорович заснул молодецким сном главного и единственного шершавого и волосатого от шеи до пят чабана и огурца, чудом посаженного в одной грядке с клубникой и процветающего пышным цветом в результате правильной пропорции данного симбиоза.
      Неспящий народ девичьего полового устройства с опаской поглядывая на пожилого героя современности и звезду в одном обличье, сияющую прямо посреди народа инородного пола, крепко призадумался.
      - Да, блин, неужто так силен наш Кирьян Егорович? - подозрительно витало в мозгу Жули.
      - Что он с нами-то бедными (счастливыми слабыми, халявными) сегодня будет делать? - подумалось Даше - авось просто чудит как всегда. Как захрапит так про все и забудет.
      
      Сквозь сон Кирьян Егорович чувствовал, как доедается все со стола, и как в чью-то сумку провалился пластмассовый майонез с последней витой булкой белого хлеба.
      Дважды "люминево" щелкнули и куда-то вылились баночки балтийского пива опрометчиво недопитые Кирьяном и не перепрятанные на именную полку холодильника.
      Как кто-то вернулся: может, это был Дрюн.
      На промежуточной лестничной площадке смежной с кухонным отсеком Кирьяна кто-то сначала долго шептался потом уже заполночь запыхтел и стал раскачивать и без того треснутую заплесневелую со стороны лестницы кирпичную стенку.
      Какой-то вкусный и теплый мякиш перекатил через него.
      Неуклюжий и тяжелый человечий утюг скользнул по ноге и собрал на секунду в гармошку белую кожу кирьяновой лодыжки.
      Заснувшая Дашкина нога, не разобравшись, упала влюбленным белым лебедем с высоты и придавила ему хихи .
      Дашино дыхание перемешалось с его перегаром.
      Кто-то безымянный непорочно попортил воздух.
      И снова все стихло.
      
      Ночью Даше стало жарко. Она посмотрела прищуренным сонным глазом в сторону Кирьяна и сняла малинового цвета пижамку оставшись в стрингах и маечке. Дашины стринги всегда были сделаны из двух невесомых облачков скрепленных тонкими струйками то ли летней капели, то ли тесемками купленными наспех на сдачу от основной покупки.
      - Чки, чками, чков. - Товарищ писатель, следите за суффиксами.
      - Не хочу, не буду. Отвалите все. Меня душат сентименты.
      Жуля дождалась когда Даша заснет и по-шпионски согнувшись, натянула ее пижамные штаны на свои волейбольные стойки.
      
      Ближе к утру хозяин заметил, что одна его рука расположена на чужом причинном месте, а другая - на своем.
      Он медленно приподнялся сунул ноги в бязи и не попав в один побрел в туалет в одном клетчатом покачиваясь как в легком бреду.
      Неразумно почистил зубы совершил другое что полагается дополнительно в описанной ситуации, а возвращаясь, заметил что с Дашки аппетитно сползло одеяло. Сон тут же пропал.
      Кирьян достал фотоаппарат выключил зумм и вспышку и, покружившись на цыпочках вокруг дивана сделал несколько анонимных снимков.
      В кадре стрингов не видно (снимать прозаическую сдачу на фоне небесно прозрачных облаков - неблагодарное занятие), зато классно вышла жопка и благодаря утреннему рассеянному свету и хорошо ложащимися полутенями вполне эротично и в меру рельефно вышли легкие пупырышки вокруг поясницы с застрявшим в них холодком стекшим ночью с подоконника.
      Между жопкой и одеялом обмотавшимся вокруг дашиной шеи алым флагом во всю Дашкину спину (так сохраняли знамена и номера своих частей герои всех времен и народов) натянулась футболка с белой и гордой надписью: "Я учусь в Ёклмнопрстском государственном университете".
      На Кирьяна Егоровича накатила волна отеческой гордости.
      - Во блин и когда же это она успела сдать экзамен?
      Обрадовался: "Ну просто молодчинка!"
      В печально промелькнувшем темном менуэте прошедшего вечера и испорченной ночи звякнул неожиданно приятный заключительный мажорный септаккорд.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      На Кирьяна с его непутевой свитой со скоростью блестящего американского дальнобойного фургона надвигался следующий по графику русской жизни будний день времен мирового финансового кризиса cо всеми своими гипотетичными прелестями и неотвратимыми невзгодами.
      
      ***
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.2.10 ДАДА КИГЯН, ГРУНЬКА И ЕЕ МАМА ОЛЕСЯ
      
      
      За YY с половиной года до знакомства с Дашкой и Жулькой, то есть ровно десять - двадцать веков назад, Кирьян Егорович закончил, кончил, довершил, довел до конца, провел жирную черту, разорвал, изодрал отношения, связи милые, грубые, всякие любовные касательства с Олесей, Олесей, Олесей, летящей в поднебесье Олесей, Олесей, Олесей.
      
      Олеся любезная Туземского подружка молоденькая женщинка девушка первое впечатление барышня красна девица с прекрасной душой и телом и талии и бедра нимфы с гладкой как ярко розовый отблеск утреннего солнца на флуоресцирующей сетчатке дорожного предупреждающего знака жаль не сообщившего о превратностях ходьбы на подмерзшем асфальте с инеем на лунках выбоин девочка упала и проснулась по дороге в школу взламывая каблучком тонкую стекляшку льда как результат физического воздействия низкой температуры и превращения лужи в не начавшийся запоздалый ледоход вот-вот тронется студеная полувода бугристыми вздыбленная осколками-корочкой полуметровой худобы над Вонь-рекой взорванной на днях агентами МЧС у Неважнецкого моста, видимого с ладони Прибрежной улицы на фоне апрельского жемчужно-серого с многообразными оттенками раковинного перламутра в окружении высокого берега вырезанного из неба штрих-бора который при приближенном рассмотрении оказывается всего-то навсего палевыми тополями на дальней стороне реки с каменистым берегом окраса сенбернара или сеттера или английского дога с одной тысячей борзых с проплешинами в итоге одного но огромного но одного далматинца синонима случайно не растаявшего белого, а какого еще другого снега, в окружении черной с прошлого года весны в оврагах и в лощинах пропаленных стрижеными вениками карагача на самом бледном оттенке фиолетового спектра в каталоге Тиккуриллы с картонками выкрасок можно встать рано и сфотографировать запечатлеть оцифровать и немедленно сунуть в фото-мэйл ждущий тебя на пьедестале в топе "сто лучших фото" в интернете нет ничего приятней как встать спозаранку с трубчонкой, набитой доверху "капитаном Блэком" и курить, курить у приоткрытой щели пластмассового окна, для вентиляции не предназначенного и сочинять текст будто специально для гениального Романа Карцева. Жаль, теперь его дом в раю.
      Черт побери, тяжело по правилам раскуривать трубку, набитую в три операции, приходится расширять железной приладкой дырочку легкой наркотической дури - мать этой вздорной поэзии надобно шлепнуть пулькой, порохом набитой, чтобы дождаться результата - как вспыхнет вдруг лист табачный ярким пламенем любви загорелось первое знакомство с Олесей - все той же девочки-женщины любезной Туземскому сердцу подружки, проснувшейся где-то спозаранку, недалече, может в километре или за смежной стеной женщиной с ребенком, даже не с настоящей девочкой, а малым зверьком, птичкой, несмышленышем, плачущей игрушечными слезками, затухает трубка, уставшая постоянно булькать воздушно-слюнявым зазором и игнорировать столь длинные поэтические навороты зелеными бруньками грамматического сервиса.
      
      ***
      
      Девочка эта, ранее упомянутая в тексте с минимумом запятых - суть Олесина дочка, родившаяся через три года после окончания Олесей школы.
      Лучше бы, чтобы девочка родилась сразу после окончания этого заведения; но, увы, этого не случилось, и, к радости Чена Джу, не придется теперь объясняться с читателем и с самой Грунькой через десятки лет, насколько целомудренной и правильной школьницей была дочина мама. Ну, просто эталон девственности и противообразец никуда не годной юношеской нравственности, привезенной из далеких Америк, буйно процветающей на ниве летающего по земному шару империалистического менталитета! О, черт! Как длинно. Но, зато как понятно всякому русскому человеку, даже олигарху! Даже волку зазорному, и, тем более, человеку авторитетному.
      И к этому треклятому длинному мы бежим? Встречаем в аэропортах, тащим домой, торопимся покалечить родину, своих и соседских детей, рвемся заменить искренние чувства зарубежной продажностью, нашу доброту и щедрость - берлинским скряжничеством, борщи и бабушкины пирожки меняем на гамбургеры, в блины вставляем аргентинские буритосы, сибирские пельмени пичкаем сосисками, нарезанными из сизых курочек Буша? Черт, черт. Конец русской цивилизации! И копец короткой литературе.
      Эта девочка, названная родителями Олеси и с согласия самой матери Грунькой, или Грушенькой - по обстоятельствам любви и настроения, настолько наивна и простодушна, что на расспросы отца она, не задумываясь о последствиях, "сдавала" мамку со всеми потрохами, загулявшую вдруг от отвратительного одиночества при здравствующем муже. А также, картавя язычком, Груня запросто и не единожды выдавала хитрому своему папаше - разведчику и провокатору, подпольную кличку Кирьяна Егоровича, втягивая себя, благодаря хитростям матери и славному чужому мужику, чуть ли ни с пеленок, в хитроумные истории человеческих измен.
      Папаше, после этаких лаконичных, но поддающихся психической расшифровке Грунькиных докладов, не составило бы особого труда выследить место встреч соперника и разлучника с его женой и, при случае, прижать его к законной стенке расплаты.
      Но, слава богу, существует и эффективно работает спасительная частица "БЫ"! Предательства Груньки совершались всегда уже после совершенных преступлений, а не до того. Поэтому шкура Кирьяна Егоровича долго оставалась в целостности, а его лицо краснело вовсе не от стыда, а от счастья общения с милой Олесей на какой-нибудь безопасной территории любви, а вовсе даже не на болоте, куда ходят разные безымянные охотники и где по велению писателей разбиваются сердца наивных колдуний.
      По мнению Грушеньки, едва научившейся складывать слова из звуков, - до подобия предложений еще не дошло, - Кирьяна Егоровича - нового мамкиного друга, - и даже не коллегу по учительской деятельности, - что в некоторой степени смогло бы помочь любовной паре пребывать в тайных сношениях дольше, а просто случайного встречного в кафе.
      И звали этого дяденьку по мановению Грунькиного волшебного язычка-палочки по-французски скромно: "Дада Кигян".
      Мама на многочисленные встречи с Дадой Кигяном, в случае, если не была запланирована постель, как правило, брала с собой молчунью Груньку. Таким образом, Олеся убивала двух зайцев: прогуливала Груньку - все равно ее надо прогуливать на улице, и общалась с представителем мужского пола, что в ее возрасте являлось хоть и худым, но, все же, каким-то лекарством от излишнего квартирного сердцестрадания, и от заскорузлого, старорежимного, искусственного уничижения плоти.
      Грунька до поры честно, но далеко не бескорыстно играла роль исправного, но все-таки конфетами подкупного Алиби, и, к слову, если не сказать большего, искренне подружилась с непроизвольно продаваемым ею же Дадой Кигяном.
      Из-за участившихся встреч с Дадой Кигяном Грушка не понимала при этом: так кто же, кто же из двух дядей - один из которых - родной по крови отец, но злой домашний крикун, околоточный полицмейстер и раз в полгода рукоприкладчик, или этот второй, пришлый со стороны дядька, - добрый и веселый, с рыжей щетиноподобной прической на подбородке, но совсем не похожей на латинскую букву "W", что, разумеется, больше бы соответствовало его вновь приобретенному французскому имени с легкой руки Груньки... Та-ак, а кто же, кто являлся в этом периоде ее начинающейся малоосознаваемой жизни более главным мужчиной?
      
      Слово "мама" Грунька знала на отлично, "папу" Груня выучила еще весьма слабо: папа приходил домой редко. Это не мешало ей любить отца. Грунька кидалась на него в коридоре с душераздирающим воплем, словно не научившийся за миллион лет разговаривать, член питекантропского сообщества.
      Словосочетание "да-да ки-гян", не в пример слову "папа", уже через несколько попыток произношения этакого, для ее возраста слишком сложного слогосочетания, - и, одновременно, новейшего имени Кирьяна Егоровича, - накрепко прилипло к ее язычку, словно посажено оно было на мгновенный, лучший в мире нитроцеллюлозный клей "АГО", предназначенный для женитьбы навеки кож, стекла и пластмасс.
      Эх, кабы существовал такой же клей для любви!
      Началось со щупанья бороды.
      Оттого, что борода на ощупь оказалась не такой страшной, как подумалось поначалу Груньке, возник доверительный контакт.
      - Бе-е-е! - проблеял Кирьян Егорович в романическом порыве, и породил Груньке "козу" из двух пальцев.
      - Бе! - скромно ответила Грунька, услышав произвольно вырвавшееся из нее новое слово, и насторожилась. - Что же будет дальше?
      
      ***
      
      Несколько коротких шагов в прошлое.
      - Это дядя Кирьян. - неосторожно сказала как-то мама Олеся. Что-то надо было изречь для Груньки.
      - Да да. Кы гян. - Сначала медленно, певуче и в сторону повторила Грунька в своей возрастной языковой интерпретации новые французские слова, крутясь вокруг своей оси и держась для верности за мамкин палец.
      Олеся и Кирьян Егорович, переглянувшись, одновременно и непроизвольно засмеялись.
      - Дада Кигян, - я теперь тебя так буду называть, - сказала Олеська сквозь благодушные слезы.
      - Пожалуйста, - сказал добрый дядька, в одноминутье превратившись из типично одетого, полубомжеватого вида настоящего русского архитектора, тогда еще не писателя даже, с соответствующей разноцветной бородой с преимущественно рыжими с проседью оттенками, в какого-то непонятного франко-армянского гражданина, прописавшегося с какого-то ляда в центре Сибири. Но дядя был без золотой трости, следовательно, был он небогатым и без излишней заносчивости, и без стеснительности, так свойственной интеллигенции прошлого.
      - Да! Да! Ки! Гян! - дерзко и отрывисто возвопила Грунька, вызывающе глядя Кирьяну в глаза, - Кигян. Ки-Гян!
      - Ух, ты, ловко. Побуду тогда немного Кигяном. Ради Груньки.
      Кирьян Егорович влюбился в Груньку даже больше и стремительнее, чем в ее маму, и потому пошел на временные уступки. Решился он на смену имени не сразу.
      - Разницы, в принципе, никакой... звучит, в принципе, похоже. Разве что немного по по-еревански. Бог с ним. Ребенок же. Через пять минут Грунька все забудет.
      Но Кирьян сильно ошибался.
      "Дада Кигян, дада Кигян" - запела Грунька значительно позже, когда дядя Кирьян уже совсем успокоился, что составляло гораздо больше, чем "приблизительно пять минут".
      Грунька подпрыгивала при каждом шаге, и так долго нудила "кигяна", - аж до самого конца аллеи, где кем-то был начат, но так и остался недостроенным подземный переход, - и, обращая на себя внимание всех прохожих, так что Олесе, переживающей за соблюдение инкогнито всей греховно прогуливающейся троицы, пришлось ее одернуть.
      
      ***
      
      - Дада Кигян! Бье, бье! - громко и уверенно выговорила Грунька уже на прощанье, стоя у лифта.
      Она показала Кирьяну свой вариант "козы" и потом изо всех силенок воткнула ее махонькие рожки во внутреннюю часть Кирьяновского бедра, совсем рядом с... Если бы Кирьян был козой, то это место называлось бы выменем. Но Кирьян был козлом.
      Вторым боданием Грунька попала уже туда, куда целилась поначалу. Маленькие пальчики, на удивление Кирьяна Егоровича, от удара в эту отвердевшую по-козлиному часть тела не сломались и даже не согнулись.
      - Оп! - сказал старичок скорей от неожиданности, чем от боли, и чуть подогнул коленки. От избытка такого доверия от Груньки он прослезился и потрепал светло-желтые, слегка вьющиеся кучеряшки, собранные в двух точках на макушке смешными торчками косичек.
      - Славная девчушка, - промолвил он, - Олеська, тебе повезло, у нее такие классные волосики.
      У Олеси, не в пример дочери, волосы были темные, близкие к смоляным, цвета волос танцовщицы элитно-цыганских кровей.
      Вьющиеся обаятельные кучеряшки в природе случаются, но не так часто, как этого желалось бы. Кирьяну Егоровичу удалось в этом убедиться только через несколько лет на примере пленительной рыжеволосой девочки Даши Футуриной.
      Олеся немного обиделась. - Это она в папу. А мои волосы тебе не нравятся?
      Кирьян Егорович прижал Олесю к себе и чмокнул пульсирующую жилку виска.
      - Не надо, Грунька все видит, - ревниво произнесла Олеся, оскорбившись изменой. И отстранилась на недосягаемое расстояние.
      Подъехал лифт. Оттуда вышла гражданка сплюснутого вида и как-то странно посмотрела на всю троицу.
      Это была соседка по Олесиной площадке и Олеся мгновенно покраснела.
      - Здрасьте.
      Кирьян Егорович удостоил незнакомую тетушку кивком головы. Разновозрастные девчонки зашли в открытый проем.
      Из загрохотавшего лифта звучал перебивающий все звуки писк.
      - Дада Кигян! А-а-а! Бе-е!
      Грунька рвалась назад, в свое козлячье стадо.
      
      ***
      
      Проснувшись на следующий день, Грунька для порядка слегка похныкала, потом нашла за подушкой медвежонка, прижала его к себе и, глядя на красавицу мать, спящую напротив как непорочная дева Мария после посещения ее бесплотным ангелом-имитатором, словно утреннюю молитву, зашептала: "Дада кигян, дада кигян".
      Кушая манную кашу на кухне и сидя за взрослым столом с подложенной подушечкой, Грунька, эпизодически поперхиваясь, тренировала дальше свой французско-китайский прононс на все лады: "Дада Кхыгян, кхилян, кхигянь".
      Укладывая медвежонка спать, Грунька твердила то же самое. С каждым разом получалось все лучше и чище. Что для всех остальных означало: приближалась беда. Грунька явно готовилась "сдать" Кирьяна Егоровича в паре с мамой папе Сереже.
      Бабушка из этих новых внучкиных речей не поняла ничего.
      Дедушка, будучи мудрым милиционером на пенсии, заподозрил неладное: поползли всякие рабочие ассоциации и рифмы А.Зализняка.
      Грунькина мама осознала: это конец ее спокойствию, а может быть и того хуже.
      
      ***
      
      Олеся, разнервничавшись, звонит своей подружке.
      Та - тоже с филологическим образованием, оканчивали они институт в одной группе. Только Юля осталась преподавателем ВУЗа, рассчитывая на диссертацию и повышение в зарплате, а более патриотичная Олеся ринулась в школьное, почитай неоплачиваемое образование. Юля уже в курсе Кирьяна Егоровича и понимает возникшие Олесины проблемы. Но эту внезапную дружбу она не приветствует. Но и не мешает. Посмеивается только и подкалывает изредка за верхоглядство.
      - Наивная ты, Олеська, - говаривала она частенько лучшей подруге, - рискуешь, непонятно ради чего. Подумай своей березовой головой.
      - Он умный и добрый человек.
      Недоверчивое: "Ну да? А не хитрый?"
      Олеся сопротивляется: "Мне он даже нравится... иногда".
      Ей не нравится излишне вежливый секс.
      Серегу Юля ненавидит больше, чем Кирьяна Егоровича, и постоянно пилит зазубренным инструментом главный орган Олеси под названием сердце. Дергает, - и без того напряженные, - струны нервов.
      - Олеся - ты полная дура, что вышла за Серегу - козла.
      Козел и Серега - это синонимы. Тут Олеся была полностью солидарна с Юлей, обижаясь, была согласна с синонимом, и посвятила в эту семейную тайну Кирьяна Егоровича.
      Шансы Кирьяна увеличились в сто крат.
      Скребут Олесю собственные кошки и без того.
      - Юль, слышишь меня?
      - Ага, говори, только коротко. Перерыв кончается.
      - У меня Грунька болтает что попало.
      - Это как? Что именно? Мат услышала? Матерится уже? Ну, бывает, у меня племянник говорит "х...", а твоя "..." от кого это? От Сереги что ли? Или от деда.
      Олеся обижается: ее отец дома не матерится.
      - Если бы мат. Ну, понимаешь, она Кирьяна вспоминает. Говорит "дада кигян". Хоть и не очень понятно, но "даду" Сережка может вычислить. Как папу и бабу. "Кигяна" отдельно он может и не понять, а даду кигяна - сто процентов.
      - Ну?
      - Баранки гну: последствия - самые идиотские, если не сказать гадские. Пипец какой-то!
      Олеся в большом расстройстве.
      Юля: "Часто болтает?"
      - Да каждый день. С утра до вечера.
      - Ого!
      - Вот, то-то и оно. Я бы и не заморачивалась.
      - А не похож это твой дада-дядя на просто "да-да"? Частицы такие... утвердительные.
      - Не похоже - ударение не там. Не пройдет. Нет.
      - Переучи ударение. И пусть говорит медленно: "дА...дА".
      Юля старается озвучить безопасное произношение, но получается не очень убедительно.
      - Вот видишь... - сокрушается Олеся.
      - Думать надо было котелком. А ты с первым сразу в койку. Да еще со старым.... Гемоглобина у вас не хватает, а адреналинища выше крыши.
      - Как тут все предусмотришь... ну в койку... уж и нельзя стало. Сама - то...
      - Что-что?
      - Я с Серегой все равно разойдусь, - не стала развивать намеков Олеся, - а Грушка маленькая совсем... Пять слов всего знает.
      - Ага, и разговорилась с какого-то дяди, блин, ...с деда.
      - Ну, как без имени... Надо же как-то называть человека.
      Отбрыкивается Олеся, еще пуще кривя уголки рта и чуть не плача. Но надо беречь краску ресниц. И, чтобы убить дорогостоящий позыв, Олеся мотает нижней челюстью из стороны в сторону.
      Но Юля этой кривой улыбки и шевеления подбородком на той стороне провода не видит: "Придумай что-то вроде песенки, например:
      - Да-да,
       Да-да,
       У козы
       Борода".
      Поет она это на мотив бабкиной колыбельной.
      - Длинновато. И у козы нет бороды. Это у козла... у Сереги моего. Ты еще про усы что-нибудь придумай.
      Юля реагирует долго. Стишки она не сочиняла с детства и в филологию пошла с пинка. Тогда так:
      - Да-дА,
       Да-дА,
       У осы...
      - Борода, - автоматически подхватывает Олеся.
      - Ха-ха-ха. Ладно, тогда так:
      - Да-да-да,
       Да-да-да,
       Бе-бе-бе,
       Бо-бо-да...
      - С ума сошла. Это уже поэма! И что за бобода?
      - Борода! Тупишь, Олеська.
      - Юль, это ты тупишь. Давай что-нибудь попроще.
      - Я пока думаю. Слышь, Олесь, может, типа, ну это... назвать какую-нибудь ее куклу "ДАдой"?
      - Хорошая идея... Куклы есть. Но все с именами.
      - Купи новую.... Слушай, купи Кена и назови ДАдой. Пусть мужик твой расшифровывает - дядя это твой или имя такое ДАда у Кена. Ну, есть что-то в этом. ...Только ударение надо править.
      - Типа Далида?
      - Ну да, Далида. Вроде того. ...Только в мужском смысле. Слушай, а научи Грушку "ли" вставлять. Под куклу-тетку. Будет она Далидой. Знаешь, такие кукольные фрау бывают в цветочках. Немецкий сувенир.
      - Видела. Дорогущие. ...Это круто "да-ли-да". Да она и не немка вовсе.
      - Ну, Олеся, тебе какой хрен разница? Спасаться надо, а ты про национальность тут....
      Олеся на несколько разных манер пробно произнесла "Далиду". - Нет, не сможет. Я не смогу научить.
      - ...Юлей схлопочешь - сразу научишься.
      - Юля, ты кто, филолог, или матершинница? ...Юлей, блин! - нервничает Олеся.
      - Я твой ангел.
      - Ха-ха-ха.
      - Ха-ха-ха.
      - Ладно, полдела решили. А куда "Кигяна" девать будем? - спрашивает школьная учительница по русскому языку и литературе.
      - Никаких ассоциаций. Только футболиста помню. Киган вроде зовут. Про Даду не помню. Купи футбольный мяч... и футболиста какого-нибудь. Хоть фарфорового, хоть резинового. Тебе какая разница?
      - Не бывает таких игрушек.
      - Ладно, в интернете посмотрю. Пока никаких мыслей.
      - И я посмотрю, только надо срочно. Серега в любой момент может заявиться. Тогда точно ПИПЕЦ!
      Олеся подумала, в каком виде ей будет пипец, и от одной только такой вспыхнувшей картинки ей стало дурно.
      - Тогда до завтра? - торопится исчезнуть из эфира Юлия.
      - Юля! До сегодня! Срочное дело. Просто выручай. Я прошу помощи. SOS, понимаешь! Настоящий смертельный SOS! Тупик у меня!
      - Понято, - говорит озадаченная Юля, - подумаю еще.
      Таких проблем ей никогда не приходилось решать. У Юли своего ребенка нет.
      
      ***
      
      Мама Олеся недооценила ранние романические способности дочери и, тем более, Грунькину неожиданную словоохотливость. Видимо настало время, когда малышка начинала схватывать налету. Это новая проблема. И приключилась она в недобрую пору.
      Олеся не сомневалась первоначально, что секретные прогулки втроем, один из троих из которых - несмышленая дочка, могут каким-то образом вылезти наружу.
      Мама Олеси в скором времени узнала про нового Олеськиного знакомого, про его возраст, сравнимый с ее собственным, и тихо и издавна ненавидя законного зятя, как-то быстро перенастроилась на радужный поворот дурацких событий с участием ровесника в качестве главного героя всей этой трагикомедии.
      - Пусть пожилой, зато вдруг по-серьезному любящий? - думает она, глядя на засекреченную, черно-белую отксерокопированную фотографию Кирьяна Егоровича, которую после просмотра требовалось разорвать.
      - В фас вполне симпатичный мужчина.
      В профиль Кирьян Егорович в виду наличия носа фотографироваться совестился. Это прием гораздо дешевле, чем посещение костоломных клиник, где за твои же бабки тебе сломают все, что ты пожелаешь, - не только нос.
      
      ***
      
      Одинаково беззаботно, но по очереди, Грунька проводила время на коленях у обоих мужиков, одинаково радостно и по очереди каталась на их шеях; разве что шея его отца находилась от земли выше сантиметров на пятнадцать, что являлось серьезным аргументом и для Груньки - наездницы, а особенно для Дады Кигяна - интеллектуально и физически постаревшего сибирского Казановы без груды мышц, мечтающего оттянуть знакомство папашиных кулаков с персональной шеей стороннего дядьки на как можно подольше.
      
      ***
      
      Чтобы не попасть впросак в отношении целей каждой очередной встречи, назначаемой предварительно, или с бухты-барахты - это неважно, Олеся загодя звонила Даде Кигяну и наивно (или хладнокровно), будто речь шла не о любви в первом попавшемся виде, а о возможности конкретного утоления некоей плоти, посмеиваясь и смущаясь, спрашивала: "Дада, а чем мы сегодня будем заниматься?"
      Или по-армянски выразительно: "Кагыи фланы на вэчэр?"
      На что Кигян вначале отвечал, что это не есть важно, что он просто рад очередному будущему общению, хоть наедине, хоть с Грунькой, хоть в постели, хоть на улице или в кафе.
      Словом, для любви любые "фланы" годились.
      Но через некоторое время понял: Олесе это было нужно чисто из практических целей. Случайный залет еще никто не отменял - мужики меньше всего озабочены этой проблемой, поэтому надо готовиться к встречам со знанием плана взаимного воздействия, и почем зря вредные таблетки не пить, не тратить и ничего в себя не засовывать. Физические контрацептивы обеими сторонами были обсуждены, оценены как противоестественные и мешающие взаимной чувствительности, и были благополучно преданы забвению.
      Кирьян за час до встречи всегда знал свое ближайшее будущее.
      При настоятельной необходимости скреб себя мочалкой стервозней, чем обычно, тщательно выбривал щетину и выдергивал по-дрожжевому быстрорастущие волосья их ушей. Потом надевал соответствующее сексуальное белье. То есть почти новое и без дыр.
      Одеколоны и мужские кремы Кирьян презирал, руководствуясь правилом, что чистое мужское тело само по себе пахнет приятно.
      После постелей и во время оных, в самых нежных местах щипало лимоном. - Как же тоже самое терпела Олеська? Луженое, что ли, у них там все? Что за деревенские привычки - пихать в себя заморские фрукты!
      - Вовсе не луженое, - жаловалась Олеся. Зато это самое надежное домашнее средство. У тебя же каменной соли нет.
      В сочетании с каменной солью, - про это Кирьян Егорович узнал значительно позже, - было выдумано древними египтянами масса средств. Но рассказ не об этом. Любой читатель сможет полюбопытствовать об этом сам, найдя для себя много неожиданного. По большому счету, противозачаточное средство можно купить у любой рыночной торговки овощами и фруктами; при этом, не выдав себя ни на грамм.
      Прежние русские деревенские женщины пихали в себя невесть что, и надевали на мужиков помытые кишки, завязанные на узел. Кирьян намек понял. И понял он то, что надобно было бы как-нибудь отвести Олеську в аптеку для приобретения менее вредного и менее щипкого снадобья, чем иностранный лимон.
      После первой удачной аптеки для абсолютизации счастья был посещен торговый одежный бутик.
      Олеся высматривала себе приличное сексуальное бельишко. На обычные, повседневные трусы и бюстгальтера у нее не хватало смелости, так как она считала, что на Кирьяновские деньги могла позволить себе лишь только то, что пригодится им обоим. То есть - на внешнюю и внутреннюю эстетику.
      Кирьян стоял в отдалении, будто не имел к Олесе никакого отношения, но зоркие продавщицы сразу понимали, что к чему, и иногда, вместо Олеси, советовались или давали рекомендации Кирьяну Егоровичу, переминающегося поодаль с ноги на ногу.
      - Ты не мог бы стоять подальше? - отчужденно бурчала Олеся, стесняясь перед продавщицами и побаиваясь засветиться лишний раз.
      - Мог бы. Могу у входа постоять, на первом этаже. А вообще, - могут думать, что я твой папаша.
      - Фигов, папаша, ...отец нашелся.
      Фыркает и смеется Олеся: "Отцы в таких случаях дома сидят. А я взрослая, сама могла бы разобраться".
      - Ты будешь осторожничать и купишь что попало.
      - Жалко денег?
      - Вовсе, даже наоборот. Покупай самое дорогое. Дорогое - оно самое качественное.
      Кирьян Егорович надулся, думая, что его посчитали за жадюгу.
      
      Но Олеся вовсе не была похожей на тех девиц, которые, имея взрослых любовников, пользуются их кошельком как личным бездонным банком и, слегка приученная к вечной российской бедности человеческих масс, жалела Кирьяна.
      
      ***
      
      Дядя Кигян никогда не спрашивал о домашне-сексуальной жизни Олеси, попавшей в перекрестье двух мужчин: законный муж изредка все-таки приходил ночевать. Но, как правило, он Олесю не трогал, ибо чаще всего бывал в изрядно пьяном виде и насытившимся интимом где-то на стороне. Утром он обновлял модные балбриганы и снова надолго пропадал. У него это называлось улетом в ночное дежурство. Олесю удивляло поначалу это странное обстоятельство постоянных ночных дежурств, будто бы его такого талантливого в охранной профессии, заменить было некем. Но, чтобы не огрестись по-крестьянски, - кулаком в лоб, - от собственного мужа, здоровяка и хулигана, она не делала никакого такого особенного вида и не проявляла излишнего любопытства.
      Родители Олеси все давно уже понимали как надо, но не тревожили дочь домыслами понапрасну и только и мечтали о скорейшем наступлении глобальных семейных перемен.
      
      Правильная школьница Олеся быстро вышла замуж, а по-иному и не могло случиться, благодаря ее внешним, ладно посчитанным богом, показателям. Но, к сожалению, замуж она вышла не за самого лучшего мальчика города или двора, а за самого ближнего по лестничной клетке, что в практике замужества встречается нередко; и, как оказалось в последствии, мальчик этот оказался не плохим, а очень и очень плохим.
      Очень-очень плохой мальчик по имени Серега почти сразу же после отцовских рукобитий по кафтанам и хмельной свадьбы, обобщившей все ошибки чужих молодостей, стал изменять Олесе направо и налево, налево и направо; а в "леваках" преимущественно любил проверять законы Паскаля, то есть многократное давление и движение сверху вниз.
      Для него самого это не являлось изменой, так как он оставался просто самим собой и двигался в этом направлении по инерции, не сумев обуздать всеохватные зоологические порывы. Настоящий охотник, и даже не за юбками, а за деталями тела, обычно находящимися у женщин между ног, переимел в своем бурном и молодежном бытии столько дамского народу, на что другому мужику потребовалась вся жизнь до самого упадка членских сил. Даже если кинуть на чаши весов сосущих даже недвижимое имущество дешевых одноразовых телок, голосующих на самых говенных улицах, и всех удивительно слюнявых бабушек, понимающих что к чему.
      Но сама Олеся до поры этого не знала. А если и догадывалась, - не полная же дура, - то, чтобы продлить сладость зла, делала вид, что ее не интересуют подробности сторонней жизни мужа. Эту интересную предательскую особенность семейной жизни Олесе пришлось испытать слишком рано, а уточнять манеру своего ответного поведения у своих более опытных подружек, тем более у людей с улицы, ей было стыдно и неудобно.
      Олеся в виду своей занятости беременностью, потом ребенком и только что начатой учительской карьерой перестала посещать любые общественные заведения кроме продовольственных и изредка молодежно-шмоточных магазинов. Специальных магазинов и сексшопов для молодых учительниц в те времена еще не было. Особенно красивых платьев у нее не водилось тоже, хотя, надо отдать должное: Олеся умела соорудить из дешевых запчастей такой складный наряд, что любой мужчина на улице обращал на нее внимание.
      В школьные годы, находясь под зорким оком строгих и благовоспитанных родителей, это ей удавалось тоже излишне редко. Олеся жила в своем мирке и в отдалении от искусственных коллективов. Подружек у нее было мало. Все подружки были воспитаны в правильных нравах. Она перечитала массу литературы, на школьных балах и сборищах декламировала наизусть и без всякого микрофона прозу Куприна, отождествляя его выдуманную и дикую лесную Олесю с собой, и не понимала или не желала понимать упавших нравов общества точно так же, как Ярмола не мог понять букву "К" с ее палками и кривулинами сбоку.
      Сам Кирюша, прочитав "Олесю" еще в детстве, не мог понять этого не склонного к науке чтения персонажа, так как весь алфавит в прямом и обратном порядке он изучил еще в три года. В четыре года Кирюша уже читал взрослые тексты, пытал газету "Правда", "Работницу", и наравне с отцом знал последние политические новости, критическое состояние футбола и величину предстоящего урожая в стране.
      Фразы об обучении тупого Ярмолы грамоте Кирюша перечитал на несколько раз, злясь и обижаясь на доброго дядьку, к тому же бывшим хорошим охотником и птицеловом наравне с Куперовскими индейцами. Но те были неграмотными по праву проживания в резервациях и частых войн с белолицыми захватчиками. В их ситуации учиться грамоте было некогда.
      Начальное чтение Кирюша совершал преимущественно вверх ногами, писал поначалу так же. Налегая на локти и приподнимаясь в коленях, Кирюшенька примащивался к столу напротив бабушки и сестры-малолетки, составляя, таким образом, обычную компанию по домашнему всеобучу и штудированию детских книжонок. Был бы жив некий русский художник N, то данный сюжет с Кирюшей, как с центральным, смысловым персонажем, непременно бы дополнил его коллекцию картин наравне с "Опять двойкой". Новая картина называлась бы "Учиться никогда не поздно" и, если бы Иосиф Виссарионович" не поторопился бы с культом личности и его последствиями, то картина обязательно получила бы Сталинскую премию, а сам Кирюша уже в детстве стал бы национальным героем.
      
      ***
      
      Олесин первый мальчик - это и был Серега, оказался подкован и силен не только в постели, но и на полу, на кухне среди грязной посуды и открытых шпрот, в обоссанном собаками, изрисованном гадостями вонючем подъезде.
      Было дело и в плацкарте вагона, везущего Олесю на далекую турбазу. Именно в этом пассажирском вагоне, вдали от родителей, она впервые позволила лапать себя по-настоящему, там же впервые попробовала слабый алкоголь. Но тем пьянство и закончилось на все последующие времена, разве что за исключением редкого посасывания "Мартини" через соломинку вместе с единственной верной подружкой. Там же в вагоне она и отдалась по нахлынувшему зову крови, взвинченной винными пузырями.
      Безудержный позыв тела позже усиливался корнями елей, сосен и тополей, едко жгучими муравейниками и наркотическим запахом полыни в городском лесу. Зимой на лыжах отдаваться было сложнее, но Олеся испытала и это.
      За эти безумно романтические проделки Олеся прощала Сереге почти все.
      Других, отточенных до совершенства знаний, у Сереги, кроме уже упомянутого, не было, поэтому он долгое время отлынивал от работы, благополучно посиживая на шее родителей с обеих сторон, особенно на шее родителей Олеси, так как именно в их доме он проживал, пользовал их туалеты, мостил следами полы и, соответственно тещиным умелостям, сытно и вкусно питался, стараясь не попадаться близкой родственнице по имени Теща на глаза.
      Когда, все-таки, по резолюции неоднократных семейных советов потребовалось зарабатывать средства к существованию малой ячейки общества, Серега натянул простые по-гопниковски шальвары с лампасами, чем устрашил насмерть директрису некоего торгующего продуктами питания заведения, и устроился там работать простым-на, охранником-на.
      После первого же случая воровства с Серегой нежно побеседовало мудрое охранное начальство-на и по-простому-на, не вдаваясь в детали-на, попросило его поменять профессию. Серега не согласился-на и нашел такие убедительные аргументы, что для контраргументации пришлось пригласить магазинных понятых, а ему самому пару последующих недель пришлось ходить в черных очках и похрамывать на обе ноги. Аппеляцию в нарсуд, по поводу своей непричастности-на к расхищению дорогих консервов-на и бутылочной водки, и так еще по мелочам типа сигарет "Верблюд-на", Серега, пораскинув умом, и, чтобы не рекламировать понапрасну и совершенно бесплатно бренды обворованных фирм, не подал.
      Немного погодя, расчуяв вкус личных денег, и весьма поспешив, он устроился на подобную же работу, но уже на менее хлопотную и понятную, то есть на настоящее охранное предприятие, где частная добыточная инициатива в пользу начальствующих братков поощрялась сверху донизу. От нее шли какие-никакие дивиденды, которые можно было регулировать самостоятельно, утаивая сверхпроцент.
      Совмещая охранную деятельность с работой по зачистке территории, Серега проявлял верх экологического гуманизма и самоотверженности, умело очищая автомобили и фургоны дальнобойщиков от лишнего мусора и ненужного хлама, оставляемого доверчивыми владельцами автомашин в салонах, в передних панелях и слишком уж близко от брезента, скрывающего содержимое кузовов. Странно, но клиенты охраняемой стоянки в суды не подавали: у хозяина было слишком известное в блатном и в покупаемом правоохранительном мире имя.
      Серега полюбил ночные дежурства. Начальство надлежащим образом полюбило Серегу.
      
      ***
      
      С Грунькой Дада Кигян быстро наладил отношения, чего не скажешь о ее сомневающейся в прекрасном выборе и не менее счастливом будущем, мамке Олесе.
      Обладательница отменного тела имела абсолютно правильную, классически построенную головку со строгой, обволакивающей учительской прической. В головку грамотно, как все семь колонн в Парфеноне, были встроены выразительные и пропорциональные карие глазки. Два - не семь. Но даже и этого было достаточно.
      Вечно опущенные уголки рта придавали Олесиному лицу редкую индивидуальность с выражением некоторой глубокой и трагической меланхолии, основанной на презрении к несправедливо обижающему ее миру.
      Глаза - зеркало души.
      Но красивые Олесины глазки, скрытые черными ресницами, были непроницаемы как выгреб во дворе у Штирлица. Губы заменяли зеркальную функцию глаз. Из рисунка губ следовало, что Олесей управляла неуверенная и обиженная душа с незаживляемыми зарубками переживаний.
      Ее неуверенность в благополучном истечении начатого предпринимательски необдуманного, спонтанного и диковинного романа с пожилым, хоть и весьма бодрым, недурным с виду интеллигентишкой, подкреплялась огромной разницей лет. Разница составляла ровно двадцать семь. Для непосвященного она чудилась как семнадцать, что, в принципе, для семей талантливых интеллигентов являлось, хоть и редким, но вполне терпимым случаем. На это Кирьян Егорович преимущественно делал ставку. Другого, более весомого аргументария, у него не было.
      
      Кирьян Егорович вцепился в Олесю хваткой необыкновенной и охмурил Олесю за один только вечер, да что вечер - за полвечера, - и так уверенно, будто бы он всю жизнь специализировался в ловеласах и довел это умение до совершенного мастерства Казановы. В его пору, собственно говоря, и сами бабы-женщины были ему уже не очень нужны: - лишь бы были очередные партнерши-игруньи, разжигающие охотничьи страсти, интрижки - шахматишки, и интересен был сам процесс совращения. А тут вдруг на него, словно в отместку за прошлое, накинулась и стала жрать с кишками самая настоящая, запоздалая и по-ястребиному хищная любовь.
      Кирьян Егорович, пребывая в скромном звании набирающегося опыта холостяка, надеялся, что не весь женский мир после развода повернется к нему спиной. Он томился от отсутствия правильного женского внимания с недоставшимися по прошлой жизни похвалами в честь его немереных талантов, и потому только, завидев красивую Олесю, залетевшую ему в глаз, словно в пасть рыбины с загнутыми назад зубами, а следом и в сердце, сумел перебороть естественный страх отторжения и от этого обиды, которые находят на большинство мужчин при первом знакомстве.
      За него решило сердце: он автоматически стал действовать так, словно нужно было лечь на амбразуру вражьего дзота, от подавления которого зависела судьба войны и его личная доля в ней. Словом, в тот момент он был Александром Матросовым и Александром Суворовым в одном лице. Один был героем, другой гениальным победителем и автором сумасбродного перехода через непроходимые Альпы. Кирьян Егорович от ветхости своего войска и кратковременности момента сделался ужасным нахалом и умелым соблазнителем: он быстрее ветра миновал Альпы, и еще не спустившись в долину, лег всем бренным и наполненным желанием телом на первый же дзот. И стал на это короткое время эталоном каждого настоящего мужика - победителя женских сердец и настройщиков их ржавых роялей.
      Удивительно для Кирьяна Егоровича, но после пары приглашений на танец и умело начатой болтовни, совсем наивная Олеся, не привыкшая к подобным играм, и пришедшая в кафе в первый раз после замужества по настоянию своих друзей и родной сестры, сначала попросту и на свой риск доверилась порядочному на вид Кирьяну. В ночной беседе под крыльцом питейно-танцевального заведения - клуба для определенного сорта интеллигенции, Кирьян Егорович уже признался и в спонтанности любви, и в честности его этой спонтанности по отношению к Олесе.
      Еще через час он уже держал руки на ее талии, через десять минут забрался под кофточку, потом, уже под ночным небом, осмелился поднять руки выше и говорил, говорил ласкающие слух слова, говорил без остановки и без забытого напрочь стеснения. Литряк выпитого на голодный желудок вина помогал ему верить самому себе и так же твердо и напористо убеждать Олесю.
      Это стало, к его удивлению, полноценной и легко давшейся победой.
      Результатом пламенных речей и нежнейшего танго стало согласие Олеси сходить как-нибудь, когда-нибудь, в более укромное местечко. На том и порешили.
      Кирьян Егорович сомневался два дня, но ровно по прошествию этого времени, к нему позвонила честная своему слову Олеся.
      Олеся впервые решила флиртануть, и флиртануть она решила по-крупному, хотя и совестилась своего желания испытать неведомое ей чувство измены. Серега был ее первым и единственным телообладателем. В компактной их семье дело шло к развалу. Но не было подходящего случая или толчка извне, чтобы объявить полный бойкот. Кирьян Егорович подвернулся тут весьма и весьма кстати.
      Олеся не обманула ожиданий Кирьяна Егоровича.
      "Следующий раз" происходил за городом в известном своим разнообразным лошадево-бассейновым сервисом заведении-клубе для избранных богачей. Кирьян Егорович не был избранным, и он не был богатым, зато хозяин заведения был ему слегка знаком. Кирьян Егорович первым в Угадае, - пока ошалелые от посткоммунистической перестройки жильцы не расчухали понятие "коллективная собственность" или по-научному "кондоминиум", - начинал проектирование ему расширения потайной от жены квартиры за счет подвального помещения. Через несколько лет хозяина заведения-клуба кто-то грохнул. Труп хозяина нашли именно в том подвале, который Кирьян Егорович приспособил по его же заказу для нелегальных встреч с проститутками, с барыгами разного ранга и с братанами по параллельному бизнесу. Начало капитализма было диким даже в Америке, не говоря уж про невежественную в этом отношении Русь. Кирьян Егорович вполне вкусил соответствующих этому незабываемому периоду приключений и огребся должными огурцами по-полной.
      Деньжат Кирьяна Егоровича хватало ровно настолько, чтобы один или пару раз потратить их в этом укромном и дорогом местечке и не выглядеть при этом бедняком или скрягой.
      Там все и произошло.
      Микростолик в шикарном гостиничном номере был уставлен соответствующими случаю легкими и дорогими напитками, но к ним Олеся даже не притронулась, обходясь соками и минералкой. Имелись в наличии соответствующие цветы, собранные в огромные букеты, будто подготовленные для комнаты невесты, и имелись, навевая соответствие, воздушные перины с египетскими узорами.
      До этого был ресторан с танцполом, с аквариумными рыбами в огромных стекляшках, были легкие, совершенно условные танцульки под взором завидующих старичков с завезенными из города платными попрыгушками и под прицелом прочих редких, заезжих посетителей недавне арестантского вида, с зевотами на лицах. В мирной жизни, не снабженной колючей проволокой и веселыми надзирателями, такого рода посетителям, как правило, бывает скучно. Кирьян Егорович - новичок непонятного происхождения показался им весьма бессовестным прохиндеем, с неизвестной думой в башке и с неопознанными полномочиями, связываться с которым по этой причине не имело особого смысла. У порядочных и боязливых людей в нагрудном кармане нередко скрывается заряженная дамская разновидность браунинга.
      Укоризненно глядела на странную парочку только шкура медведя, опустившая свои смущенные глаза в каменный, настоящий ренессансный итальянский плинтус со всеми полагающимися для этого отливами, валиками и вогнутостями.
      Была еще прогулка под луной под зазывный стрекот цикад и фырканье полуспящих лошадей в загоне. Были подготавливающие к финалу поцелуи.
      Цикады с лошадями придали встрече кому-то сладкий вкус любви, а кому-то привкус не менее возвышенной измены.
      Ночной ветерок через открытое окно шептал именно те, самые нужные в этой ситуации слова.
      Но ничто не вечно под луной. Вечна только сама луна.
      Все эти невинные веронские прелюдии закончились знойной ивано-купаловской Русью, приведя целомудренные шалости к страстному апофеозу, к любовным безобразиям и невероятным кульбитам тел. Мужское и женское начала слились, позабыв о романтике, и породили бессловесную, пахнущую охлажденным папортниковым отваром, бешеную вакханалию сливающейся в водопады листвяной росы.
      Олеся впервые в жизни попробовала водку, выпив "на ура" залпом целый стакан. Или это стало у Олеси русско-женским: "А-а-а, "была, не была!" - как перед любым смертельным выбором.
      Водка сбила Олесю с ног мгновенно и доказала дремлющему в неведении человечеству, что все перечисленные типы предварительных упражнений для готовых к спариванию партнеров или для очень любящих друг дружку людей, не всегда бывают нужны.
      Именно поэтому все прочие чудеса, затмив все нежненькие прелюдии басовой мощью телодвижений, происходили сначала в лежачем положении, потом преимущественно на менее устойчивых, зато так многообещающих четвереньках. Но эти совершенно сумасшедшие детали человеческой любви для мира сохранит могила, а для Кирьяна Егоровича и Олеси останутся в обрывках воспоминаний, обильно политых алкогольносодержащим соусом.
      Четвереньки в этой ситуации, надо отметить, вообще напоминают зверинец, дурдом и дом терпимости одновременно. Стояла ли Джульетта хоть раз в коленопреклоненной позе - в это Шекспир нас не посвятил, потратив страницы драгоценного сочинения на красоту любви и ласки, на описание балкона, сплошь увитого плющом, и на трагичность обстоятельств, замешав сюда политику, взаимоотношения родителей и враждующих кланов, товарищей и соперников. Он был в чем-то прав, ибо являл миру образец другой, совершенной по красоте и по силе чувства страсти, засунутой в немыслимую по абсурдности обстановку.
      Любовь Кирьяна и Олеси растворилась в страсти животной и присутствовала в тот момент любовь вообще, или нет - как знать? Может любовь, испугавшись, закрыла гляделки и отсидела все это время на гардине шторы, дожидаясь, когда ее позовут назад? Вероятно, так оно и было.
      Страсть часто подменяет собой любовь и возврат к ней возможен только при наличии определенного упорного рода заботы и поддержки ранних романтических отношений, что являет собой уже некую серьезную обязанность, сложную совместную работу сердца, мозга и нюха, которые не всегда легко примирить.
      
      ***
      
      Сексуальная подкованность Олеси была замечена с первой минуты, но развернуть ее в полную мощь по причине количества выпитого обоими партнерами, не удалось.
      Современная цивилизация подсказала, что диковинно-сказочная повесть Куприна была сильно подпорчена ее поздними, пьющими водку читателями; и от безысходности книжная любовь была возведена мировой культурой в ранг романтического, бумажного и потому недосягаемого идеала. А тут бурлила совсем другая, дикая кровь, не предназначаемая в эталоны, и потому наплевавшая на все приличия, обходительные правила и прочие барьеры, искусственно возведенные благонравными дворянами, заумными поэтами в бархатных мотыльках поверх лохмотьев и гордыми бардами средневековых подворотен.
      
      До утра даже не дождались: Олесе было так дурно, что умирать она решила в домашней постели. Олеся с Кирьяном добрались до города на ночном такси. Сереги в доме, слава богу, не было. Олеся на цыпочках прокралась в спальню. Подутреннее ее прибытие замечено не было ни крепко спящими родственниками, ни, тем более, ее малолетней дочерью. Вообще говорят, что лучшее время для квартирных краж, налетов и взятия банков - это ближе к утру, когда удовлетворенные тишиной и спокойствием охранники крепко засыпают, или, едва держась в стульях, клюют носом, больше заботясь о том, как не упасть и не разбить нос, чем дать саблю бдительности.
      
      Кирьян на том же такси добрался до своей съемной квартиры, которая в то время находилась на шумной и днем и ночью магистральной улице, к тому же снабженной гремящими рельсами и правом пропуска по ней в ночное время большегрузных авто.
      Приученный к алкоизлияниям, дядя Кирьян чувствовал себя почти великолепно. Он был сильно возбужден - почти как звероподобная тварь, и, между делом, доволен, что его интимприбор не подвел хозяина: конструкция работала как надо и заводилась без дополнительного зажигания, без ручной и губной подкрутки.
      Спал он на своей съемной хате, абсолютно не слыша осторожного треньканья редких ночных трамваев. Не заметил он и расхорохорившегося к утру автомобильного народа, рвущегося на работу. Быстро пришло утро. Все без изменений. Дрыхнущие уши начисто игнорировали и возникший злобный, дневной перезвон и скрежет надрельсовых чудовищ. Собственный храп заглушал все кругом. Спал он крепко. Как говорят в народе - без задних ног и без царя в голове.
      Подлые и такие же пошлые мыслишки и во сне, и утром рисовали ему чисто студенческие картинки. Они производили далеко не лирические и не очаровательные впечатления. По инерции переживая прошедшее, он вспоминал гостинично-постельный сценарий, который реализовался вовсе не так гладко, как ему бы этого желалось. И это было единственной темой сна.
      Мозг перемалывал позиции секса.
      Японский эротический режиссер проецировал во весь экран Олеськину анатомию: аккуратные, словно по циркулю нарисованные кофейно-розовые кружки на груди и размягченные мочки ушей, рафаэлевский круп, плавно переходящий в талию, совершенный изгиб позвоночника
      Американский оператор подсовывал чувственные губы, укрупнял капельки пота и приближал кадры всех остальных неперечисленных женственных и нежных частей тела девочки-матери, красавицы в полном смысле слова Олеськи.
      Звукооператор включал на полную громкость горячее дыхание и со стопроцентной правильностью и вкусом ремиксовал и вставлял в общий звуковой фон энергичные вскрипы деревянных мостов и предсмертные судороги ножек итальянского ложа.
      Подлый Парфюмер, отвечающий за ноздри, восстанавливал в памяти Кирьяна Егоровича терпкий запах мускуса, лимонно-яблочный вкус пота тела молодой женщины. Приправляла этот, достаточный уже, букет слабо пахнущая свежесть взорванных страстью ночных простыней.
      Про любовь и глубокое чувство не было и намека. Только секс, только жгучая эротика.
      Запах от Олеси в эту влажную ночью запомнился на всю жизнь. Запах этот был настолько силен, что память о нем рефлектировала всякий раз, когда Кирьян вспоминал Олесю. Он был настолько силен, что было небезопасно, к примеру, на встречу с Олесей надевать летом легкие белые брюки, ибо приходилось загораживаться от свершившихся последствий в виде излишней бугристости и увлажнения какой-нибудь авоськой или тем, что попадалось под руку.
      Олеся на такие проявления плоти реагировала на редкость спокойно и предлагала свои варианты прикрытия возникшей тайны.
      После обеда, отодвинув улегшуюся страсть и отбросив все пошлости в сторонку, улегшись на матрас, являющийся его единственной мягкой мебелью, Кирьян Егорович с трудом догадался, что медленно и по самые уши начинает по-настоящему влюбляться в свою новую, к тому же, черт задери, сверхсексуальную подружку.
      
      ***
      
      Второе в жизни Олесино похмелье прошло в ее семье на удивление незаметно, если не считать разбитой Грушенькиной тарелки поутру и несложных завываний Олеси над раковиной, звук которых успешно перекрывался громкожурчавшей душевой струей. Осколки были тотчас же упакованы в бумажки и спрятаны на дне мусорной емкости.
      Олеся весь следующий день провела в известном каждому алкоголику состоянии. Обошлось без рассола и спасительного глотка вина или пива.
      В отсутствия мамы и отца Олеся передвигалась строго по стенке, а при их присутствии старалась не попадаться им на глаза, проведя практически весь световой день в комнате с Грушенькой, уныло перебирая игрушки и то и дело укладываясь спать на полу, среди кубиков и кукол, прислонившись головой к их коробочному домику.
      Грушенька, слава богу, не понимала что к чему. Мало ли что, если мама хочет ходить по стенке, то пусть и ходит. На то она и мама. Хочет спать на полу - тоже, пожалуйста: - на маме хорошо сидеть и через нее интересно прыгать.
      - Дада Кигян, - напомнила к вечеру причину маминой немощи Грушенька и помахала ручками над головой. Это было или воспоминание о Даде Кигяне в качестве лошадки с Грунькой сверху, либо обозначало Маму-Дуру и виновника ее головной боли - все того же пресловутого соблазнителя Даду Кигяна.
      Сгорая от бесчестья за свое резвое поведение, Олеся попыталась отбрыкаться навсегда от последующих встреч с Кирьяном Егоровичем. Но не тут-то было - Кирьян Егорович, откушав любовно - наркотической смеси, уже не хотел отпускать Олесю по причине совершенно незначительной: он решил на Олесе жениться.
      
      Под ворчание Кирьяна Егоровича, через полгода, Олеся инициировала с мужем-паразитом развод. Еще не разведенный муж, гонимый досадой, он, насколько ему позволяли внешние условия, устраивал за женой подлые слежки и как-то ночью выследил Олесю в паре с потерявшим бдительность Кирьяном Егоровичем. Но до сильного мордобоя дело не дошло. Сочувствующий продемонстрированной неравновозрастной любви, таксист - он был ровесником Кирьяна, потому, поджидая обратного пассажира, был на его стороне. Он вовремя затянул влюбленного полудеда в машину и увез от беды подальше.
      - Не связывался бы ты с молодежью, - посоветовал он раскрасневшемуся от толкотни и горячей перепалки Кирьяну Егоровичу. - Плохо все это кончится. Смотри, разделает тебя эта болотная тварь под орех.
      - Любовь, черт ее побери! - нехотя отбрехивался Кирьян Егорович, - сам знаю, что не к добру, но уже не смогу отвязаться. Нравится она мне очень.
      
      ***
      
      Олеся развелась с Серегой окончательно.
      Олеся, трезво раскинув мозгой, не стала выходить замуж за Кирьяна.
      
      ***
      
      Дальше все шло четко по усредненному русско-советскому плану.
      Серега, устав следить, ушел в запой, и на бывшую женку - пусть и красавицу - ему стало наплевать. Изредка, и с каждым месяцем реже, он заходил навещать Грушеньку, бродил с ней по опустевшим паркам, магазинам и кафешкам, сдавал дочь в детскую загородку с шарами и живыми клоунессами, а при возвращении дочери маме устраивал перед ней истерики по поводу неминуемого педофилизма, который грезился ему с участием Дады Кигяна и Груньки, которая рано или поздно должна была подрасти и стать жертвой настоящего урода. И грозился застрелить Даду Кигяна.
      Возможно, он имел на это право бывшего мужа. Но только, пожалуй, вгорячах. Иначе бы ему грозила конкретная тюряга. Почти каждый в Серегиной ситуации желал бы кровавой мести, и ничего с такой человеческой сущностью не поделаешь.
      Выживший Кирьян Егорович понимающе и, может, излишне сочувственно отнесся к Сереге (Кирьян Егорович сроду не болел педофилией, ему были противны все грязные намеки, и, более того, он был готов подписаться под каждым расстрельным приговором) и устраивать ответную охоту за Серегой не стал. Хотя мысли такие в голове по первости бродили.
      В итоге, утихнув, иззаугловые дуэльщики остались живы и попытались забыть друг про друга, словно дурной сон.
      В отношения Кирьяна Егоровича и Олеси стала соваться черная кошка. Кошка мешала спать по ночам и дико завывала, предсказывая новое лихо.
      
      ***
      
      Грушенька рисует картинку, держа карандаш в кулачке. По существу это каракули. Но четко видны три фигуры, две - с кривыми солнечными волосами, глаза - точки, носы - палки. Это явно люди. Еще один волосатый огурец. То ли люди, то ли звери, то ли подсолнухи. Обычная детская графика, место которой, после длительного хранения "на память" и эпизодического разжижения трехкилограммовой пачки - обычного годового детского урожая, - в помойном ведре.
      Дело происходит на кухне. В Грунькином творчестве помогает баба.
      - А это кто, - спрашивает она,- это Грушенька, наверное, а это мама? Или папа? Это папа? Скажи "па-па".
      - Мама. Дадакигян. Да-да ки-гян го-го, - объяснила свою интерпретацию только что созданного художественного произведения Грунька.
      - Не поняла? Как-как?
      - Да-да ки-гян го-го! - медленно повторила Грунька непонятливой своей бабушке. - Мама! Дада Кигян! Го-го! - И захлопала в свои миниатюрные ладошки.
      Бабушка наконец-то все постигла. Она смяла листок и бросила его в мусорное ведро.
      - Ну, дела! - совсем непонятно для Груньки сказала видавшая всякого бабуля.
      Грунька заплакала.
      - Дада Кигян, мама!
      Она пружиной сбрындила со стула и помчалась к ведру вызволять подвергнутый мемориализации рисунок.
      Теперь уже зарыдала бабушка.
      Грунька вернулась и попала в крепкие бабушкины объятия.
      Теперь уже хлюпали вдвоем. Старый и малый.
      Вернулся из магазина с полными авоськами дед.
      Что-то зло буркнул.
      Глянув ненавистью на свою обмокревшую лицом старуху, брякнул покупку об крышку стола и опрокинул на штаны сковородку с яишней.
      И все безобразие естественным образом повернуло в другую сторону.
      
      ***
      
      Шлепали стрелки по циферблатному кругу, понукаемые неугомонными, спрятанными где-то внутри мелкопакостными батареечными моторами.
      Во взаимоотношениях Олеси с Кирьяном Егоровичем появилась значительная трещина, больше похожая на невидимый пока глазу, скрытый океаном разлом в земной коре.
      Позже, в качестве предвестников, стали проявляться некие довольно-таки несмешные несуразицы и мало на чем основанные обиды, быстро обнажающие жестокую и реальную правду жизни, убивая медленной смертью и без того полубезжизненную, надутую безразличным воздухом куклу любви. Их встречи стали происходить все реже и реже.
      Любовь, если таковая и была в каком-то полуфабрикатном виде, то теперь превратилась в гниющую тушку с неприятнейшим запашком, а позже рассыпалась вообще. Воняло тушкой, а треснуло как тысячелетнее, почерневшее дерево под названием тик от страшного удара молнии, насланной ужасной старухой Изергиль.
      Олесина надежда на относительно беспечную жизнь и до этого чахла и прогибалась под напором обстоятельств, которые успешно реорганизовывались родным правительством, и бороться с которыми рядовым членам не было сил.
      Первоначальная привязанность, которая со стороны Олеси, вполне возможно, - кто его знает, - могла бы перерасти в любовь, уступила место серым и бесконечным будням. Олесю радовала только дочь. А Кирьян спрятался за работой и только она скрашивала ему жизнь.
      Машину Кирьян Егорович не покупал. И даже об этом не думал. Олеся подумывала-было ранее про машинку. Но, скорее, как о неосуществимом, и, не таком уж обязательном, будущем.
      Квартиру он тоже не приобрел, хотя и мечтал: в то время это русско-народное счастье было не всем по карману. А он был членом этого ведомого плохими пастухами стада.
      Олеся думала и про новую квартиру, и про картину, и про маленькую уродливую собачонку, но все это было в далекой перспективе.
      Картинку Кирьян Егорович нарисовал сам и подарил ее Олесе, но хранить ее пришлось, все же, на хате Кирьяна Егоровича, чтобы излишне не нервировать бывшего мужа Серегу.
      На картинке был изображен маленький и изящный замок, то ли из детских воспоминаний, то ли напоминающий краковскую архитектурную практику, с островерхими куполами над основной массой, устремленными к звездам. В замке имелось оконце, у которого грустила принцесса в заточении. К висячему мостику подъезжала кобылка с белым всадником на ней. То был живой принц Кигян Ромеович без возраста, потому что нарисован он был специально со спины. Грушка в этой картинке спала в своей крохотной кроватке - было позднее время, поэтому за толстыми, мшелыми стенами ее видно не было. Кругом летали светлячки, радуя самок своим зеленоватым флуэрисцентом. Замок в лунном свете казался фиолетово-изумрудным. А, может, попросту был сложен из изумрудных кирпичей. Луна была настоящей. Это Кирьян Егорович умел изображать мастерски. Сам Архип Куинджи, посмотрев по сторонам, нырнул бы в каморку Туземского и Олеси и проверил бы наличие за картинкой потайной лампочки. И сплюнул бы с досады, потому что никакой лампочки и никакой светящейся краски Кирьян Егорович, оставаясь предельно честным, в своих художественных произведеньях, написанных не для продажи, а для подарков любимым, не применял.
      Копчено-красной краковской колбасы в замке было завались. Об этом говорил красный дым, спиралью валивший из трубы. И вообще там было здоровски тепло и уютно.
      Олеся любила эту махонькую картинку. Картинка олицетворяла счастье, мир и любовь, и дивную, но при этом грустную неопределенность. Олеся, бывало, вынимала ее с книжной полки, подолгу держала в руках, что-то рассматривала к ней. Может, проверяла степень мастерства, или проверяла подлинность Кирьяновской руки, может, искала в вензелях красочных кустарников что-то свое сокровенное. Но подпись была свежей и оригинальной, слившейся вживую со слоем краски. На глазах у Олеси появлялось что-то похожее на настоящие слезы. Это воздействие объясняется просто: сила искусства, ити его мать, совмещенная с силой любви! Что тут непонятного? А еще про вечные симпатии говорили!
      Глупенькая учительница Олеся возвращала картинку на место, так и не догадываясь чего же там больше - любви, или обыкновенного искусства.
      
      Жалованье Кирьяна Егоровича существенно уменьшилась, хотя даже в усреднении она иногда бывала большей, чем у многих людей того же сословия. Олеся это тоже отметила и как-то радостно поделилась с Кирьяном Егоровичем, что при такой зарплате, мол, можно было бы даже откладывать на черный день. Но опять несовпадухи: каждый день в плане обеспечения маленькой ячейки в полном финансовом достатке был почти что черным.
      Маленькую, предновогоднюю картинку с польской колбаской за стенами безымянного замка никто не помышлял продавать даже за полмиллиона.
      В гости к Олесиным маме и папе Кирьян ранее стремился, но Олеся его постоянно тогда останавливала, - еще не время, еще успеем, - мотивировала свои отказы.
      Через некоторое время Кирьян про "гости" уже специально пытался не вспоминать.
      
      ***
      
      Еще сотня оборотов часовых стрелок и правительство, наконец, внимательно выполнив обследование населения, наступило на самые больные места своих подданных.
      Налогоплательщики, не имеющие огородов, согласно новому уставу стали помирать как мухи. А упитанные Пончики и Сиропчики принялись не то, чтобы толстеть, а стали пухнуть как воздушные шары перед взлетом; от этакого усердия начинали призадумываться о сбрасывании веса. Так в стране появились фитнессцентры. Когда этого стало недостаточно, придумали таблетки от ожирения, что привело совершенно к обратному. Тогда изобрели автоматы здоровья. От недостатка здоровья верховодители посходили с ума; от недостатка ума, изобилия нефти, от воровства и безнаказанности полилась гражданская кровь, и стало модным как хвалить, так и отстреливать олигархов.
      Все это происходило на виду у всех влюбленных страны. И выживали при этом только самые крепкие влюбленные и самые сухопарые неженатые подданные.
      На почве вышесказанного, последняя подсохшая и изогнувшаяся в последнем усилии Олесино - Кирьяновская веточка любви - тиковый побег, ринувшаяся ради продолжения жизни жрать свое черное тело, придвинулась, было, к своей пище у самой земли, но не выдержала и полностью обломилась.
      Как-то раз Олеся впервые проигнорировала назначенное свидание. Более того, целый день она пренебрегала всеми правилами приличия и судорожными звонками Кирьяна Егоровича. Для Кирьяна Егоровича это было слишком явным намеком на конец всего их глупого лебединого курлыканья.
      К вечеру, наконец-то, трубка была поднята. Кирьян Егорович, собрав в себе силы, произнес отточенную за жуткий день, короткую и вежливую прощальную речь.
      - Надеюсь, я не сильно тебя "обобрала"? - произнесла Олеся намеренно очень сухо, если не сказать - жестко, в своей предпоследней фразе диалога.
      А последней была фраза: "Ты же сам сказал "всё", значит всё. Прощай. Расстанемся друзьями. Верно? У меня на тебя никакой обиды нет. А у тебя?"
      - Олеся! - хотелось кричать Кирьяну Егоровичу в трубку.
      Но не кричалось. Он уже совершил выбор, а отступать было не в его правилах.
      М-да! Вежливые и порядочные молодые учительницы умеют найти с виду порядочный прием прощания, а в жизни хищный, утыканный нервными иголками, и режут и ранят они тебя ими точно в сердце. Не придерешься - все правильно. Но, как же горько и обидно, черт побери!
      Ближе к ночи Кирьян Егорович, весь в сомнениях, потерянный и убитый горем выдвинулся под окна Олеси и, на манер влюбленного студиозуса, всматривался в них до самой темноты. Через шторы цвета настоящего дерьма за несколько часов ожидания не мелькнуло даже намека на чью-либо тень.
      Да хоть бы кошак выбежал и прогулялся по карнизам. Кошмар! Не было никого. Ни человека, ни твари. Никто не улыбнулся продрогшему человеку, и никто не желал хотя бы для разнообразия дать ему в морду. Прощание с Олесей выглядело так буднично и оттого до такой степени мерзко, - будто и не было целого года любви и дружбы - хоть настоящей, хоть фальшивой, хоть симбиотической - один черт: было неприятно, если коротко и без всяких литературных затей, и шибко по-настоящему кололо в живом еще сердце.
      Стоял он до того момента, пока уж совсем не примерз к фонарю, и пока все окна в доме не погасли. Одно из самых последних окошек потухло Олесино.
      Олеся Олеся Олеся ушла в поднебесье летит в поднебесье летит в поднебесье как песня Олеся Олеся Олеся.
      
      ***
      
      В съемную квартиру в отсутствие Кирьяна Егоровича пришла хозяйка. Она расторопно проверила свои стационарные вещицы. Зашла на балкон с авоськами и выложила на пол горшочки с рассадой. Оставила записку.
      
      Уважаемый К.Е., - писала она, - я должна Вам сказать, что с этого момента я повышаю арендную плату до ... рублей. Мои подруги сказали мне, что я сдаю квартиру по слишком низкой цене. Прошу Вас заплатить вперед, или... Я нашла клиента, который готов заплатить хоть сегодня двойную цену. Еще я собралась выращивать на балконе рассаду и цветы. Поэтому оставляю за собой право приходить тогда, когда мне нужно. Это мои новые условия.
      
      На новую цену Кирьяну Егоровичу было наплевать. Его возмутили цветы и рассада. Он вышел на балкон и посбрасывал все бумажные коробочки вниз. Последнюю, - эта была уже деревянной, - он зафинтилил в сторону аллеи.
      - Эй, чувак! - крикнула женщина издалека.
      - Я-то чувак, а ты дура... без затей!
      - С мужем хочешь познакомиться? - спросил голос.
      Злую женщину за кучерявой прической карагача не видно. Из-за злого голоса Кирьян Егорович напутал с породой.
      - С удовольствием, - ответил Кирьян. - Сейчас выйду. Пусть ждет у подъезда.
      Накинулся полегче, чтобы не жалко было рвать.
      Вышел.
      Вместо мужа подошла - в полутемноте вполне симпатичная - но весьма разъяренная молодая женщина с закрашенным фингалом и деревянной, уже пустой коробочкой в руке.
      - Ко мне зайдем? - спросил Кирьян после нескольких минут бесплодных перепирательств.
      - Что такое?
      - Мне плохо.
      Женщина зашла. Бросила в прихожей коробку.
      Недоверчиво поозиравшись по сторонам, провела у Кирьяна два часа.
      Измазала помадой губ сиденье кресла.
      Забрала хозяйкину коробочку.
      Отломила побег алоэ и сунула в карман потрепанного плаща.
      Забыла авоську с начатой чекушкой.
      Но так и не назвала своего имени. - На всякий случай. Вдруг продашь: кто тебя знает.
      Кирьян Егорович совсем не обиделся.
      
      ***
      
      Пара презервативов, дружески перекрестившись друг на дружке, всю ночь занимались ковровой любовью.
      
      ***
      
      Взвизгнула хозяйка, придя утром за данью.
      Она так и знала! Свиду нормальный мужик оказался такой же сволочью, как и все остальные пидорасы педорастического города.
      
      ***
      
      Кирьян Егорович вешаться и улетать в небо с духами не стал. Он по-простому, по-хозяйски, в эту же ночь, прогулялся до Неважнецкого моста, перелез через перила и прыгнул в реку Вонь.
      
      ***
      
      Грушеньке и маме Олесе так и не удался фокус с куколкой по имени Да-ли-да. Но Даду Кигяна Грунька вспоминала очень долго.
      Как-то Олеся с Грушей попали в луна-парк. Груньке-Груше почти стукнуло уже двенадцать, она уже понимала двусмысленное свое имя: в Груньке явно слышался Гунька-простачок из Солнечного города. Откровенно над ней насмехалась тетя Груша, которую нельзя скушать, потому, что она была лампочкой.
      Поэтому Грунька точно решила, что когда она достаточно вырастет и получит паспорт, то обязательно заменит свое дурацкое имя на более благозвучное. Не вечно же ей быть Грушенькой! Груша Сергеевна - это что за дела такие?
      Мама Олеся поднялась за десять лет по рабочей стремянке на несколько ступенек выше и могла уже намыливать шеи не только своим ученикам, но и младшему преподавательскому составу.
      Второй раз Олеся отчего-то замуж не вышла. И совсем некстати, и самую малость стало пошаливать сердчишко. Школа - дело нервное.
      Бабушка совсем "заплохела" и год назад ушла в мир иной. Дед был по здоровью "так себе", ковылял помаленьку, бодрился, брился, колотил что-то молотком, нацеплял на китель единственную юбилейно-милицейскую медаль, и иногда сопровождал Груньку в музыкальную и художественную школы, где она подавала какие-то там надежды.
      Грунька раз или два побывала за границей с девчачьим коллективом, привезя оттуда грамоты, мамке какие-то цветные тесемочки, от иностранных подружек браслеты из бисера и от мальчика-ровесника девочку-куклу, совсем не похожую на певицу Далиду, даже если бы Далиде сминусовать лет сорок. И жива ли Далида? Однако уж, нет.
      ***
      - Мама, а помнишь, когда мы давно ходили в этот парк и сидели на железной лошадке, ...то есть на этом жеребенке...
      - Да, доча, было дело.
      - ... то был еще, кажется, какой-то колючий дядя...
      - Опа! Нет, доченька, ты что-то путаешь, - сказала, поперхнувшись мороженым, мама, - тут всегда была только одна лошадка и мы с тобой. А эту лошадку зовут... сейчас скажу...
      Тут белыми каплями заплакало мороженое. Мама Олеся шмыгнула носом и принялась оттирать подол, а заодно читать надпись на постаменте. Там было затертое имя автора и такое же неясное название скульптуры.
      Розовой тенью промчались над парком детские воспоминания и одно из них застыло над Грунькой.
      - Дадакигян? - как-то неуверенно осведомилась девочка.
      - Что, что? Какие глупости. Пойдем отсюда на качели или на карусель. А хочешь, на поницикле прокатимся?
      Мать заторопилась.
      На полпути к машинкам Грунька остановилась как вкопанная.
      - А я поняла свою картинку...
      - Что-что? О чем это ты?
      - ...Она помятая, моя, совсем детская. Ничего хорошего. Каракули одни. А мне бабушка, перед тем как ...ну, умерла... мне ее дала. И сказала - береги.
      - Интересно, и что же дальше.
      - Дальше? Дальше с одной стороны "мама" написано, а с обратной ...я думала белиберда... Какой-то "дадакигян" написан и "гого". Я поняла!
      - Что ты поняла? Опять выдумываешь ерунду.
      - Ну как же ты не хочешь понять: "гого" это лошадь, ну иго-го, понимаешь! Ло-шадь. А "дадакигян" это тот самый дядя, который Кигян с бородой.
      - Любишь ты выдумывать, фантазерка ты моя. Ну, и на каком Кигяне будем. ...Да, к черту всех этих лошадей... и коней дурацких тоже. Ты же уже большая, пойдем лучше на машинки!
      - Пойдем, - ответила, засопевши, Грунька и оторвала от мороженого мешающий кусок золотой на черном фоне обертки.
      
      
      
      ***
      
      
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      2.2.11
      ДЕВОЧКА-ЛЕБЕДЬ
      
      
      - Девчонки, - сказал кто-то кому-то за темнеющим окном, - возьмите денежку, купите мне баночку пива. Пожалуйста.
      Велика польза проживания на первом этаже! А девочкам лет по пятнадцать тире семнадцать.
      - А Вам самому, что, лень? - вымолвила одна, длинная и тонкошеея, как вымахавшая за одно лето на Лебединой даче девочка-подросток.
      У нее на невидимой еще груди болтаются только что снятые наушники с меховой подкладкой. На голове билайновидная спортивная шапочка. Одета Лебединая Дочь в ярко-желтую курточку-дутыш, - один в один как реклама шины Мишлен.
      Девочка эта производит впечатление девственницы викторианской эпохи, которой совсем недавно посчастливилось наблюдать откровенные и странные отношения петуха и курицы, - после трепа за холку курица начинает нести яйца - говорят специалисты. Лебединая Дочь в это не поверила и потому отметила наличие у петуха чего-то вроде члена.
      - Интересно, а у воробья тоже есть член? Если есть, то он же маленький. Как же бедному продрочиться через перья хвоста, - думает она по ночам.
      Воробей не дает ей спать. Но в родительской библиотеке про это у воробья нигде не написано.
      По утрам девочка ходит со страдальческим выражением.
      Родители взволнованы.
      Кто бы знал, что виноват всего-навсего какой-то птичий заморыш.
      Спросить Дарине - Лебединой дочери про воробья не у кого. Подружка Лолитка этого факта тоже не знает. Подозревает, но воочию не видела.
      Поэтому не может утверждать с полной правильностью.
      Зато она знает про это нечто больше.
      И, похоже, не понаслышке и не по интернету, и не про воробья, а у людей.
      И не на пляже, а в другом месте.
      То есть у мальчика на квартире, при отсутствии дома родителей, еще этой зимой. Обыкновенная, ничем особым не примечательная житейская история, которую с легкой разницей в антуражах штудировал каждый городской гражданин или гражданка.
      - Ну как, - ночь-заполночь, - продолжает рапортовать Кирьян Егорович, - надо одеваться. ...То, да се. Лень, конечно. Суп варится. Уже на исдохе. Отойду - случится пожар.
      - Суп это хорошо, - осмелела Лебедь, - допахивает даже до сюда. Борщ, наверное?
      - Профессией не вышел, - сказал дядя из окна, - обычный пакетик. Дачный суп с курицей, - и вновь о своем заветном: "А вы же рядом, готовенькие, шустрые, ну сбегайте, детки мои. А-а, красавицы? Почем ваше молчание? Вы же спортсменки, наверное?"
      - Нека, - вымолвила универсальное слово волне терпимо изящным голоском девочка другая, переминаясь с ноги на ногу, словно подтанцовывая под едва слышную музыку подружки.
      Она ростиком соответственно пониже, крепенькая такая, и шибко похожая по описаниям очевидца Набокова на отсибиренную Лолиту с личиком молодой королевы Елизаветы на однопенсовой почтовой марке. Портрет Елизаветы слегка подпорчен неявно выраженной русско-деревенской курносинкой. От американской Лолиты этой девочке достался несносный и вздорный характер, а также выпячивающие из слишком тонкой для игры в прятки ветровки, пышные не по возрасту шарики. Оголи ее и возложи в постели поверх одеял и накидок, - точь в точь станет моделью для куртизанской живописи. Чуть-чуть добавь загорелостей и черноволосья, поставь в интерьер музыкальные рюмки, наставь сосудов с любовными снадобьями и хотя бы одного веерного опахальщика, - вот тебе цветная иллюстрация для индийского манускрипта великого сексуального просвещенца Праджапати.
      - Интересно бы по кругляшкам тренькнуть ракеткой, - подло и независимо от мозга шевельнулся сексуальный отдел Кирьяна Егоровича, - отлетят тут же. Упруго-твердо-упруго-твердо. Как целлулоидные пинг-понги.
      - А я бегаю по утрам, - сказала девочка-лебедь и, красиво изогнув шейку, автоматически взглянула на свои желтые полусапожки. Но ее обувные доказательства причастности к спорту пылились дома в низкорослом прихожем шкафчике.
      Кирьян пододвинул голову к самой решетке - дальше не позволял размер пустот и посмотрел вниз: "Комплект в колорите. А девчонка-то со вкусом!"
      - Не лги, - тихо, коротко и по-детски уверенно опустила Даринку крепышка Лолита. Малоупотребительный Лолитой глагол "лгать", вместо обычного детского "врать", резко повышал ее интеллектуальный балл. Так же, как "который час" вместо "сколько времени".
      - Один раз в неделю это еще не спорт.
      - И это верно. Одна капля - не дождь. Одна пробежка, действительно, - еще не спорт, - по своему, в основном мечтательному спортивному опыту подумал Кирьян Егорович. Он побывал в бассейне за год раз пять от силы и катался на велосипеде только в мыслях.
      - Нет, - спорт, спорт. Я только начала. Хотела чаще, но холодно было, - засуетилась лебединая дочка.
      Ей будто неудобно за то, что ее уличили во вранье перед незнакомым человеком, перед которым, как впрочем, и перед любым лицом мужского пола, ей бы хотелось бесконечно и с едва понятным ей толком красоваться. Это инстинкт замечаемости.
      Дарина гораздо честнее Лолиты и употребляет вместо "лжи" - "вранье".
      То же самое, только наоборот, происходит у соперниц: любая девушка вольно или невольно, словно под влиянием подстрекательского газа, по-крупному или по мелочи, не преминет опарафинить подружку.
      Кирьяну Егоровичу вспомнились слова ехидного мультяшного вступления "Спорт, спорт, спорт...".
      - Молодец, - тем не менее, произнес Кирьян Егорович, - лиха беда начало!
      И этой простецкой фразой произвел неизгладимое впечатление. Так начинается доверие, за которым стоит любовь.
      - М-м-м...
      - Ну, что, сбегаете, а! Девчонки, золотки, ну, миленькие? Давайте быстренько! Погибаю.
      Кирьян Егорович, торопясь, и пока девчонки еще не ушли, меценатским движением просунул сквозь решетку сиреневую купюру и для пущей убедительности, втираясь в доверие, заморгал ресницами и подергивать челюстью как в детском анекдотце про двух обезьянок разночелюстного устройства, попавших под дождь.
      - Тебе вода в рот попадает? - спрашивает одна с выдающейся вперед нижней челюстью.
      - Нет, не попадает, - отвечает другая, с челюстью западающей.
      Эффект любимого детского анекдота из прошлой жизни Кирьяна Егоровича построен на зрительных образах этих веселых существ и на соответствующем, смешном искажении речи.
      ...Такие молоденькие, школьницы, а вот, гляди, клюнули. По крайней мере, не послали, куда следовало бы согласно родительскому учению, с первого раза.
      - Не доверяйте незнакомым людям, - твердят своим деткам, словно сговорившись, родители всех стран.
      Не доверяющее родителям, Соединенное Детское Штатство Азий, Европ и Америк, тем не менее, больше полагается на опыт незнакомцев и на железное правило, что хорошо запоминается только то, на чем хорошенько обожжешься сам.
      ...Следовательно, либо они совсем наивные, потому, что зеленые и безопытные, либо у них уже мелькнула совершенно буржуазливая мысль о том, что можно элементарно обогатиться за счет дяденьки-простачка.
      Девочки, выхватив невиданную по себестоимости бумажку, - бону, если по-взрослому, тут же загалдели: - о, у вас тысяча! А сколько вернуть сдачи? А меньше у вас нету? А вы нам верите, что ли? А если мы не вернемся?
      - А почему бы не поверить? Вы же честные. Купите себе тоже пива, если пьете. Ну, или мороженого, берите сколько хотите. То есть не на тысячу, конечно. В умеренной дозе - насколько совесть позволит. Остальное отдадите взад.
      "Взад" или "в зад" было произнесено для проверки девочек на смущаемость от двусмысленности фразы. Не подействовало.
      Гимназистки-лицеистки, не веря своему счастью, быстрыми ночными светлячками дружно слетали куда надо, и минутой позже вернули купюру обратно. Тут же затараторили, перебивая друг дружку.
      - Нету пива. Все кончилось, - честно сказала слегка огорченная Лолитка.
      - Сегодня же воскресенье. И первый теплый день. То есть вечер, - подсказала девочка-лебедь.
      - А мороженое, почему не купили? Чипсы? Шоколадку могли бы... себе.
      - Не хотим. То есть, мы же Вам ничего не купили... значит... это что-то значит.
      - А пиво мы вообще-то пьем, - сказала красивая малышка Лебедь, - когда мама деньги дает.
      - Странная логика, - думал Кирьян Егорович, - логика совсем порядочных девочек. Не пропало, значит, еще наше государство. Вот что это значит.
      
      ***
      
      Не все еще куплено - осталась непроданной тихая гражданская совесть. Может речь только про младенческо - отроческие годы, пока хозяина совести не способен определить ее цену? В разных семьях по-разному. Можно довести отрока до высшей степени совестливости, но как только он выйдет в большой свет, то внешние обстоятельства тут же поделят отроков на два лагеря. Один, наиболее частый и устойчивый тип, - это отроки, понимающие жизнь в ее жесткой реальности и находящие между тяжкими реалиями трещины, по которым можно плыть поступательно и лавировать по бурунам относительно свободно, давая взятки на переправах, за деньги расширяя заужения щелей, платя дань на промежуточных станциях и в воротах ответвлений, которые предназначены только для избранных.
      Есть такой тест: силуэт-дырка из твердого материала, через который можно прокарябаться только боком. Чуть грудь выше, ступня крупнее, мозг круче, рука длиннее - ты не прошел. Через силуэт честным макаром пробиваются редкие счастливчики. Но, отчего же за силуэтом целая толпа прошедших этот экзамен?
      Очень просто: у них есть папы, которые дают деньги, чтобы отколоть от силуэта мешающую часть, и есть мамы, которые говорят элементарную и при этом гениальную вещь: "Не надо лезть в дырку - обойди сбоку и незаметно пристройся к счастливой кучке, толпящейся по другую сторону экзаменов". И это все.
      Другая часть отроков, у которых совесть в виде ветвистого и бодатого органического приспособления, видимого за километр, растет точно посередине лба, совершенно не умеют хитрить. Они, эти несчастные люди, современные атависты, вспоминают, хранят, пользуют по-настоящему святые заветы матери или отца-коммуниста старой закалки. В неудачах они никого не винят, считая свою уже ставшую нетрадиционной, честность и святость гораздо выше всяких новых, хищных и заимствованных у запада форм проживания.
      Видимо, никогда уже теперь нашему человеку не удастся совместить бизнес с честностью, а искренность с достатком в доме.
      Огонек глубокой морали легко заливается праздничными фейерверками и народными гуляниями. Среди треска праздничной шрапнели не услышать наивных голосков: - а что, интересно, сколько все это стоит? Это те, или не те деньги, на которые обещали расселить всех старых воинов, защитивших отечество и все будущее поколение?
      Новое-старое в торговле: портфели министра и депутата стали неплохим и ходким товаром. Портфелями министров торговали и раньше, то есть при царе и до этого, портфели передаются по наследству и нужным людям. И с этим ничего не поделаешь. Нужность министра частенько обосновывается не его профессионализмом, а его нужностью кому-то, удобностью во внутреннем обращении, изворотливостью в общении с народом. Да и портфель же кто-то должен носить. Портфель сам передвигаться не умеет. С одной только ручкой и совсем без ножек не может он найти себе хорошего хозяина.
      Желание добиться лучшей жизни немирным путем возникало по незнанию последствий экспериментальным путем на себе самих (как врач, ставящий себе вакцину от чумы - выживу - не выживу). Этот вариант давно проверен жизнью и обречен на неуспех, потому, что это противоестественно: сначала льется кровь, потом руководители немирного движения становятся вождями и доводят своих сподвижников сначала до оппозиции, потом до отчаяния, потом до предательства своих родственников и даже жен, потом до стирания с лица земли или полного забвенья, или вымарывания в текстах. И начинается точно такой же круг с некоторыми временными тонкостями.
      
      ***
      
      Раз на раз фокус с приобретением пива, не выходя их дому, получался не всегда. Прошлым летом группа из четырех разновозрастных мальчиков - школьников выторговала у Кирьяна Егоровича рублей пятнадцать только за то, что они откликнулись на просьбу ленивого дядьки и сделали попытку слетать в близлежащий киоск. Пива, как и в этот раз, тоже не было. Ребята торговались и шантажировали Кирьяна Егоровича, стоя под окном и не отдавая сотенную бумажку хозяину. Обмен сотенной купюры на червонец с мелочью в качестве оплаты "за полетные услуги" произошел методом одновременной передачи из рук в руки, как обмен плененными шпионами на мосту через Эльбу.
      Теперь Кирьян Егорович разочарован результатом, потому что опять остался без пива, и спросил первое, подвернувшееся под руку, и только ради того, чтобы хоть что-нибудь произнести и просто поболтать со смешными девчонками.
      - Курить будете?
      Девочки переглянулись и засмеялись.
      - Нет, мы больше по нюхательной части. Есть нюхнуть? Дайте.
      - Ну, дела, - подумал Кирьян Егорович, - неужели порошок нюхают? Да, нет, шутят, конечно.
      - Кокаина нет, и эфедринчика нетути. Это я вам не как врач, а как взрослый человек, не советую использовать, - сказал он вслух, по-серьезному нахмурясь, - это я точно знаю. Сначала приятно, потом привыкаешь, потом у матери и отца воруешь, потом убиваешь бабушку, потом отсидишь, потом ты - больной насквозь бедняк и волосы выпадают.
      Девчонки опять засмеялись: "Значит, пробовали сами?"
      - С чего это?
      - У Вас волосы белые.
      - Не белые, а седые. И не выпадают. Это разные вещи. Где лысина, покажите.
      Кирьян Егорович всунул башку - насколько смог - в решетку. - Есть лысина?
      - Нету лысины.
      - Ну, так вот. Кокаинщики до такого возраста не доживают.
      - Мы не про кокаин, а про кокаинчик. Это лекарство такое для детей, - сказала Лолитка и громко засмеялась. Собственная шутка самой понравилась.
      
      На кокаинчик, подчеркнутым дурацким смехом, откликнулась и гавкнула три раза собака где-то справа и сверху. Собака была с гусями, как Каринка Унисоновна Фельдцер - знакомый Кирьяну Егоровичу, более того, - женского рода, мелкий, амбициозный, и жутко самостоятельный управленец департамента культуры. Она (гладкошерстная собака), голая как красующаяся перед гостями Каринкина сестра Лида после бани, вылетала из соседского подъезда с беспричинным и громким лаем, и бешено бегала кругами вокруг дворового сквера, опрыскивая все редкие стволы, как неудавшиеся, безвкусные скульптурные произведения, критикуемые Каринкой, не имеющих ни классических пропорций, ни проработанных, льющихся бронзовых складок одежд, ни царей в безымянных головах их создателей.
      
      - Было дело. Нюхнул как-то Мне не понравилось. Или я не понял. Муть сплошная. А лед еще не тронулся?
      - Не посмотрели.
      - Вот черт. Вот и зря. А про воскресенье я что-то даже не подумал. А вы честные девчонки. Заходите в гости, если что.
      - Если что, это как? Сейчас что ли?
      Девчонки как-то слишком резво переглянулись.
      - Да, хоть сейчас.
      - На суп, что ли? Уже поздно. В другой раз, - отвергла предложение девочка-лебедь.
      - А вас как зовут? - поинтересовался дядя.
      - А Вам зачем знать? - спросила Лебедь.
      - А Вы, случайно, не педофил? - неожиданно, в порядке веселья и, в некоторой степени, для собственной безопасности, которая была бы совершенно не гарантирована даже при отрицательной реакции, спросила Лолитка.
      
      В положительной и отрицательной реакции, которая по-медицински совсем не соответствует бытовому пониманию - вечная путаница.
      На эту путаницу попалось много советских людей.
      Кто-то не стал лечить половую заразу, понадеявшись на положительную реакцию.
      Около сотни малограмотных проституток Угадайгорода, решили, что они не беременны, потому, что ассоциативно посчитали, что "положительно" - это равнозначно словосочетанию "не беременна", и придумано оно специально для них. А нежелательная беременность - это как раз то самое, что им обычно нужно для безостановочного повышения квалификации.
      Попадались и на отрицательной реакции. Чаще всего это бывали наивные молодые отцы, желающие обрюхатить своих неподдающихся замужеству девушек.
      
      - Ха-ха-ха. Я самый настоящий... - едва начал составлять шутку Кирьян Егорович, неправильно выстраивая фразу, как девочки, не дослушав, вспорхнули и с визгом улетели.
      А хотел он, чтобы напустить на себя золотой пыли известности и серьезности намерений, всего-то навсего сказать, что он, во-первых, не педофил, и вообще он их не только не любит, а попросту ненавидит. А во-вторых, что сегодня вечером он - начинающий обдумывать свое житье писатель, а вообще по жизни он архитектор. А там дальше уже как бы пришлось. О насилии, - даже страшно подумать так Кирьяну Егоровичу, - речи даже не стояло.
      
      - Ха-ха-ха! - развесело и задиристо донеслось уже издали.
      Кирьян Егорович приткнул голову к решетке.
      Девчонки сделали крюк и, остановившись у туалетной будки уже на Прибрежной, показывали пальцем на открытые окна то ли мерзкого педофила, то ли на обыкновенного, но вышедшего из ума искателя легких приключений и эротомана. Последнего слова ни более умудренная и недоверчивая Лолита, ни наивный лебеденыш, правда, пока еще не знают.
      Также Кирьян Егорович не знал, что Лолиту на самом деле папа-литератор назвал Лолитой. То-то посмеялся бы над собой Кирьян Егорович.
      
      ***
      
      Диалог на ходу при слабом мерцании только что начавших зажигаться уличных фонарей.
      Дарина (Лебедь). - Как ты думаешь, это бандит?
      Лолита. - Не похож. Вроде бы.
      Дарина. - А зачем в гости звал?
      Лолита. - Значит насильник или простой дурак
      Дарина. - Может, просто добрый дурак? Бывают же добрые люди.
      Лолита. - Добреньких сейчас не бывает. Мне папа так всегда говорит.
      Дарина. - Не знаю, не знаю.Если так думать, то кругом одни гады. Золотками назвал. Педофилы так поступают?
      Лолита. - Еще как поступают. Им, главное, в постель заманить.
      Дарина. - А я всегда считала, что в лес или на болото.
      Лолита. - Какая разница. Главное - заманить.
      Дарина. - Можно мороженым.
      Лолита. - Вот именно. Твороженным. Пивом. Может, пойдем, заявим в милицию?
      Дарина. - Что скажем? Что нас хотели мороженым угостить?
      Лолита. - С этого все начинается.
      Дарина. - Что начинается?
      Лолита. - Даринка, ты такая дура! Маленькая что ли? Книжек не читаешь?
      Дарина. - Читаю. Только не такие, как ты. Лопаешь, что попало.
      Лолита. - И не что попало. Меня жизнь интересует.
      Дарина. - Вся твоя жизнь в интернете прописана.
      Лолита. - Картинки сама же смотришь? Смотришь. И не ври. Большой член тебе охота посмотреть? Охота. Вот так-то. Ха-ха-ха. А говоришь, секс тебе не интересен.
      Дарина. - Интересен, но еще рано. Ну, видела член. В твоем интернете. И белый видела и черный. И полуметровый. У туземцев. Тетю обступили кругом, а она их за члены держит. Это просто жуть. Из-за этого члена замуж идти неохота. А один чувак в Индии свою трубу вокруг руки наматывает. Ужас. Все прощается только ради детей. Без члена дети не рождаются. А лучше всей этой дряни не знать. В письках вообще ничего интересного. Хоть в палке, хоть в щелке. Наши куклюшки красивей всяко.... Можно на конкурсе с ними провериться... Мы, - сто процентов, - выиграем.
      Лолита. - Не знаю - не знаю. По - разному бывает. Подрастешь и узнаешь.
      Дарина в упор глядит на Лолиту. Тайная жизнь Лолиты начинает все явственней проявляться. И не с особо хорошей стороны. Лолита начинает нервничать от Даринкиного испытующего взгляда и ее дурацких измышлений.
      Лолита. - А ты, хочешь сказать, что невинность бережешь?
      Дарина. - А ты хочешь сказать, что ты уже? Интересно было ужекаться?
      Лолита. - Дура ты. А хоть бы и уже. Тебе то что. Доказательств нет.
      Дарина. - В школе проверка скоро. Мальчиков уже посмотрели.
      Лолита. - Мне пофиг. Молчи уж. А еще подруга!
      Дарина. - Причем тут подруга и твой личный секс?
      Лолита. - Притом.
      Дарина. - Не слишком ли рано начала?
      Лолита. - Я просто так сказала, а ты уже поверила. Может, в лицее еще расскажешь своим?
      Дарина. - У меня таких своих, как у тебя, нет. Я не предательница, хотя мне это все не нравится. Вообще от тебя не ожидала.
      Лолита рычит. - Даринка, я тебя убью! Я просто так сказала, а ты уже развиваешь.
      Молчат обе. Обижены взаимным непониманием и разной степенью сексуальной подкованности.
      Даринка, поправив пчелиную шапочку, из под которой торчат четыре нешутейного размера, но смешные, затейливо плетеные косички, начинает заводить ту же песню. - Вот ты меня убьешь, а тебя посадят.
      Лолита, поправляя юбку над полненькими ножками. - Я тебя раньше убью.
      Дарина. - Тебя раньше посадят. Мороженка захотелось полизать! С педофильчиком посидеть!
      Лолита. - Вместе же бегали.
      Дарина. - Я думала, что ты без мороженого умрешь щас.
      Лолита. - Вместе захотели. Не забывай.
      Дарина. - Дураки на месте. Ладно, хорошо хоть, что не клюнули.
      Лолита. - А можно было бы клюнуть. Купить мороженого и бегом оттуда! Можно было бы и деньги не отдавать.
      Дарина. - А он бы потом выследил и всыпал. Знаешь, как расплачиваться будешь? Писькой своей.
      Лолита. - Даринка, ты дура.
      Дарина. - Писька твоя - первая дура. А ты вторая. С любым готова пойти. Хоть с педофилом, хоть с непедофилом. Увидишь смазливого вьюношу - хлопчика, блин, - глазенки разгораются. Я же вижу! Летишь как мотылек ...на абажур. Потом тлеешь. Это и есть самая настоящая дура-придура.
      Лолита. - Слишком ты грамотная. Мальчики, мальчики! Причем тут мальчики? Этот сам сказал, что он педофил. Не слышала что ли?
      Дарина. - Ничего этот не говорил. Это ты первая так спросила. Заподозрила на голом месте. Все педофилы давно уже в тюрьме сидят.
      Лолита. - А он что ответил, по-твоему? Он и сказал, что он самый настоящий.
      Дарина. - Он пошутил. Кто же сам сознается, что он педофил?
      Лолита. - Не знаю, не знаю. Слово не воробей. Пошли его заложим?
      Дарина. - Дура ты: ну только что про это говорили и опять... Блин! Ну, просто пипец с тобой!
      Лолита. - А нас же двое ...свидетелей.
      Дарина. - Все равно не поверят. О чем мы свидетели? О мороженом? О супчике? А если на самом деле - не педофил? Да так и есть. Педофилы в каждом доме не живут и открыто супчики не варят? Они же не шампиньоны, чтобы в любом газоне расти. Еще придется здороваться на улице. Он в нашем районе живет. А если родители про все узнают? Думаешь, не попадет?
      Лолита. - Зато другие дуры к этому не попадут. А нам медаль на шею.
      Дарина. - За непедофила медаль не дадут. А по шее дадут. Еще дурами и доносчцами назовут и в газете пропишут. Хочешь такую кликушку? Пропиариться захотелось? А если он во встречный суд подаст за наговоры?
      Лолита. - Кликушку, лягушку? Не хочу. В суд не хочу. Блин, а вот что от родителей нагорит - это точно. Точно достанется на орехи. На орехища! Ты тут, кажется, в точку попала. Единственный правильный ответ за целый вечер. Значит, не пойдем?
      Дарина. - Не пойдем.
      
      ***
      
      Дарина. - А вон и Васька твой... С друзьями. Тут как тут. Ты чем таким мажешься?
      Лолита. - В смысле?
      Дарина. - Как пчелы на тебя собираются. Сладкая чересчур.
      Лолита. - Это на твое дурацкое мороженое... с косичками... клюют.
      Дарина. - Васька с мороженым. Значит, вот тебе и деньги.
      Лолита. - Я коку уже хочу.
      Дарина. - А кокушек не хочешь?
      Лолита шипит. - Если хоть о чем-нибудь заикнешься, про что мы тут говорили, - ты мне не подруга!
      Дарина. - А про педофила можно говорить? Это же смешно: две героини из города Угадая обезвредили... два мерзких кокушка и одну тухлую морковку. Хи-хи-хи.
      Лолита. - Ну, у тебя и юмор... Васька тут же кирпичом пойдет мстить. Он уже два светофора выбил и еще хочет на Ёкском тракте. Там у него отец залетел. В БМВ въехал на красный. Номер: три девятки и "НАХ" буквами. Знаешь, какой штраф заплатил? А отец обещал ему эту машинку подарить, если будет себя прилично вести.
      Дарина. - Не знаю, и не интересно. Ладно, уговорила. А вообще тема распрекрасная. Мы бы героинями стали.
      Лолита. - Блин! Ну, еп, твою мать! Молчи. Я сказала молчать, значит молчать. Поклянись, что промолчишь!
      Дарина. - Ну, все-все. Закрой сама рот. Сама знаю, что надо, что нет.
      
      Не украсили интерьер Кирьяна Егоровича Дарина с Лолитой. Соответственно не получили они гордого звания ЖУИ. Пусть их от этого стошнит.
      Топчут до сих пор Дарина с Лолитой асфальты города Угадая, не зная, что и без того прославились через литературу.
      
      ***
      
      ...Кирьян Егорович присмотрелся к узкой полоске темной воды, виднеющейся между оградкой Прибрежной и дальним обрезом берега Вонь-реки. Ему вспомнилась совсем недавняя, грязная весна 20ХХ года.
      
      ...Нет, нет, до воды совсем не педофил и тогда еще даже не графоман Кирьян Егорович в тот раз не долетел. Сверкнула постоянная ночная звезда и успела подсказать летучей и обиженной кучке человеческих молекул мудрую мысль.
      - Ты не комета, - сказала умная звезда.
      - Остановись. Лучше тебе не будет. Дерьмо твое растворится в почве, газ выйдет, корни впитают остатки плоти, которые на тебя уже не будут похожи. ДНК даже не останется. Только тупая органика, как и твои соседи. Черемуха на могилках и без тебя расцветет. Хуже будет родственникам. Вспомни, во что обойдутся похороны! Сколько будет пролито слез. А через месяц забудут, что был такой ученый и талантливый человек, который ничего путячего в своей жизни не написал, не нарисовал и не построил. Вспоминать твои кости будут раз в год.
      И съехидничала: "Здорово, правда? Будем дальше тупить? Или поремесленничаем еще на благо человечества?"
      Живое сердце Кирьяна екнуло от такой справедливости. Он остановился на полпути и успел повернуть в полете волшебную стрелку часов ровно на две секунды назад. От этого в человечестве слегка поменялась история:
      - Греция раньше положенного бросила работать и попросила за это у Евросоюза денег.
      - Раньше намеченного китайцы закончили Олимпийские игры, а россияне, запутавшись в датах, выстроили павильон Незнайки на ЭКСПО-2010.
      - На параненормальные игры по великому блату посмотрел Кирьян Егорович и оценил на "отлично" все выстроенные на костях экономики олимпийские и параолимпийские объекты.
      - Тогда китайцы по всем Кирьяновским канонам и рекомендациям выстроили ЭКСПО. Заработали они на этом миллиарды долларов. Кирьяну Егоровичу они предложили всего-лишь шестьсот тысяч и то не за посещение Байлинга 2008, или ЭКСПО, где Кирьян не бывал, а за лотерею среди номеров мобильных телефонов. Причем в тупой лохотронной форме и с ошибками в переводе на русский самых простейших слов.
      - Музей Выхухоля приобрел очертания правой руки Кирьяна Егоровича. А в правильной истории Угадая планировался другой автор.
      - В Угадай вновь приехал Питер ?1 и, наконец-то познакомился с Кирьяном Егоровичем, который нелестно отозвался о Питере и потому получил за это 3,14 юлей. А мог бы не получать в случае своей смерти.
      Что тут лучше, кто его знает, если учесть другие последствия.
      Например: Голливуд озаботился о романе-солянке Кирьяна Егоровича и велел американцам написать сценарий сногсшибательной фильмы, действие которой разворачивается на фоне Голого Рудника, что в городе Угадае.
      Вэточка Мокрецкий ближе состыкнулся с ожившим Кирьяном Егоровичем и теперь думает: кто же из них вперед продаст эту тему западному кинематографу.
      И так далее. Нельзя так шутить со временем. А что, если каждый будет крутить стрелки на две секунды назад? Время сократится на миллион. Что от этого будет? Катастрофа, сдвиг военных графиков, смена правительств и, наконец, - удаление срока апокалипсиса. Куда уж хуже для божьего проекта? Земляне и так вконец достали Создателя! Что может быть хуже для него? На отсрочку кары озлобившийся бог не был согласен.
      Тем не менее, наплюя на естественную историю без вмешательства заинтересованных крутильщиков времени, Кирьян Егорович снова оказался на асфальте моста и снова всматривался вглубь реки. На то он, хоть и конченый, но все равно будущий графоман. Хотя тогда он еще этого не знал. А вода - она хоть и летом, хоть она и Вонь, хоть она вода для графомана, хоть для не знающего про это еще графомана, но ночью даже для закаленного сибирского архитектора водица слишком холодна. Даже на Титанике, и даже на Левиафане, и даже местные рыбы это знают. Да и мост был сильно высок: пока долетишь - наделаешь в штаны. Так некрасиво помирать Кирьян Егорович в тот раз не захотел. Помогла звезда. Спасибо звезде за это.
      
      Он стоял у чугунных перил Старого Неважнецкого моста и думал теперь совсем по-другому: впереди его ждала другая жизнь: может хуже, может лучше, но, в любом случае уже без Олеси. Унылость проходила, оставляя вместо себя ваканцное место. Незанятый сердечный участок предполагалось заменить чем-то стоящим; и решить это предстояло непосредственно Кирьяну Егоровичу.
      
      ***
      
      Потоптала природу пара месяцев-странников изрядно. Будто спустились инопланетяне и попортили все прошлогодние пашни, начертав на них огромные, непонятные для иностранцев слова "ВСЪМ КРАНТЫ".
      Весна с испуга закончилась стремительно. Так же быстро пролетела по реке заурядная самонародившаяся груда замерзшей воды с редкими льдинками-феноменами, посыпанными с помощью ветра прошлогодней травой, и унеся с собой темные дни, последующие за стремительным прощанием с Олесей.
      
      ***
      
      
      
      -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
      
      
      
      
      2.2.12
      ПАУЧОК
      
      
      20ХХг. Суровый февраль. Вечер. Сибирь. Город У. Улица имени давно почившего слепого писателя.Дом ? NN послевоенной постройки начала 50-тых того еще века проворно и элегантно сложен из кирпича аккуратными и по необходимости скромными пленными немцами по проекту талантливого архитектора-еврея по распространенной и известной фамилии, сравнимой разве что по силе намека с Рабиновичем. То-то немчуре было обидно. Длиннющий и сложный по конфигурации дом венчают две классические голубятни-башенки. Аж две арки пересекают эту конфигурацию, образуя в глубинах мощных пилястр естественные, попутные мужские нужники, используемые одинаково часто хоть днем, хоть ночью.
      В небольшой, почти уютной гостиной комнате квартиры ? ...(еще бы чуть-чуть и катастрофа с ? 13), на третьем этаже с высоким потолком, на котором, если внимательно приглядеться, внезапно остановился опрометчиво начатый якобы-евроремонт, организованный на последние семейные, отложенные на черный случай денюжки. Денюжки эти родились за счет продажи последнего обмылка акций от некоего предприятия, на котором до пенсии работала хозяйка квартиры, она же для кого-то мама, для кого-то баба Вера ("маба"). Собралось в квартире ? "почти 13" восемь-десять близких человек, связанных общим горем - родственники и друзья. Поминки приближаются к завершению. В прихожей Кто-то собирается домой. Александра этого Кого-то вежливо провожает. Остальные делают вид, что не видят этого, другие, махнув для вида ручкой, продолжают мирно сидеть за столом, накрытым изящно продырявленной скатертью, недавно связанной мабой Верой. Скатерть безумно красива с виду и уникальна по ее функционально-абстрактно-художественной нецелесообразности.
      Беда в том, что на нее неудобно ставить рюмки, бутылки, а также ту прочую сервировочную мелочь, которая имеет основание, соизмеримое с величиной вязаных дырок. За нити, которые расходящимися и пересекающимися паутиной линиями скрепляют художественные дырки меж собой, постоянно цепляется проволочная хлебница.
      При отцеплении от скатерти это неразумно спроектированное вместилище хлеба накреняется, содержимое высыпается на стол. Со стола прыгает на колени, с колен на дорогой линолеум.
      Чтобы исправить недоразумение и отцепить, нужно обязательно заглянуть в прореху между приподнявшейся скатертью и донышком хлебницы. Не заглядывается никак. Ничей, даже ловкий и пронырливый Ивашкин глаз не имеет никакой возможности даже на секундочку вынырнуть из приспособленного места в голове (а в мультиках такое случается) и посмотреть в щелку. Баба Вера, будто причина этого постоянного недоразумения кроется не в ее вязаном изделии, сердится:
      - Иваша, осторожней! Саша, ну что это такое, снизу какие-то проволочки торчат, надо их чем-то заклеить.
      Прибежавшая Саша угрюмо:
      - Мама, бумагой что ли? Там четыре крючка, надо их просто загнуть.
      Иваша принимается загибать, но не получается, и это мероприятие приходится отставить до следующей встречи за общим столом со скатертью, хитрющей как "и не голая и не одетая" красна девица из русской порнографической сказки.
      Скатерть сплетена неимоверно большой, концы ее щекотят щиколотки сидящих. Стол со второй попытки Александры и под консультации брата Кирьяна, архитектора и немного дизайнера, был-таки одет скатертью: стол прямоугольный, а скатерть на пределе квадратная, и особой разницы при накрывании не видно. Зато сквозь отверстия прекрасно различима слегка потертая временем вишневая полировка раскладного стола; углы рационально оголились и очевидной по диспозиции стала кривозастывшая пантомима мелкоразмерной стеклянной и фарфоровой сервировки. Удобно только пирожкам в важных и раскидистых тарелках, вольготно серебряным вилкам, которым нет надобности стоять вертикально.
      - Мама, на поминках не принято кушать вилками. Нужны ложки. И коньяк на поминках не пьют. Не праздник.
      Мама в растерянности пытается было скомандовать смену лежачего вилочного караула на ложечный и отставить в сторону коньячок с пятью армянскими звездами, затерявшийся в пространстве стола как третьестепенный небоскреб на Манхэттене. Саша бросается исполнять приказ. Но тут от кого-то поступает неотразимая по своей скупости и антилогике отмазка, в которой тонко замаскирована лень и нежелание кушать ложками картофельное пюре (полагающихся в таких случаях рисовых блюд на столе нет):
      - Да в принципе, мы тут неверующие все... Давайте вилками. Традиция не такая уж обязательная. И водку мы не пьем.
      - Да-да, конечно, давайте вилками. Вилками удобней.
      Баба-мама, в виду проживания в ядовитые времена бурного советского атеизма, в настоящего Бога никогда не верила, а только констатировала существование литературного бога, описанного в Библиях.
      Но возраст и обстоятельства берут свое: "... наступает момент, когда каждый из нас у последней чеpты вспоминает о Боге..."; и с пользой, и впрок, и по приближающейся уже необходимости мама-баба Вера ныне с Богом стала считаться.
      Дядя Кирьян, не в пример матери, свою грядущую веру в бога отложил еще на более неопределенное время - время наступления теперь уже своих неминуемых возрастных болезней.
      - Кто тут крайний? - спрашивали дети, приходя с бидонами к бочке с молоком. - Не крайний, а последний, - отвечали опытные старушки, зная, что у очереди всегда два края.
      Так и Кирьян Егорович приближался уже к дальнему краю молочной очереди, к самой бочке, нашаривал в брючках копейки. Он уже приоткрывал бидончик, намереваясь залить его до самых краев, потом отпить, не отрываясь от горлышка, и попросить добавить еще, оттягивая момент отхода, не зная - пошлют ли его еще когда-нибудь за молоком, доведется ли продлить удовольствие осужденного на старость и постоять в очереди хоть еще один раз.
      По коммунистической и по постперестроечной идеологии (хотя идея коммунизма еще в студенческие годы была для него достаточно подозрительной хотя бы из того, что этот коммунизм назывался "научным" при откровенном вранье, нестыковкам, натяжкам, отсутствии логики и обязательности, как положено всякой научной теории), верить в бога по-настоящему не следовало.
      Кирьян Егорович Полутуземский, не имея высокого чина, не подвергся модному поверхностному подкрашиванию своей внутренней сущности и отчаянно пытался отстаивать в спорах призрачную доброту человечества; но, по сути, не веря ни в то, ни в другое, - и раз уж процесс старения и смерти неотвратим, а лекарства для продления жизни еще не сочинили, - мечтал по большей части о быстрой и неболезненной, по возможности романтической и веселенькой смерти с похоронами в виде танцулек и рассказами о смешно прожитой жизни известного в городе Угадае мозгокрута и сердцееда.
      Хорохорящийся немолодой петушок Кирьян, частенько говаривал друзьям и подружкам: "Я в ящик не собираюсь, не торопите меня, самое интересное только начинается".
      И это было приятно утешающей правдой. В свои немолодые годы, почти сразу после развода дядя Кирьян, действительно, на зависть врагов и радость друзей, преуспел в любовных интрижках с молоденькими девушками, женщинами-бальзаковками, прочими женщинами неопределенного или пограничного с уголовной наказуемостью возраста, женщинами-нимфетками со странного рода занятиями, бесплатными и платными, любящими и не очень, жаждущими и просто изредка отмечающимися в разнообразных Кирьяновых постелях, на полу, в туалетах и песчаных пляжах, в самолетах и отстойниках, то снизу, то сверху, то без свидетелей, то с оными. Он, как бы нечаянно и бессознательно мстил за свои поруганные женатые годы, когда он сознательно и верно блюл чистоту собственного нрава, честь семьи и детей, не потрогав даже пуговички бюстгальтера ни у одной другой женщины.
      При этакой кристальности он имел неоднократное количество обидных порицаний и усовествлений от своих в разной степени изменяющих своим женам товарищей и собутыльников.
      После развода Кирьян ринулся жить на полную мощь и достаточно успешно реализовывал свои многочисленные околосексуальные и откровенно половые хобби. Как-то дядьке Кирьяну пришла потрясающая мысль: оказывается он отымел на своем веку аж четыре поколения женского пола и готов был пойти на пятое. Эта мысль не мешала ему, однако, между делом подумывать - как бы и где бы накопить столько денежек, чтобы быть ко всему готовым и не напрягать близких родственников и детей в час икс.
      Оставили на столе и водку и коньяк.
      - Женя никогда не верила в бога. - Это про усопшую.
      - Как же! Она крещеная!
      - Когда же это случилось? - Кирьян даже в этой ситуации иезуитски жаждал правды и только правды.
      Правду тут же на ходу придумали в двух вариантах: вроде в детстве бабушка незаметно сводила малышку Женю в церковь; другой вариант, что Женя, будучи уже взрослой женщиной где-то вопреки всем покрестилась. Как будто это кто-то и где-то мог видеть: Евгения после раннего послеинститутского замужества тут же ринулась вслед и вместе с мужем по местам его военной карьеры. Как главное доказательство от кого-то прозвучало:
      - Когда я узнала, что Женя "ушла", я тут же поставила в церкви свечку. А Бог подал знак: тут же прошелестел ветерком и покачнул грустное пламя. Бог дал понять, что принял ее душу!
      В относительно короткий период между приходом первого соболезнующего и посадкой последующих за стол, каждая из приходящих особей женского пола из уважения к хозяйке и искреннего желания помочь, делала по одной добросовестной попытке перевернуть скатерть на девяносто градусов и по осознании очевидной безуспешности своей попытки вновь возвращала скатерть в исходное положение. При этом, то, что стояло уже на столе, вынужденно и временно передислоцировалось на верхнюю панель и закрытую крышкой клавиатуру замечательного и редкого концертного фортепианино фирмы "August Foster", купленного в шестидесятых по какой-то крутой очереди, в которую вставляли только самых лучших работников города У.
      Сей музыкальный инструмент прошелся всей своей тяжестью по всем отпрыскам рода бабы Веры, либо действительно принеся пользу в виде основного музыкального образования для отдельных избранных из всех ее многочисленных детей, либо, дав некоторые навыки и используя в качестве экзекуторши учительницу музыки двухметрового роста, обладающей голосом, едва вписывающимся в четыре октавы, навел ужас и музыкальную порчу на остальных.
      Кирюша едва-едва смог отбрехаться от музыки. Освоив простецких Бетховенов, Бахов, Мендельсонов и Генделей, он понял, что не способен ни на что большее.
      Хорошую службу тут сослужил Клод Дебюсси, который написал будто специально для Кирюши красивейшее, импрессионистическое, но явно не детское произведение "Облака", засунув туда сложнейшие пассажи с роем шестнадцатых и тридцатидвушных трелей, выводить которые своими маленькими и длинными пальчиками без остановки у Кирюши попросту не хватало физических сил и размаха рук. Не было и достаточного терпения.
      Но рассыпчато-серебристые трели очаровывали и до чрезвычайности поражали маленького Кирюшу. С тех пор Кирюша заинтересовался словом "импрессионизм" вообще, открыл для себя импрессионизм в живописи и остановился на этом. Живопись сначала по книжкам, а потом и в натуре была для него более примитивным и удобопонятным занятием, чем музыка и вокал.
      Упомянутый немецкий музыкальный агрегат, проведя несколько лет в твердой, победной боксерской отсидке в одном и том же углу, обрамленном вековой пылью в слабодоступных для швабры и пылесоса местах, был уставлен всякими любопытными штучками. Там нашли себе пристанище стопки нот, подсвечники с ни разу не зажигавшимися коротышечно-жирными желтыми свечами в традиционных, объемных барочных узорах-червячках, бронзово-деревянный метроном, умело отстучавший розгами по ушам и мозгам всем детям мамы Веры.
      Там же стояли эпизодически неработающие часы (эпизод - размером от года, время в тот раз было заморожено на цифре "полпятого"), прочие побрякушки, не объединенные никакой общей идеей и представляющие либо подарочную, либо некую надуманную историческую - по случаю де - ценность.
      Как временная подставка для перемещаемой со стола посуды задействовался средний выступ совсем уж затертого, для эксклюзивного, "тех еще времен" серванта с железками, картонками и эксклюзивными монетками под ножками-стойками и со свернутыми защитными бумажками в щелях полозков, сохраненного из памяти к отцу и деду, и из уважения к красивым золотым завитушкам на стеклах и к порезанных шерхебелем, мудреным дверцам.
      Что-то ставилось на деревянные сиденья некогда специально ошкуренных и нагло качающихся и округло поскрипывающих, упрощенных русскими фабриками "венских стульев". Минутами позже, когда обнаруживалась нелепость затеи в операции со скатертью, вся эвакуированная сервировка вновь возвращалась на свои насиженные, но непомеченные места стола.
      Абсолютно логично поэтому, что в нужный момент, когда кое-как расселись, - у кого-то не хватило вилки, у кого-то было их три, у малолетнего Никитки оказалась рюмка, которой он, несмотря на всяческие манипуляции с соком и чаем, так и не смог правильно воспользоваться. Рюмку у него отобрали, поскольку он собрался по младенческой привычке чокнуться с присутствующими, а на поминках, как известно, не чокаются.
      Снова и снова заглядывали в сервант, доставали то вилки, то бокалы, то древние и нескончаемые от какой-то свадьбы салфетки, то пересчитывали людей, складывая их со стульями, и примащивали безбилетные штучки в редкие на столе пустоты.
      По поводу скорбного события загодя был распаролен компьютер, чтобы все могли посмотреть соответствующие фотографии.
      Процесс распароливания произвелся после соответствующего окрика, имитирующего команду "кругом" для злых американских пехотинцев, понимающих с полуслова.
      Никитка заученно превратился в краткосрочного истукана, и, слава богу, на спине истукана не предусмотрены были глаза.
      Все отражающие пароль поверхности были далеко от Никитки, щелчки по клавишам были произведены настолько мастерски, что даже количество их не было доступно счету и тем более пониманию и расшифровке.
      Никитка в своей грустной молодости (пять лет) имел печальный опыт втихаря заделаться главным администратором компьютера и иметь своего скрытого от глаз матери личного пользователя и тем самым ни от кого не зависеть. Но опыт закончился полным провалом. Когда Никитка совершил свое тайное злодеяние, то, недодумавши следующее за этим свое поведение, уж как-то так эдак чересчур быстро выключил компьютер и радостно попрыгал от него. Это вызвало неминуемое подозрение с полным разоблачением и с жесткими последующими санкциями.
      В другой раз Никитка из вредности запаролил телевизор, войдя в секретный сектор "защита от детей", и тут же забыл три заветные цифры кода. После скоротечного суда была проведена экзекуция мягких частей Никиткиного тела. Но на все пытки Никитка, цедя скупые слезы, твердил стоическую партизанскую заготовку: "Мама, цифры совсем простые".
      - Да сынок, верю, все цифры вообще простые.
      - Бум, бум!!! - Жизнеобучающая затрещина!
      Телевизор молчаливо простоял с полгода, отражая в своем единственном огромном сером оке потусторонний интерьер общей комнаты и замутненные плазмой напрасные круговые передвижения вокруг "ока" обиженных судьбою лунатиков.
      Но, время брало свое. Жизнь отдельно от новостей не представлялось современной. Взрослые подружки мамы Саши посмеивались над ней, а Никитку просто-напросто игнорировали. С мальчиком, у которого дома нет телевизора, просто не о чем стало говорить. Он пропустил сотню модных мультиков и надолго выпал из классного и дворового рейтинга.
      Пришлось искать способ каким образом, все-таки, телевизор смотреть. Нашли. Для этого нужно было нажать какую-то функцию, сесть на стул перед экраном, нажать и не отпускать кнопку громкости на протяжении всего просмотра.
      После того, как у мамы и бабы онемели сначала указательный, потом средний, потом большой и безымянный пальцы и слегка попортилось зрение, пришел мастер, почесал голову, покрутил крутки, позвонил куда-то, потрогал ширинку и посоветовал обменять телевизор на новый.
      
      ***
      
      Фотографии удосужились из вежливой неотвратимости посмотреть только те лица, которые эти фотки уже неоднократно видели.
      Тому, кто не видел, больше понравилось сидеть за столом.
      Малой человек Никитка, несмотря на важность события, после уничтожения половины котлеты и поклевав толченую картошку, пользуясь случаем, ринулся доуничтожать компьютерных врагов, и за столом больше не появился.
      Никитке недавно стукнуло что-то вроде девяти лет. Дядя Кирьян по поводу дня рождения подарил племяннику дорогие китайские шахматы в красной коробке, где слоны в виде мужиков в соломенных шапках практически не отличались от пешек в подобных же, конусовидно приплюснутых завершениях голов.
      Отличие, по тонко извращенным китайским понятиям, конечно же было, но для русского шахматиста оно выражалось разве что в неочевидно разной длине хвостиков, поникло свисающих с застывших в нефрите, монолитных головных уборов. Дядя Кирьян неосмотрительно выделил на покупку это иностранного, восточного войска остатки из своего уникального кошелька с прикрученным гербом китайского полицейского офицера, купленного в государстве Чина с защитными штанами на штрипках в придачу. По принципу "беда не приходит одна" он просрочил шахматное время и глупо продул партию еще и Любаше - чуть более старшей сестре Никитки. По окончанию серии ужасных матчей дядя Кирьян матюгнулся себе в воротник, плюнулЪ на щЪпаные клетки и зарекся больше не играть никогда.
      Из-за похожести слонов и пешек в тот же злополучный для дяди Кирьяна и победный день рожденья племянника, лоханулась Любаша, с треском проиграв Никитке фигуру и обливая иностранную доску горючими сибирскими слезами.
      Любаша мазохистически смаковала все фрагменты натурально жесткого и беспощадного эндшпиля Никитки втоптанным в ужас невинным, девичьим сердцем, как самая распоследняя невеста, брошенная упырем-женихом прямо в разгар свадьбы.
      Для победы Никитка умело использовал практически все изощреннейшие и известные китайские виды, а также незапатентованные покамест собственные военные хитрости:
      - этот умный не по годам полководец ставил свои фигуры к себе лицом, а к врагу неопознаваемым задом;
      - попевая боевые песенки от Бумбокса, умный мальчик ставил фигурки ровно на границе клеток, заставляя направлять мозги и силы соперника не на боевые действия, а совсем на другие задачи, больше похожие на разгадывание карты, нарисованной раненой левой ногой разведчика;
      - как заправский иллюзионист Никитка выделывал отвлекающие финты: на манер фокусника он делал пассы над доской, как бы выманивая оттуда то кролика, то дикую кобру;
      - озадачивал соперника, то забираясь на стул с ногами, то садясь по-человечьи, то качаясь факиром, то обходя стул с тыла и передвигая фигурки через дырки между прутьев;
      - то добросердечно и великодушно как двойной агент подсказывал сопернику действительно лучшие ходы, ведущие к его явному выигрышу, заранее зная, что этого хода точно не сделают, заподозрив в доброте явный подвох;
      - вместо "Г" - образных прыжков по воздуху он пропихивал коня по плоскости театра военных действий, тараня свои и чужие фигуры и образуя между ними непропорциональные воздушные дороги и зазоры, в которые непременно ринется вся оставшаяся позади, злобно поджидающая отмщения рать.
      Не совладав со всеми Никиткиными шалостями и хитростями, сдал свои позиции и его близкий друг Костик, владелец очков с толстейшими стеклами и обладатель не менее толстого чемпионского титула по шахматам среди школьников города У.
      Да уж! Тот день для Никитки выдался весьма и весьма приятным!
      Дядя Кирьян был до основания разорен, унижен, оскорблен.
      
      ***
      
      Никитку очень удивила котлета. Аналогичных продуктов он давненько не едал, перебиваясь преподавательско-пенсионерским, макаронным и гороховым рационом матери и бабушки. Потому сему изделию он название забыл.
      Но происходящее в мониторе для Никитки было гораздо важнее нового продукта под названием "котлета", количество которых в общем сосуде он мгновенно оценил, и - по его расчету - котлет должно было хватить на всех и еще остаться ему на завтра. На этот котлетно-компьютерный казус собравшиеся отреагировали, в общем, положительно: грустные поминки как бы полурастворились в веселых котлетных берегах, а в русло разговоров потекли хоть и не сладкие, но зато уже и не соленые Ессентуки.
      Соответствующие слова, относительная тишина, ровный обмен воспоминаниями, повседневными проблемами и редкими радостями. Паузы, соответствующие слова, капельки коньяка на донышки рюмок, чисто для вида, а для дяди Кирьяна - опять нелюбимая им водка.
      Снова пауза. Любка, вполне адекватно и тактично прореагировав на неожиданное появление в рационе котлет (конечно, Любочка, конечно), только что скушала добавку и смотрела по сторонам, не зная чем бы этаким заняться.
      Пауза.
      Иваша отошел для военной помощи Никитке.
      
      Александра:
      - Кирюша, а Женя, когда мы с ней прощались, сказала, что ты должен носить маме каждую неделю морковку и капусту. Очень полезный свежий сок из них.
      Про сок из морковки Кирьян знал, а вот про сок из капусты ничего не слышал. Вообще! Если капуста состоит из клетчатки и воды, то еще вкуснее сок можно вообще делать из водопровода! Но может быть Кирьян не силен в биологии и в ноу-хау быстро прогрессирующей пищевой промышленности? Может в капусте открыли полезную целлюлозу и пресный витамин? Кирьян не был в этом силен. Поэтому он промолчал.
      А также, хоть это и кощунственно выглядит, честно не запомнил момент, когда Женя это сказала. Но спорить и искать правду не стал. Раз сказала - значит это правильно, значит так и надо. Авторитет его сестры и маминой дочери был почти непререкаем. Чуть-чуть менее пререкаемый, чем авторитет и последнее слово в любом споре самое мамы-бабы Веры, даже если бы это слово переворачивало все общепринятые постулаты естествознания, логики, философии и обыкновенной жизни.
      Нежадный и даже частенько альтруистски добрый по жизни Кирьян, вдруг предательски подумал, что сам-то он сок из морковки не пил лет двадцать, а капусту употреблял, и довольно часто, но только в прежние годы - в институтских столовых и в армии, в виде бигуса, в целях набить прожорливый желудок, а никак не для поправки здоровья теоретическими капустными витаминами.
      Возрастом под шестьдесят, Кирьян давненько носит гордое звание холостяка; после развода с женой и соответственно отлученный от настоящей женской, домашней кухни, капусту теперь употребляет в году раз пять, преимущественно в сыром виде: сначала отламывая хрустящие, потом отрывая вялые листья, и с удовольствием дожидаясь встречи с кочерыжкой.
      Кочерыжку, несмотря на ежегодно редеющие ряды своих щербатых солдат, дядя Кирьян, тем не менее, всегда героически побеждал. Воевать надо не числом, а уменьем. Кирьян воевал только левым флангом. Правый фланг весь лежал в лазарете и изредка осторожно щелкал семечками. Каждая семечка представляла для всего правого фланга большой риск.
      Кочана капусты хватало примерно на месяц. К гибнущим за месяц лежания в холодильнике запчастям капусты Кирьян испытывал настоящую жалость и складывал в мусорные пакеты только уж совсем заплесневевшие лохмотья.
      
      ***
      
      Заметили вдруг паучка на стенке. Лучше, если бы слишком честный дядя Кирьян его не видел и промолчал.
      Любаша взвизгивает для начала. Открывается театральный занавес. Словно заправская актриса Любка вс