...Не добегая до застывшего в неподвижности человека ста метров, лось перешел с галопа на мерную рысь и по чистому месту приблизился к осиннику, посреди которого, чернела человеческая фигура.
Подойдя к человеку шагов на двадцать, лось остановился и дрожа всем телом от страха и возбуждения, тяжело поводя крутыми боками, всё время оглядывался.
Глянув в ту сторону, человек неожиданно увидел волчью стаю во главе с крупным волком - Вожаком, вынырнувших из леса и при виде человека, внезапно остановившихся...
Волки, переминаясь с ноги на ногу, стояли на месте и словно ждали, что дальше будет делать человек.
А человек тоже испугался - у него в домике, на стенке, висела заряженная картечью двустволка, но до домика было метров сто пятьдесят, а волки были всего шагах в восьмидесяти.
Человек вдруг схватил срубленную осинку и замахав ею вдруг во весь голос закричал неожиданно для самого себя: "А вот я вас разбойников сейчас!"
Осиновый стволик в его руках напоминал увесистую дубинку.
Прядая ушами от страха, лось, нетерпеливо перебирая ногами остался на месте, а волки, услышав долетевший до них сердитый человеческий голос и увидев вертящуюся по кругу дубинку, прянули назад и один за другим исчезли в сосняке.
Лось, блестя крупными навыкате глазами и чуть похрапывая, сделал насколько шагов в сторону виднеющегося за леском человеческого жилья, но к человеку не приблизился и обойдя его по короткой дуге, пошёл шагом, тяжело дыша и оглядываясь на дальний лес.
Человек подождал, пока лось прошел через перелесок, разделяющий просеку и домики и тоже стал возвращаться, оглядываясь и удивляясь, такому неожиданно страшному и драматичному проявлению дикой природы в такой непосредственной близости от человеческого жилья.
"Обычно человек, не только этого не видит, но и не хочет видеть,- рассуждал он про себя - чтобы самому спокойно спать и жить рядом с природой, чтобы не бояться свободы дикой природы, которая чревата выбором, ошибками, и конечно ответственностью. А за ошибки в природе всегда приходится платить смертью..."
Сам, выйдя на границу человеческого поселения, не переступая её, но достаточно близко к ней держась, прошёл до дальнего угла пустынного посёлка, остановился, оглянулся на дальний лес, понюхал воздух и так же не торопясь ушёл в молодой ельник, из которого кое где торчали вершины высоких берёз...
Перейдя полузаросшую лесовозную дорогу, Сам, почувствовал себя в безопасности и пройдя ещё какое-то расстояние по болотистым зарослям, лёг отдыхать.
Он долго ещё, уже лёжа осматривался и нюхал воздух, а потом, устало положил голову на снег и плотно свернувшись в полукруг смежил веки -
здесь, неподалеку от человеческого жилья, он был почти в безопасности...
2010 год. Лондон. Владимир Кабаков
Волки и собачья свадьба. Глава из романа
...Ветреные сумерки спустились на заснеженную, промороженную землю.
После неудачной погони, волки, пройдя еще какое-то время вперёд, остановились на границе леса и покосов, и легли.
Но вожак - Матёрый, голодный и потому раздражительно злой, долго устраивался, как обычно на возвышении, затем лёг и полежав какое - то время поднялся, выйдя на край поляны поднял голову и глядя на появившуюся, мелькающую в тучах полную луну, вдруг завыл басисто и зло, изливая звуками, своё разочарование и тоску, порождённую морозной, многоснежно - длинной, полуголодной зимой...
Волчица, внезапно потревоженная, при первых звуках голоса матёрого вскочила и через мгновение подхватила "песню" на самой пессимистичной ноте, но голосом более высоким и гнусавым.
Молодые волки, возбудившись окружили старших и "запели", словно предупреждая и запугивая одновременно всё и всех вокруг.
"Мы здесь - говорили их объединенные общим настроением голода и безысходности, голоса. - Бойтесь нас и трепещите. Мы не оставим в живых никого, кто не сможет убежать, скрыться, спастись от нас!".
Их свирепыми, безжалостными голосами природа предупреждала всё живое вокруг - волки здесь и бойтесь замешкаться или подумать, что вы сильны и в безопасности. От острых волчьих клыков и сильных челюстей может спасти только скорость ног, сила лёгких, и острое зрение, слух, обоняние, которые все должны держать в полной готовности и тренированности...
...Волки долго ещё изливали свою жалобу небу, но постепенно успокоились и когда лёг Матёрый, обтоптавшись и, прикрыв пушистым хвостом мочку влажного носа, улеглись и остальные волки...
Задолго до рассвета, голодная стая поднялась из лёжки и ведомая волчицей вновь устремилась в поход - поиск.
Пройдя по высокому правому берегу реки Олхи, стая словно ожившая цепочка, плавно изгибаясь повернула вправо на речной извилине, а потом, поднявшись на крутой перешеек, перевалила в другой приток и пошла по поднимающемуся полого гребню, обследуя вершины, приходящих слева распадков. Распадки были завалены глубоким снегом, который совсем не трогал ветер, не могущий пробиться сквозь чащу стволов и кустарников.
Подойдя к небольшой, почти круглой маряне, поднимавшейся от ручья к самому гребню по всей высоте склона, стая, в редеющей темноте разделилась и цепочка распалась.
Молодые волки во главе в Матёрым, свернули вниз и по границе леса, не выходя на маряну, сошли в неширокую, покрытую наледью долинку ручья. Волчица пошла по гребню, тоже по границе между лесом и луговиной.
Вскоре, сверху, в полутьме сумерек, она увидела силуэт крупного оленя с раскидистыми рогами, щиплющему засохшую травку, торчащую из мёрзлого склона.
Ветер, на этом месте, уносил снег с поверхности в окраинные чащи и потому Рогач, старый олень - изюбр, кормился тут почти каждую ночь.
Он совсем уже собрался уходить в непролазные заросли противоположного склона, где его не могли найти, а тем более догнать волки, чей далёкий вой он слышал в начале ночи.
Он жил в этих местах с осени и казалось, что ему здесь ничто не угрожает - после случая с человеческой петлей, он стал осторожнее, держался днём в непролазных чащах, а ночами выходил кормиться на окрестные открытые маряны.
Сегодня, для него, всё кругом было как всегда тихо и спокойно...
Внезапно, олень услышал шорох на гребне склона, поднял голову и увидел серое пятно, мелькающее в кустах. Олень замер, убедился, что это волк и проследив, как серая одиночная тень направляется в его сторону, полный сил и уверенности в себе, начал с ровной рыси по диагонали и вниз, пересекая маряну, направляясь к ручью, за которым на крутом каменистом склоне заваленном валежником и снегом, никакие волки не могли его догнать, или даже просто приблизиться.
Он так был уверен в себе, что вместо того чтобы галопом рвануть в сторону ближайшего многоснежного леса и там искать спасения, мерной рысью стал спускаться в долинку...
Волчица, однако, не скрывалась и не кралась к Рогачу - она перешла на быстрый галоп, держась, всё время немного выше того места, по которому скакал, набравший скорость олень...
Услышав стук копыт Рогача по мёрзлой земле на маряне, Матёрый, уже снизу, из долинки, определив местоположение и направление бега изюбра, помчался низом на перехват, стараясь встретить Рогача ещё на краю большой наледи залитой бесснежным гладким крепким льдом,. И это ему удалось...
Стая чуть приотстала, но поспешала изо всех сил...
А Рогач понял грозящий ему, коварный волчий замысел слишком поздно. Выскочив на лёд, оторвавшись от волчицы почти на сто метров, он вдруг увидел, что слева, вдоль наледи, уже в десяти шагах, скачет крупный гривастый волк и за его спиной мелькают ещё и ещё серые тени...
Уже несколько раз сильные ноги уносили Рогача от волков, спасали ему жизнь в смертельной скачке преследовании...
Но, в этот раз всё было иначе!
Пытаясь уйти от летящего на него Матёрого, он попробовал поменять направление, повернуть, чуть вперёд и вправо, но копыта скользнули по бесснежному льду, олень на мгновение потерял равновесие и его зад чуть занесло по инерции.
И тут же, Гривастый сделал длинный прыжок и успел вцепиться мёртвой хваткой в заднюю ногу Рогача, чуть повыше копыта.
Олень ударил другой ногой, Матёрого и тот с воем покатился на лёд, но этой секундной задержки, хватило двум молодым волкам, чтобы вцепиться клыками за ноги, а подоспевшая волчица, тоже в прыжке вонзила зубы в отяжелевшее после кормёжки брюхо оленя и прокусила его толстую кожу, разорвала брюшину в том месте, где слой и плотность густого зимнего меха был тонким.
Рогачь ещё успел боднуть одного зазевавшегося, неловкого молодого волка и тот, отлетел в сторону проткнутый чуть ли не насквозь отполированными острыми отростками левого рога...
Но тут, на Рогача, разогнавшись в два прыжка, кинулся полуоглушённый, озлившийся Матёрый.
Он вцепился клыками в морду оленя и повис на ней всей своей шестидесятикилограммовой тяжестью. Волчица, перехватившись, острыми как бритва клыками, располосовала толстую кожу, в подбрюшье, и в образовавшуюся рваную рану хлынула кровь и вывалились кишки.
Остальные волки, почуяв кровь, набросились на оленя, и он последним усилием, поднялся на ноги, таща на себе сразу несколько волков и сделав несколько неуверенных, последних шагов, хрипя и шатаясь рухнул на окровавленный скользкий лёд.
Матёрый всадив клыки в шею под нижней челюстью Рогача, перекусил воротную вену. При падении, олень сломал рог, и потому голова его упала одной стороной на холодный лёд, а вверх торчал метровой длинны второй рог с семью отростками...
Можно было бы сказать, что самого сильного оленя в округе погубила переоценка своих сил. Ведь он мог помчаться как вихрь с самого начала, и напрямую, тем самым избежав ловушки. Но за ошибки, диким животным тоже часто приходится платить жизнью - таковы, жестокие и беспощадные законы дикой природы!
Извечное соперничество хищников и их жертв, всегда заканчивается гибелью жертвы, хотя на этой охоте нередко гибнут и те, кому природа предназначила роль убийцы. Так было и с молодым волком - он не поостерегся и погиб от удара рогом, от удара, который нанесла жертва, защищаясь!
В стае теперь осталось шесть волков - два самца и четыре самки.
Они - оставшиеся в живых, даже не поглядели в сторону убитого волка и набросились со всей яростью двухсуточного голода на убитого Рогача...
Почти до восхода солнца, волки драли и кромсали старого оленя, дырявили его шкуру, выдирая из мёртвого, но ещё тёплого тела куски мяса, вырывая и оттаскивая в сторону внутренности, лакая и слизывая выливающуюся на лёд, кровь.
Лишь насытившись и отяжелев от съеденного мяса, волки отошли недалеко от своей жертвы и легли на днёвку, в прибрежном ельнике...
Под утро вымороженный из воздуха, иней присыпал, прикрыл ледяную поверхность со следами кровавой ночной схватки, и издалека, на белом был виден торчащий вверх крупный олений рог и обрывки коричнево - шоколадного меха разбросанного вокруг полуобъеденного оленьего костяка...
...Приближалась пора волчьих свадеб!
Волки становилась все злее, всё нетерпеливей.
В одну из тёмных и вьюжных февральских ночей стая очень близко подошла в снежной круговерти к полузаброшенной деревне на берегу реки Олхи, где - то в её среднем течении.
Остановившись за ветром, волки топтались на месте, чуя запах тепла и даже соблазнительный аромат овечьего зимнего хлева...
Дома, на невысоком берегу, стояли тёмными привидениями, то возникая среди снежных смерчей, то пропадая за этими находящимися в "вечном" движении вихрями.
Молодая, любопытная волчица, отделившись от стаи, поднялась, на береговой откос и осторожно, с остановками приблизилась к крайнему дому, стоящему чуть на отшибе и ближе всего к реке.
За пределами ограды, на невысоком обрыве, стояла отдельно от остальных строений банька, к которой примыкала собачья конура, где спал, спасаясь от непогоды, чёрный, кудлатый пес Загря. Он дремал, как всегда, свернувшись клубком в тесном собачьем домике, под вой и свист снежной вьюги, вспоминая свой вчерашний дневной поход в большую деревню Федосово, стоящую километрах в пяти ниже по течению, на стрелке сливающихся Олхи и Олы.
Деревня большая, дворов в сто, если не больше и с множеством собак в ней. Одна из цепных собак - Вьюга, "потекла" и сорвавшись с цепи, бегая по улицам деревни, взбудоражила всё собачье "мужское" население.
Кобели со всех концов деревни, гурьбой следовали за легкомысленной Вьюгой, изредка вступая в короткие драки, когда самые крупные и сильные кобели принимались вдруг рвать кобелей поменьше.
После такой трёпки, отчаянно воя и визжа от боли, "неудачники" хромая отбегали в сторону.
Но вскоре, пережив позор поражения, продолжали следовать за свадьбой, в отдалении, сладострастно принюхиваясь к возбуждающему терпкому запаху, распространяемому вокруг вертлявой сучкой.
Самые крупные кобели - их было всегда не менее двух, бежали за Вьюгой с разных сторон и старались не смотреть друг на друга, иногда нечаянно сблизившись, глухо ворчали, глядя в сторону и обнажали белые клыки.
Они - "силачи" собачьей компании, откладывали выяснение отношений на потом, удовлетворяясь ролями самых обнадёженных претендентов на благосклонность кокетки Вьюги...
Загря появился неожиданно.
Он был почти в полтора раза крупнее самого большого из кобелей и без разговоров пристроился на ближнее к Вьюге, место.
Рыжий, старый кобель с полуразорванным в одной из подобных "свадеб" ухом, решившись, даже очень неожиданно для себя самого, рыкнув, кинулся в драку, но Загря перехватил его бросок и увернувшись вцепился в загривок, а потом вонзив клыки в бок и длинно располосовал кожу на сопернике.
Яростный рык Рыжего в этой суматохе, смешавшись в общем рычании и лае, сменился пронзительным визгом боли и страха.
Теперь Рыжий уже жалел, что так опрометчиво кинулся в драку, но было поздно.
Загря оседлав его сверху драл, кусая за голову и загривок. На боку побеждённого кобеля появилась широкой полосой текшая из раны густая кровь, капающая с намокшей шерсти, большими каплями на заснеженную землю - на белом, красная кровь была особенно заметна!
Через время Рыжий всё-таки вырвавшись из под Загри и с жалобными воплями бросился убегать и все остальные кобели большие и маленькие, "чуть отдали назад" и победитель Загря, приблизившись к игривой Вьюге, бесцеремонно обнюхал её зад, на что она ответила робкими увёртками и взлаиванием, на которые, Загря и внимания на обратил.
Он овладел ею, как ненасытный и свирепый победитель собачьего "рыцарского" турнира, и она не сопротивляясь сдалась!
Победитель сполна получил все, на что он рассчитывал., "свадьба" закончилась и превратилась в бракосочетание.
"Зрители" неохотно, но постепенно разбежались, оставив счастливых любовников наедине друг с другом...
Вот эти сладостные минуты триумфа и вспомнил внезапно Загря, лёжа у себя в конуре...
... Вдруг ему показалось, что порыв воздуха принёс в его домик незнакомый, тревожно - опасный запах.
Загря, мигом очнувшись от грёз выскочил из конуры и увидел, в порывах белой метели, неясный силуэт, мелькнувший в стороне реки.
Загря опрометчиво бросился в ту сторону, в надежде выяснить происхождение тени.
Он на прыжках спустился на заснеженный лёд реки и тут же, сбоку, на него налетел Матёрый и ударив грудью свалил собаку и вцепился ей в глотку под челюстью.
Молодая волчица, спровоцировавшая Загрю подскочив, впилась ему в зад, в самое уязвимое кобелиное место и вырвала кусок плоти одной хваткой, словно ножом отрезала!
Ошеломлённый пёс взвизгнул от ужаса и боли, а подоспевшая старая волчица, с хрустом перекусила ему заднюю ногу...
В это время, Матёрый молниеносно перехватился и вырвал из бока Загри кусок шерсти вместе с перекушенными рёбрами...
Через минуту Загря был мертв, и волки растерзали его буквально на куски.
...А кругом, всё так же выла вьюга, кружились в неостановимом танце снежинки и сквозь беспорядочно летящий снег, на высоком речном берегу, проглядывали то и дело, тёмные молчаливые силуэты деревенских домов...
2006 год. Лондон. Владимир Кабаков
Зимняя охота
...Зима к январю развернулась во всю ширь - ударили морозы, нападало много снега, а в болотинках и в узких, крутых распадках, снегу легло до семидесяти сантиметров.
Лес притих и насторожился...
... Молодой лось, лежащий в густом, серо - зеленоватом, молодом осиновом подросте, поднял голову осмотрелся и прислушался.
Над заснеженной тайгой вставало обычное зимнее утро.
Мороз вчера, к вечеру, чуть сбавил и на ветках кустарников образовался белый иней, кристалликами льда осевший на подсохшей коре и остатках сухих листьев на ветках.
Тёмный горизонт, на востоке прорезала сине - серая полоска зари и чувствуя, что ночь заканчивается, зверь, не торопясь поднялся на длинные, нескладные ноги и огляделся с высоты своего немалого роста. Понюхав воздух подвижными, губчато-чёрными ноздрями, он сделал первые несколько шагов и вновь прослушал округу - всё было спокойно и молодой зверь, привычными переходами,тронулся в сторону крутого, засыпанного снегом по брюхо склона, за которым и было то, заветное, место.
Вокруг, пахло оттепелью и потому, он решил перейти на соседний кормовой участок, рядом с небольшим курумником, подле которого было намного просторнее и виднее, чем в обычной тайге...
Шёл зверь не спеша, часто останавливаясь и прислушиваясь. Совсем недавно в округе появились волки и однажды, лось уже убегал от них в долину соседней речки. Волки гнались за ним несколько километров и только в заснеженном сивере отстали и свернули в другую сторону, в сосняки, в которых снегу было поменьше.
Тогда, лось жил в незнакомом лесу почти две недели, а потом возвратился в обычные места обитания, где он знал уже каждую большую кочку в болоте, каждое приметное дерево в лесу и ночью без труда находил нужное ему направление и место...
Тайга кругом постепенно просыпалась от длинного ночного ожидания света. Снег укрывал всё белым пушистым "одеялом", и потому, даже рассветные сумерки позволяли, на белом фоне, видеть любое движение ясно и отчётливо.
На наледи, где уже несколько недель лежали останки задавленного и съеденного волками оленя, мелькнула тёмная тень пушистого соболюшки, который наведывался сюда каждую ночь, подъедая остатки волчьего пиршества.
Переходя наледь, в самом широком её месте лось, с оглушительным треском провалился под лёд, левой задней ногой, напрягшись скакнул вперёд, прошёл несколько шагов рысью и убедившись, что по краям, наледь значительно толще и без пустот, вновь перешёл на спокойный шаг.
На крутой, заросший мелколесьем склон, зверь поднимался спокойными зигзагами, иногда останавливаясь и объедая ветки у молодых осинок.
Он сламывал их, зажав между большими плоскими зубами, а потом двинув головой отрывал и с помощью языка направлял корм в рот, ворочая нижней челюстью, как жерновом перемалывал его и проглотив, тянулся за новой веткой.
Чем выше он поднимался из долины, тем шире раскрывались ещё сумеречные горизонты - стали видны длинные изломы гривы водораздельного хребта, чернеющие на белом неровной щетиной зарослей обмороженного, застывшего в неподвижности леса, со снежными полянами, проглядывающими сквозь беспорядочную графику переплетения чёрных веток ближних кустарников...
Постепенно, на востоке открылась глубокая широкая долина реки, вдоль которой вдруг, из - за низкого здесь горизонта, брызнуло алыми лучами восходящее солнце!
Мороз, несмотря на оттепель, на рассвете был изрядным, и черная жесткая шерсть на шее лося покрылась белым налётом инея, образовавшимся от тёплого дыхания, вырывающегося струйками из подвижных ноздрей.
Перевалив гребень, войдя в смешанную, хвойно - лиственную тайгу, молодой лось-бык с небольшими, трёх отростковыми рожками, чуть спустился в небольшой распадок и северной стороной гривы, степенно дошагал до начинавшегося под вершинными скалками курумника.
Он не спеша переставлял длинные сероватые ноги, покрытые короткой, жёсткой шерстью, сгибая их в суставах как ножки циркуля, а потом прямо вставлял в снег и потому, следы оставались за ним неровной цепочкой снежных вмятин, отделённой одна от другой почти метровыми расстояниями.
Войдя в частый, светлый молодой осинник и постояв какое - то время прослушивая округу, лось, не обтаптываясь со вздохом лёг, и положив голову на белый мягкий, свежевыпавший снег закрыл глаза и задремал, слушая, как в холодной низине узкого распадка, потрескивала кора на промёрзших берёзовых стволах.
Ярко - красное на рассвете солнце, поднимаясь выше над горизонтом поменяло цвет диска на дымно - золотистый и снег, синеватый в тени распадков, под его лучами заблестел, заискрился изумрудными огоньками, создавая невиданную картину драгоценного природного великолепия!
Лось дремал особенно крепко и спокойно, однако заслышал шевеление внизу долинки, лёгкое поскрипывание холодного снега, поднял голову осмотрелся и увидел далеко под собой, на неширокой промёрзшей до дна, ручьевой наледи, коричневого оленя - самца, с серыми пяти отростковыми рогами, переходящего болотистую долинку поперёк.
Лось, на всякий случай, понюхал воздух и не уловив ничего опасного для себя, вновь положил голову на снег и прикрыл крупные, темно - блестящие глаза веками, с длинными заиндевелыми ресницами.
С его лёжки открывался вид на все стороны горизонта, а место в котором он лежал, было окружено с трёх сторон засыпанным снегом курумником, по которому к зверю было трудно подойти неслышно и незаметно.
С четвертой стороны, серой стеной стоял чащевитый осинник и ближние подходы к нему тоже хорошо просматривались...
... Большой город, как обычно зимой просыпался медленно. Вначале в отдельных окнах больших тёмных домов загорелись редкие желтоватые электрические огни, потом по чёрным, кое - где обледенелым лентам асфальтированных дорог, побежали ворча и фыркая моторами проснувшиеся автомобили.
На засыпанных сверху белой утренней порошей, зашуршали, зашелестели шаги первых торопящихся на работы, прохожих.
Постепенно, на остановках начали скапливаться не выспавшиеся, подрагивающие от утреннего озноба люди и прошло несколько первых, промороженных за ночь троллейбусов, а потом появились и легковые авто, спешащие в сторону рабочих окраин, а из пригородов, в свою очередь, служащие устремились в центр города...
Когда где - то на востоке, над широкими белыми просторами замерзшего и покрытого снегом водохранилища, скользнули алые лучи восходящего, солнца, город уже шумел и шевелился обычной суетой рабочего дня...
К полудню, к обеду, суета чуть увеличилась, чтобы вновь успокоится до вечернего разъезда по домам.
Зимний день был холоден, сер и неуютен и казалось, не успев начаться, заканчивался, вновь погружаясь в тяжёлую, озябшую дремоту...
...Гена завёл свой микро - автобус, мельком глянул в зеркало бокового вида, включил заднюю передачу, чуть отъехал назад разворачиваясь, потом вновь переключившись, нажал на газ и быстро выехал со двора и вскоре, свернув в промежуток между домами, попал на магистральную улицу.
Его сын Максим, сидел справа, на переднем пассажирском сиденье и сквозь начинающие оттаивать окна автомобиля, посмотрел направо и кивнул головой. Гена боковым зрением увидел этот кивок, прибавил скорость, вливаясь в оживлённое, но осторожное движение автомашин по заледенелой автостраде.
Заехали за Федей, который ждал их уже с полудня, и начал волноваться - всё его охотничье снаряжение было давно уложено в рюкзак и в полиэтиленовые мешки и он нервно смотрел очередной русский бесконечный детектив, с симпатичными и незлыми оперативниками, больше похожими на учителей младших классов, и красавицу - заместителя прокурора города, которая ненавязчиво ими распоряжалась.
Трупы и убийства происходили где - то за кадром и потому, оставалось любоваться хорошо окрашенными длинными и пышными волосами прокурорши и её большими карими глазами...
Сам Федя был подполковником милиции в отставке, но со своим круглым, веснушчатым лицом, с рыжеватыми редкими волосами на голове, не вписывался в телевизионные героические каноны, и был больше похож на пожилого, но хорошо сохранившегося дворника.
Тем не менее, он окончил два института и сделал приличную карьеру, дослужившись до начальника отдела. По работе ему пришлось увидеть не один десяток трупов и потому, неосознанно благодарил создателей фильма за невольную деликатность.
Наконец во дворе посигналил микроавтобус, и Федя заспешил, одеваясь и обуваясь в лесную одёжку и обувку.
С кряхтеньем влезая в машину, он спросил: - Вы чего - то сегодня долго собирались? - но не получив ответа, поудобней устроился и стал смотреть в окно, ощущая внутри возникновение, на ближайшие дни, блаженного чувства освобождения от унылого и однообразного пенсионного быта.
А то, что Гена иногда бывал груб - так он к этому привык, за долгие годы приятельства, ещё со времён совместных тренировок и соревнований - они оба в молодые годы были конькобежцами...
Машина, между тем миновала пригороды, выехала на безлюдное шоссе и понеслась вперед, освещая на поворотах молчаливо - таинственный, запорошённый снегом сосновый лес, подступающий к дороге слева, тогда как справа простиралась широкая заболоченная, заросшая кустарником и редким березняком речная долина.
На обочине, изредка из темноты возникали яркие холодные электрические огоньки небольших деревушек и дачных посёлков, разбросанных вдоль дороги, в бесконечной дремучей тайге, начинающейся сразу за городом. Огоньки неожиданно возникали впереди и сбоку, а потом, пробежав перед окнами машины, так же неожиданно тонули позади, в темноте наступившего долгого, морозного вечера.
Поднявшись на перевал, привычно тормознули, хлопая в ранней ночной тишине дверцами, вышли из машины. При свете лампочки в кабине, разлили водочку по пластмассовым стаканчикам, чокнулись и под ироническое Генино: - Будем! - выпили крякая и после, вытерев губы ладонями, закусили бутербродами с колбасой.
Черное небо над головами, светилось холодной серебряной россыпью звёзд и звёздочек, а созвездие Большой Медведицы выделялось яркостью и висело низко над горизонтом, показывая, что времени было ещё совсем немного...
В деревню Черемшанку приехали часам к восьми.
Осторожно переехав заснеженную речку по полуразваленному мосту, подъехали к деревянному домику с освещёнными окнами, стоявшему на длинной широкой улице, протянувшейся вдоль речки. Услышав гул мотора и хлопанье дверок, из дома вышел хозяин, включил свет над крыльцом и после приветственных рукопожатий, пригласил приехавших внутрь.
В домике был накрыт стол - хозяева, отец и сын, тоже, только сегодня приехавшие, в тепле натопленного большой печкой пространства, собирались ужинать. После следующих крепких рукопожатий, вошедшие, щурясь от яркого электрического света сняли куртки, тяжёлые башмаки и оставшись в носках, уселись за стол уставленный вкусными закусками, потирая руки и оглядывая после-праздничное, продуктовое изобилие.
Тут были ярко - красные, круглые маринованные помидоры, солёные зеленовато - желтые пупырчатые огурчики с чесноком и стеблями укропа, солёное сало, нарезанное тонкими ломтиками, копчённая колбаса с белыми вкраплениями жира на темно - коричневом фоне, куриные ножки на большой ещё дымящейся жаром сковороде, ржаной круглый хлеб, толстыми ломтями лежащий в плетённой соломенной хлебнице.
От большой, покрашенной белой известью печки, веяло теплом и уютом.
Как обычно, в начале застолья произошла небольшая заминка, прервав которую, хозяин - пилот аэрофлота на пенсии, поднял свою рюмку и провозгласил тост: - За прошедший новый Год, за здоровье и удачу!
Все дружно чокнулись, позванивая рюмками выпили и принялись закусывать маринованными маслятами в прозрачном, тягучем желе и нарезанной мелкими жирными ломтиками солёной селёдочкой с луком , залитой прозрачно - желтоватым подсолнечным маслом...
Незаметно возник общий разговор, и бывший пилот вдруг вспомнил, как однажды, в канун Нового Года, когда он был ещё вторым пилотом, их самолёт с пассажирами на борту, садился на брюхо, на занесённом глубоким снегом аэродроме. Пассажиры были в приподнятом настроении, особенно те, кого дома ожидал праздничный стол и никто из них не знал, что у самолёта не выпускается левое шасси и конечно никто не заметил нервозности проводниц, которые особенно тщательно проверяли привязные ремни...
Тогда всё обошлось благополучно, но командир корабля первым выскочил из кабины через аварийный люк, за что и был впоследствии разжалован и выгнан из авиации, правда вполне вежливо и без скандала...
Следующую рюмку выпили в память об умершем три года назад, в тайге, на охоте, соседе и друге - Александре Владимировиче.
Гена, одним глотком опрокинул рюмку в рот, не торопясь закусил и вздыхая, вспоминая смерть старого охотника заговорил:
- Александр Владимирович, земля ему будет пухом, умер счастливым. Он, конечно, ждал смерти, потому что врачи его предупредили - любая нагрузка может его убить, но он не хотел примириться с вынужденной неподвижностью и говорил посмеиваясь, что прогулки по лесу инфарктникам даже очень полезны.
Гена отщипнул корочку от куска хлеба пожевал её и после небольшой паузы продолжил:
- Вот он и умер в хорошем настроении, осенью, в красивом месте, в радости, потому что в тот день мы добыли справного изюбря - Александр Владимирович был охотник и потому радовался удаче!
А потом он умер, в течении нескольких секунд - упал, потерял сознание и перестал дышать - больное сердце остановилось!
Разлили молча по третьей, не чокаясь выпили и стали есть праздничные разносолы...
Встали из - за стола в десять часов вечера и несмотря на уговоры хозяина, переночевать в доме, решили ехать в тайгу, в зимовье и там уже располагаться на ночлег...
Поблагодарив хозяина и сына за гостеприимство, охотники тепло попрощавшись с ними вышли к машине, постояли глядя на холодно - тёмное, звёздное небо, потом расселись по местам и тронулись вперёд в сторону выезда из деревни, вдоль молчаливой, с чёрными силуэтами домов с обеих сторон улицы.
Опять переехали полу разломанный мост, прокатили мимо заснеженных покосов и въехав в тайгу, переваливаясь с боку на бок поехали по разбитой лесовозами дороге, вдоль светлеющего в глубоком снегу, под ярким светом фар, заметённому старому следу вездехода - грузовика.
Машина, урча мотором медленно "брела" по занесённой колее и любая попытка вырулить на "не затоптанный" снег, оканчивалась неудачей - борта промёрзшей колеи не давали микроавтобусу съехать на обочину и приходилось преодолевать упорное сопротивление подмёрзшей корки льдистого наста.
Несколько раз микроавтобус, буксуя и дрожа от напряжения останавливался и Гена резко переключаясь, отъезжал чуть назад, а потом разогнавшись, брал неожиданное препятствие "приступом" - он, выкручивая "баранку" то вправо, то влево напряжённо вглядывался вперёд, высматривая более надёжные для проезда места...
Наконец глубоко промёрзший, жёсткий след грузовика закончился и микроавтобус стал подобно буксиру, не быстро, но ровно, преодолевать снежную целину на дороге, и Гена расслабившись заговорил:
- Я помню, как однажды, перед Новым Годом, мы ехали на "Уазике", на берлогу, в окрестностях ангарского водохранилища. Тогда был сильнейший мороз и мы, переезжая речку вдруг провалились в глубокую промоину задними колёсами. Кое-как выбравшись из машины на берег, мы обсуждали возможности её вызволения - до берлоги было ещё несколько километров. Над промоиной поднимался морозный пар, и тайга стояла вокруг в угрожающем, холодном безмолвии.
- Мы продрогли в течении нескольких минут, но успели подрубить лёд, под задними колёсами машины, и размотав лебёдку, которой, к нашему счастью, была оборудована машина, зацепили её за ствол толстой, упавшей на берегу берёзы и включив мотор, в натяг, по чуть - чуть, стронулись с места!
- Все пытались помогать "Уазику", подталкивая его с боков и общими усилиями машина наконец выбралась на берег.
- Ну а берлога как? - спросил после долгой паузы Федя, который ещё ни разу не был на медвежьих охотах.
Гена заулыбался и ответил: - Ну, тогда, мы добыли справного медведишку, на котором было жиру толщиной с ладонь. Я на нём всю зиму жарил себе медвежьи отбивные - вкус исключительный, а если ещё рюмочкой водки сопроводить для повышенного пищеварения, то...
- Он не договорил фразу и тихонько рассмеялся...
За окнами, в свете фар проплывала ночная насторожённая, холодная тайга, заваленная сугробами промёрзшего снега.
Вскоре выехали на болотину, на бывшие колхозные покосы, ограниченные по сторонам частыми зарослями тальника.
- Тут совсем недалеко - прокомментировал Гена - он хорошо знал эти места и потому расслабился - самоё плохое было уже позади.
Радуясь удачному заезду к зимовью, он неожиданно продолжил свой рассказ:
- Я в тот раз, впервые, несколько раз варил холодец из медвежьих лап. Вот это деликатес! Я из книжек знал, что самое вкусное в медведе - это медвежьи лапы, знал, что в Китае лапы продают чуть ли не на вес серебра!
Но когда сам попробовал холодец, тогда понял, что это действительно редкая вкуснятина. Вкус совершенно изумительный - тонкий, нежный, питательный и видимо очень полезный, если не прямо лечебный.
Ведь медведи часто питаются на лугах и полянах замечательными корешками и потому их мясо вообще целебное!
Гена прервался, выезжая на широкую поляну, сделал большой круг, разворачиваясь, затормозил, остановился и включив внутренний свет в салоне автобусика произнёс: - Ну, вот и приехали!
Захлопав дверцами, покряхтывая и разминая ноги после долгого сидения, охотники вышли на воздух. Стояла глухая ночная пора и снег в свете фар был неестественно бел и непорочен, а чёрное небо светилось звёздами и в серединке, был виден Млечный Путь протянувшийся от края до края небес.
Гена привычно скомандовал: - Предлагаю сегодня подняться в зимовье с минимумом вещей, а завтра с утра, прийти и забрать всё остальное...
Никто не возразил и потому, собрав лёгкие рюкзаки, охотники. оставив позади себя одинокую, остывающую от перегрева, потрескивающую металлом машину, тронулись цепочкой, к зимовью.
Пройдя немного по снежной луговине, поднялись на склон примыкающий к речной долине и шагая след в след, по сорока сантиметровому снегу, свернули по диагонали в сторону темнеющего впереди распадка, заросшего редким молодым ельником...
Зимовье встретило охотников сонным молчанием и промёрзшими стенами. Пока Гена разводил огонь в печке, Максим и Федя, очистив от снега, ещё осенью заготовленную поленницу дров, развели костёр снаружи. Яркое пламя, отбрасывая лёгкие тени на окружающие застывшие в снежной дрёме деревья, осветило, оживило белые пространства вокруг зимовейки.
Взяв из зимовья большие закопчённые котелки, набив их снегом, подвесили над огнём, решив не варить кашу перед сном, а ограничится чаем с бутербродами.
Из зимовья, через печную трубу, вскоре повалил серый дым, вперемежку с яркими искрами и раздались потрескивания и гул сильного пламени.
Костёр тоже быстро разгорелся, конус огня, мелькая языками жёлто - алого пламени, высоко поднялся над землёй - через десять минут снег в котелках растаял и шипя, касаясь раскалённых краёв закипела вода.
Пока напарники занимались костром, Гена растопил печку, зажёг в зимовье свечу стоявшую в пустой консервной банке на подоконнике, соорудил на столе в зимовье подручные закуски: варёную лосятину, оставшуюся ещё от прежних охот, и прихваченное из домашнего холодильника, солёное свиное сало с бело-розовыми мясными прослойками, репчатый лук нарезанный длинными дольками, пшеничный ароматный хлеб.
В добавок, он выставил бутылочку водки и поставил каждому по пластмассовой пузатой кружке...
Через полчаса, Гена с сыном и Федя, скинув тяжелые куртки сидели на нарах вокруг стола и уже закусывали выпитую, обжигающе холодную водочку. Максим молчавший всю дорогу не удержался и проговорил:
- Как здесь хорошо! И главное, что завтра в больницу, на службу не надо идти и можно хорошенько выспаться!
Похрустывая дольками лука, прожёвывая вкусные закуски, отец и Федя закивали головами.
Спать улеглись где - то около двух часов ночи - этому времени, в зимовье стало жарко и непонятно откуда появившаяся мышка, зашуршала полиэтиленовым пакетом, оставленным под столом...
Гена с Максимом заснули почти мгновенно, а Федя долго ворочался искал удобную позу, то сбрасывал с себя куртку, то вновь ею укрывался. Он представил себе, как дома в это время, лёжа в двуспальной широкой кровати, рядом с супругой, при свете ночника, обычно дочитывал очередной детектив и потом, удобно завернувшись в тонкое одеяло, медленно засыпал, вспоминая очередную серию увиденного накануне детектива...
А здесь было темно и тесно, тревожные отсветы из печного поддувала мелькали лёгкими тенями по земляному полу и в углу, упорно скреблась невидимая мышка...
Через время, Федя и сам не заметил, как заснул.
Часа через три, он проснулся от холода пробиравшегося к телу через щели в лежащем сверху ватнике. Гена и Максим закутавшись с головой, спали чуть посапывая на вдохе.
Поворочавшись, Федя встал, наложил дров, в тёплую ещё печку, снизу между поленьями впихнул несколько полосок бересты, чиркнул спичкой, зажёг огонь и стараясь не скрипеть дверью, вышел на улицу.
Снаружи было темно, холодно и тихо.
Тёмные силуэты деревьев вокруг маленькой избушки, стояли молча и совершенно неподвижно. Звёзды на небе, кажется утратили свою яркость, их сделалось значительно меньше и ковш Большой Медведиц, повернулся вокруг небесной оси почти наполовину...
Зайдя за угол и сделав дела, Федя подрагивая всем телом вернулся в зимовье, поплотнее закрыл дверь и улёгшись на нарах, услышал, как разгоревшись огонь загудел в трубе.
Поворочавшись ещё какое-то время, он заснул и в зимовье наступила тишина, прерываемая только мерным дыханием спящих людей...