Аннотация: Таёжные походы, как всегда не обходятся без приключений, иногда опасных для жизни. Это позволяет успешно справляться и с опасностями городской жизни!
Перепечатываю здесь давно написанную повесть с небольшими исправлениями и добавлениями.
...Я ждал этого похода несколько лет...
Наконец, накопив денег прилетел в Питер, а оттуда в Иркутск...
Сегодня, я живу в Англии, в Лондоне, где моя очередная семья и куда я приехал просто посмотреть на своих детей, семь лет назад.
Приехал, да так и остался, решив, что нет смысла расставаться - надо было воспитывать своих детей.
С той поры, много воды утекло, много пережито и от прошлого, в памяти осталась тоска по воле, по свободе, в которой ты живёшь только бывая в тайге и в одиночестве!
И вот я снова в родном городе, к которому привыкаешь за несколько часов, отсутствуя много лет - кругом всё знакомо, конечно, произошли перемены, хотя и не такие заметные, на общем фоне старого и знакомого...
От множества воспоминаний становится немного грустно, но время не остановить и потому я стараюсь держаться бодро - мы с братом собираемся в тайгу, под Байкал, в зимовье, в котором уже были однажды, два с лишним года назад.
Сейчас самое время для поездки - конец сентября и золотая листва берёз ещё одевает прибрежные ангарские березняки, а днём температура поднимается до двадцати градусов тепла, при ярком солнце
Последние дни я ходил и ездил по делам, но чем дальше, тем больше сомневался в целесообразности "дел", которыми я занимался здесь.
"Поезд" моей вовлеченности в здешнюю жизнь давно ушёл и вялые попытки догнать его, натыкаются на сомнения в оправданности моего упорства.
Рассказы мои, на местном радио читать отказались, по отсутствию финансовых возможностей, а попытки устроить свои пьесы в здешние театры, остановились на сорвавшемся свидании с литературным агентом, областного театра.
Она вовремя не пришла на назначенную встречу, и я, истолковал это как отсутствие интереса к моей персоне и моим писаниям...
Я, конечно, знаю, эту русскую поговорку: "Под лежачий камень - вода не течёт", но каждый раз я останавливаю себя от напрасной траты жизненной энергии, утверждением: "Если надо, то меня найдут и агенты, и издатели, и Судьба..."
Кроме того, я уже несколько раз давал себе зарок не связываться с русскими издателями, которые, в подавляющем большинстве своём необязательны, эгоистичны, а иногда и беспечно лживы.
Примеров множество, - это и телевизионные редакторы, которые из глупой, наивной ревности, прячут сценарии под сукно, а потом по ним снимают фильмы, уже под собственным именем; это и редакторы российских издательств, которые берут деньги вперёд, а потом в течении нескольких лет изворотливо врут детали и подробности несуществующих неизданных книг; а окончательно завравшись и вовсе пропадают, так и не возвратив немалые деньги; это и просто обыватели - образованцы, бывшие и новые приятели, которые слушают вас сквозь зубы, исподтишка завидуют и обещая помочь, забываю о своём обещании, погружаясь в бессмысленную суету зарабатывания денег и осуществление планов по самореализации идеи быстрого обогащения и завоевания славы.
По-моему, Россия постепенно превращается в казино, в котором самые светлые личности - это неудачники, но стоит осуществиться их мечте, как они тут же становятся самодовольными жлобами.
Даже умирающие артисты-чтецы, норовят взять деньги вперёд, мотивируя необходимостью покупать дорогие лекарства.
И вся эта орава погрязших в примитивном мещанстве людей, называет себя интеллигенцией и бия в грудь, клевещут на времена недавние, когда свободе их эгоизма, ставили препоны законы государства, которое они ненавидят и винят за всё, что не удалось им лично!
Но ведь эти же, или похожие на них, "личности", стояли тогда у руля государственной пропаганды, или в большинстве своём прислуживали этой пропаганде, совершая мерзости, сегодня ими забытые.
Я понимаю, что таковыми были и остались, сравнительно немногие из общей массы народа, однако оправдывать их у меня нет никакого желания...
...Такие мысли бродили в голове, на обратном пути из библиотеки охотоведческого факультета, где по диагонали читал работы биологов о волках и медведях.
Остановившимся взглядом, всматриваюсь в подробности осеннего ландшафта за окнами автобуса и лениво возмущался, что из такой красоты, люди, живущие здесь, сотворили настоящий замусоренный, задымленный и заброшенный Богом ад!
...Всё это время я ждал, когда же освободится от нескончаемой занятости мой брат, чтобы вместе уехать в лес - один, я уже не рисковал выйти даже за пределы городской черты. Начисто утеряв навыки одинокой таёжной жизни, я вынужден был искать поддержк,у своим планам путешествий по тайге у близких, прежде всего у младшего брата, который за время моего отсутствия в этом городе, стал настоящим охотником-профессионалом.
Он уже добыл на берлогах и с подхода, несколько медведей, а оленей и лосей стрелял по несколько каждую зиму.
К тому же, он был нужен мне и как проводник, и как напарник, с которым можно без опаски пуститься в самые рискованные путешествия.
И вот наконец-то, рано утром выехали на старенькой, полу разбитой "Ниве" в сторону Байкала.
..
Не спеша проехали растянувшиеся на несколько километров пригороды и дачные посёлки, а когда закончился асфальт, началась настоящая тайга, раскинувшаяся, по краям пыльного шоссе, на многие километры.
Я тихо сидел на переднем сиденье и глядя по сторонам, вспоминал давние походы в эти края: суровой, снежной зимой; золотой, тихой тёплой осенью; цветистой, ароматной весной...
...Однажды, много лет назад, где-то в этих местах, возвращаясь из таёжного зимовья, мы с братом припозднились и уже ночью, в ветреную морозную погоду, бредя по снежным сугробам вышли на гребень таёжного хребта над шоссе.
Сквозь завывания ледяного ветра и морозную тьму, увидели внизу одинокие огоньки полузаброшенной деревни, которая, словно в насмешку над этим застывшим запустением, называлась Добролёт.
Тогда, мы постучались в дом нашего приятеля - местного лесника, и ночевали у него на полу, в натопленной деревенской горнице, которая одновременно была спальней для холостого лесника, и его старушки - матери...
...Другое воспоминание, уже совсем из древних времён, связано с преодолением вброд речки Ушаковки, текущей под тем же безымянным хребтом за Добролётом.
Мы приехали сюда с братом, на его мотоцикле и вода в реке была просто ледяной - все-таки май месяц.
Мои ревматические суставы отзывались нестерпимой болью на любые длительные охлаждения и помню, как не сдерживаясь матерился, чтобы как - то успокоить, уменьшить боль, ощутимо "кусающую" моё сердце, реагирующего на эту пытку, опасным замиранием ритма.
Даже мой братец - спортсмен и атлет - "ревел белугой", то дико хохоча, то постанывая и крутясь на одном месте, зажимая закоченевшую промежность...
... Сегодня, деревня выглядела намного оживлённей и там, где раньше, с сатанинским визгом раскачивались под ветром металлические электрические фонари на деревянных столбах, сегодня стояли дачные домики и шевелились бульдозеры, закладывающие фундаменты для новых построек...
Поднявшись по грунтовому шоссе на водораздельный хребет, мы остановились под мелко сеявшим дождичком и не выходя из машины, выпили по рюмочке в честь бурятского, таёжного бога Бурхана и "полетели" под уклон, вдоль таёжной речки Голоустной, уже до самого Байкала.
Название реки происходило от степной луговины, на месте впадения речки в озеро - потому и Голое устье...
Вскоре, то тут, то там, на придорожных крутых склонах, замелькали открытые поляны - маряны и каменные тёмные скалки, разбросанные по гребням.
День был серым, облачным, без солнца - мы не могли оценить разнообразия цветовой гаммы вокруг, и только чувствовали тревожное восхищение, от вида бесконечных таёжных массивов, растянувшихся кругом насколько хватало глаз...
Переехав деревянный мост над не глубокой, но быстрой Голоустной, через время, свернули по отвороту налево и на подъёме на невысокую горочку, мотор зачихал, а потом и вовсе заглох...
Толя почесал в затылке и чертыхнувшись, объяснил мне, что на днях в ожидании этой поездки, показывал машину знакомому механику.
А я в ответ, подумал про себя, что этот механик делает свои дела и ему наплевать на трудности его клиентов.
Но я вежливо промолчал, щадя его самолюбие.
Незаметно начался дождик и брат, прикрывшись куском полиэтилена, влез в мотор: что-то открутил, что-то продул, потом поставил всё на место и попытался заводить - машина не ответила на заботу о ней...
Я решил немного погулять по округе, спустился в неглубокий овраг за дорогой, осмотрел дупла у придорожных крупных лиственниц, но янтарных натёков лиственничного сока - камеди, нигде не было. Вернувшись к машине, сказал об этом Толе и он объяснил:
- Мы здесь, лет десять назад, стояли в тайге недельку и очистили все деревья...
- Тогда мы неплохо на этом заработали...
Вскоре, издалека, донёсся гул мотора тяжелого грузовика и из тайги нам навстречу выехал лесовоз!
Водитель громадного "Краза" с прицепом, загруженным длинными брёвнами - хлыстами, остановился напротив нашей машинки, открыл дверцу и сидя высоко, сквозь гул мотора, выслушал объяснения Толи.
Поняв, что проблема для нас неразрешима, он заглушил мотор, вылез и долго стоял рядом с Толей под дождичком осматривая внутренности мотора.
Наконец, достав свою отвёртку, он что-то открутил в механизме и посоветовал Толе чистить карбюратор.
Оставив Толе отвертку, он сказал, что можем отдать её водителю следующего грузовика, а сам влез в кабину, на зависть нам быстро завёл мотор и поехал дальше.
А я подумал: "Остались ещё и такие добрые и отзывчивые русские люди и наверное, их всё - таки большинство вокруг..."
Брат, получив нужный инструмент, начал разбирать карбюратор, и так как он был давний, опытный водитель, то углубился в это дело со страстью, может быть вынужденной. Я ничем не мог ему помочь и пошёл прогуляться по дорожке, уходящей влево по поднимающемуся распадку.
По пути, я вспугнул несколько рябчиков, забрёл невесть куда и с непривычки потеряв направление - солнца по прежнему не было - засуетившись, почти побежал, как мне казалось, в сторону нашей дороги.
К счастью, так и было и я, с облегчением вздыхая возвратился к нашей "Ниве".
Тёмные тучи к тому времени основательно укрыли небо и хотя дождь кончился, воздух оставался влажным и казалось, что он может пойти вновь.
Золотая тайга вокруг притихла, поблекла, сосредоточилась и словно в дрёме, легко вздыхала порывами лёгкого ветра, "кипевшего" жёлтой листвой берёз...
Толя в последний раз, проверил, всё ли поставлено на место и всё ли закручено как надо, сел за руль, вздохнул и завёл мотор!
Движок заработал нормально, и мы с радостными восклицаниями усевшись поудобнее, покатили дальше...
Решили встретить нужный лесовоз на порубочной деляне и вскоре увидели развороченную, гусеницами трелёвщика поляну, и проехав по колдобинам чуть в гору и вперёд выехали к большому костру, на котором лесорубы сжигали сучья срубленных деревьев.
Рядом стоял вагончик на колёсах, там топилась печка и мужики, работающие здесь, обедали.
Навстречу нам из вагончика вышел какой-то мужичок в резиновых сапогах и ватной телогрейке. Выяснилось, что Толя был с ним знаком - они весело заговорили, а потом мужичок пригласил нас в вагончик и предложил чаю - ритуал, который в тайге соблюдает всякий уважающий себя лесовик...
Я сидел, пил крепкий чай с карамельками и слушал, как Толя и мужичок обменивались таёжными новостями.
Здоровенный лесоруб, в ответ на мой вопрос ревут ли изюбри, ответил, что по пади, на зорях, ходит крупный бык - рогач и ревёт во всю мочь, хотя на глаза людям не показывается...
Толя, между тем, пожаловался знакомому мужику, что кто - то в округе Средней Илги ставит петли на лося и оленя и потому, зверя в тамошней тайге стало мало.
Мужичок, о чём-то дипломатично умалчивая, подтвердил подозрения и сослался на студентов - охотоведов, которые "баловали" там, изредка приезжая на практику и пытаясь подзаработать на мясе, которого они конечно и не имели в конце концов, и даже не видели.
А олени попадая в петли, бывали съедены медведями и волками или просто "прокисали" - как выразился он...
Наконец церемониал чаепития был завершён, мы поднялись, поблагодарили за гостеприимство, сели в машину и поехали дальше, не забыв оставить отвёртку для водителя "Краза".
Начался небольшой снежок и на дороге образовалась белая, тонкая пелена, которая, тут же, у нас на глазах таяла.
Проезжая через густой ельник, вспугнули с дороги крупного глухаря с толстой длинной шеей и красными бровями на угловатой голове с зелено-беловатым клювом.
Он бежал по дороге, впереди нас, метрах в пятнадцати, смешно переваливаясь и опасливо косясь на урчащую, светлую машину.
Наконец, не выдержав взлетел и мелькнув между соснами исчез в чаще.
Вывернув на нужную дорогу, объезжая глубокие лужи и подпрыгивая на булыжниках, торчащих кое - где из-под набитой колёсами колеи, весело обмениваясь впечатлениями от услышанного в избушке.
Скоро приехали на место.
Перед тем как остановить машину, по крутому склону на первой скорости, "влезли" на верх круглой горы. Дорога здесь и заканчивалась, как нередко бывает с лесовозными подъездами, пробитыми, до определённого места...
Вышли из машины, разминая ноги прошли чуть вперёд к широкому прогалу в сосняке и увидели внизу, раскинувшуюся до горизонта всхолмлённую, густую тайгу, обрамлённую горными кряжами.
Было прохладно и пока переодевались, и заполняли рюкзаки, я подрагивая всем телом посмеивался, жалуясь на отвычку от таёжной рутины: холода, усталости, одиночества.
Толя молчал и деловито паковал снаряжение в рамочные рюкзаки.
То ли не замечая моей воркотни, то ли давая мне понять, что в таёжный "хомут" надо впрягаться с первого дня, он загрузил больше половины тяжёлых вещей в мой рюкзак.
Но я, видя это, помалкивал, рассудив, что трудно в начале, легче потом, и что мне надо привыкать и восстановить утраченные кондиции, как можно быстрее. Только потом, я понял - зная, что продукты и вещи - это всё для моего одиночного будущего жилья, братец справедливо рассудил - тот, кто всё это будет пользовать, тот и должен нести...
Хихикая, я вспомнил анекдот, в котором кавказский человек с акцентом, простодушно объяснял: - Кто дэвушку ужинает, тот её и танцует!..
Наконец мы загрузились и оставив машину дожидаться Толиного возвращения, отправились в путь...
Первые километры, я шёл достаточно бодро, только потел и отдувался.
Через пять километров, стал заметно отставать и шёл стиснув зубы, изредка останавливаясь с облегчением, когда Толя показывал мне что-нибудь интересное: большую яму во влажной земле, выкопанную совсем недавно медведе; шёпотом сообщал мне, что он видел совсем свежие следы барсука.
На стрелке речки, Толя показал мне и рассказал подробности прошлогодней охоты, когда он с сыном, вот так же заходя в зимовье, услышал вначале, как изюбрь заревел в ответ на их "рёв", справа, в сивере, а потом и показался сам в кустах багульника, незаметно проскользнув через тропу, ...
- Я стоял здесь, и слушал, и вдруг, вот там - Толя показал рукой на заросший сосняком косогор за ручьевым болотом, - увидел, как бык мелькнул коричневым и остановился прислушиваясь. Я вскинул ружьё и не раздумывая выстрелил...
- И он упал, а мне показалось, что он убежал! Я ругая себя за поспешность, на всякий случай пошёл проверить это место и подходя увидел, как из травы торчат белые концы отростков на рогах...
Толя довольно заулыбался, вспоминая приятный момент: - Он маток угнал вперёд, а сам остался, чтобы ещё раз проверить, не идёт ли за ним другой бык. Тут я его и остановил!
Он помотал головой и закончил: - Бык был гладкий, справный, а жиру в нём было на палец. Ещё не успел выбегаться за время гона...
Я слушал, отдувался, вытирал пот со лба и пользовался каждой минутой отдыха, чтобы восстановить силы...
Свернув налево, вдоль основного русла Средней Илги, мы по каменному плитняку ручьевого дна, иногда пересекая мелкие рукавчики реки, двинулись вверх по узкой пади, ограниченной с двух сторон крутыми, заросшими склонами.
Там, где дорога и речка сворачивали ещё раз налево, мы свернули направо, перейдя узкое болотце и основное течение речки, поднялись по крутому склону на пологую седловину, отделяющую один приток от другого.
На крутом подъёме я пыхтел, сопел, ноги меня еле слушались и потому, то и дело останавливался для отдыха, опираясь на посох осматривал долину под нами и задыхаясь, вытирал пот с бровей!
Тут, на половине подъёма, был старый, большой солонец, с широкой тропой к нему, набитой острыми оленьими копытами, сбившими траву до желтоватого щебня.
Прямо над солонцом, был устроен скрадок под выворотнем толстого дерева, накрытый сверху, неряшливо уложенными узкими дощечками. Братец, успел заглянуть в скрадок и солонец осмотрел, а я, воспользовавшись временным отдыхом, стоял и слушал его объяснения, что этому солонцу много лет, и тут добыто наверное не меньше сотни изюбрей и сохатых!
Потом, когда Толя осматривал солонец, яподнялся на гребень седловины и сбросив рюкзак повалился на влажную землю, тяжело вздыхая и двигая затекшими плечами...
День между тем распогодилось и солнце, появившееся между белыми облачками, осветило замечательную картину: лес стоял тихий, золотой от берёзово - лиственничной, прихваченной утренними заморозками листвы и вкраплений ярко-зелёной, сосново-кедровой хвои, пробивающейся сквозь золотой фон то тут-то там.
Над этим ярким разноцветьем, необъятным куполом вздымалось синее, глубокое небо, со стадами белых облачков, разбросанных по всему полукружью сферы космоса - если бы не усталость, я бы, наверное, запел!
От болотца, веяло запашистой прохладой и сверху, были хорошо видны небольшие, блестевшие небесной синевой озеринки в русле речки...
Толя прокомментировал: - Звери с солонца, сразу спускаются к воде и пьют - им и далеко ходить не надо!
- Правда солонец "тёмный" - ночью зверя практически не видно, потому что вниз смотришь. Обычно делают "сидьбу" снизу, чтобы вид был на небо, но тут видимо иначе никак не спрятаться, да и зверь снизу к солонцу подходит!
Дальше, с гребня холма, наш путь шёл вниз, по крутому, забитому валежником распадку и тут началось самое тяжёлое - я постоянно поскальзываясь и тяжело падал.
На отдельных участках, покрытых скользкой полусухой травой, я буквально буксовал и не управившись с неловким рюкзаком, валился на землю, часто навзничь, с ёканьем внутренностей и сдавленными ругательствами на свою неловкость и слабость нетренированного тела отвыкшего от тяжёлых нагрузок
К этому времени Толя ушёл куда-то вперёд, посмотреть солонец, который он посолил два года назад, у речки, под горой, а я остался один - на один со своими трудностями.
Резиновые сапоги, в которые я был обут, скользили словно лыжи и уже после, в зимовье осмотрев сапоги я понял, что ребристая подошвы сапог стёрлись и не держали на уклоне.
Способствовала скольжению и подсохшая трава и со стороны, наверное, напоминал лыжника, скользившего по искусственному покрытию, только вместо лыж у меня были сапоги!
Тут же вспомнил, как однажды, зимой, обул неподшитые, кожаные ичиги и они так скользили по снегу, что на одном из склонов я упал и сломал приклад нового ружья. Сегодня со мной тоже было ружьё и падая, я старался его оберегать...
Перед последним подъёмом, уже окончательно обессилев, посидел на упавшей лесине разглядывая темнеющие таёжные горизонты, и только после передышки, тронулся вперёд.
Подъём был делом мучительным - на каждых десяти метрах я падал и скатившись ниже, поднимался с опаской, и через следующие несколько метров, вновь поскальзывался и беспомощно балансируя, заваливался назад или в стороны.
Между тем, солнце село за горизонт, и вокруг всё сразу потемнело, стало мрачным и неприветливым.
Ко всему, я потерял тропинку и мучительно вспоминал то место, где мне необходимо было свернуть с гребня чуть по диагонали, чтобы выйти к зимовью, стоящему на небольшой ровной площадке, - "полке" посреди крутого склона.
Пот заливал мне лицо и совсем обессилев, я скинув рюкзак, оставил его под упавшей поперёк пути кедринкой и медленно, ругаясь сквозь зубы, побрёл в предполагаемом направлении к домику.
Я понимал, что заблудился в ста метрах от зимовья, но ничего не мог поделать!
Не кричать же в самом деле, демонстрируя свою слабость и сдаваясь перед непереносимыми нагрузками.
И вдруг, когда в очередной раз я на минутку остановился, то услышал, где-то выше по склону, стук топора - Толя рубил около зимовья дрова для печки.
Я воспрял духом и вскоре, вышел на пологую часть склона, которая через сорок шагов и вывела меня к зимовью.
Заметив меня, Толя не удивился и улыбаясь, видя мой несчастный вид, коротко рассказал, что уже побывал на солонце, и напрямую поднявшись в гору пришёл сюда.
Уныло извиняясь, я сообщил ему, что оставил рюкзак в ста шагах внизу, и что уже не мог поднять его сюда.
Брат, не говоря ни слова, быстро спустился по склону и почти бегом, поднял рюкзак к домику - сил в нем, по-прежнему осталось много...
Он был в отличной форме, а я, напротив, в худшем своём состоянии, хотя и не очень горевал по этому поводу, потому что и до похода понимал - сидение в городе и лежание на постели, бывшей для меня в Лондоне моим письменным столом, не прибавляло мне здоровья и выносливости...
Между тем, на тайгу спустились сумерки и на тёмно-синем небосводе, появились первые звёзды!
Я не видел таких чистых, крупных, многочисленных звёзд несколько лет, и при виде их, забыл все сегодняшние невзгоды и возрадовался...
"Жизнь всё -прекрасна!" - думал я, усаживаясь поудобней у костра, чувствуя аромат каши с тушенкой, которую расторопный братец варил на костре, то и дело подбрасывая в него сухие сосновые веточки.
Он двигался быстро и уверенно, зная наперёд, весь процесс устройства в зимовье, в первый день пребывания в лесу.
К вечеру похолодало.
Измотанный трудной для меня дорогой, я одел сверху тёплую куртку и пока Толя хлопотал по хозяйству,полулёжа, меланхолично разглядывал переливы огней в костре и фиолетовые отблески на углях с краю кострища.
Перед ужином, мы выпили по рюмочке, а после вкусной каши, долго пили сладкий чай и разговаривали.
Толя вспомнил, смерть нашего старшего друга Александра Владимировича, две осени назад, в такую же яркую и солнечную погоду, как всегда, бывает перед первым снегопадом.
Толя прихлёбывая чай и вглядываясь в огонь костра, рассказывал историю с длинными паузами:
- Он умер внезапно...
Упал и умер!
Но я думаю, что в тот длинный осенний день он был счастлив и умер, как и жил, добрым оптимистом...
Брат тяжело вздохнул, помолчал вспоминая и продолжил:
- Это случилось, когда мы с сыном выносили мясо оленя, добытого очень легко и быстро...
Толя вновь прервался и замолчал, сосредоточенно глядя на огонь.
Он запомнил этот день в мельчайших подробностях, на всю оставшуюся жизнь:
- Когда выносили мясо к машине, он отстал, хотя рюкзак у него был самым легким...
Возвращаясь от машины за очередной ношей - продолжил брат, то нашли его уже мёртвым, лежащим на боку на той дорожке, по которой мы с тобой, сегодня пришли сюда.
Он упал и умер от инфаркта, который к нему подбирался уже несколько лет...
Я пробовал его оживить, но прошло уже около десяти - пятнадцати минут, как сердце остановилось и его не удалось "вернуть"!
Толя вздохнул, поправил костёр и отхлебнув чай продолжил:
- Я уверен, что Александр Владимирович умер счастливым, потому что это было в тайге, и потому что перед этим, мы добыли оленя!
Он всю жизнь занимался охотой и это было его любимое занятие- увлечение, которому он посвятил свою жизнь...
Брат не рассказывал о своих тогдашних переживаниях, но они с сыном, тогда натерпелись грустных, а в чём-то и неповторимых переживаний.
Ведь они выехали из тайги вечером, оставив тело Александра Владимировича рядом с той тропинкой, на которой он упал и умер, и только накрыли его плотным брезентом.
А назавтра, после посещения районного отдела милиции и объяснения обстоятельств смерти, возвратились в тайгу, на то место, где лежал умерший.
Милиция не захотела или не смогла осматривать тело и вывозить его из тайги и попросили Толю и его сына Рому, сделать это самим.
И вот они приехали, потом пришли на место и увидели, что их друг и наставник, лежал запорошённый ночным снегом под брезентом, которым они накрыли его перед расставание.
От человека, вчера ещё живого и разговорчивого, остался в дремучем лесу неприметный холмик покрытый ночным снегом!
К этому времени, труп уже окоченел и пришлось привязывать его к толстому шесту и нести к машине по густому лесу, по бездорожью!
- А ведь ещё только вчера, Александр Владимирович был с нами, живой и весёлый, и разговаривал, хваля меня за удачный выстрел и добытого оленя-рогача!
Толя ещё помолчал и закончил рассказ:
- Нести в гору, спотыкаясь на поворотах, едва различимой тропинки, было невыносимо тяжело. А потом ещё надо было везти его в морг, постоянно оглядываясь на его неподвижное, окоченевшее тело прикрытое брезентом!
Толя рассказывал, что после того трагического случая, несколько ночей не мог спать - перед его глазами всплывало мёртвое, холодное и застывшее лицо друга и учителя!
А я, вспомнил и промолчал о подобной истории, рассказанной моей знакомой, у которой я какое-то время жил на даче, в глухом лесном углу Тосненского района, что под Ленинградом...
Она рассказала, что муж, с которым они счастливо прожили около тридцати лет, умер тоже от сердечного приступа, по дороге на дачу, на разбитом непогодами и грузовиками просёлке.
Она не знала, что ей делать, рыдала и ломала руки над телом, только что шагавшего и что-то рассказывавшего ей любимого человека!
Потом, собравшись с силами, привязав воющую от горя и страха домашнюю собаку. Найду к ноге мужа и пошла в деревню за транспортом, чтобы вывезти его тело в город!
Однако, когда она рассказала сквозь слёзы всю историю смерти мужа колхозному трактористу, тот отказался ехать за телом, потому что боялся мертвецов!
В двух этих смертях, как мне показалось, было много общего, как, впрочем, во всех человеческих судьбах - ведь все мы смертны и потому, умрём в назначенный судьбой день и час!
... Мы, ещё долго сидели у костра и молчали, думая каждый о своём, а потом пошли в нагревшееся от печки зимовье и заснули, утомлённые длинным днём...
Февраль 2006 года. Лондон. Владимир Кабаков
Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно- историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnalґ