Перепечатываю здесь один из вариантов рассказа о неожиданной встрече с медведем, что иногда бывает в глухой тайге
...Все двадцать дней мая, за малым исключением, идет снег - или с утра, или вечером, чаще ночью, реже - весь день - дня два уже шел дождь - казалось, времена года, меняются за считанные часы.
Сегодня с утра на улице лежал пушистый снег слоем в пять сантиметров и потому, глядя в окно сейсмостанции, вижу ясный, холодный закат, темную суровую вершину на западе, которая затемняет ближний распадок, а на юго-востоке рдеют под заходящим солнцем снежные вершины хребта, которые я иногда путаю с высокими летними облаками. Они, по временам, заполняют горизонт, поражая зрение чистотой розового цвета.
Восемнадцатого мая проснулся в шесть часов утра, полежал в теплом спальнике, раздумывая в полудреме: вставать-не вставать?
Хочу привыкнуть к утреннему настрою; вдруг вспомнил о том, что утром собирался уйти на рыбалку. Но наверное все знают, как разительно отличаются вечерние настроения от утреннего. Поэтому, мысленно вяло уговариваю себя не спешить с лесом, - лес не уйдет, а поспать утром - так приятно.
И все-таки, ставшее привычным состояние - раз собирался, надо делать - не давало покоя.
Еще пять минут размышлений и вот медленно вылезаю из спального мешка, хотя тело противится перемене температурного режима; вдеваю ноги в тапки, зябко поеживаясь выпрямляюсь, гляжу в окошко - снаружи что-то серое и мутное.
Неуверенными движениями стягиваю свитер с крючка над изголовьем, надеваю на себя колючий и неуютный, заворачиваю спальный мешок, извлекаю из-под него теплое трико, покачиваясь, то и дело теряя равновесие, чертыхаясь, натягиваю на себя вначале трико, потом штаны, жесткие и хрустящие, делаю два шага до вешалки, надеваю фуфайку и выхожу на улицу.
Погода сумрачная, но тепло: самая ходовая погода для меня. Пестря, потягиваясь, выходит из-за угла дома, виляет хвостом, - для него, наверное, тоже.
Сделав "дело", вхожу в дом, умываюсь, холодной водичкой, смывая остатки сна и нерешительности. Печку не растапливаю, наливаю холодного чаю, достаю масло, хлеб, колбасу и ем: аппетита нет, автоматически жую бутерброды и думаю, все ли взял? Рюкзак собран еще вчера вечером, заполнен обычным лесным снаряжением: котелок, кружка, ложка, нож, продукты: соль, лук, сахар, чай, рис, банка тушенки, кусок колбасы, булка хлеба. Моё снаряжение: ружье, бинокль, несколько рыбацких настроев, набор мушек, леску в карман сунул; туда же шесть патронов: четыре пули, одна картечь и дробь номер два.
...Кажется все в порядке, глянул на часы - половина седьмого: можно идти. Снимаю фуфайку и заталкиваю ее в тощий рюкзак, а на себя надеваю длинный просторный пиджак - на ходу, да еще в гору, после ста метров согреваешься, а в конце первого километра становится жарко.
Тихонько, стараясь не стучать кирзовыми сапогами и не потревожить напарника, прохожу в комнату, беру со столика часы, надеваю на руку, завожу будильник на восемь утра и ставлю напарнику в головах, надеваю на плечи рюкзак, поправляю лямки, окидываю последний раз взглядом комнату и толкаю дверь.
Пестря уже различает походное снаряжение и увидев рюкзак, весело суетится вокруг, забегая вперед, "улыбаясь" глядит в лицо, понимающее и довольно взлаивает, потом, перестраиваясь на походный лад, убегает вперед - убедился, что мы и вправду идем в лес...
Взбираюсь на первый подъем, регулирую дыхание, посматриваю вокруг и на небо, начинаю, размышляя сам с собой, определять погоду на день и конечном итоге успокаиваю себя тем, что весной, если дождь и бывает, то редкий и недолгий, обойдусь, как-нибудь без брезентового навеса, который летом я беру с собой обязательно.
Пройдя по дороге около километра, сворачиваю направо и лезу в гору по северному склону. Кое-где еще пластами лежит снег. Сыро. Мох мягко проминается под ногой, кедровый стланик поднялся - зимой, придавленный снегом, он лежит, прижавшись к земле и мешает ходьбе. Выхожу на узкую просеку - тропу, которая змеится по верхнему краю гор, окружающих долину реки Муякан.
По тропе идти легко и приятно, места кругом хоженые, обжитые, но для Пестри лес есть лес, - он то и дело исчезает не надолго то влево, то вправо. Появляясь передо мной, на меня не глядит: очень занят, - кругом запахи, и эти нахальные бурундуки-разбойники свистят и сердятся.
...Проходит час, другой, лес вокруг незаметно меняется, делается суровее. Тропа, то теряется, разветвляясь несколькими тропками, то находится снова. Но я не беспокоюсь и спокойно нахожу её продолжение. Внутренне, я уже перестроился на одиночество и трудности пути меня не пугают.
Мысли в голове разные и больше без системы: воспоминания: прогноз погоды, перемешиваются с выводами о том, куда пошел этот след сохатого, кому он принадлежит: быку или телке, молодому или старому, давно ли прошел, торопился или шел не спеша, возьмет след Пестря, если встретит сохатого или нет?
Много и часто встречаем медвежьи покопки, - когда-то здесь медведей бывало в эту пору много, а сейчас кругом урчат моторы, грохочет железо, человек разжигает костры, оставляя после себя пустые консервные банки, бутылки из-под водки, - это все создает фон, на котором трудно представить жизнь диких животных, тем более медведя. В городах это привычно и закономерно, но немножко необычно воспринимается это здесь, в местах, которые были вековой глушью еще пять лет назад.
Тропинка, петляя то прижимается к берегу речки, то уходит от нее. И горы тоже, то сдвигают склоны, то отступают на километр или два, обещая ключ или приток - ручей. Муякан глухо шумит, желтой весенней, наполовину из талого снега водой, взбивая на перекатах белые шапки пены.
Тропинка, вскоре, вышла к зимовейке, стоящей на берегу речки. Здесь особенно бросилась в глаза неряшливость, суетливость человека: на сто метров в радиусе, то тут, то там торчали пни, окруженные шлейфом щепок; вокруг зимовья, набросано много бутылок, тряпок, поленьев, консервных банок, пожелтевших бумаг. Тут и там следы кострищ; мусор лежит толстым слоем. На дверях зимовья с зимы приколота записка: "Товарищ, входя в зимовье, оставайся человеком". Я, не снимая рюкзака, на минуту вошел в него. Нары по бокам, ржавая печка, стол у окна, обращенного на юг; на столе - банки и котелок, по полкам разложен засохший хлеб, сбоку от стола, на гвозде висит мешок с чесноком. Подумалось, если бы не беспорядок вокруг зимовья, все это воспринималось бы хорошо и уважительно.
Желания задерживаться здесь не возникало, и я пошел дальше, решив про себя, что остановлюсь попить чаю часов около двенадцати. Чем выше по течению Муякана, тем ближе горы подступают к реке, тем плотнее к воде подходит тропинка, пробираясь через завалы и приречные осыпи, тем труднее идти. К тому же, с пасмурного неба посыпался не переставая мелкий, редкий вначале, дождь, который становился все чаще и крупнее.
...Иду час, два, три. Рюкзак за спиной все тяжелее, пиджак на плечах и груди намок, а дождь все прибавляет. Приходится делать остановку и пережидать дождь, благо и место отменное попалось. Кедр, толщиной в обхват, стоит на берегу; под низко растущими ветвями сухо и мягко; прошлогодняя хвоя на ладонь покрывает землю вблизи ствола.
Со вздохом облегчения сбрасываю рюкзак, передергиваю натруженными плечами, быстро развожу костер, от которого приятно пахнет кедровой смолой. Зачерпываю котелком воду из Муякана, бегущего буквально в двух шагах, и вешаю на берёзовый таган над костром, а сам удобно устраиваюсь в ямке между корнями дерева. Пиджак висит на ветке тут же под рукой, сохнет, а из рюкзака достал и одел на себя, легкую и теплую сухую телогрейку.
Уткнувшись носом в меховой воротник, полулежа, опершись на согнутую в локте руку, сосредоточенно смотрю на огонь. Пламя перебегает с хворостинки на хворостинку; причудливо изгибаясь, поднимаются вверх язычки пламени, охватывая закопченные стенки помятого котелка. Задремываю...
Неясные, плавно текущие мысли напоминают состояние человека замерзающего.
Через время, открываю глаза, завариваю чай и, разложив перед собой колбасу, свежий белый хлеб, сахар, принимаюсь есть.
Хлеб, нарезав ломтями, ставлю поближе к огню - когда он подрумянится и покроется хрустящей корочкой, беру его; с аппетитом жую тугую копченую колбасу, нарезанную тонкими пластиками, закусываю хлебом и запиваю горячим, ароматным чаем.
Закончив чаепитие, все складываю назад в полиэтиленовые мешки, складываю их в рюкзак, который удобнее устраиваю под головой и, свернувшись клубочком, засыпаю под тихий шелест дождика по кедровой хвое.
...Летний дождь - с утра - до обеда, и точно, - часам к трём дождик закончился, но по небу по-прежнему бегут облака с размытыми краями, а солнце так и не появилось. Капельки дождя повисли на ветках стланика и от неосторожного движения, порция холодного душа выливалась за шиворот, в карманы и на плечи...
Однако идти уже можно.
Чем дальше я шел, тем больше встречал звериных следов и дважды встретились вчерашние покопки медведя, а на наледи, рядом с медвежьими следами, заметил крупные волчьи, то тут. Кроме того, постоянно попадался на глаза зимний помет сохатого и оленей - благородного и северного.
Лес становился всё глуше и темнее, да и погода была пасмурной - свету в тайге было немного.
Часов около пяти вечера, хоженая тропа свернула направо, в гору.
Пестря, бежал все время впереди, редко показываясь ввиду, имел облик деловой и озабоченный...
Почти поднявшись на перевал, мы вспугнули белку, которая, сердито цокая, влезла на тонкую лиственницу и нервно подрагивая хвостиком, вертела головой и сердилась на собаку, которая по всем правилам охотничьей науки, звонко и азартно лаяла на зверька.
Пестря, в этот раз вел себя образцово, - он не бросался на дерево, не кусал веток, а сидя метрах в десяти от дерева, лаял, не спуская глаз с белки; и ведь его этому никто не учил, да и белку-то, наверное, видел так отчетливо в первый раз за свою собачью жизнь. Я обрадовался: определенно хорошие задатки в Пестре есть. Только надобно будет их развивать, и может получится хорошая, промысловая собака.
Стоя минуту-другую под деревом раздумывал: стрелять белку или нет и все-таки решил что не стоит - во-первых, не сезон, а во-вторых - дроби всего один патрон, а Пестря мне это небрежение добычей простит.
Пошел дальше, а мой кобель долго не успокаивался, раза четыре возвращался к белке: полает, полает, услышав мой свист, побежит ко мне, но на полдороге остановится, долго смотрит в сторону оставленного зверька и подумав возвращается. Полает - полает, но видя, что я ухожу и зову его, снова побежит в мою сторону, потом остановится и опять вернется к дереву, на котором сидела сердитая белка.
...Тропа поднялась к перевалу, где брал начало ключ и зимой стояла большая наледь, которая не растаяла по сию пору - идти по наледи легко, но опасно: можно провалиться.
Здесь снова встретил в странном соседстве следы медведя четырёх-пяти лет, средних размеров и крупные волчьи следы.
Вспомнилось, что где-то читал о том, как по весне, стая волков, пользуясь медвежьей бескормицей, нападала на слабых, некрупных медведей, которые и делались их добычей...
Тропа уходила куда-то вперед и правее, а я хотел идти все время вдоль реки, и поэтому, перейдя наледь, свернул налево и побрел, утопая по колено в жидкую кашицу: смесь снега с водой.
Недалеко от тропы случайно натолкнулся на естественные солонцы: вокруг было много следов сохатых, оленей, косуль, приходивших полизать соленую землю еще по снегу.
Здесь, внимательно осмотревшись, с удовлетворением отметил, что скрадка или сидьбы, как ее называли охотники, поблизости не было, да и место было непригодное для устройства засады: летом кругом солонца только камни торчат, да водичка тихонько журчит по осыпи.
Хорошенько запомнив место, я пошел дальше, то и дело останавливаясь передохнуть, вытирая пот со лба и ругая себя за опрометчивость, - можно было не лезть в эти снега, а остановиться на ночлег на южном склоне, рядом с тропой.
Возвращаться к тропе было поздно, и я побрел вперед, гадая, что там, под горой, - снег или сухо.
Прошло еще полчаса, склон, разворачиваясь плоскостью на юг, постепенно освобождался от снега, стал круче, и открылся красивый вид на противолежащий горный массив, где километрах в трёх-четырёх от меня по прямой, взметнулся ввысь скальный уступ метров в триста-четыреста высотой - зрелище грандиозное.
Однако долго любоваться панорамами нет времени - было уже около семи часов вечера, и наступала пора устраиваться на ночлег.
Выйдя к Муякану, который здесь, с грохотом и шумом круто спускался с гористого плато вниз, я начал двигаться уже вниз по течению, в поисках удобного для ночлега места - в этих местах, мох по колено покрывал каменную осыпь, и тонкие лиственничные стволы, конечно, не могли служить укрытием от ветра и холода.
Пройдя вниз по течению метров пятьсот, пришел к развилке, где сливались два одинаковых по ширине потока и речка, сделавшись вдвое многоводнее, утрачивала стремительность и яростный напор - еще чуть ниже, примерно с километр от развилки, я и решил ночевать.
...Вновь, найдя толстый, пушистый кедр стоящий у реки, сбросил рюкзак и немедля, приступил к заготовке дров. Топора у меня с собой не было, да он и не нужен, - кругом много поваленных толстых и тонких деревьев, над головой сухие кедровые ветки на растопку.
Сбор дров занял минут двадцать, и осталось время порыбачить, - простенькие снасти были в рюкзаке, в полиэтиленовом мешочке. Но надо сказать, что я не рыбак и взялся за это только потому, что это оправдывало мой поход, и служило официальной его причиной...
Около часа тщетно пробовал, то здесь, то там выловить что-либо похожее на рыбу, уж не до хариусов или ленков...
Наверное, у меня не было никакого умения, или рыбы здесь не было, но за этот час ни разу не клюнуло, и я, смотав снасти, пошел к биваку, варить ужин.
На ужин сварил рисовую кашу с тушенкой, но то ли сильно устал, то ли пересилил голод в походе, но ел без аппетита: кое-как, покопался ложкой в котелке и больше половины каши отдал Пестре, который был этому рад и, наевшись, завалился под куст, в нескольких метрах от костра, спрятал нос в пушистый хвост, а, точнее, прикрыл его хвостом и крепко уснул - набегался за день.
Я же вскипятил чай, помыв в речке котелок, и долго неторопливо пил, размышляя, что делать завтра, вспоминая сегодняшний путь; в это время, медленные сумерки уступали место темноте ночи. Рядом, заглушая все, шумела река. В небе, в разрывах туч проглянули тусклые звезды. На противоположном склоне, еще почти сплошь покрытом снегом, откуда - то сверху, спустился туман; ветерок крутил дым костра, предвещая неустойчивую погоду назавтра...
Весной ночи короткие, каких-то шесть часов, но в лесу, далеко от жилья в глухой тайге, зная, что вокруг ходят голодные медведи, не сильно разоспишься, - беспокойство и осторожность - дело обычное в одиночных походах, даже если у тебя под рукой ружье, пуля, выпущенная из которого, кажется, может повалить слона.
Тем более, что необузданная фантазия всегда к услугам, если надобно изукрасить подробностями воображаемые опасности.
Нельзя сказать, что я боялся медведей и вздрагивал от любого шороха, но чувство осторожности заставляет меня перед каждым ночлегом в лесу заряжать ружье картечью и пулей, а костер у меня всю ночь горит, хоть не жарко, но давая ровное пламя - так и теплее и безопаснее.
Для того, чтобы он горел постоянно, надо его поправлять через 20-30 минут, подбрасывать дровишек. Вот и посчитайте, сколько из этих 6 ночных часов я бодрствовал, а сколько дремал...
Ближе к утру уснуть по-настоящему, надолго и крепко, хотелось все сильнее, но на востоке уже начало отбеливать.
Время подошло к трём часам утра, и посомневавшись, что лучше сон или утренний, темноватый лес, полный живности, которая на рассвете идет кормиться, я выбрал последнее, спустился к речке, зачерпнул воды в котелок, пошевелив костер, поставил чай кипеть, а сам, снова спустившись к реке, умылся, и холодная, горная вода прогнала остатки сна - я почувствовал себя бодрым и спокойным.
Не торопясь, пил чай и наблюдал, как нехотя уходила из леса темнота, растворяясь в белесом тумане, наступающего утра.
Светало. Небо было, как и вчера, обложено тучами, но дождя не было, и лишь капельки оседающего на землю тумана, падали на лицо.
Допил чай, собрал все мешки и мешочки с продуктами, сложил их в рюкзак, туда же спрятал ненужную на ходу фуфайку. Тщательно проверяя, нет ли тлеющих головешек, залил и затоптал костер и отправился.
Было четыре часа утра.
Кругом хмуро и мрачно, видимость плохая, сырость, оседая с неба, приглушала звуки. В такую погоду, говорят охотники, зверь наиболее деятелен, менее осторожен и пуглив и кормится до семи-восьми часов утра. Пестря, проспавший всю ночь, хорошо отдохнул и, привлекаемый множеством запахов, на рысях убегал вперед и в стороны, исчезая иногда надолго, распутывая следы.
Тропинка шла все вдоль речки, пересекая небольшие наледи и множество ручьев талого снега, от которых летом не остается и напоминания.
...Пересекая в который раз такой ручей, я чуть сбился с тропы и ушел влево на склон, заросший кедровым стлаником, покрытый толстым слоем светло-зеленого мха.
Пестря, отстал где-то, шел я, не торопясь и осматриваясь и вдруг, заметил под ногами клочки шерсти светло-серого цвета.
Совсем было прошел это место, но подумал, что водичка от талого снега принесла эту шерсть по весне из недалека, и потому, остановившись, начал осматриваться.
И только я поднял глаза, как заметил большой кусок шкуры, лежащий на виду, метрах в двадцати выше по склону. Подойдя, подхватив её за край, приподнял, надеясь увидеть под ней мясо, но оказалось, что шкура была кем-то свернута, скатана в кучу, и я увидел только остатки розовеющего черепа и рога - похоже, это был теленок северного оленя.
Рядом лежал обглоданный остов позвоночника и задняя нога. Вокруг в радиусе трёх метров мох был содран до земли, и кустики были поломаны...
Я мысленно задал себе вопрос: кто это мог сделать - волки или медведь, и не успел на него ответить, оглядываясь вокруг, поднял голову повыше и увидел в кустах пушистого стланика какое-то шевеление. Сосредоточившись, сфокусировав взгляд, я отчетливо разглядел медведя, который был не далее двадцати-двадцати пяти шагов!
Не осознавая ещё до конца происшедшего я подумал - какой он круглый и мягкий и ходит, ступая твердо и неслышно...
А мишка так и маячил в кустах: то туда повернет, пройдет шага три, потом назад воротится и впечатление такое, будто он что-то потерял в этих кустах.
Медведь двигался, не останавливаясь, и хотя, наверное, заметил меня раньше чем я его, но почему-то упорно делал вид, что меня не видит и в мою сторону не смотрел, - это нервное движение подсказало мне, что зверь сердится: я перебил его трапезу, или может быть он тоже только что подошел!
Тут, наконец, я стреагировал на опасность, вскинул ружье, автоматически на ходу взвел курки и прицелился, намереваясь прострелить его туловище по диагонали.
Медведь, на мгновение и на свою или на мою удачу, скрылся в густых зарослях зеленого стланика, а я в это время, тремя прыжками выскочил на прогалину и тут снова увидел, как медведь шевелится в стланике и идет на меня, в мою сторону!
Потом мягко и плавно всплывает на дыбы, удерживая равновесие, загребает передними лапами воздух и цепляя вершинки стланика, медленно и молча двигается на меня, поворачивая голову с аккуратными полукружьями небольших ушей, по сторонгам, как бы стесняясь смотреть прямо на меня.
Казалось, зверь даже немножко чувствовал себя виноватым от того, что все так неловко получается:
"Вроде бы вот я шел, шел и, наконец, пришел, а тут вдруг ты, и пойми - ведь нам вдвоем тут никак нельзя"!
В голове мелькнула мысль - такой смирный и симпатичный медведь, а ведь съесть меня может запросто!
Вскинув ружье, прицелившись почему-то в голову, хотя проще и надежнее было стрелять в грудь, которая, как известно, больше головы, но в тот момент, поток информации об охоте на медведя, выплеснулся вот в таком решении.
До мишки было не больше двадцати шагов!
Хорошо видны были его сердитые глаза, и может поэтому, я нажал на спусковой крючок - развязка длилась всего лишь несколько мгновений, но для меня растянулась в многозначную долгую картину!
Медведь, какой-то миг после выстрела, еще стоял на задних лапах, потом, устрашая меня хотел рявкнуть, подбадривая и разжигая себя, но из его горла вылетел какой-то негромкий хрип, после чего разворачиваясь, он перекинулся через спину и бросился наутек!
Как только Медведь коснулся земли передними лапами, я перестал его видеть - заслонили кусты стланика, и только по треску сучьев понял, как он торопился убегая.
Надо заметить, что, наверное, момент выстрела и неудавшийся рев почти совпали, но для меня время вдруг замедлилось в своем течении, и все происшедшее виделось картинами, отделенными одна от другой, значительными временными промежутками.
Тут из-за спины на рысях выскочил Пестря и слыша удаляющийся треск в кустах, бросился вдогонку - секунд через пять раздался его лай, который однако вскоре замолк. В эти минуты, я, начерное, изменился в лице и задышал часто, но мысли в голове работали четко!
В погоню за медведем я не кинулся, но и убегать не собирался.
Отойдя чуть в сторону, снял рюкзак, оглядываясь и сжимая в руке ружье, а в другой - неизвестно когда извлеченные из кармана пиджака еще два патрона с пулями; достал из кармана рюкзака нож и, затолкав за голенище сапога, штанину не стал опускать, надеясь в случае надобности быстро его выхватить.
Вернулся Пестря и, не обращая внимания на мои команды: "Ищи! Ищи!", стал грызть кости - остатки оленя.
Подозреваю, что он так и не разнюхал что к чему и, не разобравшись, решил для себя, что хозяин, как обычно, поторопился и стрелял безобидную трусливую животину, для него вовсе не интересную.
Я, чуть придя в себя, стал гадать попал или не попал в нападавшего зверя, но, вспомнив хрип и припомнив вдруг, что в левом стволе у меня, еще с ночлега, остался патрон с картечью подумал, что скорее всего, попал и кажется, одной картечиной пробил дыхательное горло.
Поэтому, медведь оставшись без голоса, перепугался этого обстоятельства больше выстрела и, может быть больше боли...
Случилось все выше описанное в половине шестого утра.
Небо по-прежнему, хмурилось, серый утренний свет подчеркивал темновато-зеленые тона, вперемежку с серым цветом окружающей тайги, и с трудом верилось в столкновение с медведем и во всё произошедшее здесь, ещё каких-нибудь пять минут назад.
Действующими лицами на этой затемненной сцене были голодный, недавно вставший из берлоги, медведь средних размеров и я, который, до этого и медведей-то в лесу ни разу не видел.
Хмыкая и чертыхаясь, гадая попал - не попал, я стоял еще некоторое время в нерешительности и наконец, тронувшись, пошел в ту же сторону, куда убежал медведь, тщательно осматривая подозрительные кусты и выворотни, крепко сжимая ружье, заряженное двумя пулями - одной круглой, другой - системы Полева.
Шел я по тропинке и видел, на пятнах нерастаявшего снега под ногами, свежие следы медведя, которые были величиной чуть больше моего сапога и здесь, их оставил этот хищник еще рано утром, до встречи со мной.
Река, тут заворачивала влево, тропинка тоже и тут я вновь увидел следы убегающего медведя, который, прыжками метра по три-четыре, скакал напрямик и вылетев на тропинку, грянул по ней, благо и места почище, и бурелома меньше!
Пестра, чуть напрягаясь бежал впереди, метрах в пятидесяти и судя по всему, явно не горел желанием вылавливать раненого медведя; где-то в закоулках его родовой памяти под черепной коробкой, наверное, хранилось осознание опасности связанное с медвежьим запахом, но соображал он туго, и не взял труда до конца во всем разобраться.
А я шел и размышлял, что или рассказы про свирепых медведей, которые после неудачных выстрелов кидались на охотников и оставляли их, задавив и спрятав завалив валежником, были неправдой или мне попался добродушный мишка...
Около часа я осторожничал, старался не упускать из виду Пестри, который показал бы мне, где залег медведь в засаде.
Но страхи мои были напрасны, медведь перепуганный больше меня долго удирал по тропе, а потом свернул куда-то налево и в гору...
Я понял, что всё обошлось, а тут и небо стало разъяснивать, показался серебряный диск солнца.
Все происшедшее отодвигалось в ирреальность рассветных сумерек, порождающих причудливые и жутковатые видения...
Караси
...Я приехал на сейсмостанцию после короткого отпуска в начале июня и застал там много гостей из нашего института - кто-то приехал на машине, а кто то прилетел на самолёте - это были сотрудники и сотрудницы из нашего института, прибывшие на летний изыскательский полевой сезон.
Вокруг домика сейсмостанции сразу сделалось многолюдно и тесно.
Вокруг стояли палатки, а в самой сейсмостанции поселились две пожилые сотрудницы сейсмологической экспедиции, которые, к тому же, на летней кухне готовили ужин для всей команды приехавших, а заодно и для меня.
В тот день были жареные караси в сметане, которых, за день до того, наловили сетями на Белых Озёрах, километрах в сорока от посёлка. Караси были очень крупными, а один и вовсе килограмма на три - четыре.
Я охал и ахал поражаясь его размерами, а Толя Копейкин, мой напарник по работе на станции, объяснил, что на этих озёрах никто и никогда не ловил рыбу сетями и только строители новой железнодорожной магистрали стали туда ездить на рыбалку. Поэтому такие крупные экземпляры там и сохранились.
На следующий день, я пошел в поселок за продуктами и встретил по дороге Жору, своего знакомого, бывшего торгового моряка, а сейчас оператора какой - то автоматической электростанции, на участке тоннельного отряда называемого "третьим стволом".
Тоннель копали сразу в нескольких точках, чтобы ускорить пробивку штольни, и на перевале были сделаны три "норки", в которых тоже копошились тоннельщики - эти норки и назывались стволами.
Услышав от меня о жареных карасях, Жора загорелся энтузиазмом, и стал уговаривать меня поехать вместе на рыбалку:
- Сети у меня есть - агитировал он меня. - Лодка резиновая - тоже. Мы на сутки туда смотаем и назавтра будем уже дома...
Я не рыбак, но подумав о том, что уж очень они, караси, вкусны в сметане - согласился.
... Стояло начало короткого таёжного лета. Дни длинные, тёплые, а ночи короткие и прохладные, однако уже появились и досаждали комары, которые, даже в посёлке поедом заедали и животных, и людей, а женщины обязательно надевали плотные брезентовые брюки, хотя днём температура позволяла наконец, щеголять в лёгких платьях.
Но я надеялся, что мы сможем от этой напасти отбиться, и потом, на озере главным нашим занятием будет ожидание, когда в очередной раз надо проверять сети и значит, основное время можно проводить у дымного костра...
Решили - надо ехать!
... Жора зашёл за мной под вечер, с необыкновенно тяжёлым рюкзаком, в который загрузил и надувную лодку, и сети, и еду. Он едва нёс его. Я взял с собой еды на двоих, в основном консервы и концентраты, и котелок, кружки, ложки.
Выйдя из избушки, мы перешли мост через речку Кавокту, и взобравшись по тропике, на автотрассу, стали ожидать попутки...
Было часов около пяти, но солнце стояло высоко, и времени у нас было достаточно, чтобы доехать и расположиться на ночёвку ещё посветлу.
Синее небо, полусферой вздымалось над скалистыми вершинами гор покрытых лесом, и из- за последней, дальней вершины, чуть выглядывали серые острия скалистых пиков Муйского хребта, находившегося от нас на расстоянии почти ста километров. Воздух был так прохладен и чист, а потому видимость была удивительной!
Через полчаса, около нас тормознул ярко - жёлтый, немецкий самосвал "Магирус", и мы, взобравшись в высокую кабину поехали.
С самого начала стройки, на БАМе был замечательный обычай, по которому водители, видя "голосующего" на дороге обязательно останавливались, и если было место, то подвозили куда надо.
Между "стволами" тоннеля, ходили "вахтовки"- фургоны, установленные на базе ГАЗ - 66, оборудованные мягкими сиденьями. Они использовались как автобусы, перевозя пассажиров, в том числе попутчиков и денег за это не брали!
Отчасти, как мне казалось, это напоминало транспорт будущего, когда всякая оплата проезда будет отменена - так мы тогда думали, вдохновлённые обещаниями "теоретиков" из ЦК КПСС.
Во всяком случае на БАМе уже тогда так было!
Вообще, попасть на Стройку Века было непросто и потому, туда отбирали самых лучших, самых "комсомольцев", у которых заповеди строителя коммунизма, особенно в начале стройки, были в почёте.
Я в другом месте расскажу об этих интересных временах в истории Строительства, ну а пока возвратимся к рассказу о карасях.
Водитель, не заезжая в посёлок, помчался вперёд и вперёд, переехал мост через Муякан и по правому берегу, вдоль подножия горного хребта, "полетел" на север, поднимая клубы пыли, завивающиеся спиралью позади грузовика. Подвеска у немецких машин была необычайно мягкой и мы чувствовали себя, словно ехали в такси по асфальту.
Через час, выгрузившись, попрощавшись с "гостеприимным" водителем, договорились о завтрашнем возвращении - он завтра возвращался в это же время в посёлок.
Я подхватил тяжёлый Жорин рюкзак, он одел на плечи мой, и мы тронулись по тропинке в сторону озера, на котором все, кто его знал, ловили карасей. Жора это озеро знал - он ведь был рыбак - родился у моря и потому, рыбачил с раннего детства.
... Шли низкими, почти болотистыми местами несколько километров.
Я притомился и вспотел, а комары атаковали меня непрерывно и настойчиво.
Обмахиваясь от назойливых комаров, сломанной берёзовой веточкой, Жора, шагая впереди, как бы, между прочим, пояснил мне, что самые злые комары начинаются на закате.
Я молчал, вытирая пот с лица и отдуваясь обмахивался веточкой и осторожно ступал ногами в топкие места, боясь поскользнуться и повалиться в грязную жижу вместе с тяжёлым рюкзаком.
Вскоре вышли к десятиметровой ширины протоке и пошли вдоль неё.
- Гляди! Гляди! - вдруг закричал Жора - таймень!
Я пользуясь моментом, скинул рюкзак на траву и стал вглядываться в прозрачную воду и вскоре увидел тёмное, почти чёрное "брёвнышко" под водой, почему - то плывущее против течения.
- Здесь таких много! - авторитетно подтвердил Жора, немного успокоившись от большого впечатления, вызванного величиной рыбины.
- Но, здесь, они не такие большие, как на Верхней Ангаре - там ребята рассказывали, ловят рыбин килограммов на шестьдесят - семьдесят, на связанные вместе волейбольные сети, сплавляясь на лодке вниз по течению. За ночь вылавливают несколько штук, конечно, не всех таких больших, но всё же!
Жора сделал паузу: - Я тоже несколько штук поймал на мышь. Ты знаешь, что это такое? - спросил он меня. Я сказал, что слышал, а точнее читал в рыболовных учебниках о такой рыбалке.
-Ты не представляешь, что это такое! - снова взволновался Жора. - Руки трясутся, ноги дрожат от усилий, когда тянешь такую рыбину!..
Он хотел продолжить рассказ, но на него налетело облако комаров, и он стал от них отбиваться, шлёпая себя ладошкой по лицу и чесать голову.
Он ускорился и подгоняя меня, повторял: - Ну пойдём, пойдём, тут уже недалеко...
Мы, действительно, скоро пришли.
Устроившись у старого кострища, распаковали рюкзаки, накачали резиновую лодку, осмотрели сети и не откладывая, пока светло, решили их ставить.
Солнце село за горные вершины послав последний прощальный луч, как верный знак того, что завтра увидимся с ним вновь, но в горах и после захода солнца ещё долго светло и мы этим воспользовались.
Комаров было видимо - невидимо, пронзительный звон стоял над всей большой, широкой речной долиной. Мы обмазали репеллентом все открытые части тела, и это немного помогло отбивать комариные атаки.
Погрузившись в просторную резиновую лодку, отплыли от берега на середину озера, почти круглого и по периметру заросшего по берегам высоким тальником.
Вода была в озере была прозрачной и мы видели, как опускаемые в воду сети становились на дно стоймя - сквозь чистую воду были видны белые поплавки, протянувшиеся в глубине цепочкой, по прямой линии.
Мы установили три сети, одна рядом с другой, связав их концы. Комары одолевали и нападали на те места, на шее и на лице, которых мы касались мокрыми руками и тем самым, смывали репеллент - приходилось, то и дело шлёпать по открытым частям тела ладошками, отбиваясь от настойчивых кровопийц, но от этого становилось ещё хуже!
Незаметно надвинулись сумерки и установив сети, мы, торопясь, погребли к берегу, бегом взобрались на крутой берег к кострищу, не забыв прихватить с собой лодку.
Поспешно развели костёр и стали собирать дрова вокруг, опасаясь скорого наступления полной темноты.
Но ночь пришла довольно светлая, как всегда бывает здесь в это время года - казалось, что звёздное небо, отражаясь в тёмном зеркале озера, удваивало количество света.
Огонь разгорелся быстро и мы, с комфортом устроившись рядом с костром, полулежа отдыхали, разговаривали радуясь, что костровой дым отгоняет комаров...
Вскипятив чай в чёрном от копоти котелке, достали хлеб и колбасу, хрупая луком с аппетитом поели и слушая насторожённую тишину, изредка прерываемую непонятными плесками на озере, стали ждать середины ночи. Решили проверять сети чаще и если надо, то переставлять их на новое место.
Жора от всего происходящего был просто счастлив - он подливал мне чаю, подкладывал дровишки в костёр и рассказывал:
- Я родился и жил всю жизнь в Калининграде, где мой папаша служил во флоте. Учился я неважно и потому, лет в шестнадцать бросил школу, несмотря на семейные скандалы и поступил в "шмоньку" - школу моряков. Кенигсберг ведь стоит на берегу Балтийского моря...
Немецкий философ Кант, родился, преподавал и умер в Кенигсберге - вставил я, но Жора не обратил внимания на мою реплику, и мне стало неловко - лезу со своими интеллигентскими, никому не нужными знаниями в нормальную человеческую жизнь...
Жора ещё долго вспоминал учёбу в "шмоньке":
- Драки с городскими - продолжал он - были обычным делом. Ножички, приятно оттягивающие карманы, были постоянными нашими спутниками. Жизнь была полна опасностей, но именно поэтому, скучать не приходилось.
Иногда, случались разборки внутри училища, курс на курс. Вот тут - то, каждый мог себя проявить. Были в этих схватках герои, но были и слабаки, которых все презирали и им, приходилось из училища уходить...
Одним словом, была настоящая мужская жизнь! - подытожил Жора...
Слушая в пол-уха, я лёг на спину и всматриваясь в звёздное небо, пытался отыскать знакомые созвездия среди тысяч и тысяч видимых звёзд.
Млечный путь пролёг заметной светлой полосой по чёрному небу, и я вдруг ощутил глубину, трёхмерность космоса над нами и вокруг нас!
Странное ощущение движения громадного земного шара, вдруг возникло во мне - казалось впервые, я почувствовал вращение земли вокруг своей оси - от громадности представляемой в воображении картинки, я невольно поёжился!
... На озере, что - то громко плеснуло, и прервавшись, Жора долго вглядывался в темноту...
- Рыба играет - заключил он и продолжил рассказ.
Костёр розово - желтыми отблесками высвечивал ближайшие кусты, а дальше была тревожно - напряжённая темнота, вмещающая ночную, опасную таёжную тайну.
В озере и вокруг нас, что - то шуршало, тихо позванивало, плескалось - лес и вода жили напряжённой, ночной, слышимой хотя и невидимой жизнью!
Через время, я вновь сосредоточился на рассказе Жоры, а он повторял тему, но уже в деталях:
- В "шмоньке" учились отчаянные хулиганы. Драки случались, чуть ли не каждый день. Почти у всех будущих моряков, были спрятаны в карманах ножички, а то и настоящие "финки". Но слава богу, эти ножи редко пускали в ход - так, показать, что ты тоже не жук на палке - это да...
Когда закончил "шмоньку", устроился на сухогруз, который ходил между Калининградом и Клайпедой, возил разные грузы.
В армию я не попал, для морячков была какая - то отсрочка.
Скоро, с помощью отцовских друзей удалось устроиться на торговое судно, которое ходило в загранку. Меня заметил капитан и назначил суперкарго - это моряк, который отвечает за закупку и доставку продуктов на судно, для питания команды...
Жора сделал в рассказе паузу и вспоминая, помешивал угли в костре длинной, тонкой палочкой...
- У меня были деньги, я выходил в город, на рынок - продолжил он.
- Вообще, жизнь наладилась...
Но потом после того, как исполнилось двадцать пять лет, повзрослев, я стал как - то уставать от тесноты, однообразия и монотонности судовой жизни.
На берегу, в Калининграде, познакомился с девушкой. Стали встречаться...
А тут началась стройка этой большой Магистрали, и я решил "поменять курс" - уволился с флота, поженился и приехал сюда...
Он помолчал и закончил свою историю:
- Заработаем здесь на квартиру, на машину и уедем назад...
- А жена где работает? - спросил я прерывая затянувшееся молчание.
- Да там же где и я - ответил Жора и отхлебнул остывающий крепкий чай из кружки.
- Она закончила торговый техникум, но здесь на основном тоннельном портале работы нет, вот и устроили её сторожем, на склад. Ночует дома и раза два за ночь сходит посмотрит, как там дела, а иногда я вместо неё подежурю...
Сглотнув чай из кружки в последний раз, Жора выплеснул остатки на костёр и посмотрел на звёзды - ковш Большой Медведицы развернулся на четверть круга, наступила почти полная темнота и тишина полуночи.
- Пора - произнёс Жора, и я тоже поднялся, растирая лицо руками отгоняя дрёму.
Уходить от костра не хотелось.
Тёмные силуэты кустов вокруг, казалось, таинственно двигались, то, отстраняясь, то, приближаясь, в зависимости от силы и высоты пламени в костре.
Осторожно ступая, мы почти в полной темноте, непривычной после яркого пламени костра, на руках спустили лодку к воде и поплыли к сетям, ориентируясь по чуть заметной линии противоположного берега.
Я грёб, а Жора держал бечеву с металлическим якорем на конце, опущенным почти до самого дна. Но первый раз мы промахнулись и проплыли мимо сетей. Пришлось разворачиваться и повторять заход.
На сей раз, зацепив сетку, дошли вдоль неё до начала и стали проверять улов, поднимая сеть к поверхности и перебирая руками бечеву с поплавками.
Глаза постепенно привыкли к темноте, и я первым заметил что-то, серебром блеснувшее в глубине, движущееся вместе с сетью к поверхности.
- Ага, попался! - обрадованным голосом произнёс Жора и повозившись с сетью, подал мне тяжёлого, словно литого из текучего, живого металла, серебристого карася.
- Вот так красота! - не удержался от восклицания и я - а какой он жирный да толстый!
- Это ещё что?! - подхватил мой напарник - это ещё сравнительно небольшой, всего граммов на восемьсот. Тут такие чушки бывали... Едва из воды вытащишь!
Карася бросили в мешок, на дно лодки и продолжили осмотр сетей.
Мы оба, подхваченные общим чувством азарта, уже не замечали окружающую нас таинственную ночь, разговаривали громко, увидев мелькнувшего в глубине карася, кричали во весь голос: - Ещё один! Ещё карась!..
Для меня рыбалка - большое чудо, наверное, ещё потому, что сам я не умею рыбачить, не знаю ни повадок рыб, ни рыболовного снаряжения.
Толя Копейкин, мой напарник по сейсмостанции, всегда одинаково шутил надо мной, когда я в этом признавался, и лукаво улыбаясь повторял: - А чё тут уметь - то? Наливай, да пей!
И каждый раз я хохотал, представляя себе пьяных, не стоящих на ногах рыбаков, зная, что для многих рыбалка - это повод, чтобы съездить на природу в хорошей компании и там напиться от души!
В первую проверку, в наши сети попало восемь почти одинаковых по размерам рыбин. Я радовался, как ребёнок, запуская руку в мокрый мешок и щупая круглые, блестяще - серебряные, скользко - чешуйчатые бока карасей.