Аннотация: Поэзию таёжной охоты может понять только тонко чувствующий человек!
"Мы любим природу за то, что приходим в себя, возвращаясь в ее истоки..."
Михаил Пришвин
...Мотор ровно и мощно ревел и потому, любые разговоры или обмен впечатлениями был почти невозможен. Егерь сидел неподвижно и слегка поворачивая голову, разглядывал противоположный берег, с затенёнными уже, блестяще-гладкими полукружьями и дугами заливов и заливчиков. Глядя на него, Соколов успокоился и стал всматриваться в нависающий над берегом водораздельный хребет, за которым расстилалась необозримая тайга, с чистыми и холодными речками, ручьями, болотами, холмистыми распадками и длинными и широкими падями, по которым и текли эти речки и ручьи.
Он радовался необъятному миру дикой природы, сине-золотому, ясно- прохладному осеннему дню, радовался возможности вот так быстро и интересно переместиться в Большую Речку, которая расположена километрах в двадцати от истока Ангары, вытекающей из величавого, громадного озера - моря, Байкала.
Он радовался и тому, что жизнь постоянно сводит его с интересными людьми и предчувствовал открывающиеся новые возможности в освоении лесных просторов и изучения тайн окружающей тайги...
Минут через двадцать они увидели, вынырнувшие из-за крутой береговой лесной гривы домики посёлка Большая Речка.
Сбавив скорость, спокойно вошли в залив и на малых оборотах, заплыв в самый его конец, причалили к берегу.
Егерь заглушил мотор и показав вперед на край большой зелёной луговины, где стояло несколько домиков произнёс: - Этот синенький и есть дом Василия Васильевича.
Затащив лодку подальше на берег, они пошли в сторону этого дома, а у калитки их уже встречал кряжистый, с седой головой и чисто выбритым подбородком, круглолицый и веселый пожилой человек.
- Анатолий, а я уже жду вас, вот и чай поставил.
Он весело и легко улыбнулся и внимательно посмотрел на второго гостя...
- Это Максим - представил его Егерь и Макс приветливо улыбнувшись пожал протянутую руку Василия Васильевича.
Вошли в дом и хозяйка - жена лесника, улыбчивая, но неразговорчивая пожилая женщина, пригласила всех за стол, на котором стояли плетёнки с пряниками и крупно нарезанными ломтями белого хлеба, банки со сметаной и с мёдом, чайные чашки, во главе с пузатым начищенным алюминиевым чайником.
Пока пили чай, радушный хозяин рассказывал о работе в лесхозе, о том, что скоро время копать картошку, но и на охоту хочется сходить.
Слушая, Макс с удовольствием пробовал и ароматные сладкие пряники и белый хлеб, намазывая его толстым слоем густой белой сметаны, которая таяла во рту и оставляла на языке почти прозрачный кисловатый вкус свежего сыра...
Когда заканчивали есть, Василий Васильевич, в разговоре вновь коснулся открытия охоты на уток, но упомянул и о начале изюбриного рёва.
- Скоро, ребята, изюбриный гон начнётся!
Лицо его внезапно осветила восторженная улыбка: - Я уже готовлюсь, губы тренирую...
Он на мгновение исчез за перегородкой и возвратился с деревянной трубой, длинной сантиметров семьдесят и в утолщённом конце диаметром сантиметров десять.
Остановившись посреди кухни, Василий Васильевич, приложил трубу тонкой стороной, где был мундштук, к правому углу рта, облизнул губы, глубоко вдохнул - выдохнул и потом, втягивая в себя воздух, поведя трубой снизу вверх и по дуге, не торопясь громко затрубил, чуть скосив глаза в нашу сторону.
И труба запела, зазвучала дико и свободно, словно в её деревянном теле, была спрятана тайна грустной красоты осенней природы и вместе, сила и ярость проявляющегося звериного инстинкта.
Старый охотник, начал эту искусственную изюбриную песню тонко и длинно, потом продолжил плавно уходя в низы и ясный чистый звук, нисходя до басистого и даже ревущего, закончился грозным рявканьем!
Василий Васильевич мельком глянул в нашу сторону, прислушался к растворившемуся в деревянных стенах дома эху и проговорив:
- Тут немного не получилось в конце - и через паузу, вновь приложился и затрубил...
Макс, слышавший песню гонного быка - оленя впервые, был эмоционально оглушён увиденным и услышанным. Ему внезапно подумалось, что дикая природа с её яростным соперничеством и борьбой жизни и смерти, внезапно, чудесным образом вторглась в человеческое жилище!
Егерь тоже кивал головой, блестя глазами и выразительно посматривая на Андрея. А возбуждённый знакомыми страстными звуками, чудесный "солист" Василий Васильевич, раз за разом прикладывался к трубе, и она пела на разные голоса протяжно и свирепо, призывно и угрожающе!
До этого Макс ни разу не слышал изюбриного рёва во время гона и то, чему он стал невольным свидетелем, настолько поразило его, что он потерял дар речи...
Видя, что от его музыкального подражания изюбриному рёву осталось сильное впечатление, Василий Васильевич отложил трубу, часто и возбуждённо дыша присел к столу и заговорил...
- Зверь, наверное, уже поёт по холодным утрам...
Вот и нам бы надо как-нибудь собраться и съездить на Бурдаковку, в вершину речки. Я там знаю места звериные, где они каждый год сходятся и бьются за маток.
Там места невысокие, большие покосы и потому, увидеть ревущего быка проще, чем в глухой тайге - главное, чтобы зверя загодя не распугали охотнички.
А нет, так мы можем на ту сторону Ангары махнуть, на один вечерок. Там тоже бывает хорошо. Зверя там много, надо только на водораздел подняться...
Он отхлебнул чаю и постепенно лицо его померкло и вновь превратилось в лицо доброго и умного пожилого человека. А ведь пять минут назад он весь светился, охваченный охотничьей страстью, воспоминаниями о сотнях удачных и неудачных охот в разных угодьях и разного вида тайгах!
- Лет тридцать назад, - Василий Васильевич, после небольшой паузы продолжил разговор - когда ещё железная дорога была на месте теперешнего водохранилища, бегал по ней такой голосистый паровозик... И вот, как осень настанет, и уже как ближе к вечеру, этот паровозик гуднёт пробегая по железке, под другим берегом Ангары, - тогда ещё водохранилища не было,- так вся округа отзывается ему разнообразными звериными голосами!
-Так, что не понять было, сколько же их всего в округе. Паровозик, уже давно пробежит в сторону Байкала и давно уже колёса поезда отстучат по блестящим рельсам, а тайга, полная изюбрей, всё не может успокоится, всё поёт, ревёт на разные голоса оленья братия, и молодые и старые быки!
Возбуждал их, этот громкий паровозный гудок очень сильно, заставляя напрягаться и петь свои песни веселее и громче...
... Допили чай, поднялись и стали прощаться. Егерь и Василий Васильевич договорились на следующей неделе переправится на другую сторону водохранилища и попробовать пореветь, а если повезёт, то и быка стрелить.
Макс, конечно же захотел к ним присоединиться - он был под впечатлением увиденного и услышанного и расспрашивая Егеря узнал, что у него тоже есть труба и что он пытается трубить, но губы пока некрепко натягиваются и иногда ничего не выходит...
Возвратились в Ерши в наступивших сумерках, наскоро поужинав легли спать и Макс устроился в прихожей в ватном спальнике, который дал ему Егерь. Там было просторно, свежий воздух и он подумал, что будет приятнее спать почти "на природе".
Быстро заснув, Макс видел сны, в которых олени гонялись друг за другом, а он всё не мог в них выстрелить - то ружьё было не заряжено, а то случалась осечка.
На рассвете он просыпался несколько раз и слышал, как в деревне пели первые петухи, перекликаясь деловито и привычно...
Через неделю, максим Соколов вновь приехал к Егерю и они, снова на лодке, отправились в Большую Речку.
Водохранилище лежало, перед быстро скользящей по воде лодкой, неподвижным, прохладным зеркалом, отражая синеву неба и золотой цвет березового леса у береговой линии.
Утренние заморозки, местами уже "побили" листву на осинах и берёзах, выкрасив её в разнообразные оттенки красного и жёлтого, да и трава поменяла цвет с зелёного на серо-коричневый.
И только на чистых покосах, оттава - вновь наросшая молодая травка - приобрела ярко-зелёный плотный цвет и манила своей мягкостью и свежестью...
По ночам бывал уже плотный иней, и температура доходила на рассвете до минус трёх - пяти, а днём стояла яркая, солнечная погода при синем небе и безветрии.
Тайга прощалась с довольством и сытостью, говорила последнее "прости" замечательному теплу и изобилию, насыщающему короткое сибирское лето. Наверное поэтому, эти осенние дни называют в народе "бабьим летом", подразумевая короткий расцвет женской зрелой красоты, за которым неумолимо следуют первые признаки увядания!
... В это время, олени - изюбри начинают беспокоится, взволнованно нюхают прохладный воздух, перестают есть и испытывая постоянную жажду, часто облизывают влажный чёрный нос, длинным розоватым языком.
Рога на их головах обретают серо-коричневый цвет, твердеют и становятся страшным оружием, состоящим из множества отполированных до блеска острых отростков.
Похоть и сладострастие захватывают оленей - быков и порождаемая этими чувствами агрессивность, ищет выхода!
Всё остальное время года осторожные и пугливые, во дни гона олени словно сходят с ума, теряют бдительность, реагируют на любой лесной шум и бегут навстречу, подозревая за этими звуками либо пасущихся маток, либо крадущихся соперников.
Матки в это время отделяются от своего стада и тоже ищут владыку и покровителя - самого сильного и красивого оленя самца в округе - от которого, после совокупления смогут получить гены для нового потомства...
Быки, в это время, призывая на бой соперников, в основном ночью, от заката до восхода солнца, пробуют реветь пронзительно и яростно, тем самым показывая место, где они сами находятся.
В Сибири, такие прерывистые "концерты", длящиеся около месяца, местные охотники называют изюбриным рёвом или гоном.
Все половозрелые матки в это время года, бывают поделены между оленями - самцами, а у самых сильных и похотливых "быков", бывают "гаремы" по пять-десять маток...
... Василий Васильевич, как и в прошлый раз, увидев Егеря с Максимом обрадовался, забегал по избе, достал из "тайника", несколько труб, попробовал на звук и выбрав лучшую, спрятал её в само-шитый чехол, прихватил рюкзачок с небольшим "перекусом", и зашагал вслед за ребятами к заливу, немножко вразвалочку, часто переставляя во время ходьбы ноги, в мягких стареньких кожаных ичигах.
Он был среднего роста, немножко полноватый, но очень мягко двигающийся человек. Седые волосы ежиком торчали на его голове и лицо украшали синие, весёлые глаза. Говорил он необычайно мягким и добрым голосом, совершенно и чисто по-русски, а слова употреблял народные, поэтически окрашенные...
Слушать его было не только интересно, но и приятно - ни о ком, никогда, он не говорил плохого и наверное поэтому, его все не только уважали, но и любили, как любят своих самых близких и родных людей...
Перед выходом из дома, Василий Васильевич отлучился на минуту и возвратившись, вручил Егерю подарок - одну из своих труб, сделанную из хорошо просушенного куска ели.
Егерь, конечно, обрадовался и искренне благодарил старого лесовика за этот "царский" дар - он сам такую трубу сделать не мог.
Макс, про себя немного позавидовал Егерю, но и порадовался, что теперь самим можно будет подманивать зверя, а кто это будет делать, не так уж и важно - та труба, на которой Егерь тренировался уже потрескалась и иногда звук из неё срывался на фальцет...
Много позже, Андрей стал понимать, что такие личности, как Василий Васильевич были приметой уходящего времени, эпохи войн и испытаний, в условиях которых, воспитывались целые поколения после революции и во времена подъёма народного патриотизма и энтузиазма.
Эти люди вынесли на себе все ужасы войны и тяготы послевоенного восстановления, и потому, мирная жизнь воспринималась ими как непрекращающийся праздник!
Их всегда отличала высокая требовательность к себе, обострённое чувство собственного достоинства и чести, и снисходительное отношение к грехам и проступкам окружающих.
Позже, в своей жизни, Максим встречал несколько таких личностей и они все были из того поколения и такого склада характера, который позволял им совершенно ровно и дружелюбно общаться с разными людьми и вызывать у всех уважение и положительные эмоции...
... Когда отплывали от берега, Василий Васильевич весело помахал рукой вышедшей из ворот дома жене, а потом повернулся навстречу движению и не отрываясь, стал рассматривать пробегающие мимо берега водохранилища, расцвеченные в золото и багрянец осенней листвы.
Вода, под низкими лучами заходящего солнца искрилась и блестела словно расплавленное стекло, отражая золотое светило дрожащим маревом необычайно яркого света, ложащегося дорожкой от берега до берега.
Пенные буруны от лодки расходились симметричными косицами вслед за лодкой и невысокие волны раскачивали тяжёлую, казалось уставшую за день реку.
Пристали в глубине небольшого залива, куда, крутой таёжный хребет возвышающийся над водохранилищем, протянул уже прохладные невесомые тени.
Но времени было достаточно и охотники, на песчаной отмели под берёзами, усыпавшими траву желтыми монетками палых листьев, быстро разожгли костёр и повесили над огнём закопчённый котелок, зачерпнув прозрачную воду прямо в заливе.
Потом, расстелив несколько газеток соорудили стол из деревенских закусок: солёного, ароматного с чесночком сала, несколько стрелок зелёного лука, деревенский пышный белый хлеб с хрустящей корочкой, домашнего сливочного масла, несколько варёных свежих яичек.
Когда вода в котелке закипела ключом, Егерь добавил к заварке ещё и несколько веточек дикой смородины, растущей в излучине заливчика - чай получился необыкновенно вкусным и ароматным...
Не торопясь, поели и во время еды, Василий Васильевич рассказывал, что в этих местах, сразу после окончания Великой Отечественной, прямо в тайге был лагерь для восьми тысяч японских военнопленных, которые в составе дивизи,и несколько лет валили здесь лес и после, отбыв срок пленения, всем составом уехали в Японию...
- У них здесь, всё было как в армии - рассказывал Василий Васильевич, запивая еду горячим чаем: - Генерал был командиром дивизии, полковники командовали полками и так далее. Только жили они в бараках и вместо войны занимались лесоповалом.
Была конечно и охрана, но небольшая, а в основном, японцы сами управлялись. Дисциплина была здесь железная и именно благодаря дисциплине, большинство из них смогли уцелеть в этой суровой тайге. Бежать отсюда они не могли, по незнанию русского языка, своему внешнему виду и раскосым глазам, да наверное и не хотели подводить своих командиров, которых жёстко наказывали за это...
- Лесу, они тут повалили, дай бог сколько - рассказывал Василий Васильевич.
- И по сию пору, кое - где в логах лежат штабеля начавшего гнить сосново-лиственничного кругляка, распиленного на брёвна, по четыре метра в длину.
А ведь работали они только двуручными пилами и обычными топорами... Но народ они работящий и вежливый, при встрече кланяются хотя и молчат, потому что русский язык для них слишком труден...
Вспоминая, он прищуривался, словно всматриваясь в далёкое прошлое:
- На этой стороне водохранилища, и по сию пору сохранились хорошие дороги, которые они сделали, и кое - где даже с песчаным покрытием и водосливными канавами. А на перекрёстках, иногда и сейчас ещё видны следы от беседок и лавочек, чтобы прохожие могли посидеть и отдохнуть!
Василий Васильевич, со вкусом пил чай маленькими глотками и по временам, замолкая, пристально всматривался в лесные чащи, спускающиеся по склонам прибрежного хребта к воде.
- В окрестностях, и во время войны, стояли воинские части - продолжил он - командование боялось японских диверсантов и их диверсий на Кругобайкалке. Там ведь - он показал рукой куда-то через таёжные хребты в сторону далёкого Байкала, - десятки тоннелей, и стоит один взорвать, как железная дорога встанет на недели, если не на месяцы...
- Как-то недавно, на теплоходе, который ходит здесь по водохранилищу на Байкал, я встретил одного незнакомца, моего сверстника. Разговорились...
Оказывается, он тут служил во время войны. Их целая пехотная бригада была на охране тоннелей Старо-Байкальской железной дороги и стояла отсюда всего километрах в сорока, если прямиком идти на байкальское побережье через тайгу. Там, по гриве шла просека, по которой патрули в любое время суток ходили, как на границе...
Последовала длинная пауза, когда рассказчик словно вслушивался в себя вспоминая, какими были эти окрестности в те далёкие и тревожные годы...
- Как этот мой новый знакомец волновался, когда мы здесь проплывали! Ведь самые светлые, лучшие молодые годы здесь провёл, несмотря на военные голод и холод...
Молодость всегда вспоминается, как самое светлое время жизни!
Василий Васильевич, прервавшись, взглянул на солнце, повисшее над синеватым в тени, крутым лесистым склоном и сказал:
- А нам мальчики уже пора! Зверь, наверное, сейчас приготовляется и пока мы поднимемся на гриву, он, чувствуя приближение ночи, уже и "запоёт"...
Охотники быстро вытащили лодку на берег, залили костёр и собрав остатки трапезы в рюкзаки, забросили их в лодку, а сами отправились вверх по распадку, на водораздел...
Тропа, заросшая травой и давно уже никем не пользуемая, полого, чуть в горку поднималась вдоль правого склона неглубокой пади, поросшей по влажному дну большими кустами черёмухи, с чёрными спелыми ягодами на ветках. Побитые морозцем, они были сладковато вяжущими и очень вкусными - сейчас и зимой ими питались почти все виды птичек, живущих в этих местах...
Пройдя километра полтора, Василий Васильевич в излучине распадка, перед небольшой мочажинкой, заросшей высокой травой и папоротником, остановился, показал туда рукой и пояснил:
- Раньше, здесь был замечательный солонец, на который звери, по весне, даже днём приходили...
Помню, что добыл здесь несколько зверей и одного из них с такими большими пантами, что настойку вся семья пила несколько лет, да и соседям роздали не меньше...
Склон, по которому поднимались охотники, был обращён на север и потому, уже глубокая тень разлилась по пади, делая воздух синеват0-прозрачным.
Тропа петляла на последней части склона, иногда круто взбираясь наверх и поэтому, пока дошли до водораздела, Василий Васильевич часто и тяжело задышал, но крепился и только с надеждой посматривал на гребень - когда же этот подъём закончится?!
На водоразделе, их встретило низкое, но ещё яркое и тёплое солнце и тяжело дыша, все трое опустились на мягкую траву.
Василий Васильевич, не сел на землю, как его молодые приятели, а опустился на колени и стал осматриваться.
Здесь, на перевале, была небольшая поляна поросшая сосняком вперемежку с берёзами, и за этими деревьями начинался южный склон, полого, на протяжении нескольких километров спускавшийся навстречу заходящему солнцу, в долину небольшой таёжной речки Олы.
Василий Васильевич вдруг закашлялся, и чтобы в округе не было слышно, снял с головы старую мятую, бесформенную шапку - ушанку и приложил ко рту, а прокашлявшись, сообщил нам шёпотом:
- Тут могут уже и звери быть, матки или молодые бычки...
Никогда не знаешь где они стоят или пасутся в это время.
Ещё раз глянув на солнце, опустившееся на противоположном хребте на вершины леса, старый охотник достал из-за плеча трубу на сыромятном ремешке, аккуратно снял чехол, продышался и глянув на нас внезапно ставшими серьёзными глазами произнёс шёпотом:
- Ну с богом!
Потом, приложив трубу к правому углу рта Василий Васильевич захватил мундштук крепкими губами и ровно втягивая воздух в себя затрубил, начав высоко и пронзительно длинно, среднюю часть песни проиграл в басах, а в конце ещё пару раз рявкнул, вкладывая в громкий звук всю силу своих лёгких!
Рёв - песня взлетела над таёжными хребтами и отдаваясь эхом в широких распадках, спускающихся к речке, настороженно затихла.
И тут же, с водораздела, чуть справа и ниже по гриве, ответил неистово страстный рёв, только более живой, вибрирующий, низкий с басистым и коротким завершающим рявканьем.
Охотники встрепенулись и Макс, вскочив на ноги побледнел от волнения и невольно задвигал руками и ногами - впечатление от этой переклички человека и зверя, возбуждали сильные чувства!
...Внимательно вслушиваясь, переждав какое - то время, Василий Васильевич ещё разок затянул песню вызов, и через несколько секунд ему ответил тот же яростный, страстный рёв, только значительно ближе...
... Олень-самец, стоявший на опушке леса, метрах в пятистах от охотников, услышав призывный рёв вздрогнул, и немедля заревел в ответ, высоко поднимая тяжёлую голову с короной серых, толстых рогов, на которых блестяще отполированные отростки, торчали вперёд, как зубья нерукотворных вил.
В конце "песни", он выдохнул струйку пара из разгорячённого страстным порывом нутра, и замолчав облизнул длинным языком чёрно-блестящий нос.
Постояв на месте ещё секунду, олень, с места в карьер бросил своё тяжелое, мускулистое тело вперёд и широкими прыжками, враскачку набирая ход, поскакал в сторону воображаемого соперника, вонзая острые копыта в мягкую, пахучую землю, поросшую высокой, подсыхающей травой...
- К нам бежит - шёпотом прокомментировал старый охотник и предложил:
- Давайте, я пройду чуть влево и повыше и буду быку отвечать вон из той рощицы. А вы тут станьте... Только разойдитесь и ждите...
Зверь обязательно на кого-нибудь из вас выйдет...
Василий Васильевич поднялся и осторожно ступая, обходя кусты ольшаника, почти незаметно и неслышно ушёл влево, ближе к вершине холма. В своих кожаных ичигах он двигался мягко, шёл чуть согнувшись осторожно отводя ветки со своего пути.
Оставшись одни, охотники шёпотом договорились, что Егерь останется здесь, а Макс спуститься вниз, метров на сто и встанет в вершине распадка, приходящего с юга...
Так и сделали.
... Между тем, солнце наполовину опустилось за горизонт и последние его лучи освещали золотистым светом бесконечные таёжные просторы, с заросшими кустарником и молодым березняком падями и крутыми распадками, где по влажному дну, зелёной, невысокой стеной стояли густые ельники.
Мягкая, прозрачна тишина повисла над тайгой и только громадный олень-бык, предугадывая жаркую, полную страстной ярости схватку, треща валежником и стуча рогами по веткам кустарников, скакал навстречу своей судьбе!
...Аккуратно ступая, Максим спустился в начало распадка и выбрав место с хорошим обзором затаился, настороженно прислушиваясь к окружающей таёжной тишине.
Осмотревшись, он ещё раз проверил пулевые заряды своей двустволки, встал за толстую сосну и замер...
... Время тянулось неожиданно медленно и казалось, что солнце неспешно катится вдоль горизонта, погружаясь в нечто громадное и невидимое человеческому глазу, за далёкими лесистыми холмами.
Позже, желтый цвет закатного солнца постепенно сменился на бледно-алый, а деревья, трава и кустарники осветились бледно-розоватым светом.
В это время оттуда, куда ушёл Василий Васильевич, неожиданно громко и пронзительно запела - заиграла труба и тут же из соседней куртины сосен и берёз, уже очень недалеко, ответил мощным, зычным рёвом раздражённый бык - изюбрь.
У Макса, от внезапного страха и волнения задрожали руки и перехватило дыхание и крепко сжав в руках ружьё, он начал пристально вглядываться в том направлении, откуда шёл навстречу засаде раззадоренный олень!
Вскоре, молодой охотник услышал впереди сопение и постукивание веток и в кустах, на той стороне неглубокого распадка, замелькало что-то бесформенно-серое!
"Ага - взволнованно подумал Макс - Бык решил обойти воображаемого соперника низом и потому не пошёл прямо по гриве, а движется в мою сторону!"
Он инстинктивно напрягся, приложил стволы ружья к дереву, чтобы не дрожали при прицеливании и приготовился стрелять...
... Время тянулось невыразимо долго и кровь, тугими волнами, двигаясь от сердца по венам, сотрясала тело и руки охотника - от волнения он перестал замечать, что - либо вокруг себя и сосредоточился, на движущемся в чаще пятне.
Чем ближе, тем отчётливей различал Макс силуэт оленя и наконец увидел его в прогале деревьев полностью - это был крупный бык-изюбрь, почему - то серого цвета, с огромными рогами растущими широкой, острой короной на аккуратной, словно резной голове.
На его раздувшейся от постоянного желания длинной шее, висела густая грива почему-то больше всего удивившая Максима, впервые видевшего так близко таёжного изюбря, во всей его мощи и красе!
Затаив дыхание, крупно дрожа от страха и азарта, сжав зубы Макс медленно прицелился ещё решая - стрелять или не стрелять - и совершенно неожиданно, импульсивно нажал на спуск!
Грянул сдвоенный выстрел, стволы от сильной отдачи взлетели вверх, и гулкое эхо пронеслось по тайге от края и до края, многократно повторяясь и затихая..!
Олень взметнул голову вверх, глянул на охотника большими, блестяще-выпуклыми глазами, в которых на миг отразилась боль внезапной смерти, а потом рухнул в траву и стал почти невидим, "разлившись" всем своим большим, ещё мягким и тёплым телом по земле, покрытой высокой травой.
Над коричневым папоротником торчал только один из его рогов, словно серый много отростковый сук.
Ещё не веря в случившееся, Максим сделал несколько быстрых шагов в сторону убитого зверя, потом опомнившись остановился и зарядил оба ствола картечью.
И лишь после, осторожно шагая, начал обходить, лежащего изюбра по короткой дуге, пока не убедился, что тот мёртв!
Подойдя ближе, он остановился и долго рассматривал лежащего перед ним громадно-неподвижно зверя!
... Тут же, сверху спустился Егерь, на ходу громко спрашивая: - В кого стрелял!? Ты его убил!?
Отходя от пережитого шока, Максим, тяжело дыша тёр лоб левой рукой и потом, молча показал в сторону убитого оленя.
Егерь, приготовив ружьё, осторожно подошёл к лежащему зверю вплотную, отведя высокий папоротник в сторону потрогал круп оленя стволами и не удержавшись, но явно завидуя констатировал:
- Крупный зверь! Вот Василий Васильевич обрадуется - всё было так красиво, так быстро и закончилось без хлопот и беготни за подранком!
Почти неслышно, мелькая серым ватником среди молодых деревьев, подошёл улыбающийся Василий Васильевич и глянув на оленя, с восхищением похвалил Максима: - Вот это бык, так бык!
Потом всмотревшись с удивлением, произнёс:
- Да он же не коричневый как все изюбри, а сивый! Я такого первый раз в своей жизни вижу... Несколько раз, на Байкале, на марянах я видел светлых молодых оленей, но чтобы такого громадного, да с такими рожищами - это впервые!
Макс, волнуясь и сбиваясь, рассказал, как это было...
- Я стою, а он как затрубит! Я спрятался за сосну и стою...
Ружьё приготовил... Потом вижу, он идёт. Голову высоко держит и рогами ветки с дороги отбрасывает...
Я как его всего увидел, так сразу прицелился, повёл его немного и на спуск нажал...
Но почему - то оба ствола выстрелили и отдача была сильная - по пальцу прицельной скобой ударило, но я и боли не почувствовал, только удивился!
Вот он был здесь, большой, страшный и красивый и вдруг никого не вижу, только рог из папоротника торчит!
- Ну молодец! - ещё раз порадовался Василий Васильевич.
- Такое везение, такой фарт редко кому приходит!
Егерь тоже внимательно слушал, но судя по его равнодушному виду был недоволен, что стрелял Максим, а не он сам.
Достав ножи, под руководством опытного Василия Васильевича, охотники стали разделывать оленя.
...Незаметно наступили сумерки и поднялся прохладный ветерок, зашумевший в кронах деревьев.
Максим, впервые за это время огляделся и не узнал округи - ещё совсем недавно, природа радовалась и ликовала, созвучно хорошей погоде, а сейчас тёмное небо стало покрываться мрачными тучами и лес надвинулся на охотников тревожной тайной...
От внезапной радости после удачного выстрела, в душе Максима не осталось и следа - он думал уже, что может быть лучше было бы не стрелять или даже стрельнуть в воздух, чтобы вспугнуть и угнать Сивого...
Для себя, Максим, даже в воспоминаниях стал называть добытого оленя именем собственным - Сивый...
"Вот жил - жил Сивый в этой тайге, - размышлял удачливый стрелок - рос, набирался сил, стал вожаком большого стада, а тут пришли люди, обманом подманили его и убили...
И всё, красивая сильная жизнь закончилась и одним красивым и большим оленем стало в природе меньше..."
Василий Васильевич, словно почувствовал это разочарование, понимая смущение начинающего охотника, постарался его успокоить.
- Ты Максимка не переживай, что добыл такую красоту. Ведь мы все умрём, и наши дети умрут, и внуки...
Но главное, чтобы каждый из нас знал и понимал своё предназначение. Природа живёт по своим законам, которые некоторым людям кажутся грубыми и злыми. Однако, благодаря им - этим законам выживания, всё в природе вырастает в свою меру и со своим предназначением!
Василий Васильевич, сделал паузу и словно споткнувшись замолк на время, думая о чём-то своём...
- А этот зверь умер мгновенно и в расцвете сил и потому, такой смерти можно позавидовать...
А на его место, уже на следующую осень, придёт новый, молодой бык и продолжит существование оленьего стада в этой таёжке!
Старый охотник ещё помолчал, а потом со вздохом завершил сказанное: - Дай бог каждому из нас так умереть...
Однако, невесёлые мысли при воспоминании об олене Сивом, ещё долго преследовали Максима, но со временем, они потеряли переживательную остроту и на их место пришла гордость за то, что он добыл такой замечательный трофей, за которым охотники-профессионалы иногда гоняются всю жизнь...
...Уже спускаясь, в темноте по опасной и узкой таёжной тропинке к заливу, где осталась лодка, с мешком мяса привязанным к самодельной "поняге" сделанной из берёзовой рагульки опытным деревенским лесовиком Василием Васильевичем, молодой охотник взбодрился. Вытирая пот, выступивший обильными каплями на лице, Максим мысленно утешал себя, вспоминая афоризмы из "Бхагават - гиты":
"Никто не убивает и не бывает убит без произволения Единого, того, кто правит миром живых и мёртвых".
Однако, повторяя про себя это древнее изречение, он, совсем не испытывая облегчения от осознания древней великой истины...
Водохранилище, переплыли уже ночью и причалив в заливчике, рядом с домиком Егеря, перенесли мясо в сени и накрыли его брезентом...
Потом зажгли в домике свет и включив электроплитку, стали жарить на большой сковородке печень и куски филе, вырезанного из оленьей грудинки - аромат свежеприготовленного, с лучком и чесночком сочного и вкусного мяса, распространился по дому.
И уставшие, проголодавшиеся охотники, сглатывая слюну то и дело подходили к плитке и втягивали запах ноздрями.
"Мы сейчас, немного напоминаем наших диких предков, ожидающих раздачи еды, после охоты на мамонта - подумал Максим и невольно улыбнулся. Он глянул на похудевшее, озабоченное лицо Егеря - от переживаний этого вечера и тяжёлой работы по переноске мяса, лицо Максима тоже осунулось и в уголках глаз проявились мелкие морщинки...
А Василий Васильевич, чтобы заполнить возникшую паузу, стал вспоминать давно прошедшие времена, когда Ангара ещё была нормальной рекой, - быстрой, чистой и рыбной.
- Меня ведь и в армию не взяли во время войны, из-за этой реки.
Тогда создали у нас в Большой Речке бригаду профессиональных рыбаков и мы рыбу ловили во все времена года. Это было нашей работой и попробуй не выловить сколько положено по плану.
А план был по многу тонн и потому, река стала нашим местом жизни и работы, вот тогда я и ноги застудил, отчего сейчас и маюсь.
Бывало, стояли в ледяной воде по целым дням, а зимой на льду сверлили дырки и опускали сети в воду, а потом следили чтобы "лунки" не перемерзали...
Василий Васильевич, сидя на одной из кроватей, откинулся к стенке и тогда стало видно, как постарело его лицо от перенапряжения и усталости, под глазами образовались тёмные круги, но он добродушно улыбался, искренне радуясь общей охотничьей удаче и этому позднему ужину!
- Тогда ведь резиновых сапог не было, а были поршни, сшитые из обработанной по специальной технологии лосиной кожи.
Они были выше колен и потому, если были хорошо пропитаны нерпичьим жиром, то и воду не пропускали. Мы в них заходили в реку выше колен и стояли там часами. А вода то была в Ангаре быстрая и ледяная, даже летом. Иногда ноги так закоченеют, что из воды с трудом выходишь.
Вот с той поры и стали ноги побаливать, а сейчас уже и ходить то трудно!
Он широко улыбнулся: - Разве что вот так на близкую гривку, на охоту сбегать сил хватает, особливо если с хорошими ребятами, да с добычей возвращаешься!
Когда наконец сели за стол, Егерь из своих запасников достал бутылку водки и разлил по гранённым стаканам.
- Ну, выпьем за первого добытого быка!
Это настоящее событие в охотничьей жизни - улыбаясь произнёс короткий тост старый охотник и поморщившись, выпил содержимое стакана в несколько маленьких глотков.
Максим опрокинул стакан одним махом и потом, закусывать горячей и вкусной олениной, глотал первые куски жаркого почти не жуя, и его сотоварищи не отставали - ели с удовольствием и хвалили вкус мяса!
Через несколько минут, выпитая водка размягчила натруженные мышцы тела, Макс внутренне расслабился и пожалуй, впервые за весь вечер искренне порадовался удаче и даже загордился, что с первого раза добыл такой замечательно крупный трофей, с прекрасными рогами, которые Василий Васильевич, советовал повесить дома на стену...
После второй рюмки водки, начались весёлые охотничьи разговоры, когда ни рассказчик, ни слушатели времени не замечают - настолько бывают увлечены воспоминаниями и новыми, пробуждёнными воспоминаниями впечатлениями!
...Свет, ещё долгое время горел в маленькой избушке и охотники, допив водку и наевшись свеженины до отвала, неспешно пили чай и слушали рассказы Василия Васильевича, который вновь почувствовал себя молодым и увлечённо вспоминал множество случаев, произошедших с ним на изюбриной охоте!
- Однажды, я вот так же трубил на той стороне и задержался на гривке. Тогда, после войны, зверя в окрестных тайгах много было и во время гона можно было услышать по пять - шесть быков с одного места.
В те времена мы охотой спасались от голода, да и родственникам в городе помогали...
- Ночи по осени не такие холодные, как по весне, вот я и решил заночевать, у ручейка. Развёл костерок, вскипятил чаю и пока пил чай да укладывался спать слышал, как пара быков пришли с разных сторон к моему костру и трубили каждый раз, как в костре стрельнет горящая ветка!
Я забеспокоился, отошёл от огня чуть в темноту и когда костёр потрескивал, мне тоже показалось, что это бык - олень крадётся в темноте. А тьма стояла вокруг чернильная - не видно было вытянутой руки и потому, при звуке яростного рёва быков, от их дикой страсти как-то страшновато становилось!
А быки-то "пели" в тот вечер совсем рядом!
Как один завоет-зарычит, так душа от страха в пятки уходит - столько страсти и ярости в этой первобытной песне. Второй ему отзывается так же страшно...
А тут ещё глухая тайга и кромешная ночная темень! Ведь в человеке этот животный страх ночи и темноты по сию пору сохранился.
Даже сейчас, когда и ружья есть и сильные фонарики, которыми можно зверя в темноте высветить и стрелить, всё равно откуда-то из изнутри страх захватывает человека и поделать с этим ничего не можешь!
Василий Васильевич надолго замолчал, вспоминая ту приметную охоту...
- Ту ночку, я на всю жизнь запомнил! Тогда, после полуночи быки вокруг словно взбесились и я слышал, как они схватывались между собой, стуча рогами и ломая ветки деревьев и кустарников!
Я, конечно, почти всю ночь не спал, а уже на рассвете вылез на гривку и спрятавшись за выворотень начал тоже трубить, быка подманивать.
В этот момент, когда ещё не совсем рассветало я вдруг увидел, что метрах в двадцати от меня, за упавшей валежиной что - то большое и тёмное двигается и почти неслышно "плывёт" мимо.
Я ружьё вскинул, а потом вдруг понял, что это не изюбрь, и меня словно током ударило - я понял я, что это большой медведище подкрался ко мне, на мою трубу, надеясь изюбря словить, пока тот в такой горячке!
У меня руки - ноги затряслись и я стрелять не решился, а медведь, наверное, хватил мой запах и тихонько ушёл, словно растворился в рассветных сумерках!
Я ещё долго там стоял весь сжавшись и готовился к нападению, а потом, когда развиднело, решил к биваку возвращаться.
Только я прошёл метров двести в ту сторону, тут на моё счастье молодой бычок из кустов как прыгнет, и по склону давай скакать, убегать от меня наискосок, в сторону вершинки крутого распадка.
Потом, он на мгновение остановился посмотреть, что вокруг делается, а я в этот момент его выцелил и стрелил - он сразу и упал...
У меня от радости сердце заколотилось - я к нему бегом полетел через кусты и по высокой траве!
Подбежал, а он лежит неподвижно! Да справный такой бычишко оказался, килограммов на двести!
Я его обработал и давай мясо носить к берегу - там у меня гребная лодка была, в камышах спрятана - тогда ведь моторов ещё не было и все гребями ходили и вниз по реке, и против течения...
Помню, как жена обрадовалась, что я мяса для семьи добыл на целый месяц. Помню, до Рождества этого бычка хватило...
Василий Васильевич устало зевнул и закончил рассказ:
- Ну, а рыбы-то у меня в доме тогда не переводилось - даже икра харьюзовая банками всю зиму до весны в подполе стояла...
Он снова зевнул потёр усталые веки шершавыми ладонями:
- Зарплата тогда, после войны совсем маленькая была, но жили мы хорошо, нечего сказать!
Бывало, если праздник в доме каком-то - полдеревни пили и ели несколько дней. Еды на всех хватало, да и самогона было достаточно. Водка это только в городах была...
Вскоре охотники легли спать и Макс, по привычке, пошёл ночевать в сени...
Уже засыпая, он вновь и вновь, видел в воображении громадного быка - изюбря медленно идущего по тайге и разбрасывающего ветки кустарников своими большими, толстыми рогами.