# Маритка

Вадим Арпадович Литинский

Вадим Литинский


Денвер, Колорадо


МАРИТКА


Фотодокументальная байка без стёба и без мата о Маргарите Александровской,


моей первой любви.


Надпись на обороте рукой Маритки: Люди добрые, поверьте, расставаться хуже смерти! Москва 4.V.53.


Фотографии без подписей. Подкрашены мной акварельной краской.


Написал я в октябре 2010 документальную байку "Эволюция от дятла к человеку, или как я чуть не стал отважным разведчиком", предполагая, что она будет в двух частях. В первой части, которую я назвал "Дятел" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/evolyutsia.shtml), я рассказал о том, как во время учёбы в Ленинградском Горном институте меня пригласили работать в КГБ. Я радостно, с восторгом согласился, ожидая, что после нескольких мысленных бесед с товарищем Сталиным неожиданно сбывается моя мечта стать из геологоразведчика профессиональным разведчиком. Но вскоре к своему ужасу и отвращению я узнал, что вместо разведчика меня заставили быть стукачом, "дятлом". Я должен был раз в две недели "стучать" (доносить), о чём я говорил с моими знакомыми по интернату Робертом Радзиховским и Константином Паневиным, обсуждая с ними передачи вражеских радиоголосов. Я вынужден был крутиться, как вошь на ногте, чтобы в своих доносах не повредить этим ребятам. Слава Богу, не повредил. Почти шестьдесят лет я носил эту мерзость в себе и, наконец, решился рассказать Городу и Миру об этом невольном подлом поступке. После депонирования этой рукописи в Библиотеку Мошкова (www.world.ru), я начал писать вторую часть, которую назвал "Эволюция". О том, как из стукача, "дятла", я превратился в человека. Антисоветчика. Правда, с фигой в кармане, ибо мне не довелось выйти на площадь (И всё так же, не проще, век наш пробует нас - /Можешь выйти на площадь, /Смеешь выйти на площадь /В тот назначенный час? Александр Галич). Как, слава Богу, не довелось затем попасть в психушку или за колючую проволоку. Моя антисоветская деятельность в виде кукиша в кармане легко укладывалась в описание статьи 190-1 УК РСФСР "Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй", предусматривавшей лишение свободы на срок до 3 лет. Более того, мои действия можно было более точно квалифицировать статьёй 70 (в девичестве знаменитая 5810), как при обыске в моей квартире 6 мая 1972 г. радостно сказал мне майор КГБ Виталий Николаевич Рябчук ("Семь лет и пять по рогам!"). Во время этого обыска были найдены изготовленные мной фотокопии 13 страниц из антисоветской книги "Технологии Власти" Авторханова. Это я переснял "Зорким" всю книгу для моего друга и учителя Н.Н. Самсонова. Саму книгу, как и много других антисоветских книг, привезённых мне из Венгрии двоюродным братом Андрашем, я своевременно отвёз и спрятал на даче нашей подруги, а фотокопию книги передал Самсонову. А 13 забракованных отпечатков плохого качества сложил в чёрный конверт в расчёте выбросить на помойку и забыл про него! Вот их и нашли в моём книжном шкафу во время обыска в 1972 году между какими-то книжками. Обрадованные три сотрудника КГБ тут же прекратили обыск и порадовали меня, что эта находка - чистая семидесятая, семь лет и пять "по рогам". "Ну, идиот, етитская сила! Блядь, стрелять таких хреновых конспираторов надо! Засранец!" - написал я критически о себе в докубайке "Обыск и допросы. Самсонов. Якир. Буковский" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/obyskidoprosy.shtml). Но и производившие обыск кагебешники допустили серьёзнейшую ошибку, не допросив меня сразу по горячим следам (домой торопились, дело позднее было). Я мог бы при этом неожиданном допросе ляпнуть какую-нибудь непростительную глупость. А так, когда мой следователь КГБ по особо важным делам майор Геннадий Васильевич Кислых, ведший дело Якира-Красина, прилетевший на следующее утро из Москвы специально, чтобы допросить меня в Большом Доме, выслушал моё объяснение о происхождении этих крамольных 13 страничек, то он воскликнул: "Гениально!". (Но, к сожалению, гениальность моего объяснения он приписал не мне, а моей жене Мине, ум которой он оценил при её допросе в том же Большом Доме).

Статья 70 ("Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания") наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет. Но Бог и Геннадий Васильевич, многократно допрашивавший меня в Большом Доме в Ленинграде и в Лефортовской тюрьме в Москве, не допустили эти неприятности. Более того, Геннадий Васильевич "нашёл" мою "пропавшую" по дороге из Ленинграда в Москву совершенно секретную кандидатскую диссертацию о результатах гравиметрической съёмки Восточных арктических морей. Она бесследно "пропала", несмотря на то, что была в силу высокой секретности отправлена с нарочным курьером. А Геннадий Васильевич после душевного разговора с моей женой нашёл "пропавшую грамоту" на следующее утро. Так что благодаря ему, я смог её успешно защитить в МГУ, причём головная организация (ВНИИ Геофизики) квалифицировала её как докторскую. Обо всём этом, и почему мне не дали докторской степени, можно прочесть в упомянутой докубайке "Обыск и допросы...". Ну, а за то, что меня с семьёй отпустили в Америку досрочно, так что я побил в 1979 году рекорд по скорости прохождения ОВИРа (три с половиной месяца вместо средних по Ленинграду 12 месяцев), за это Геннадию Васильевичу особый поклон от всего нашего семейства.


Эта эволюция от правоверного ленинца-сталинца до яростного антисоветчика заняла около десяти лет. Что происходило со мной в этот период, я ранее описал в нескольких документальных байках ("Обыск...", "Побег от КГБ в лес за грибами с сиамским котом и собакой" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/pobeg.shtml), и других.

С эволюцией, к сожалению, связано копание в советской гнусности и кромешной лжи. Но не всё было так дерьмово в жизни советских людей (и в моей тоже). Были прекрасные, зовущие к новым свершениям, песни Исаака Дунаевского. Была любимая интересная работа, и искусство, и дружба, и любовь. Поэтому сначала разрешите мне поведать о гораздо более приятном событии в моей жизни вскоре после горькой для меня утраты - смерти любимого Величайшего Вождя Всех Времён и Народов (ВВВВН) тов. И.В. Сталина. Через несколько дней после этого события и началась моя эволюция, когда я от мамочки узнал, что её брат, а мой любимый дядя Коля, капитан, командир лучшего батальона Белорусского Особого Военного Округа, не погиб в первые дни Войны, выполняя особое задание Ставки, как наврал мне в личных беседах товарищ Сталин. А был арестован в 1938 году, приговорён к расстрелу, который потом за отсутствием состава преступления был заменён на пять лет лагерей, и сгинул на лесоповале в августе 1942 года в СевУраллаге ("Документ гнусного времени" http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/documentgnusnogovremeni.shtml).


Итак, далее - мой рассказ о путешествии на Кавказ в июле-августе 1953 года с Мариткой - Маргаритой Андреевной Александровской, папу которой, красного командира, уконтропупил товарищ Сталин сотоварищи в 37 или 38 годах. Познакомился я с Мариткой в интернате в Курганской области, где я находился в эвакуации во время Войны. В нашем интернате работала воспитательницей Екатерина Александровна Александровская, прекрасный человек и педагог. Мы её сокращённо называли ИкСанна или КыСанна. (У меня сохранилось её письмо, написанное уже в Ленинграде и датированное октябрём 1944 года, которое она подписала этим последним прозвищем). К ней в конце 1943 или в начале 1944 года приехала её племянница-сирота Маргарита и стала жить в нашем интернате. Я не помню, откуда она взялась - из Москвы, где она жила с другой своей тётей, Марией Александровной Александровской, старшей сестрой КыСанны, или из другого места (может быть она тоже была эвакуирована куда-то из Москвы). Маритка была года на два или на три младше нас, старшеклассников (в 1944 году наша группа, которой руководила КыСанна, состояла в основном из учеников 6 класса). Поэтому в интернате мы, старшеклассники, не очень обращали внимание на маленькую девочку, и сейчас я её почти не помню в тот период. Я покинул интернат и вернулся в Ленинград 4 июля 1944 года, завербовавшись в ремесленное училище при заводе имени Сталина. КыСанна вместе с интернатом вернулась в Ленинград позже в том же году и стала работать преподавателем в Школе рабочей молодёжи. Маритка поехала в Москву к второй своей тёте, МарьСанне. Но потом она неоднократно навещала свою любимую тётю в Ленинграде, так что мы, птенцы КыСанны, встречались с ней.


Маритка - десятиклассница.


Я, как и все, кто с Мариткой имел счастье общаться после интерната, был слегка влюблён в неё - это был удивительно светлый и жизнерадостный человек. Направляясь на производственную, а потом и на преддипломную практики через Москву, я останавливался в квартире Марии Александровны, где жила Маритка. Наконец, в начале марта 1953 года я с несколькими приятелями - студентами Горного института - приехал в Москву, и вместе с Мариткой и её двоюродным (?) братом Вадимкой Алфёровым и подругой Леной Боровской мы хоронили Великого Вождя Всех Времён и Народов (ВВВВН) тов. И.В. Сталина (см. упомянутую выше фотодокументальную байку "Эволюция от дятла к человеку..."). Вот отрывочек из этой докубайки вместе с фотографией:


9 марта 1953 г.


Сейчас помянем ушедшего от нас Великого Человека. Я грустен, Лена Боровская слегка улыбается, а вечно жизнерадостная Маритка просто расплылась в улыбке. Но не потому, что не жалела почившего Вождя, а просто из-за природной жизнерадостности.


"Вечером в день похорон Мария Александровна застелила стол белой скатертью, поставила на стол немудрящие закуски и вдруг, нашему удивлению, достала, вероятно, из какой-то заначки поллитровку водки. Да, правильно, надо по русскому обычаю помянуть умершего великого человека. Даже себе МарьСанна, никогда не пьющая, налила половину рюмки. Она встала:

- Ну, мальчики-девочки, давайте. Сдох тиран, в ад ему дорога!

Мы были сражены, как ударом молнии.

- Тё!! - истошно заорала на тётку возмущённая Маритка. - Что ты говоришь?! Как ты можешь?!

- А то и говорю! На нём кровь тысяч, да что я, миллионов неповинных людей! И в том числе - твоего отца, расстрелянного командира Красной Армии! Накануне войны! Гитлер потому и напал, что видел, что Красная Армия лишена почти всех командиров!".


Персонажи, упоминаемые в этой докубайке. На первом фото: автор, Маргарита, Вадим Алфёров, Рома (Роберт) Радзиховский, Лена Боровская. Наша комната на ул. Красной Конницы, д. 22, кв. 9, Ленинград, февраль 1953 г.

На втором фото: Мария Александровна Александровская. Москва, даты нет.


А летом 1953 года Маритка, студентка биолого-почвенного факультета МГУ, проходила учебную практику, пересекая со своей группой центральную и южную часть России до Кавказа на попутных автомашинах для изучения разных типов почв. Мы с ней "стелеграфировались" и договорились встретиться в Тбилиси, чтобы потом вместе отправиться путешествовать по Кавказу. И я, только что защитившийся молодой специалист, не имевший ни одной хорошей оценки в зачётной ведомости за все пять лет учёбы (о том, как я избавился от единственного "хорошо" по Общей геологии, стыдоба-то какая! любопытствующие могут прочесть в байке "О положительном влиянии алкоголя на кучность стрельбы..." http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/alkogol-1.shtml), отправился на Кавказ. КыСанна (или МарьСанна?) дала мне для передачи Маритке её лёгкое летнее платьице.


Так, ребята. Дальше пойдёт описание моего путешествия на Кавказ и с Мариткой по Кавказу. Возможно, что вам это описание с первой страницы покажется нудным - тогда тут же бросайте читать и займитесь своим делом. Я не Толстой и даже не Пришвин. И вообще, как вы знаете, я не писатель, а докубайкописец, или, если хотите, докубаечник. Или докубаец. Жена Лена определяет мой жанр как типичное графоманство. Я же ведь не способен, как настоящие писатели, сочинить что-нибудь из пальца, о чём я жутко сожалею и завидую настоящим писателям. Я только могу, как чукча - что вижу, то пою. (Что видел). Ещё и документами и фотографиями дополняю свои документальные байки. Кстати, вы знаете, чем настоящий писатель отличается от графомана? Запишите. Писателю скажешь - если можешь не писать - не пиши. И он не будет. А графоман не может. Вот мне жена говорит - а я не могу не. Вот поэтому я и. Ну, дайте ещё высказаться. Недавно перечитал рассказы Бунина - ну, не плохо, особенно "Генрих", но не более того. А вот подсел я, как на иглу, на Андрея Воронина - вот это писатель! Классный художник! Мало того, что пишет великолепные романы - дюдюктивы (девяносто уже накропал), но как пишет! Всё видишь! Как живое! Описание природы - Пришвин и Бунин - парчушки мелкие перед ним. У Льва Николаича есть один развесистый дуб, вокруг которого князь Андрей дважды кружился. Да, не спорю, хороший дуб, но у Воронина таких дубов целая лесополоса! Всякие Дарьи Донцовы и Александры Маринины, не говоря уже о Чингизах Абдуллаевых или Андреях Ильиных, современных главных российских писателей-дюдюктивщиков - мелкие графоманы, вроде меня, по сравнению с настоящим великим и русским писателем Андреем Ворониным. Но злые языки говорят, что на него работает бригада негров (тьфу ты, извините за неполиткорректность, африканских американцев). И одни серии романов, говорят трудящиеся в комментариях на интернете, великолепные (пока что я прочитал только две великолепные серии "Инструктор" и "Инкассатор"), а некоторые другие - слабоваты. Не важно. Он, как Леонардо или там какой-нибудь Рубенс, пройдётся кистью Мастера по негритянским наброскам, и серенький алмаз заблестит, как Кохинор. Так что пойдите на www.bestlibrary.ru и скачайте для начала не все 90 романов Андрея Воронина, а пока только те серии, на которых я заторчал. Не пожалеете.


А зародилось моё графоманство в июле 1941 года во время эвакуации из Ленинграда с моей 158 школой (после окончания третьего класса, было мне тогда10 лет) сначала в Ярославскую, а потом в Курганскую области. Жили и воспитывались мы в интернате (детском доме, если кто не знает), а учились в сельских школах. Я провёл в эвакуации ровно три года - 4 июля уехал из Ленинграда, 4 июля 1944 года вернулся, завербовавшись в ремесленное училище при заводе имени Сталина. И я каждый божий день писал мамочке письма-треугольнички (без марок, разумеется - во время войны большинство людей марки не использовали). Из 1095 дней в эвакуации я пропустил, наверное, не более 15-20 дней без письма. Я описывал, чем нас в данный день кормили, какую сельхозработу мы выполняли, какие предметы мы изучали в школе и сколько пятёрок (отличных оценок) я получил (до хороших оценок, как вы догадываетесь, я никогда не опускался), какие глупости говорила мне влюблённая в меня Галька Гультяева из нашего класса, кто с кем подрался, какую книгу вчера нам рассказывала Моргала (воспитательница Любовь Андреевна Слоним), и т.п.

Накануне эмиграции в Америку в ноябре 1979 года я не без оснований полагал, что таможенники в аэропорту Пулково заподозрят, что в этих детских и других многочисленных письмах (в том числе в подробнейших письмах двум моим жёнам из арктических экспедиций) могут содержаться госсекреты. У меня же допуск секретности был второй формы - гравитационная съёмка на дрейфующих льдах морей Северного Ледовитого океана, которой я руководил в качестве главного инженера Полярной Высокоширотной Воздушной Геофизической Экспедиции (ПВВГЭ) НИИ геологии Арктики - проводилась под грифом "совершенно секретно". Потому что гравиметрические данные используются для введения поправок в траектории баллистических ядерных ракет, нацеленных на города Америки (а Ледовитый океан - это кратчайший путь к цели для таких ракет). Я неоднократно "ошивался" в Мурманске в штабе Краснознамённого Северного флота в период организации работ ПВВГЭ, где "тряс за грудки" каперрангов и адмиралов, добиваясь всяческих разрешений на проведение наших работ. Ещё раньше дрейфовал с экспедицией "Север-14" Гидрографического управления ВМФ в приполюсной части подводного хребта Ломоносова, где разрабатывал методику этой самой авиадесантной гравиметрической съёмки на дрейфующих льдах. Кроме того, я был носителем закрытой информации по делу осуждённых антисоветчиков Якира и Красина, по которому я должен был проходить в качестве чуть не главного свидетеля (см. вышеупомянутые докубайки "Обыск и допросы (Самсонов. Якир. Буковский)" и "Побег от КГБ в лес за грибами..."). Я резонно полагал на основании железного опыта предшествовавших поколений эмигрантов, что проверять тысячи страниц моих писем и документов у таможенников не будет времени, и все письма будут конфискованы при досмотре эмигранта-врага народа. Поэтому я не рискнул взять их с собой в Америчку и оставил эти графоманские детские письма, вместе с моей перепиской с отцом, многочисленными подробнейшими письмами (графоман я или хрен с бугра?!) двум моим жёнам из арктических экспедиций, перепиской с Мариткой, перепиской мамочки во время двух революций с её двумя братьями и сестрой, и с её отцом и матерью, с многочисленными старинными документами Литинских - короче весь семейный архив - я оставил своей дочери от первого брака Алле до лучших времён. Алла в этот период увлекалась мальчиками, и эмигрировать с нами не собиралась. Две или три больших картонных коробки с этими документами были сложены на антресолях над входной дверью коммунальной квартиры, в которой жила Алла. А потом Алла вышла замуж, и у неё родился сын Стасик. Потом сын подрос, и надо было где-то складировать вышедшие из употребления его ванночку, игрушки и другие вещички. Поэтому Алла снесла мои коробки с письмами и документами на помойку, а на их место поставила вещи Стасика. А представляете, если бы она не снесла, и теперь можно было бы опубликовать впечатления о Войне глазами 10-14-летнего пацана из сибирского интерната? "Это было бы посильнее, чем Фауст Гёте" - мог бы сказать ВВВВН тов. Сталин! ("Это я так думаю", как говорю я теперь вслед за Фрунзиком Мкртчяном в кинофильме "Мимино"). И уж, по крайней мере, не много хуже, чем дневник Анны Франк. Можно было бы просить за такую книжку Ленинскую премию, а уж Нобелевку по литературе или по борьбе за мир во всём мире ващще бы дали задарма!


Единственное случайно сохранившееся письмо мамочке в Ленинград из Курганской области от 4 августа 1942 г.


Меню в этот день: "на завтрак <...> хлеб с маслом и ч< ай с > сахаром, на обед суп с клёцками куриный, хлеб с маслом, лук и кусок огурца, на ужин блины и чай с сахаром".


На второй странице внизу слева штамп "Проверено военной цензурой".


В Ленинград письмо было доставлено 28 августа.


После этого вступления, освещающего три источника и три составных части моего графоманства, можно переходить к описанию моего (а потом нашего с Мариткой) путешествия на Кавказ.

Значит, деловые и слабонервные - дальше не читайте.


РАССКАЗ О ПУТЕШЕСТВИИ С МАРИТКОЙ НА КАВКАЗ


Поезд Москва - Минводы


...И вот я в поезде Москва - Минеральные Воды. Третья полка (сидячий билет), писк детей, запахи "общего вагона", но зато дёшево, весело и сердито! Засыпаю, уткнувшись носом в Мариткино платьице, положенное поверх рюкзака, который я использую вместо подушки - какой лёгкий приятный запах!...

Утром за окном - заливные луга в низовьях Дона - стога стоят в воде... Мутная Кубань... Станция Кавказская - первые дешёвые фрукты... Подъезжаем к Минводам. Вечер. Разговор в тамбуре со стариком, работавшим до революции в имении какого-то графа или барона. Его рассказ о восточном Казахстане, куда он был выслан вместе с чеченами и ингушами... Спрашиваю его и других пассажиров - как лучше проехать по Военно-Грузинской дороге? Где найти машину? - Но никто толком не знает...

Приехали. Вечер. А вод-то в Минеральных Водах никаких и нет! Голое место, только у самой станции немного зелени. На вокзале сдаю вещи в камеру хранения. Гудки электричек, хриплый голос что-то объявляющего диктора, чувство самостоятельности - сам должен принимать решения - ну, что дальше?

Иду на почтамт. Но уже всё закрыто, Мариткину телеграмму до востребования, о которой мы договаривались, получить не могу. А вдруг у неё всё изменилось, а я и не узнаю? Но ничего не поделаешь.

Стою в очереди за билетами. Мне надо до Беслана - дороговато для студента! Решаю сэкономить и беру билет только до близкой Георгиевской, а дальше - как выйдет. Дело ещё облегчил мой студенческий билет - хочу всю жизнь оставаться студентом!

Теперь несколько часов я свободен - поезд на Беслан идёт в 23.30. Без вещей налегке, ощущая теплоту бумажника, иду в ресторан, заполненный "солидной" публикой. Хорошо, что пожадничал, заказал немного - здесь блюда хоть и дороговаты, но обильны - хорошо наелся!

Прогуливаюсь по перрону. До поезда ещё два часа. Скучно.

Быстро стемнело. По радиотрансляции объявляются посадки на разные поезда, а я всё хожу. Освещённый вокзал, меняющийся народ, пьяненькие молодые железнодорожники - ребята только что сдали экзамен на машинистов, вот празднуют.

"Объявляется посадка на поезд Минводы - Грозный с такой-то платформы" - хрипит радио. Спешу взять свой рюкзак из камеры хранения. Небольшая очередь перед моим вагоном. Проводница, отбирая у меня билет: "Вам до куда? Проходите, пожалуйста".

Вагон полупустой. Где бы залечь, чтобы не попасть в лапы контролёра после Георгиевской? Выбираю верхнюю, третью багажную полку в конце вагона. Внизу какие-то девчата. Залёг, рюкзак под голову, дышу через любимое мариткино платье. Хорошо! Тускло светит лампа в потолке. Поезд трогается. Глухо хлопают двери - проходит озабоченная проводница. Запомнила она, что у меня билет только до Георгиевской? А, чихать на всё! Я же студент! Даже не буду свинчивать с отворота форменной тужурки с петлицами с молоточками, но уже без контр-погонов, мой золотой горняцкий инженерный значок - всё равно мало кто знает, что это такое.

Визжат внизу девчата - к ним уже пристроились два парня. Заснуть трудно, да что-то и спать не хочется. Снова проходит проводница: "Вам, девушки, до куда? А Вам, товарищ?" Делаю вид, что вопрос не ко мне, а когда она дёргает меня за ногу, то как бы спросонок, буркаю: "До Беслана". Проводница уходит.

Мерно стучат колёса. Поскрипывает, слегка раскачиваясь, вагон, особенно потолок. Начинаю засыпать. Опять глухо хлопает дверь, одним глазом вижу проводницу с бумажкой, она удивлённо бормочет: "А кто же третий до Георгиевской?" Проходит. Сплю.

...Просыпаюсь. Поезд стоит. Слезаю с полки. Вагон храпит. Спят на нижних полках девчата. Вчерашние их кавалеры спят в соседнем купе. В другом конце вагона кто-то тихим голосом рассказывает что-то семейное. Все окна вагона раскрыты. Громкий стрекот цикад. Светлые квадраты от окон на земле. На одном из них моя тень. Тёплая ночь. Темно, звёзд из вагона не видно. Далеко справа вдоль вагонов - красный огонёк. Там спокойно дышит наш паровоз. Выхожу в тамбур. За мной тяжело, с чмокающим звукам, стукает дверь тамбура. В темноте на земле у подножки тихо разговаривают проводник соседнего вагона и наша проводница. Красненькие огоньки их папирос. Стрекочут цикады, приятный, успокаивающий звук. Выхожу на подножку: "Чего стоим?" - "Ждём встречного". Проводница тушит папироску, поднимается на ступеньки, входит в вагон. Я спрыгиваю на землю и иду вдоль состава к паровозу. Яркие звёзды на небе теперь хорошо видны. Скрипит под ногами гравий. Чёрная громада паровоза. Прожектор сверху освещает шипящий пар; в освещённом окне будки фигура машиниста. Запах горячего машинного масла, тепло идёт от паровоза. "Идёт встречный!" - раздаётся из паровозной будки. Далеко впереди виден медленно движущийся огонёк. Слышно подрагивание рельсов. Теперь уже огонёк расстроИлся. Три огня всё ближе. Рельса, на которую я поставил ногу, заметно вибрирует, я отступаю к нашему составу. Проходящий паровоз обдаёт меня горячим воздухом; в освещённой двери машинист машет тряпкой нашему машинисту: "Здорово, дядя Вася!". Тяжело прогибая шпалы, проходят мимо меня тёмно-зелёные вагоны пассажирского состава. Визжат тормоза. Стоп. Доносится запыхавшееся дыхание прибывшего паровоза. Наш паровоз вдруг тоже задышал чаще. Из приехавшего поезда никто не сходит на нашу сторону. Два звонких удара колокола, свисток кондуктора, короткий гудок пришлого паровоза, лязгнули буфера, заскрипели вагончики, покатили дальше, всё быстрее... Вот мелькнул красный фонарь последнего вагона, удаляется шум поезда... Наш паровоз бодро и часто дышит, белый султан пара ярко освещён прожектором. Несколько приехавших пассажиров на другой стороне рельс склонились у своих обшитых мешковиной чемоданов; вот взяли их на плечи, уходят вдоль рельс. Теперь я вижу станцию дальше налево. Станция - небольшой домик, жёлтые лампочки.

Сдвоенный удар колокола. Иду к своему вагону. Протяжный свисток кондуктора и сразу же нетерпеливый громкий гудок паровоза. Лязгнули буфера. Поднимаюсь на подножку, стоящая на ней проводница с фонарём, в котором вставлена тусклая свечка, сторонится, давая мне пройти, смотрит на меня подозрительно. А ну как вспомнит, что мне давно уже надо было сойти?

Прохожу в вагон. Теперь спят все. Босые пахучие ноги с порепанными пятками, торчащие со вторых полок, перегораживают вагон, приходится пригибаться. Слышен яснее, чем днём, скрип вагона, перестук колёс. Бегут по насыпи косые светлые пятна от окон вагона. Дрожит моя трепетная тень в светлом прямоугольнике. Если высунуть из окна голову - тёплый ветер треплет волосы, по лицу легонько бьёт угольная пыль - паровоз близко. Вот он дышит очень тяжело - наверное, крутой подъём. А прислушаешься - всё равно слышны цикады!

Долго стою, высунув далеко из окна руку. Летят мимо непотухшие искры, стучат колёса на стыках, трепещут края моей тени на светлом прямоугольнике, бегущем по полотну.

Стукает дверь - проводница проходит по вагону. Отхожу от окна, забираюсь на свою верхнюю полку. Мерное покачивание, скрип вагона. Цикад здесь не слышно, не слышно... не слыш... Сплю...

Тяжело, с чмокающим звуком, хлопает дверь: "Кому на Беслан - здесь выходить!" Погашен жёлтый свет плафона на потолке, светает. Покачивается вагон. Слегка болят бока - отлежал. Поднимаюсь, спускаюсь вниз.

Внизу девчата встали, заплетают косы, у них заспанные глаза. У меня, наверное, тоже заспанные.

Поезд идёт медленно, стук колёс редкий. В окнах наплывает большое белое здание вокзала. Накидываю тужурку, на одно плечо - легкий рюкзак. Не торопясь, пропуская вперёд женщин с мешками и узлами, схожу на перрон. Большая станция Беслан! Очень большой вокзал, высокий, светлый. Ещё рано - часов около пяти утра. Пусто, народу мало. Несколько человек дремлют, сидя на мешках и чемоданах, прислонившись к стене. Пустые ларьки. Захожу в здание вокзала, изучаю расписание. Поезд на Дзауджикау идёт через несколько часов. Пока всё закрыто, так что лучше выйти на улицу. Посветлело ещё больше. Наш поезд, на котором я приехал, всё ещё стоит. Окна спальных вагонов закрыты шторками, все спят - ещё рано.

Тут же на перроне нахожу умывальник - труба с дырочками, из которых постоянно бегут струйки воды, над бетонным корытцем. Остроумно придумано! С комфортом помылся, почистил зубы. А теперь можно пойти в соседний садик - он сразу за забором - подремать на скамейке. Здесь уже также проводят время несколько пассажиров. Впервые вижу настоящих кавказцев - двух стариков в тёмных глухих рубашках, в серых войлочных шляпах, с большими мягкими полями - такую же, но белую, шляпу потом носил и я. Больше ничего "национального" в стариках не было - обычные седые головы, загорелые морщинистые лица. Разве что седые усы да слегка горбоносые физиономии.

Облокотившись на рюкзак и оперев голову на руку, я просидел-продремал часа два. За это время прибавилось народу, теперь были заняты все места на скамейках. Поезда уже не долго ждать - он уже стоит по другую сторону вокзала, только нет паровоза. Покупаю в кассе билет, закусываю пирожками - уже ходят лотошницы. И кавказцев становится довольно много - железнодорожники громко разговаривают, сильно помогая себе руками, все они с обязательными усами. Вот идёт какая-то худая женщина, вся в чёрном, с чёрной накидкой на голове и на плечах. Не монахиня ли? Потом я, видя довольно часто женщин в подобной "униформе", узнал, что это траурная одежда - кто-то умер в их семье...

Сажусь в поезд - всего несколько вагонов. Наш вагон быстро наполняется. Скоро поезд уже бежит, сильно качаясь из стороны в сторону. За окном прогибаются и быстро взмывают вверх провода на столбах; мелькают поля с кукурузой, каменные и кирпичные домики, сады. Часто поезд останавливается, народ всё пребывает, уже много людей стоят в проходе.

Смотрю в окно - и вновь после Минвод вижу горы - но теперь уже не отдельные горы на ровном месте, а целая большая система, как стена, неровная, ломанная, покрытая серой дымкой - Кавказские горы. Но до гор ещё далеко. А пока приближаются высокие трубы заводов города - дымят медленным дымом в дымчатое небо; солнце смотрит сквозь дымку тускло светлым пятном. Одна труба очень высокая... Заборы, мачты линии высокого напряжения, кирпичные здания, переезды, автомашины за полосатым шлагбаумом, ждущие прохода нашего поезда, стрелочница в платке с грязно-жёлтым смотанным флажком в руке... Пустыри, домики, дома в несколько этажей, деревья...

Поезд замедляет ход, перестаёт раскачиваться, медленно останавливается - мы приехали в Дзауджикау...

[Этот город на своём веку много раз менял своё название. С момента основания в 1784 году в устье Дарьяльского ущелья до 1931 года это был Владикавказ. Потом его в 1931 году на 13 лет переименовали в Орджоникидзе. Затем с 1944 года десять лет он назывался по-осетински Дзауджикау. Через год после моего путешествия, в 1954 году, его снова перекрестили в Орджоникидзе. Но сравнительно "недолго мучилась старушка в злодейских, опытных руках" - 36 лет. В 1990 году город за какие-то прегрешения или заслуги обрёл первоначальное название, и вот уже двадцать лет по сей день носит гордое имя - Владей Кавказом].

...Вместе с толпой я выхожу на перрон, направо, к выходу в город - сразу на улицу. Несолидно-звонко, по-провинциальному, звонит небольшой обтекаемой формы трамвайчик. Громыхает по булыжной мостовой грузовик-самосвал. Ларьки бойко торгуют, сапожники в своих раскрытых будочках согнулись над починкой, часовщик в большом окне нижнего этажа, выставив лысину на обозрение прохожим, косит рачьим глазом на часы на столе; идут торопливые прохожие, колхозницы в кацавейках с узлами бегут к трамваю; трамвай набит битком, люди гроздьями висят на ступеньках.

Я спрашиваю прохожих, как пройти к тому месту, с которого производится посадка на автобусы или автомашины, идущие по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси. Называют улицу Маркуса. "Как? Маркса?" - не расслышал я гортанного кавказца. Другой гражданин, к которому я обратился, не знает, где такая улица - он во Владикавказе давно не был. Наконец, от третьего или четвёртого аборигена получаю необходимое объяснение, поправляю лёгкий рюкзак на одном плече, и, не торопясь иду, обозревая город. А город - ничего себе, приятный, дома трёх- и четырёхэтажные, улицы широкие, бульвары, сады...

Наконец, нахожу этого Маркуса - здесь помещается автобаза. Автобус до Тбилиси стоит 76 рублей. На отходящий сейчас билетов уже нет, следующий будет через несколько часов. На улице вижу, что в открытый грузовик усаживаются туристского вида молодые и пожилые люди, кавказцы и северяне, в ковбойках, пиджаках, в белых широкополых кавказских (осетинских?) шляпах. У многих на груди или на плече висят фотоаппараты или бинокли. Видимо, это какая-то организованная группа.

Спрашиваю у проходящих пацанов, как ещё можно доехать до Тбилиси. Пацаны советуют проехать на трамвае до Тбилисского шоссе, а там "проголосовать" на грузовик.

Сажусь в обтекаемый маленький трамвайчик, который, часто позванивая, быстро везёт меня по городу, мимо сквера, по центральным улицам, мимо больших светлых домов с витринами, через мост ("Терек!") - бурный, мутный, довольно широкий... А вот пошли какие-то деревья, автобусы бегут по шоссе, явно приближаемся к окраине. На кольце трамвая все выходят.


Военно-Грузинская дорога.


Я направляюсь к шоссе - оно широкое, выпуклое, покрытое ровным асфальтом, обсаженное тополями, очень прямое, прямо нацеленное на сияющие впереди горы - Военно-Грузинская дорога. Верстовой столб показывает, что до города - 3 км. Ну, что же - мне осталось до Тбилиси пройти только 205 километров...

Меня обгоняют редкие автомашины, едущие очень быстро... Несутся машины навстречу... А вот какой-то старик в серой осетинской шляпе идёт рядом с маленьким сереньком ишачком, везущим двуколую тележечку с сеном...

Солнце уже высоко - десятый час. По левую сторону шоссе - какие-то заборы, за ними парк или сад... А вот вывеска - Дом отдыха, рядом на скамеечке сидят отдыхающие... Проносятся машины, но на моё голосование не откликаются. Я не обижаюсь - очень приятно идти, хотя в студенческой чёрной тужурке уже жарко. Горы как будто всё ближе - это рассеивается дымка, они вырисовываются более чётко. Вот пройден уже километровый столбик с цифрой 7-8, а я ещё не сел на машину - на моё "голосование" шофёры что-то кричат, и машут руками, не снижая скорости. За поворотом недалеко какое-то небольшое селение, магазин и чайная. На вывесках надписи по-русски и по-осетински. Хорошо бы перекусить, да вдруг пропущу "мою" машину? Голосую теперь уже без разбору каждому попутному автомобилю. До Тбилиси уже меньше 200 километров, утешаю я себя - всего лишь четыре дня хорошего хода. Жаль, но надо торопиться - а то могу разъехаться с Мариткой.

Останавливаюсь, присаживаюсь передохнуть после быстрой ходьбы на белые каменные перила мостика. Вот приближается ГАЗ-63, в кузове человек 5, все кавказцы... Как то и голосовать-то, раз я уже присел, неохота... Машина проезжает мостик, я уже и не смотрю на неё... Вот проезжает "Победа" - на неё и голосовать-то не стоит... "Эй, товарищ, чего же ты?!" - кричат сзади меня. Оборачиваюсь - ГАЗ стоит недалеко за мостиком у обочины, шофёр высунулся из кабины, кавказцы в кузове смотрят на меня. Хватаю рюкзак, тужурку, бегу к машине. Ко мне протягиваются несколько рук, забирают мои вещи, ступая на колесо, я влезаю в кузов, хочу сесть на борт. "Зачем? Садись на скамейку" - говорит молодой парень. Сажусь. Рядом со мной - дедка в папахе, справа - этот парень, рядом с ним другой, помоложе. К кабине ближе сидит ещё один старик, рядом с ним на лежащем колесе - мальчик, на ящике - усатый толстый мужчина в папахе. "Поехали, Боря" - стучит по кабине мужчина с усами. Машина трогается, быстро набирает скорость. "Ты одень свой пинжак, ветер, холодно будет" - улыбаясь, говорит мой сосед. Говорит он почти без акцента. Ему лет 19-20. Он рассказывает, что учится в сельскохозяйственном техникуме, товарищ его - тоже. "А ты из горного техникума, да?" - кивает он на мою чёрную форменную тужурку. Объясняю ему, кто я, и зачем еду в Тбилиси. Разговаривать трудно, сильно мешает ветер, машина мчится очень быстро. Мы обогнали уже несколько грузовиков и ту "Победу".

А горы уже вокруг нас - мы едем по долине Терека. Горы круто вздымаются сразу от шоссе. Машина петляет, забирается по шоссе всё выше и выше над Тереком. А он здесь вовсе невелик - так себе, мутная бурная речушка, скачет себе внизу по камням. А здоровое ущелье он пропилил! Прямо не верится, что это мог сделать такой маленький поток, шириной в несколько метров.

Машина всё чаще и чаще преодолевает крутые подъёмы, мотор ревёт из последних сил... Горы всё круче, всё неприступнее... Узкие высокие башни из камня темнеют на скалах. "Смотри, вот там жила царица Тамара" - толкает меня в бок сосед. - "Не туда смотришь, вот, вот, смотри по руке...". Вижу высоко какие-то развалины башни и каких-то стен. "А тут был штаб Шамиля" - показывает он мне на небольшую крепость подозрительно некавказского вида. Шоссе всё время вьётся по Дарьяльскому ущелью; Терек то близко, то глубоко внизу, прыгает с камня на камень. Ущелье вовсе не мрачное, а широкое и светлое, совсем не такое, как я представлял его по Лермонтову и Пушкину.

С трудом лезет всё выше и выше по серпантинам горной дороги наша машина. Становится всё холоднее, хотя светит солнце. По крутым склонам слева дорогу защищают от зимних снежных обвалов невысокие заборы, сложенные из крупных камней, а справа - далеко внизу петляет и прыгает по камням маленький Терек. Ещё дальше за ним крутой стеной встают разрезанные им горные складки. На зелёном сукне склонов видны светло-серые маленькие чёрточки - овцы. Низкие белые облака прилипли к скалам, а в небе их нет.

Машина то натужно ревёт, взбираясь по неширокой чёрной полосе асфальта, поднимающийся на крутой склон, то с выключенным мотором шуршит шинами, спускаясь вниз на небольшом участке. Терек всё-таки поднялся из глубин ущелья; теперь вблизи он кажется большим, шириной метров пятнадцати. Он мутный, бурый, бурлящий, брызгающий, непокорный, ворочает большими камнями.

Вот машина виляет вправо, дорога отходит от крутой каменной тёмно-серой неровной стены, к которой она всё время прижималась. Теперь она с дробным звуком быстро бежит по железному мосту над Тереком, мимо часового в зелёной фуражке. Дорога теперь прижимается к скалам, которые вздымаются справа, а близкий Терек теперь бурлит слева. Машина опять взбирается всё выше, Терек снова остаётся в глубине ущелья, он опять стал узким, а машина вьётся по его склону.

Мне говорят, что скоро будет скала "Пронеси, Господи". Вот и она! Дорога проходит под нависшей каменной громадой; слева круто обрывается ущелье Терека. Эта скала - как раз на завороте дороги направо. Наша машина бежит очень быстро - это большой пологий участок, без "петель". Водитель непрерывно гудит; тёмная громада скалы всё ближе; ветер ревёт в ушах - "даёт жизни" наш шофёр Боря!

Доносится нарастающий гудок встречного автомобиля, крутой поворот бросает нас на левый борт - из-за поворота под нависшей скалой показывается голубой радиатор автобуса... Вот он проносится мимо нас, с открытым верхом, полный туристами, придерживающими свои белые широкополые шляпы... Несколько снизив скорость, продолжая гудеть, наша машина проносится под тёмной, закрывающей солнце, каменной громадой... Оборачиваемся назад - быстро удаляется от нас освещённая солнцем скала, нависающая над дорогой - пронёс Господь!

Опять петляет чёрная дорога, слева бежит белый пунктир каменного барьера, ограждающего дорогу от отвесного откоса к Тереку, бегущему внизу по широкой плоской, наполненной камнями, долине...

Я стою у кабины, держась за её крышу руками. Ветер рвёт волосы, ворот рубахи. В разные стороны заносит тело на крутых поворотах; бодро и ровно тарахтит мотор. Вот быстро приближается ещё один мост... Часовые у полосатой будки... Снова машина гремит по железному мосту - мы снова переезжаем на другую сторону Терека и сразу же попадаем в селение. Это Казбеги - мимо пронёсся назад желтый щит с надписью из круглых стекляшек. Машина, снизив скорость, едет по дороге - улице - по обеим сторонам каменные побеленные дома... Вот рынок - с десяток крестьян сидят с корзинами с фруктами... Машина останавливается у двухэтажного здания без крыши с зияющими закопчёнными окнами - видимо, был пожар.

Хлопает дверца - Боря и пассажир, ехавший в кабине, направляются закусить и "заправиться" в ресторанчик ("Теперь дальше нет постов проверки!", пояснили мне), предварительно получив деньги от слезающих здесь двух пассажиров. На их место сразу садятся новые люди - два молодых чёрноволосых грузина в белых брюках и чёрных рубашках, оба с чёрными усиками, громко разговаривающие и отчаянно жестикулирующие загорелыми мускулистыми руками с закатанными рукавами.

Появляются весёлые Боря и пассажир из кабины - вероятно, "хозяин" Бориной машины. Боря оглядывает своих пассажиров, переговаривается по-грузински с новыми пассажирами, хлопает дверца машины, зашумел заведённый мотор, и машина рывком пускается в дальнейший путь под ярким южным солнцем.

Вот осталось позади селение Казбеги. Машина несётся по широкой и плоской долине Терека - он здесь не такой бурный, широкий, быстро течёт в низких берегах; горы здесь далеко отступили, образуя плоскую долину шириной в несколько сотен метров. Ещё один железный мост остался позади... Горы справа и слева опять сближаются... Мне показывают направо - там обычно виден Казбек, а сейчас он закрыт облаками.

Опять солнечный ветер бьёт в лицо, вздувает пузырём рубашку на спине, ревёт в ушах, заглушая рокот машины. Вот снова началось петляние по серпантинам, снова лезем вверх... Горы здесь уже почти не покрыты зелёным сукном полусухой травы, лишь белые пятна снега лежат в расселинах... Снова приходится одеть тужурку - скоро Крестовый перевал, самая высокая точка Военно-Грузинской дороги - 2379 м над уровнем моря. Вот впереди показалось чёрное отверстие тоннеля - это бетонное сооружение защищает дорогу от каменных и снежных обвалов. Непрерывно подавая звуковые сигналы, наша машина въезжает в отверстие тоннеля, посвечивая зажжёнными фарами. Но эта предосторожность напрасна - в тоннеле не очень темно, свет проникает через узкие амбразуры справа. Вот на стенах замелькал свет фар встречного автомобиля - медленно разъезжаемся с "Москвичом", выкатившимся, разбрызгивая воду луж, из-за заворота непрерывно загибающегося вправо тоннеля. Дневной свет забрезжил впереди - кончился тоннель. Но он был не последним - впереди нас ждали ещё несколько тоннелей, но покороче. А в это мы ехали минут пять.

Делается всё прохладнее. Солнце уже скрыто пеленой тумана. Туман вскоре спускается всё ниже и ниже (на самом деле это мы поднимаемся всё выше) и становится очень плотным и густым - машина тревожно гудит, напрасно стараясь проткнуть туман тупым коротким лучом света горящих фар. Скоро совсем близко перевал! Жалко, что его не удастся рассмотреть в сплошном тумане. А тут ещё начинается дождь, сначала редкий, а потом всё более сильный... Намокает куртка, совсем мокры волосы, вода течёт за воротник, намокли спереди брюки... А машина в полумраке тумана лезет всё выше...

"Это перевал" - дёргает меня за рукав мой сосед. Справа в тумане я вижу каменное здание дорожной казармы, неясное очертание ветряка, четырёхугольный широкий каменный столб у дороги... Да, это перевальный столб. Дальше поедем уже вниз, к Картлинской низменности. Снова петляет в тумане наша машина; дождь утихает. Кроме мокрой дороги и камней у обочины - ничего не видно. Машина гудит у заворотов, но скорости почти не снижает - опять нас в кузове заносит то к одному борту, то к другому... В тумане приближается человеческая фигура - машина проносится мимо пожилого мужчины в чёрной одежде с лопатой - это дорожный рабочий, подсыпающий в выбоины щебень из небольших кучек у обочины. Этих дорожных рабочих мы встречали очень часто, работающих в одиночку и группами - дорогу надо всё время подновлять.

Гудит машина на многочисленных заворотах, часто она теперь катится с выключенным мотором - уклон вниз. Из тумана иногда выплывает взбирающаяся на перевал встречная машина; у голубых туристских автобусов поднят верх - намокли туристики, сидящие у бортов! Белыми лопухами облепили головы мокрые шляпы.

Виднее теперь склоны гор слева - голый, мокрый камен, редкая растительность... А справа - сплошным туманом, как снятым голубоватым молоком, налито ущелье, круто спускающееся сразу от обочины дороги.

Завозился на деревянной скамье чёрноволосый пацан, сказал что-то грузину, сидящему ближе к кабине. Грузин постучал по мокрой крыше кабины. Машина затормозила, Боря, потягиваясь, вышел из кабины. Пацан протянул ему мокрые деньги, взял свой мешочек, сказал что-то своему соседу старику, и стал перелезать через борт машины. "Куда же он пойдёт в такой туман?" - спросил я своего соседа. "Он говорит, что его деревня там, в ущелье" - махнул рукой сосед в сторону тумана, клубящегося внизу. Пацан закинул на спину свою лёгкую котомочку и стал боком спускаться по крутому склону вниз, в туман. "Слушай, да ведь он загремит сейчас вниз при таком тумане-то!" Действительно, люди в машине стали что-то кричать пацану, видимо, предлагая ему ехать дальше, а не рисковать. Из тумана донёсся крик отважного мокрого парнишки. "Говорит, что его дом близко, он часто так ходит, отсюда до дома не больше десяти километров, а если ехать дальше на машине - с того места, где дорожка, далеко до дома, он всегда так ходит" - перевёл мне мой сосед.

Машина тронулась дальше; в тумане исчезло воспоминание о двенадцатилетнем чёрном мальчишке.

"Ничего, дойдёт, он горец" - заверил меня, улыбаясь, парень. "Горэц!" - с акцентом сказал старик, молчавший почти всю дорогу, и стал развязывать свой мешок. Из него он вынул горсть вишен и протянул мне: "Пажалуста!". Я выгреб мокрые вишни из его тёмной морщинистой ладони и отдал половину своему соседу. Старик одарил вишнями всех пассажиров в кузове и завязал мокрый мешок... А машина, потряхивая на выбоинах и позванивая щеколдами на бортах, ехала вниз. Туман над дорогой поднимался выше к небу, а в ущельях опускался ниже к узенькой ленте воды внизу - к Арагве.

С "ветерком" проносимся мимо селений Пасанаури, Ананури, Душети. Чуть не раздавили замешкавшегося на шоссе поросёнка, но Боря так крутанул баранку, что машина, взвизгнув тормозами, шарахнулась к плетню, сваливая своих пассажиров на левый борт. Опять вьётся асфальтированная дорога, кончилась щебёнка высокогорной часто дороги. Опять река - Арагви - то шумно бурлит рядом, то опережает машину и, маленькая, бежит беззвучно где-то глубоко внизу. Светит солнце, разогнавшее горные облака тёмные громады гор выплывают нам навстречу, поминутно меняясь, медленно поворачиваясь к нам то одним своим боком, то другим. А прямых участках дороги Боря "жмёт" вовсю. Ветер запылил мой волосы, они стали толстые, жёсткие, не расчесать. Горит обветренное и обгорелое лицо. Одежда высохла на ветру. Ноги совершенно привыкли к подрагиванию и рывкам кузова машины, стою у кабины, не держась, только подгибаю то одно, то другое колено, регулируя центр тяжести тела на заворотах.

Спутники сообщают, что скоро будет Мцхета - древняя столица Грузии. Высоко на горе вижу характерное строение грузинской церкви - центральная башня с конической крышей, боковые приделы. Это Джвари, храм, построенный на месте креста, который, по преданию, воздвигла святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии, приведшая страну к христианству. Жила она в трёхсотых годах, когда славяне ещё по ёлкам прыгали. А храм воздвигли на этом месте в конце пятисотых годов. В нём был монастырь, где жил маленький пацан Мцыри - тот самый, который потом дрался с барсом у Лермонтова.

Машина проносится мимо домов и садов Мцхета... У вокзала сошли с машины два студента-осетины. Крепко жмём руки, приглашаем друг друга в гости; но через час я уже не помню их адреса, так же, наверное, как и они моего. Машина мчится по асфальту к Тбилиси - до него уже меньше двадцати километров. Здесь долина Арагви-Куры уже далеко отодвинула горы от мутной большой реки, бегущей где-то слева... Вокруг Картли - коренное грузинское заселённое место, центр грузинской государственности. Именно Картли дало название всей

Грузии - Сакартвело. Справа от нас вдалеке бежит электричка; слева ЗАГЭС - гидроэлектростанция, питающая током Тбилиси. Вот виден уже и сам город - он растянулся по обе стороны Куры, занял почти всю долину... уже видны окна в зданиях, навстречу несётся городской шум... Незаметно въезжаем в Тбилисский пригород - редкие здания попадаются всё чаще, они всё красивее и выше... Вот, по-видимому, и центр города - автомобили, автобусы, пешеходы... Боря сбавил скорость, теперь машина идёт, подчиняясь городским правилам и чёрному усатому худому грузину-милиционеру с фуражкой, надвинутой на самые уши. Останавливаемся около рынка. Деньги с нас Боря получил ещё раньше, в Мцхета. Слезаем с машины, одеваем рюкзаки - в Мцхета к нам подсели два студента-рижанина, тоже "дикие" туристы. Прощаемся с Борей и расходимся в пёстрой толпе.


Тбилиси - и дальше.


Я спрашиваю прохожих, как пройти на улицу Дзержинского, и довольно быстро разыскиваю её. Это сравнительно узкая тихая уличка, находящаяся рядом с центральной площадью Ленина (бывшая Берия). Вот и парадная того дома, который я ищу. С нарастающим волнением стучу в дверь. Чёрт возьми, вот будет номер, если Маритка меня не дождалась, и, устав ждать 10 дней, плюнула на всё и уехала в Москву!

Распахивается окно на втором этаже - выглядывает черноволосая женская голова: "Дима, да?" - И, не дождавшись утвердительного ответа, исчезла. Я слышу, что кто-то сбегает по лестнице, щёлкает замок, дверь распахивается - на пороге стоит невысокая женщина и смотрит на меня с улыбкой:

- Здравствуйте, Дима! Как жалко, что Вы разъехались с Мариткой - она час тому назад поехала на вокзал!

У меня потемнело в глазах - вот чёрт, не везёт же! Надо мне было для всего этого жать двести километров на машине, чтобы узнать, что всё это напрасно!

Женщина, по-видимому, заметила, что я расстроен её словами.

- Да нет, Дима, Вы не так поняли, она поехала на вокзал за Вами, встречать; мы ведь думали, что Вы приедете с поездом. Марита должна скоро вернуться! - Я облегчённо вздохнул.

Женщина, оказавшаяся мачехой Мариткиной подруги, Ноны Сухановой, провела меня в квартиру и познакомила со своим мужем, отцом Ноны. Суханов предложил мне разыграть Маритку, которая должна была вот-вот придти. Действительно, вскоре раздался её голос на улице - Маритка просила открыть ей дверь. Марина (мачеха), побежала открывать, а я встал за шкафом.

- Ну, что, опять не приехал твой Вадим? - спросил Суханов. - Я же тебе говорил, что ждать бесполезно - он защитил диплом, теперь ему всё трын-трава. Запил, наверное, на радостях, да гуляет у себя дома! Чего ему за тобой тащиться!

Маритка усталым голосом ответила, что больше ждать не будет, на вокзале она уже телеграфировала в Москву, чтобы ей срочно выслали деньги на обратную дорогу. Я, затаив дыхание, стою за шкафом.

- Ладно, Вадим, вылезай, а то у неё сейчас слёзы потекут, - сказал Суханов.

- И не потекут вовсе! - чуть не плача, сказала Маритка.

Через час в Москву летела новая телеграмма: "ВСТРЕЧА СОСТОЯЛАСЬ ЗПТ ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК ТЧК ТУРНЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ ТЧК ПРИВЕТ ЗАЙЧИКОВ".

Потом мы пошли осматривать Тбилиси - такой красивый город!

Вечером Сухановы уговаривали меня остаться ночевать у них, но я не хочу никого стеснять, и я пошёл на вокзал.

В 12 часов всех выгнали на улицу, оставили только транзитных пассажиров. Иду к начальнику вокзала; там уже несколько человек пытаются получить разрешение на ночёвку в зале ожидания. После шума и споров мы добиваемся своего.

Залегаю на жёсткой лавке - это нам не впервой! Но спать долго не дали - началась уборка. Затем в 5 часов утра всех изгнали из вокзала.

Утро в Тбилиси. Иду по прохладным пустынным улицам. Мутная Кура в некрасивой набережной. Александровский парк с большой статуей Сталина. Полудремлю на утреннем солнышке, откинувшись на спинку скамейки. Чувствую, что кто-то лезет ко мне в карман. Открываю глаза - передо мной стоит улыбающийся милиционер с чёрными усиками. Знакомство с ним, традиционный вопрос: "Скажи, дорогой, как тебе нравится наш Тбилиси?" Потом я иду на утренний базар, закусываю помидорами и огурцами. Часов в 9 иду к Сухановым.

Завтрак. Потом идём с Мариткой на Фуникулёр, там осматриваем Пантеон - могилу Грибоедова в небольшом зарешеченном склепе, где его 17-летняя вдова княжна Нина Чавчавадзе поставила ему памятник с надписью: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?". Её любовь пережила покойного на 28 лет. Нина похоронена рядом с любимым.


Могила Грибоедова (и Нинина - за спиной Маритки).


В Пантеоне похоронена также мать Сталина - Катерина (Като) Джугашвили. До самого вечера мы были на Фуникулёре. Русская женщина попросила разрешения быть около нас, а то грузины не дают ей покоя своими нелестными предложениями. Маритка рассказывала мне о своей студенческой практике на автомашинах - от Москвы до Кавказа.


Вид на Тбилиси с Фуникулёра.


Снова вечер. Ночевать еду в Сабуртало - район на окраине Тбилиси. Бреду по тёмным улицам - "где убивают". Отыскиваю недостроенный дом "композитора". Ласковый приём Ольги Константиновны [?] и её психа-мужа [?]. Хочу спать ужасно, ем холодную манную кашу с молоком, в полусне слушаю бесконечные рассказы о строительстве их дома. Клюю носом при свете коптилки. Меня укладывают на верстаке в соседней комнате.

Утром купаюсь [?] в колодце, завтракаю и еду к Сухановым. Прощание с ними. Вскинув рюкзаки на плечи, мы с Мариткой отправляемся в наш путь по Кавказу. Так я и не познакомился хорошенько с Тбилиси. Снимаем деньги с аккредитива. На вокзале пишем письма - я мамочке в Ленинград, Маритка - МарьСанне в Москву и КыСанне в Ленинград. Пьём в последний раз знаменитую газированную воду Логидзе.

Поездом мы едем до Мцхета. Находим турбазу. Сдаём вещи и сразу идём на экскурсию к древнему грузинскому поселению III-IV века н.э. Осматриваем фундамент "дворца" грузинских питиахшей - персидских наместников, их шикарную баню, которая больше дворца, саркофаги.

Обедаем и устраиваемся на "поселение" - я в палате с туристами, Маритку помещают в незакрывающийся как следует чуланчик с кроватью около кладовой. Самодеятельный концерт туристов. Ужин, разговоры с моими соседями по комнате - рижанином с ВЭФ и студентом МАИ.

Утром Маритка рассказала, что ночью ей пришлось держаться за пустую бутылку, стоящую под кроватью - кто-то ломился к ней.

Едем на электричке в Гори. Осматриваем домик Сталина в "футляре".


Гори. "Футляр" над домиком Сталина.


Домик Сталина в "футляре".


Лазаем по развалинам Горийской крепости, фотографируемся, осматриваем экспонаты краеведческого музея.


Вид на Гори с крепости.


Стены Горийской крепости.


На рынке покупаем вишни и персики, идём по улице, выплёвывая косточки в арыки с водой. Вечером возвращаемся в Мцхета на подножке электрички. Тёплый ночной ветер, огоньки светофоров впереди... Маритка в эту ночь спала уже в комнате.

Утром расплачиваемся с диспетчером и прощаемся с Мцхета, древней столицей Грузии. Вышли за город и долго сидели у белого барьера Военно-Грузинской дороги. Машины проносятся мимо, не реагируя на наши вытянутые руки. Камень [?]. После полутора часов бесполезного голосования идём назад, ближе к Мцхета, где напротив буфета пристроились ждать попутной машины. Цыган с цыганкой. Цыганка гадает мне и Маритке. Когда я отошёл к буфету напиться, цыганка стала выпытывать у Маритки - кто я и кем ей прихожусь.


Начало путешествия по Военно-Грузинской дороге. Маритка сидит в ожидании попутной машины недалеко от Мцхета.


Нас подбирает "Москвич", согласившийся довезти нас до Казбеги. Проезжаем места, мимо которых я недавно проезжал в обратном направлении - Ананури, Пасанаури. В Пасанаури выпивохи у ресторанчика подшутили над нашим шофёром - машина ревёт, но ни с места - заткнули картофелиной глушитель.

Дорога сильно петляет, нас прижимает то вправо, то влево. Старуха-цыганка (цыган с нами не поехал), едущая в Дзауджикау к сыну, перетрухала совсем, ожидая смерти, хотя только час назад нагадала нам с Мариткой по 89 лет жизни. Объясняем ей полное отсутствие логики в её опасениях, но она отмахивается от нас и только крестится. Погода прекрасная. Мотор "Москвича" перегревается - крутые подъёмы, приходится останавливаться. Кончается бензин - заправляемся от попутной машины. К перевалу идём пешком напрямик - опять перегрелся двигатель, машина отдыхает. Дальше едем уже вниз, но скорость совсем не та, что давал на своём ГАЗе Боря.

Доехали. Казбеги.


* * *


Так, ребята. Перекур. С дремотой. Вы заметили, что я уже, типа, как бы вот, стал спотыкаться, как бы, заплетык, типа, языкается, фразы короткие, а то и односложные, да? Какие-то знаки вопроса в квадратных скобках, как бы, типа, вставляю? (Кстати, заметили, что я, как бы, новорусский язык знаю, типа, в совершенстве и демонстрирую, как бы вот, что могу, как бы, типа, вставлять русский штамп "как бы" через каждые три слова, как простой российский человек? Но не пугайтесь, это только здесь, для демонстрации, что я тоже не лыком шит, а дальше я не буду вставлять "типа как бы").

Бьюсь об сундук мертвеца, что у нескольких из вас мелькает мысль: Ну, Литинский, мы читали у тебя в какой-то из твоих баек и видели в ней фото, что у тебя есть корочки-удостоверение Гиганта Мысли, но чтобы так! Это ж какой гигантской светлой памятью надо обладать, чтобы так всё запомнить, как выглядел Беслан или там Дзауджикау 58 лет тому назад! Но если это не кристальная память, а ты всё это про Беслан из пальца, то что же ты плакался, что ты не писатель, а простой чукча-докубаец! Да ты же на самом деле Великий и Русский писатель, не хуже какого-нибудь Пришвина! Как ты стоящий и спящий жел-дор вагон живописуешь:

"Просыпаюсь. Поезд стоит. Слезаю с полки. Вагон храпит. Спят на нижних полках девчата. Вчерашние их кавалеры спят в соседнем купе. В другом конце вагона кто-то тихим голосом рассказывает что-то семейное. Все окна вагона раскрыты. Громкий стрекот цикад. Светлые квадраты от окон на земле. На одном из них моя тень. Тёплая ночь. Темно, звёзд из вагона не видно. Далеко справа вдоль вагонов - красный огонёк. Там спокойно дышит наш паровоз. Выхожу в тамбур. За мной тяжело, с чмокающим звукам, стукает дверь тамбура. В темноте на земле у подножки тихо разговаривают проводник соседнего вагона и наша проводница. Красненькие огоньки их папирос. Стрекочут цикады, приятный, успокаивающий звук. Выхожу на подножку: "Чего стоим?" - "Ждём встречного". Проводница тушит папироску, поднимается по ступенькам, входит в вагон. Я спрыгиваю на землю и иду вдоль состава к паровозу. Яркие звёзды на небе теперь хорошо видны. Скрипит под ногами гравий. Чёрная громада паровоза. Прожектор сверху освещает шипящий пар; в освещённом окне будки фигура машиниста. Запах горячего машинного масла, тепло идёт от паровоза. "Идёт встречный!" - раздаётся из паровозной будки. Далеко впереди виден медленно движущийся огонёк. Слышно подрагивание рельсов. Теперь уже огонёк расстроИлся. Три огня всё ближе. Рельса, на которую я поставил ногу, заметно вибрирует, я отступаю к нашему составу. Проходящий паровоз обдаёт меня горячим воздухом; в освещённой двери машинист машет тряпкой нашему машинисту: "Здорово, дядя Вася!". Тяжело прогибая шпалы, проходят мимо меня тёмно-зелёные вагоны пассажирского состава. Визжат тормоза. Стоп. Доносится запыхавшееся дыхание прибывшего паровоза. Наш паровоз вдруг тоже задышал чаще...".

"Вадим, да ведь это же картина маслом! Айвазовский! Или там Шишкин - Мишки на севере!" - воскликните вы.

Нет, ребята. Туфта всё это. Дурю я вас, как детишков несмышлёных. Всё это я списал. Не, ну что вы, как вы могли подумать! Конечно, нет! Я честный человек, скажи, Лена? Но что списал - есть грех, каюсь. Но! (But!). Списать-то я списал, но с того, что я сам же написал пятьдесят восемь лет тому назад, в 1953 году! Да, я списал, это чистый плагиат, но у самого себя! Вот крест на пузе! Могу вам предъявить большую записную книжку в чёрной дерьмонтиновой обложке со слегка покоричневевшими страницами в клеточку! Там всё это написано моим аккуратным разборчивым почерком графомана фиолетовыми чернилами с очень небольшим количеством зачёркиваний и исправлений. Так что, господа присяжные заседатели, при вынесении вашего справедливого приговора по поводу плагиата примите во внимание срок давности!

А представляете, что было бы, если бы дочка Алка не снесла мои многочисленные, ну уж очень многочисленные письма из ежегодных арктических экспедиций моим жёнам (графоман я "или хрен с бугра", как пел мой любимый Тимур Шаов) на помойку?! Да я завалил бы вас картинами маслом, а вы бы думали - ну, Литинский, ну памятник! Ну, гигант! Через полвека, а так всё помнит, светлая головушка! А на самом-то деле я стариковский склеротик и маразматик! Вот только, что полный идиот - не согласен. В крайнем случае - полудурок, как Лена иногда милостиво меня аттестует.

Маленькое пояснение к написанному. Как вы могли бы обратить внимание, первые две части - "Поезд Москва - Минводы" и "Военно-Грузинская дорога" - написаны излишне подробно, а третья часть "Тбилиси и дальше" - всё более и более фрагментарно. Какой-то односложный Камень, после которого я сейчас поставил вопросительный знак [?]. Такое впечатление, что последняя часть написана, как черновик, требующий в будущем расшифровки. Этот документ - явно не дневник, дат нет. Я его написал в Ленинграде сразу после возвращения из путешествия. По свежим следам, на одном дыхании. (Во память была, блин!). Разбежался написать всё подробно, но после записи Тбилисских событий скис, на дальнейшее пороху уже не хватило. Или что-то отвлекло. (Потом объясню, почему). Стал писать фрагментарно. Да, ребята. Склероз. Через более чем полвека, расшифровать и вспомнить подробности не могу. Сорри. И что там с нами было в Казбеги - застрелите меня из поганого ружья - не помню. Хорошо хоть, что есть куча фотографий от этого путешествия, и хорошо, что они подписаны. Правда, датировка фотокарточек ограничена только указанием месяца - какие-то из них сделаны в июле, какие-то в августе. А дат нет, так что точная идентификация последовательности событий, к сожалению невозможна. И из всего путешествия я запомнил, склеротик, только два события в деталях - ночёвку на месте дуэли Лермонтова и штурм какого-то перевала. Всё остальное вы увидите на фотографиях, кому интересно.

Итак, продолжим наше путешествие, кто ещё из вас не слинял от скуки. Судя по фотографиям, из Казбеги мы направились в село Гергети и затем взобрались на Гергетский ледник у подножия Казбека.


Храм Святой Троицы, 13-14 века, у села Гергети, недалеко от Казбеги. Высота 2170 м.

"Ниже храма, на высоких террасах правого берега реки Чхери, раскинулось селение Гергети. От Казбеги до Гергетского ледника по Чхерскому ущелью около 8 км с постепенным набором высоты 1300 м." (из интернета). Мы присоединились к какой-то группе туристов и побывали на Гергетском леднике и Гвелетском водопаде.

Маритка на фоне Казбека (по дороге на Гергетский ледник). На голове не тюрбан, а её синенький скромный свитерок.

Подножие Гергетского ледника. Наш привал в лагере альпинистов,

поднимающихся на Казбек.

Гергетский ледник в тумане. Справа от меня - проводник Август Циклаури ("Пэсчаник - происхАждение вулканыческое").

Гвелетский водопад. Фотография Маритки раскрашена мной акварельной краской.

Дальше от Казбеги мы передвигались на попутных машинах по Военно-Грузинской дороге через Крестовый перевал до Дзауджикау (теперь Владикавказ), и далее до Пятигорска (но по шоссе или поездом - не помню).

Военно-Грузинская дорога. Привал недалеко от Крестового перевала.

Весь день мы знакомились с Пятигорском, а ближе к вечеру оказались на месте дуэли Лермонтова, почти точно через 112 лет после этого события (15/27 июля 1841 г.).

Место, конечно, предполагаемое, и не правильное. Где на самом деле пролилась кровь великого поэта - потомки забыли. Искать это место стали через 40 лет после трагического события. Единственный свидетель поединка - князь Васильчиков, секундант Мартынова - участвовать в работе поисковой комиссии отказался. Да если бы и приехал - что он, склеротик, вроде меня, мог бы вспомнить через сорок-то лет? Да и природа и люди за

этот срок наверняка многое изменили. Так что место не узнать. Жалко великого поэта, не дожившего 11 лет до возраста Пушкина. Дожил бы - сколько прекрасных вещей за эти одиннадцать лет он бы ещё создал! Но вряд ли протянул бы до Пушкинского возраста. Не добрый друг и однокашник Коля Мартынов, так кто-нибудь другой всадил бы пулю в Мишу. Как не прискорбно это сказать, но задиристый он был человек по свидетельству современников. Вероятно, малый рост, щуплость и некрасивость в сочетании с осознанием своей великости наложили отпечаток на его задиристый характер. Но мы-то любим его не за это.

Пятигорск. Место дуэли Лермонтова.

Памятник этот был сооружён в 1915 году скульптором Микешиным, вместо возведённого ранее и пришедшего в негодность старого памятника. Ограда вокруг памятника выполнена по проекту Дитриха и Козлова. Каменные столбики в виде пуль или патронов (?), больше похожие на снаряды калибра 120 мм, тяжелые металлические цепи и громадные ожидающие добычи грифы ("птицы-могильщики") должны были, видимо, символизировать "мучительную смерть от огнестрельной раны".

Как-то неожиданно быстро наступил вечер, солнце скрылось, стало по-южному резко темнеть. Последние экскурсанты ещё засветло уехали в город. Тащиться в город пешком в полной темноте и искать постоялый двор или турбазу нам не захотелось. Мы же с Мариткой полевики-геологи и почвоведы, что мы, так не переночуем? Мы залегли на травку внутри снарядно-грифовой ограды, благоразумно облачившись я - в свою горняцкую тужурку, Маритка - в синий свитерок, в котором она ходила, когда было прохладно. Долго разговаривали, глядя в небо. Однако с появлением ярких звёзд на небе стало быстро холодать. Я предложил Маритке обняться. Клацая зубами, она не стала отказываться. Я прижался к её спинке и обнял её рукой, вдыхая её любимый запах (помните платьице, через которое я дышал в поезде?). Потом мы перевернулись, и Маритка прижалась к моей спине. Однако это помогло мало. От холода нас просто колотило. Сейчас я думаю - может быть, нам было бы теплее, если бы мы разделись? Во всех своих последующих арктических экспедициях, командуя дрейфующими ледовыми базами в течение четырёх сезонов плюс один сезон в экспедиции "Север-14", я всегда приказывал молодым полярникам, дрейфующим впервые, спать в мешках обязательно голышом. Вопреки законам физики ("три рубашки теплее, чем одна рубашка тройной толщины"), этот способ обеспечивал сон в тепле, в то время, как маловеры, пытающиеся залезать в мешок в меховых штанах и куртках, мёрзли всю ночь. Вот поди ж ты! Это не я, гениальненький, сам до этого догадался, а прочёл об этом способе у Нансена, применённом им впервые при лыжном переходе через Гренландию. Но, во-первых, у нас не было спального мешка, во-вторых, я тогда ещё не прочёл Нансена, а в-третьих, мы с Мариткой были настолько девственны, что я бы, наверное, не решился предложить ей этот нансеновский способ, даже, если бы у нас был спальный мешок. Промучившись до рассвета, мы вскочили с первыми лучами солнца и побежали в Пятигорск. (Бегом - чтобы согреться).

Судя по имеющимся у меня подписанным фотографиям, в том же июле мы побывали также в Кисловодске и Ессентуках (я не буду помещать эти фотографии, поверьте на слово).

По-видимому, мы на автобусе добрались до Черкесска. Занудность моего графоманского рассказ хочу разбавить весёленьким отступлением - ещё одной из историй советских переименований городов. Этот город был первоначально назван в 1825 году станицей Баталпашинской - редчайший случай, когда населённый пункт был назван в честь не победителя, а побеждённого русской армией турецкого генерал Батал-Паши. В 1931 году населённому пункту был присвоен статус города и имя Баталпашинск.

В 1934 году Баталпашинск был переименован в Сули?мов, по фамилии председателя Совнаркома РСФСР Д. Е. Сулимова. В 1937 году Сулимов был арестован и расстрелян, после чего город переименовали в Ежово-Черкесск, в честь наркома внутренних дел Н. И. Ежова, "прикнокавшего" председателя Совнаркома. В 1939 году, после ареста и расстрела последнего, за городом сохранилась лишь вторая часть названия - Черкесск. Весело, да? Уй, блин, как вспомню родную советскую власть и дорогую коммунистическую партию, так вздрогну от отвращения!

С 1991 года этот город - столица Карачаево-Черкесской автономной Республики.

От Черкесска начинается Военно-Сухумская дорога (http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/373917), по которой мы с Мариткой отправились на юг, снова пересекая Главный Кавказский хребет. Дальше сведения из интернета: Длина её 337 км. Со стороны Карачаево-Черкесии наибольшая часть дороги асфальтирована. Проходит через город Карачаевск, горный курорт Теберду и Домбайскую поляну. Последний пункт на дороге со стороны Карачаево-Черкесии -- турбаза "Северный приют". Затем 13-километровый участок дороги пересекает Большой Кавказский хребет по Клухорскому перевалу (высота 2781 метр) и выходит к базе "Южный приют" в Кодорском ущелье Абхазии. Первый населенный пункт со стороны Абхазии после перевала -- сванское село Ажара. Затем дорога идет по Кодорскому ущелью, вдоль реки Большая Мачара, и выходит на Черноморское шоссе в трех километрах южнее Сухуми. Со стороны Абхазии дорога (53 км) большей частью не асфальтирована.

Самый высокогорный участок дороги - Клухорский перевал (http://www.dombai.info/mrs_kluhor.shtml). Участок, ведущий через Клухорский перевал, в настоящее время не приспособлен для автомобильного движения. После вооруженного грузино-абхазского конфликта 1992-1993 гг. сквозное движение по дороге закрыто.

Хороший сайт, описывающий историю и современное состояние дороги: http://rus.expertclub.ge/portal/cnid__5448/alias__Expertclub/lang__ru/tabid__2546/default.aspx.

Каким образом мы проехали Военно-Сухумскую дорогу - на автобусе или на автомашине до Северного приюта, как преодолели непроезжий Клухорский перевал, и как добирались от Южного приюта до Домбая - честно, не помню. Тоже не могу сказать - делали ли мы это "дикарями" или присоединились к какой-нибудь туристической группе.

В Домбае мы провели неделю. Вот что говорит о Домбае всёзнающий интернет (http://www.dombaikurort.ru/resorts/geografiya-dombaya.16.html): "Есть удивительный уголок на Земле. И красоты он неописуемой! И богатств в нем не счесть. Не хватит ни слов, ни образов, чтобы описать, что чувствуешь, оказываясь в этой сказке. Какие эмоции и трепет охватывают человека, оказавшегося в этом удивительном мире. С какой невообразимой гармонией здесь переплетена холодная суровость исполинских скал и ледников и материнское тепло зеленых покрывал, наброшенных на их могучие плечи. А каждому, кто побывал здесь хоть раз и прикоснулся к этой красоте, он оставляет частичку себя и своей души, которая будет звать сюда вновь и вновь...

Домбай плотно окружен со всех сторон кольцом гор. Горный рельеф резко расчленен, с перепадами высот от 1600м. до 4047м. Таким образом, Домбайская Поляна оказывается в центре горной системы в окружении горных отрогов и пиков, покрытых снегами... С Домбайской поляны открывается великолепная панорама вершин Главного Кавказского хребта: прямо над ней доминирует огромная красавица Белалакая, опоясанная широкими белыми полосами кварца, далее возвышается огромный массив Джугутурлучат и изящно тянется к небу конусообразный Пик Ине.

От Домбайской поляны можно совершить немало интересных экскурсий: к Чучхурским водопадам, к Алибекскому леднику, Алибекскому водопаду, Турьему озеру и другим красивейшим местам Домбая".

Наверняка многие туристы, бывавшие на Кавказе (ну, а альпинистам знать сам Бог велел) знают песенку про холодную ночёвку рядом с горой Белалакая. Естественно, что мы с Мариткой, знавшие и любившие много туристских песен, пели в Домбайской турбазе песню про эту гору. И только через много-много лет, в 1991 году, я познакомился с её автором, известным физиком и альпинистом Львом Ароновичем Сена, и его женой Ниной Леонидовной, а ранее с их дочерью Надей, и неоднократно бывал в их квартире на Кондратьевском проспекте в Ленинграде. Вот эта песня:

Сижу и целу ночь скучаю,

Темно вокруг и грустно мне,

А струйки мутные так медленно стекают

За воротник -- кап-кап -- и по спине.

Зачем оставил я штормовку,

Палатку Здарского не взял ?

Попал я, бедненький, в холодную ночевку,

И холод косточки мои сковал.

Теперь, укрывшись по палаткам,

Весь лагерь спит в сухих мешках,

Я ж на уступчике сижу довольно шатком,

Терплю холодный бивуак.

Моим страданьям нет предела,

Терпеть уж больше мочи нет..

Ва-ва, ва-вавва-ва, Ва-вавва, вавва, вав-ва-ва...

Скорей бы наступил рассвет!

Передо мной Белалакая

Стоит в туманной вышине,

А струйки мутные так медленно стекают

За воротник -- кап-кап -- и по спине...

Вот наши домбайские фотографии:

Домбайская турбаза. Я, как джентльмен, брился каждый день. Август 1953 г.

Маритка пишет, а Вадим скачет.

Виды в Домбайской турбазе. Первая фотография раскрашена мной.

Домбайская турбаза. Маритка закусывает и выпивает.


Конечно, мы посетили многие достопримечательности Домбая - Чучхурский водопад, ледник Алибек и некоторые другие. "Алибек пользуется невероятной популярностью у туристов. Многие считают, что тот кто не побывал на леднике Алибек, не увидел Домбая! Алибек - единственный из здешних ледников, который спускается до лесной зоны. Это один из самых обширных и, одновременно, самых низко расположенных ледников. Попав сюда жарким знойным летом Вы будете шокированы тем, что Вас окружает огромная масса льда и снега, от чего непременно сложится впечатление что Вы оказались на Крайнем Севере. Трещины ледника уходят на глубину до 60 м" (там же).


Ледник Алибек, снежница у Голубого озерца. С нами туристка Таня Сиротникова.


Вторая фотография раскрашена мной.


Ледник Алибек, и Маритка на турбазе. Фотографии раскрашены мной.


Из Домбая мы направились на Тебердинскую турбазу, узнав, что здесь впервые формировался шестидневный поход туристов без захода на базу. Ну, свезло нам! Конечно, мы тут же записались в этот поход. Получили палатки, спальные мешки, продукты, посуду для еды, два ведра для готовки, и прочее. Судя по фотографиям, нас было человек 16-17, в основном - студенты. Проводником группы был Володя Шиошвили. К сожалению, я не помню последовательность нашего перемещения. Судя по подписям на фотографиях, мы, как минимум, преодолевали два перевала - Талабаши (2400 м) и Назалы-кол (3100 м). Кажется, в первый день мы должны были взобраться на перевал Талабаши. Я нашёл на интернете, что со стороны Теберды перепад высот до этого перевала достигает 1000 м. Из-за того, что наш народ ещё был "необстрелянный", случилось так, что, не доходя до самого перевала метров 100-200, студенты "сдохли", завалились с тяжёлой поклажей на землю, и "копыта врозь". Володя-инструктор настаивал на том, чтобы наша первая ночёвка была на другой стороне перевала (вероятно, из-за метеорологических условий). Но народ был "еле можаху". Даже Маритка говорила, что она очень устала. Один я был, как огурец. Я предложил Володе поднять все рюкзаки на перевал мне с ним. Володя очень скептически оглядел меня (я среди всех студентов был, по-видимому, самым низкорослым и худосочным), но я взвалил на себя свой и Мариткин рюкзак и решительно пошёл по тропе вверх. Володе не оставалось ничего иного, как пожать плечами и последовать моему примеру... Скидываем рюкзаки на перевале, спускаемся вниз к трудящимся, лежащим на отдыхе, снова по два рюкзака в зубы - и вверх, до перевала! Так, четырьмя или пятью рейсами по два рюкзака на брата, мы с Володей перенесли все рюкзаки на перевал. Причём учтите, рюкзачки наши были набиты "под завязку" - шестидневный поход только начинался, у нас же с собой было всё - продукты, палатки, "гнидники" (спальные мешки), личные вещи, посуда для готовки!


Верхний снимок - После штурма перевала Тала-баши. Маритка справа, я слева. Как можете видеть - Маритка сияет, а у меня улыбка слегка кислая после пяти штурмов этого перевала. Нижний снимок - Перед восхождением на перевал Назалы-кол. За мной Таня Сиротникова.


Маритка после этого подвига в душе сильно зауважала меня, но особенного восторга, в отличие от других шестидневников, никак не выражала. Наоборот, предупредила меня, чтобы я нос не задирал.


Вадим - крутой турист-альпинист.


Цепочка туристов-шстидневников. На верхнем снимке - Маритка вторая, на нижнем - первая.


...Берясь за это дело по переноске рюкзаков на перевал, я уже знал про себя, что обладаю недюжинной выносливостью. Впервые я это заметил в 1949 году, когда мы, студенты-первокурсники всего геологоразведочного факультета, со станции Дно (Псковская область, Витебское направление Октябрьской ж.д.) отправились в село Вышгород, где у нас проходила геодезическая практика. Наши чемоданы везли на подводах, а мы все шли пешком 25 километров. Естественно, что вскоре кучная толпа студентов вытянулась в длинную цепь. Я обнаружил, что иду в головной группе десяти-пятнадцати крутых спортсменов. Где-то в районе двадцатого километра показался купол большой краснокирпичной Вышгородской церкви. Я заметил, что иду в самой первой группе. Тс! - сказал я себе. А ну-ка поднажмём! Я запросто поднажал. В село я вошёл первым. Я вытащил свои карманные часы-штамповку, подарок отца перед его отъездом насовсем в Венгрию, и засёк время. Первый после меня спортсмен пришёл через десять минут! Но мозоли я натёр зверские, и потом три дня хромал, таская теодолит или мензулу. (...Потом я неоднократно замечал за собой неосознанное вначале стремление быть во всём первым, начиная с учёбы).

Забавный эпизод тогда произошёл с Юрой Гурвичем, с которым я учился вместе ещё с восьмого класса 155 школы. Долговязый и тощий Юрка скис совсем в середине пути, и его подобрали на одну из телег с чемоданами. При въезде в село, Юра нашёл свой огромный чемодан в чемоданной куче, но тащить его до избы, где размещалась наша группа, у него уже не было сил. "Дедуль, - сказал Гурвич старику в белой посконной рубахе, кирзовых сапогах и широкополой соломенной шляпе, сидящему на завалинке хорошей избы, - будь другом, поднеси чемоданчик, я тебе заплачу". И гляжу я в окошко - идёт наш Гура, а за ним членкор Академии Наук Николай Георгиевич Келль, декан маркшейдерского факультета Горного института и начальник нашей геодезической практики, перекосившись, тащит Гурин чемодан. Ну, дела, - думаю я, - Келль, что - Гурин дедушка? Но смотрю - Гура вытаскивает бумажник и вручает Келлю рубль. Келль кланяется, видимо, благодарит Гуру, и удаляется. Нет, значит, не родственник. Странно. "Слон, - говорю я Юре, называя его старым прозвищем, заслуженным им из-за несколько отвислого носа, - ты чего Келлю деньги дал, он что, не родственник тебе?" Можете вообразить мой восторг и Юрину панику, когда я раскрыл ему глаза, кого он нанял в качестве носильщика. Гура тут же побежал к той избе, и, заикаясь больше обычного, умолял академика простить его. Келль его простил, но честно заработанный рубль не вернул.

...Самый ростовой период пришёлся у меня на войну - как я уже говорил, с 11 до 14 лет я был в интернате в эвакуации в Сибири. Питание тогда было, мягко выражаясь, довольно скудное. В 1944 года я вернулся в послеблокадный Ленинград. Молодому растущему организму жрать хотелось постоянно. До 18 лет, когда я со второго семестра начал получать повышенную стипендию в Горном институте, жили мы с мамочкой только на её пенсию по инвалидности 41 рубль. То есть, влачили нищенское существование. Когда мамочке удавалось разжиться картофельными очистками, для нас это был праздник живота, и мы мечтали, что когда после войны начнётся сытая жизнь, мы всегда будем готовить оладушки из картофельных очисток. Так что понимаете, что в детстве и ранней юности был я сильно недокормленный. "Геофизик у нас нынче пошёл мелкий, хлипкий, саковитый, на живот плечистый" - говорили мы в Горном о нашем военном поколении. Но вот - то ли ген во мне хороший мама с папой заронили, то ли от недокорма - понял я потом, что обладаю недюжинной выносливостью. Вероятно, помимо гена, большую роль сыграло то, что жили мы в Ленинграде в доме 22 по улице Красной Коннице в квартире 9 на шестом этаже. Лифт после революции не работал, и по несколько раз в день мне приходилось подниматься по лестнице пешком. Ну, в школу и из школы, в магазин, потом за керосином, да несколько раз в день надо было выгуливать моих собак (до Войны - помесь таксы с дворнягой Марсика, после Войны - чистокровного овчара Дыма, потом лайку Женю), да раз в неделю нести дрова для нашей печки из сарая во дворе, да... В общем, часто. Взлетал я на шестой этаж пулей, через две ступеньки. Так что, конечно, помимо природной выносливости вследствие хронического недокорма, огромную роль сыграли ежедневные лестничные тренировки. Как я уже рассказал, в первый раз я обнаружил этот свой феномен по дороге на геодезическую практику в Вышгороде. Второй раз на Кавказе, когда мы с Володей Шиошвили подняли на перевал 16 рюкзаков.

И третий раз было дело уже здесь, в Колорадо. Геолог из ленинградского ВНИГРИ (нефтяного института) Лёня Смирнов, иммигрировавший года на два или на три раньше меня, как-то позвал меня хайкать - ходить по горам. "Литинский, ты когда-нибудь хайкал?" - спрашивает меня Лёня по телефону. "Да не знаю, не пробовал" - робко отвечаю я, не зная значения этого слова. "Литинский, поехали со мной, я научу тебя хайкать. Открылся сезон охоты на оленей. У тебя ружьё есть? Ладно, не бери в голову, дам моё". Когда оказалось, что хайканье - это просто хождение по горам, я продемонстрировал Лёне своё умение. Сначала Лёня смотрел на меня снисходительно, говоря, что он намеренно сдерживает шаг ради новичка, и просил меня вначале не торопиться - "иначе быстро выдохнешься". Но через час Лёня взмолился "не гнать лошадей" - я его нарочно, из-за ехидного хвастовства загонял до седьмого пота, так как он изо всех сил старался далеко не отставать от меня. "Литинский, где это ты так натренировался? Неужели это тебе дало занятие аэробикой?".

Оленей мы, слава Богу, так и не увидели. Я свою норму на отстрел карибу перевыполнил за несколько сезонов работы на Новосибирских островах, поэтому в тутошних олешек стрелять бы не стал - зачем, любого мяса в магазинах навалом, в отличие от наших арктических экспедиций. К вечеру начался "близзард" - сильнейший буран. Когда мы ехали на Лёнином "Бронко" домой, по сторонам дороги встречались брошенные машины - проехать по глубокому снегу простым легковым машинам было почти невозможно. Наконец, не доезжая миль пять до Паркера - городка, в котором жил Лёня - наш "Бронко" сдох тоже - карбюратор был забит снегом. Мы, как и множество других путников, бросили машину на обочине. Хорошо, что до Паркера нас довёз полицейский. Идти от шоссе до Лёниного дома надо было ещё две или три мили. И тут я совсем "добил" Лёню, бегая в снегу по колено от него метров на сто вперёд, возвращался к нему и опять бежал вперёд, протаптывая тропу для него. Лёня зауважал меня после этой прогулки - дальше некуда: "Литинский, я никак не думал, что аэробика может развить такую выносливость!"


Третье Бадукское озеро (http://ru.wikipedia.org/wiki/Бадукские_озёра).


Лагерь шестидневников на берегу 3-го Бадукского озера.


Вадим всегда был шеф-поваром (хлебная должность!).


Омовение на пути к Ажаре.


(Сванское село Ажара - первый населённый пункт с Абхазской стороны перед Клухорским перевалом, после Теберды, http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/613461#1.8F).


Вот посмотрите наши фотографии на Клухорском перевале в августе 1953 года:


На Клухорском перевале.


Лорд Главный Долизыватель Банок при исполнении своих обязанностей


(при спуске с Клухорского перевала).


Я сначала колебался установить - когда мы попали на Клухорский перевал - в начале нашего путешествия по Военно-Сухумской дороге от Черкесска или уже в шестидневном походе из Теберды. Фотографии на перевале датированы августом. Но, может быть, это уже было начало августа в первой части путешествия? И только внимательно рассматривая фотографию Лорда Долизывателя Банок, я увидел половину головы шестидневницы Иры Горловой. Значит, Клухорский перевал был в этом маршруте, тем более, что прощальная фотография всех участников похода была сделана в Северном Приюте, за перевалом.


Первый снимок - лагерь в Южном Приюте. Второй снимок - Таня и Маритка с цветами для Володи Шиошвили. Шестидневный поход заканчивается!


Прощальная фотография участников шестидневного похода. Северный приют.


Нижний ряд: Клава Прожерина, Ляля Шушковская, Шурик Эрмант, Маритка, Вадим, Юра Сэр. Средний ряд: Анна Борисовна, Бэла, Лида, Володя Шиошвили (в красной рубашке), Тётя-корова (?), Володя Бронштейн. Верхний ряд: Лёня Крупин, Ира Горлова, Таня Сиротникова, Маша-Гималайка (?) и Игорь-Гималаец (?). Фотография раскрашена мной.

Всё хорошее когда-нибудь кончается. На седьмой день мы вернулись на Тебердинскую турбазу. Тёплое прощание с Володей и друг с другом, обмен адресами, обещания писать друг другу...

Как мы (да и все остальные) из Теберды добирались до Сухуми - я не помню. На автобусе, наверное.


Пляж в Сухуми.


Сухуми, август 1953.


...Подъезжая на поезде к Москве, мы с Мариткой, долго стоя в пустом тамбуре вагона (я её в первый раз обнял за плечи, а она не стряхнула мою руку), под стук колёс пели наши любимые туристские песни, начиная с "Я не знаю, где встретиться/ Нам придётся с тобой/ Глобус крутится, вертится,/ Словно шар голубой..." и кончая (с тех пор моей вообще самой-самой любимой песней):

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром стоит полночная звезда...

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда...

Запомню навсегда, что ты тогда сказала,

Движенье нежных губ, ресниц твоих полёт...

Ещё один звонок, и смолкнет шум вокзала,

Ещё один звонок, и поезд отойдёт...

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь;

Уеду я на год, а может быть, на два,

А может, навсегда ты друга потеряешь...

Еще один звонок, и уезжаю я.


Последнее "прости" с любимых губ слетает,

В глазах твоих больших тревога и печаль...

Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в сиреневую даль...


Вот послушайте эту прекрасную песню: http://video.mail.ru/mail/likinas/95/497.html.

И прочтите о спорном авторстве этой песни:

http://www.a-pesni.golosa.info/dvor/sirentuman.htm.

Я уже однажды писал, что, по словам моей Лены, я сентиментальный, хотя и жестокий. Я обливался слезами на похоронах любимого Великого Вождя, хотя грабителя, проникшего в наш дом, могу без колебаний пристрелить (у меня четыре пистолета и две винтовки в разных местах дома рассованы) и добить контрольным выстрелом в затылок (почему обязательно надо добить - прочтите здесь: http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/evolyutsia.shtml). Вот и тогда в тамбуре скупая мужская слёза текла у меня по лицу, хотя мой голос, я полагал, звучал достаточно мужественно. Маритка до соплей не опустилась и тоже пела с большим чувством.

(Замечу в скобках, что в отношении песен мне с моими тремя жёнами категорически не повезло. Ни с кем из них я не пел. Ира петь не любила, Мина совершенно не имеет слуха, у Лены прекрасный слух, но она категорически никогда не поёт и, более того, не разрешает мне в её присутствии ни петь туристические песни, ни мурлыкать симфонии, ни тем более, свистеть фортепьянные концерты. Вот такая вот у меня се ля ви. А с Мариткой - да сколько хочешь! Сама тут же обязательно подпоёт).

Когда я приехал в Ленинград, я быстро осознал, что моя лёгкая влюблённость переросла в горячую любовь до гроба. И тогда я написал Маритке своё первое в жизни любовное письмо, то ли на десяти, то ли на пятнадцати страницах в клеточку. Ну, там всякие Тургеневы со своими стихотворениями в прозе или какие-нибудь Петрарки со стихами о Лауре (я, правда, пока так и не удосужился их прочесть) - парчушки мелкие по сравнению со мной, великим стихотворцем в прозе. Да что там Петрарка! Был ещё один любовный бард-менестрель. Да вы его знаете, из евреев он, Соломон Давыдович его зовут. Фамилию его не знаю, врать не буду. Зато "кликух" у него - полная пазуха, как у хорошего вора в законе. Да нет, он не новый русский. Просто старый еврей. Да знаете вы его, давно он жил, что-то около трёх тыщщ лет тому. Среди его "погонял" были Коэлет, Кохелет, Проповедник, Царь Шломо... О, а вот эту кликуху все порядочные образованцы знают - Экклезиаст. Ну, говорил я, что вы его знаете, из евреев он. Так есть у него сборник бардовских песен, может, читали - "Песнь песней". То есть, самая лучшая песня. Так вот - я вам скажу, что эти его песни - чистые нескладухи по сравнению тем моим письмом Маритке. Вот, жалко, в 1953-м году не было копировальных машин (у меня сейчас их 11 штук, самых разных, не считая ещё штук тридцати принтеров, поэтому Лена меня и держит за психа ненормального). А то бы я тогда сделал копию этого моего главного творчества в жизни, потом поместил бы на интернет, так сейчас бы, железно, Нобелевку по любовной лирике оторвал.

Маритка не мычала и не телилась с ответом на моё признание в любви. Было что-то вроде: "Ты меня лю? Я тебя то". Так у нас с ней в конечном итоге ничего серьёзного и не склеилось, хотя переписка наша продолжалась. А потом она вышла замуж за Володю Гринёва, офицера-ракетчика, подолгу работавшего в Капустином Яре. На её удар трефовым валетом я ответил пиковой дамой - в 1958 году женился на нашей минералогине Ире Черновой, с которой мы сидели в одной комнате. Вы же знаете, что в подавляющем большинстве случаев браки заключаются не с теми идеалами, кто, как прекрасная звезда, далеко, а с теми, кто рядом, хоть и не звезда. Может быть, мне надо было тогда плюнуть на всё, помчаться в Москву, и поволочь её силком в ЗАГС, а не писать, графоман хренов, любовные послания...

Сейчас я понимаю, что Маритка, с очень и очень высокой степенью вероятности была бы мне прекрасной подругой на всю жизнь. Уж очень много у нас с ней было общего. Я уж про нашу любовь петь туристские песни и не говорю. Но в первую очередь - сходство характеров. Посмотрите ещё раз все её фотографии. Почти на всех она улыбается. И это отнюдь не искусственная "американская" улыбка, как говорят русские, а естественное отражение её жизнерадостности и лёгкости характера. И Мина, и Лена мой характер определяют, как "пофигизм". "Тебе, как и твоей дочери Алке, всё по-фигу. Вы ничего, никакие неприятности, не берёте в голову" (Лена). "Ты будешь бездомным, но, правда, ты будешь себя чувствовать уютно" (Мина). И это правда. Я сам определяю это не как похуизм, а как жизнерадостность. В моей ежевечерней "молитве" перед засыпанием главные слова - "Мамочка, спасибо, Боженька, спасибо за то, что есть! Пусть будет ещё лучше, аминь" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/shaman.shtml). Только не подумайте плохого, я чистый, незамутнённый атеист, а Боженьку поминаю только для души, хоша и не верю в него.

На мой взгляд - лучший способ проверки людей на совместимость, как космонавтов перед отправкой на длительный полёт на орбиту - это отправиться в путешествие на Кавказ с длительным турпоходом без захода на базу. А ещё можно отправиться в полуторамесячную поездку на автомобиле по всем западным штатам через Гранд Каньон и другие интереснейшие места до Калифорнии и обратно, с ночёвками в автомобиле, если это стейшен ваген (фургон по-русски?), или в палатке, с остановками в отеле раз, максимум два раза в неделю, только, чтобы помыться в ванне. Маритка прекрасно перенесла полуторамесячное путешествие по Кавказу. Я на все сто уверен, что она бы с восторгом выдержала автомобильное путешествие со мной по Америчке, не впадая в депрессию или раздражение от бытовых неудобств. К сожалению, я не проявил себя, как настоящий мужчина, и наша с ней поездка по западным штатам через Скалистые горы не состоялась

А вот, если бы да - не было бы у меня охоты к перемене жён, а у Маритки... Пошли дети - у неё сын Димка, у меня годом позже дочка Алка (жена Ира категорически возражала против имени Маргарита). Потом (я уже был в разводе с Ирой) Маритка написала мне - "Возьмёшь меня с Димкой?" (у неё тоже что-то не всё складывалось с Володей). Ну, я, конечно, с радостью. Но потом случилось это...

А поддалась бы она тогда на моё первое письменное грандиозное увещевание -было бы у нас с ней как минимум трое детей. И была бы она сейчас милой полнеющей старушкой, и тетешкали бы мы с ней пару дюжин правнучат. А так у меня сейчас остался всего один внук... ["Ну, ты и дурак! - сказала моя Лена, прочитав из-за моего плеча этот кусок. - Поэтому у вас с ней ничего и не получилось, что она быстро поняла, что ты дурак!"].


Володя Гринёв. Кто справа на первой фотокарточке - не знаю.


Маритка в Москве, 1956 г., и Маритка с годовалым Димкой. Кто с собакой - не знаю.


Димка и Мария Александровна.


* * *


У меня каким-то чудом сохранились четыре последние Мариткины письма. Хотел привести короткие отрывки из них, чтобы дать понятие о наших с ней взаимоотношениях, не занимая много места. Начал делать выписки. Но сердце кровью обливается, не могу ничего сократить из написанного самым дорогим мне человеком. Привожу их полностью. Письма большие, по 8-10 страниц. А вы можете дальше не читать. Или читать по диагонали.


Здравствуй, Димка! 12.12.56.

Никак не могу привыкнуть и называть тебя Дима или Вадим Арпадович - ничего, а? Мне очень, очень стыдно, что я до сих пор не нашла времени написать вам с Ниной Николаевной [это моя мамочка. - В.Л.], хотя очень давно собираюсь это сделать - почти со дня твоего отъезда. [В начале ноября 1956 года я, возвращаясь из Биректинской экспедиции в северной Якутии, заезжал в Москву]. Впредь постараюсь исправиться. Беда в том, что я не умею писать письма коротко и в любой обстановке - мне обязательно нужен "творческий отпуск" и соответствующая обстановка - покой, тишина, и лучше вечер. Сегодня я работаю во вторую смену с 14.00 до 23.30. По счастию, мои подопечные девицы, с которыми я занимаюсь химией факультативно, не пришли - наверное, заедают зачёты. Вот я и решила плюнуть на все рабочие дела - всё равно их слишком много - и написать в первую очередь тебе.

Итак, из сего длинного вступления видно, что я таки работаю. Работаю в университете, на географическом факультете, в лаборатории гидрохимии при кафедре гидрологии и океанологии. Называюсь я "старший лаборант по научной работе при окладе 830 р.". Кроме меня, в лаборатории существует её начальник - Леонид Констант. Блинов, он же зав лабораторией химии моря в океанографическом ин-те АН; мл. науч. сотр., кандидат Георгий Васильевич Цыцарин, он же Юрка Цыцарин или просто Цыц. Есть ещё лаборант по учебной работе - Оля. Вот и весь штат нашей лаборатории. До остальных сотрудников кафедры в работе нам нет никакого дела. Занимаем мы 2 комнаты - одна метров на 16, другая около 50 м2. Есть у нас куча всяких полезных и интересных вещей и не меньшая куча вещей неинтересных и в высшей степени бесполезных. К вещам интересным, но бесполезным относятся всякие геологические приборчики - поляризационные микроскопы (5 шт., новёхонькие), какие-то ещё электроприборы, напишу после, это нужно смотреть в соседней комнате, наизусть я не помню, что-то вроде электронометров, и т.д. Есть разные биологические микроскопы, бинокуляры, приспособления для съёмки под микроскопом, рисовальные аппараты, и т.д. - вещи хорошие, но боюсь, что они устареют раньше, чем к ним приложат руки. Удастся ли мне использовать их в своей работе - не знаю, всё будет зависеть от размаха работы, многое от меня. Кроме того, есть у нас современнейшие химич. приборы, которые мне предстоит освоить (я жду этого с удовольствием) - стеклянный и пламенный спектрографы, полярограф, пламенный фотометр, микрофотометр, и т.д. В то же время нет элементарной химич. посуды. Дело в том, что наш уважаемый Георгий Васильевич ни черта не смыслит в химии, столько же в геологии и биологии. Выписывал в своё время оборудование он, поэтому всё так безалаберно. У ряда приборов нет необходимых частей лишь потому, что он о них забыл. Приборы есть, а работать на них нельзя. Сейчас навёрстывается всё недостающее. Вообще Цыц - "эрудированный географ", учёный муж по принципу "учёным можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан". Если бы на его месте был бы действительно интересующийся человек, тут можно было бы сделать кучу интереснейших вещей.

Я пока занимаюсь химическим анализом проб воды, привезённых из Тургайского пролива (наша Кустанайская экспедиция). Делаю это с удовольствием, т.к. соскучилась по химии. Работа пока движется медленно, т.к. очень много времени занимают организационные вопросы - езжу по магазинам, выискиваю посуду, оборудование, реактивы, и т.д. Дело очень муторное. Но зато лаборатория постепенно приобретает "химический" вид. Кроме того, занимаюсь химией с группой студентов (это у них факультативные занятия). Два раза в неделю по 4 часа бывают практические занятия по гидрохимии у гидрологов и океанологов 3 курса, - когда есть время, помогаю Оле. Т.к. начальство не утруждает себя объяснением студентам сущности реакций, работ, то это делаем мы с Олей - я пока с удовольствием. Всё же я чувствую, что какие-то знания я приобрела за эти 5 лет. С нового года обещают дать самостоятельную тему, которую я буду сама вести, и т.д. Это было бы очень интересно, буду добиваться этого всеми силами. Начальство мною пока довольно, кажется. Да, я теперь именуюсь Маргаритой Андреевной - не шутите! Вообще же здесь на кафедре халтура страшная, лаборанты ни черта не делают, в основном, играют большей частью в пинг-понг. Приходят во вторую смену и с 6 до 10 дуются в пинг-понг. Я пока не заразилась бездельем, посмотрим, что будет дальше. Да, работаю я в белом халате (казённом), и получаю ежедневно 0.5 л молока - за вредность.

Итак, производственный процесс я освоила полностью. Летом обязательно поеду в поле, куда - это ещё не ясно. Леон[ид] Конст[антинович] тянет в море, Юрка в Кустанай. Возможно, что с предстоящими работами по Геофизическому году, "пойду в плаванье" в качестве гидрохимика - в морские и даже, возможно, в океанические просторы. Вообще это очень интересно, и я бы с удовольствием там поработала. Но это будет видно позднее.

Помимо всего прочего, я в нерабочее время занимаюсь английским - начала я это делала в период безработицы и упадка духа, теперь оно меня съедает заживо. Занимаюсь я 2 раза в неделю с учительницей, одна. Плачу 15 р. за урок. Я у этой старушки занималась ещё в 6 классе, потом бросила по причине безденежья. Относится она ко мне очень хорошо, а т.к. я занимаюсь с интересом и довольно добросовестно, то она не жалеет для меня времени. Занимаемся часа по 2.5 - 3 (без перерыва), а иногда и до 4-х досиживаем. Она меня всё "обогащает", так что мне приходится работать. Учу идиомки, читаю, пытаюсь с ней разговаривать. Она говорит, что у меня несомненно есть прогресс, и что я уже "продвинутая". Но я чувствую, что мне ещё надо много работать, а в основном читать, читать. День у меня проходит так: 7.00 - подъём, потом зарядка и т.д., завтрак, сборы. 7.45 - выхожу из дома, чтобы к 9.00 добраться до У[ниверсите]та. Часов в 19.00 - 19.30 приезжаю домой, редко раньше, т.к. отсюда трудно выбраться - маловато транспорта. И так ежедневно, кроме среды. В среду я выезжаю к 2-м, приезжаю в 12 [ночи]. Во вторник и пятницу прямо с работы мчусь на английский к 7 часам. Обычно занимаюсь до 10 - 10.30. К 11 добираюсь до дома, в 12 спать. Остаются свободными 3 вечера - понедельник, четверг, суббота. В эти дни вечером я обычно интенсивно занимаюсь английским, ибо без подготовки ходить на урок нет смысла, или хоз. делами. Времени катастрофически нехватает. Уже больше 2-х месяцев мучаю "Жана Кристофа" - его время отнимает английский. Вообще я стала гораздо серее, чем была в школе, особенно в отношении художественной литературы. Иногда хожу в театр и т.д. - радиолу "Аккорд" (или "Авангард") мы ещё не купили, поэтому приходится транжирить денежки. Кроме того, у меня ещё два абонемента в консерваторию, купленные в хорошие старые времена. Так что абонементные концерты тоже занимают часть вечеров. Вот и получается - жить некогда. Каждое воскресенье с утра уезжаю на лыжах - с кем угодно, если никто не едет - еду одна. Мы тут с одной девочкой решили постараться объездить все красивые места Подмосковья на лыжах. А вечером обычно концерт - что-то в консерватории мне пока везёт на воскресенья. Слушала Ландонцев [?], немцев, жаль, что Ив Монтан не войдёт ни в тот, ни в другой абонемент. Вот так и живём.

Т[ётя] Маруся чувствует себя лучше - стала лечиться у другого гомеопата. Знаешь, Димка, перед этим ей было очень плохо - всё сердце. Иногда не могла дойти от кухни до комнаты, перешла на нитроглицерин. Ночью проснусь и слушаю - дышит или нет. Однажды так три часа мучилась и подойти не решалась - всё равно моя помощь была бы уже бесполезна, а узнавать всякие такие неприятные вещи всегда сразу страшно, всегда все оттягивают. Потом она закашляла, тогда я успокоилась и снова заснула. Теперь ей лучше, таких сильных приступов не бывает, стала больше ходить. Вообще у меня в последнее время было скверное настроение, особенно во время твоего приезда. Дело тут было не только в безработице. Я понимала, что работать я в конце-концов буду. Дело было в другом. Понимаешь, Димка, только Нина Николаевна, Лидочка и ты без разговоров догадались, что у нас дела неважнецкие. Никто из ближайших родственников и знакомых (исключая некоторых т. Марусиных друзей) не подумал о том, что у нас может не быть денег. Страшно обидно, что ни Вадим, ни Ляля, ни Галюшка, ни дядя Володя [?], которые уж, кажется, в первую очередь должны были помочь, даже ни разу не поинтересовались, есть ли у нас деньги, на что мы с т. Марусей живём. Почти всё лето, вернее, июнь, авг., сент., т.е. те месяцы, когда т. Маруси не было дома, мой дневной рацион был в пределах 5 рублей, так дорогие родственники не догадались ни разу пригласить пообедать. Однажды Галюшка предложила т. Марусе взаймы денег (в то время, как она сама лишь за одну эту весну должна была около 1000 р.) - она выиграла, оказывается, 2500 р. И отложила их на постройку дачи. Мы не взяли, конечно. Что ж, действительно, друзья познаются в беде. Но это было ужасное открытие - даже сейчас не могу спокойно об этом писать, до слёз обидно. Страшно подумать, что у тебя нет близких. Ты понимаешь меня, Димка, мне было очень больно тогда. Большое спасибо вам с Ниной Николаевной. Я знаю, что не должна была писать тебе об этом, но вот не удержалась. Ты только не говори об этом никому, и пусть твоё отношение и к Галюшке, и к Ляле, и к Вадиму не изменится от этого. В принципе они люди добрые и не жадные. Только у меня прошло то тепло, с которым раньше я к ним относилась. Теперь у нас с т. Марусей всё хорошо, понемногу расплачиваемся с долгами. Твои деньги мы не трогали - уложились в наш бюджет. Так что сможем выслать их в любую минуту, а деньги Нины Николаевны нам очень пригодились.

Жалко очень, что ты у нас пробыл так мало - хотя, может быть, это и к лучше. Теперь у меня совсем другое настроение, я снова стала похожа на себя - хотя, возможно, и состарилась за это время.

Не знаю даже, о чём в первую очередь дальше писать - так о многом можно поговорить, а времени уже много - 21.30, м.б., сегодня удеру в 22.00.

Пожалуй, немного напишу о прошедших праздниках. Уже после того, как я послала тебе телеграмму, явилась из Куйбышева Лидочка - она приехала 7-го в 6 вечера. Мы с Володиной компанией расстались - я, кажется, тебе об этом рассказывала, так что перед Лидой встал выбор - мы, то есть девчонки, или Володя. Она поступила мудро - заехала на часок в компанию Володи, а на всю ночь приехала к нам. Мы были на даче, собралось нас 13 человек, были "морячки" - ты их знаешь. Вообще было очень хорошо, Лидочку так тепло встретили, что она расплакалась. О её приезде знала только я и по её просьбе держала это в секрете, за что и была избита присутствующими. Была чудная погода, шёл легкий снежок - мы ходили гулять. Все комнаты украсили сосной и ёлками, вообще навели "уют" - повесили хохмические плакаты и т.д. Топили печку - здорово! Самую ночь все нормально спали - места было много, так что утром все были выспатые и бодрые, продуктами мы запаслись основательно и просидели на даче до 7 вечера. Сварили картошку с сосисками, нагрели ведро чая и были довольны. Днём ходили в лес, играли в снежки, фотографировались, и т.д. - одним словом, повеселились хорошо. Лида была в Москве до 22 ноября, потом снова уехал в Куйбышев. Надолго ли - это должно выясниться в ближайший месяц-другой. Ленка [Боровская] пишет бодрые письма, пока на агитацию родичей вернуться в Москву не поддаётся. Да, Боровские [родители Лены] получили отдельную квартиру в новом доме, недалеко от Университета, так что теперь к ним так не забежишь.

Ладно, Димка, на этот раз кончаю. Правда, можно написать ещё столько же, но пора и честь знать. Отложу до следующего раза. А то, если я и дальше продолжу в таком плане, ты наверняка проспишь вторую половину письма. Я пока перестроюсь. (Кстати, я теперь всё время хочу спать, вечером зеваю, невзирая ни на какое общество, в кино, в театре и в концерте. Спать могу с 9 вечера).

Пиши побольше о себе, о Нине Николаевне. Как вам живётся-можется, как здоровье Нины Николаевны. Поцелуй её за меня крепко.

Пиши обо всём - мне всё очень интересно. Если не поленишься, то пришли слова нового "Бухареста" [песня], а то я их знаю с пятого на десятое.

Новых карточек пока нет, но надеюсь, что скоро будут - помаленьку начала печатать прошлогодние плёнки. А тебя с бородой я всё-таки не люблю, пришли что-нибудь экспедиционное. Ну, всего хорошего. Пиши скорее, не важничай. Марита.

Т. Маруся передаёт большой привет Нине Ник. и тебе.

Да, забыла - я сейчас плаваю в бассейне. На боку уже спокойно, а кролем ещё плоховато. Занимаюсь в рабочее время, 2 раза в неделю - опять же вт. и пт. Во!


Вторе письмо Маритки:


Здравствуй, Димка! 23.V.57.

Очень нескладно всё у нас получается - то один пишет, то другой, то оба сразу молчат. К сожалению, последний вариант у нас повторяется слишком часто в последнее время.

Всё время очень некогда, а если верить Галюшке [Гали Владимировна Алфёрова, Мариткина родственница, архитектор-археолог, мать Вадима Алфёрова, была у нас в Ленинграде], то ты занят ещё больше. Посему начну с текущих событий.

Итак, я становлюсь заправским гидрохимиком. В начале июня (постараемся до 10) уезжаю в экспедицию. Едем мы довольно далеко - к Красноярску. Если посмотришь на ветку ж/д, которая идёт к Абакану, то найдёшь там озеро и станцию Шира. Так вот мы будем сидеть на этом озере Шира и выяснять гидрологический и гидрохимический режим этого озера и ряда окружающих озёр. А потом там построят санатории, в которых геологи будут лечить ревматизмы, язвы и другие хворости. Будем мы сидеть там до ноября. Народу едет не очень много - человек 13. Говорят, это счастливое число - что ж, посмотрим. Вот и приходится сейчас бегать и заниматься подготовкой к экспедиции. Видишь ли, я еду начальником (ха-ха!) гидрохимического отряда. Дают мне двух техников-лаборантов и трёх студентов с 4 курса, вот и будем решать мировую проблему гидрохимии озера Шира. Второй отряд гидрологический. Так что мы будем соседями. Понимаешь, Димка, это всё бы ничего, если бы мне сейчас не приходилось заниматься ещё в Институте стали. Я там должна целый месяц заниматься спектральным анализом - лекции и работа с приборами. А потом придётся решать мировые проблемы с помощью спектрографа. Очень неудачно совпал срок подготовки к отъезду с этими занятиями. С 8.30 до 17.30 сижу в институте, а потом лечу в Университет и осуществляю общее руководство подготовкой и контролем. К 11-12 попадаю домой. Уже почти привыкла к систематическим недосыпаниям. Сегодня домой приехала рано, сидела проверяла и составляла списки оборудования - ведь я никогда не занималась химией в поле, поэтому сижу долго - обалдела и решила урвать час и написать. Экономя время, не буду очень распространяться. Я всё-таки надеюсь, что ты ещё не уехал в поле и не пролетишь Москву, хотя бы позвонишь из аэропорта.

У нас дома всё так же. Нину Николаевну мы уже перестали ждать в гости - это, наверное, столько же нереально, как и поездка т. Маруси в Ленинград. Т. Маруся после моего отъезда поедет на дачу к знакомым и будет сидеть там всё время. Сердце ей, кажется, немного улучшил новый гомеопат, зато дают себя знать ноги. Недавно она лежала целую неделю, очень болели ноги, и вообще было скверное состояние, сейчас отошла. Очень тоскует по работе, тем более, что глазник ей сейчас запретил читать, меня целыми днями нет дома, так что это всё вполне понятно. Надеюсь, что на даче ей будет лучше. Вообще страшно уезжать так надолго, но что поделаешь.

Позавчера заходил Серёжка Картавцев - он один день был проездом на Иссык-Куль. Кстати, я чуть туда в экспедицию не поехала - вот интересно было бы встретиться! Говорил, что встретил тебя мимоходом в мае - более исчерпывающих сведений о тебе получить мне не удалось. [Сергей Картавцев - геофизик, мой однокурсник. Он, Гена Тузиков, также мой однокурсник и друг, москвичи Вадим Алфёров, Маритка, Лена Боровская, и кто-то ещё хоронили со мной Величайшего Вождя Всех Времён и Народов тов. И.В. Сталина. Я уже говорил, что кто из моих друзей хоть раз встречался с Мариткой - навсегда попадал под её обаяние и считал себя её другом]. Приезжал Вовка Морев - что-то он грустный очень [Володя Морев, офицер, наш бывший интернатец. Естественно, Мариткин друг]. Хочет демобилизоваться, но я сильно сомневаюсь в успехе его предприятия, зная его бесхарактерность.

Ну, и последняя, кажется, новость - Ленка [Боровская] вышла замуж за одного из наших мальчишек-жуковцев [Военно-воздушная инженерная академия им. Жуковского]. Был такой Славка, м.-б. помнишь. Он в апреле защитил диплом, слетал за Леной в Улан-Удэ, и вот в мае они уже были в Москве. По идее в субботу должна быть свадьба, но что-то молчат. Если хочешь Ленку поздравить, то её адрес такой: <...>. Вот так вот и выходят по одной замуж мои девчонки, а мне что-то всё некогда. Галюшка говорила, что тебе тоже всё некогда - смотри, Димка, торопись, а то бросят какую-нибудь бомбу, и семейного счастья не отведаешь!

Ну, вот видишь, место и время кончается. Ответа даже не жду - знаю, что некогда, а самого тебя нету. Большой привет Нине Николаевне от меня и всех наших. Ну, бывай здоров. М.

::::: Приезжал перед маем Тузик [Гена Тузиков, мой однокурсник и друг, работал на Сахалине] - у него до сентября отпуск, он перезаключил договор. Сейчас уехал в санаторий в Сочи. Числа с 26 мая снова будет в Москве примерно до середины июня. 30 марта он женился, жена в июне приедет в Москву. Знаю только, что она преподаёт английский в школе, и зовут её Мария Ивановна. Вот так и бегут один вечер за другим - то Вовец [Володя Морев], то Тузик...

Ну, когда тут выйти замуж?!


Третье письмо Маритки: 5.IХ.57.


Димка, жмот несчастный, здравствуй!

Пишу тебе в Ленинград, т.к. ты обещал сидеть в Якутии не позднее конца августа, а сейчас уже сентябрь, как видишь.

Так бодро у нас в этом году началась переписка, и вот тебе - каждый чего-то ждал и упорно молчал. У меня хоть причина была уважительная, а ты чего? Нечего там, давай оправдывайся. Подробно о нашем житье-бытье писать не буду - это просто невозможно, долго очень. У меня ещё мелькает бредовая надежда встретиться и потрепаться без спешки, без вечной кучи народа, как когда-то в старые детские времена. Это, пожалуй, ещё больший утопизм, чем был у Фурье и Сен-Симона. Вот ужо будем старичками и приедем лечить ревматизм на процветающий реконструированный (по нашему проекту) грязевый курорт "Озеро Шира" краевого (к тому времени союзного) значения, и тогда потреплемся на свободе. Во всяком случае, сейчас ничем другим заполнить свой досуг курортники не могут. Итак, это всё была присказка, а сказка впереди.

Вот уже почти 2 месяца (послезавтра исполнится), как мы тут коптим небо. О нудном организационном периоде я тебе писала. С трудом и с грехом пополам всё сделали. Пусть маленькую, но приличную лабораторию соорудили. Постараюсь (ты думаешь - знаем мы эти обещания!) позже подтвердить своё заявление документально. Как истинный гидрохимик (хе-хе!), я притащила с собой кучу барахла - ничего лишнего, но всё необходимое, так что лаборатория у нас оснащена хорошо. В конце июля начали проводить съёмки декадные на озере, а 4-8 августа провели летнюю термо-гидрохимическую съёмку. Все эти дни провела в лодке - восторг! С пипетками в лодке я работала впервые - ничего, справлялась хорошо. Съёмку вели с 2-х лодок - одна хорошая большая (наша бригантина), другая маленькая, дырявая, неустойчивая. Хорошую лодку мы отдали студентам, а сами работали на дырявой. Я бросала и поднимала якорь (знай наших!) или по секстану на точку становилась. На моторе сидела, в основном, на пути к дому. Вообще, хоть и уставали (на озере с утра до темноты, часто даже обед в лодку привозили нам), но довольна была очень. Нам ещё повезло, и все дни почти была чудная погода, работали в форме N 1 [? В купальных костюмах?]. Солнце, вода, что может быть лучше?! В перерыв тут же с лодки купались. Я плаваю медленно, но на воде теперь держусь свободно сколько угодно времени. Последние два дня съёмки погода испортилась, полил дождь, стало холодно, ветер сильный (тут при ветре волны до 1.5 - 2-х м), но в этом тоже была своя прелесть (для меня, конечно), хот и несколько сомнительная. Чёрт подери, когда я из себя это детство выживу?! Всё стараюсь, стараюсь, и никак не получается. После съёмки засели в лабораторию, и сижу по сей день - однажды только (1-го сент.) выехала на очередную декадную съёмку. Сижу уже почти месяц в лаборатории безвылазно с 8 утра до 12 ночи (крест на пузе!) - в 12 свет выключают, поневоле приходится спать. Честно говоря, устала. Хочется плюнуть на всю эту химию и побродить кругом. Иногда становится до слёз обидно, что приходится сидеть в лаборатории. Вообще не нравится мне быть начальником - думать много надо. Девицы у меня ничего, но со здоровым норовом, иногда бывает очень трудно - хочется накричать, послать к чёрту, а приходится говорить ровным спокойным голосом, и т.д. Иной раз так тошно становится, что хочется бежать без оглядки - главное, пожаловаться (вернее, душу излить) некому. Вот так и просидела я это время в лаборатории, урывая время раз в неделю написать т. Марусе. Кажется, остальные корреспонденты, оскорблённые моим длительным молчанием, тоже замолкают - как ты (до сих пор я держала первенство в экспедиции по количеству полученных писем - увы, не отосланных!). Вот так и живём - вернее, существуем. Недели 2 тому назад приезжала из Москвы целая банда начальства с кафедры - в том числе и зав. нашей лаборатории. Были приятно удивлены положением вещей, Блин [Л.К. Блинов - завлаб] пришёл в восторг от лаборатории и тут же признался в нежных чувствах - старая калоша! Как начинаешь с ним говорить о делах, все чувства куда-то исчезают. У меня была командировка только до 1 окт. Честно говоря, мне хотелось пробыть здесь до конца. Виталька [?] попросил меня оставить. После длительной дискуссии решили, что я душа лаборатории (во!), и она без меня захиреет. Командировку продлят до окончания работ. Не думай, что я стала хвастунишкой, это я только тебе рассказываю - не знаю, об успехах или неуспехах. Ты спрашивал, довольна ли я работой. Димка, честно говоря, не знаю. И да, и нет. Я ещё не решила для себя вопроса - кем быть? Вернуться ли к почвоведению, или прочно перейти на гидрохимию. Посидела месяц в лаборатории, стало тоскливо. Но ведь это не обязательно. Вообще, если сидеть всю жизнь в лаборатории, то это довольно тоскливо. Не знаю, идти ли в аспирантуру, и куда - на почвоведение в очную, или как мне Блин предлагает, в заочную на гидрохимию. Я сейчас между двух стульев - к географам не пристала, от почвоведов не отстала. Думаю об этом до бессонницы, пока что без толку. Уж не бросить ли на орла или решку? А?! Ну вот, свет почти потух - тут своя маленькая электростанция, и свет, в основном, то тухнет, то гаснет. Ладно, потреплемся ещё немножко, пода совсем не погас. Тебе ещё не надоела моя трепология? Кончили мы на разных научных проблемах. К сожалению, всё это скорее грустно, чем весело. Народ тут у нас ничего, в общем, но курортная обстановка действует разлагающе, хорошего коллектива нет. Да и студент не тот пошёл - требуют восьмичасового раб. дня. Из-за работы в лаборатории вечером выдержала тут со своими девицами [разговор?].

Прошлый раз мы при съёмке (съёмку проводило начальство) попали в бурю на озере - не хихикай, это коварное озеро действительно страшное. Оно тихое, спокойное, а через 0.5 часа на нём волны с барашками, воет ветер, хлещет дождь, и запросто можно утонуть. Нам пришлось высадиться на берег - лодку заливало - и сушиться у костра - промокли плащи и под ними всё до трусов. Потом мы ещё до 9 вечера продолжали работу - кончился дождь, но ветер не стих. Мокрые, холодные, приехали в 10-ом часу домой, попали снова а в ливень, и нашли закрытую лабораторию, причём ключа в условленном месте не оказалось. Нам даже забыли взять ужин - вот тебе и коллектив. Сорвали замок, убрали приборы, я выдала спирт (я главный распорядитель, со мной никто не ссорится), и пошли домой. Тут даже я спиртику выпила - впервые в жизни. Ну и дрянь! Но пить можно, конечно. Если так и дальше работать будем, то я стану алкоголиком. У нас уже недели три стоит скверная погода - дождь днём и ночью с короткими перерывами, и холодно. В лаборатории мёрзнут ноги и руки, электроплитки не выключаем, когда свет есть. Одеваю два свитера - жив ещё мой кавказский. Правда, он имеет не очень стильный вид, но от холода защищает хорошо. В лаборатории сижу в унтах - в них, как в печке. Каждый раз с благодарностью вспоминаю тебя - если ещё поедешь в Якутию, я буду подлизываться, чтобы ещё унтики привёз. И сейчас сижу в них - хорошо! Первый вечер я сижу в лаборатории (тихо, никто не мешает, за окном шумит озеро) и занимаюсь личными делами. Честное слово, Димка, некогда было даже пару строк никому написать.

Может быть, наконец, установится хорошая погода - пусть прохладно, но сухая и ясная. Не верится даже, что в Москве сейчас +270. Соскучилась по овощам и фруктам - это тебе не Прикаспий, а солнечная Хакассия. Кстати, адрес ты мой понял правильно - очень мы все смеялись над твоей телеграммой.

У нас сейчас работает Нелка да, да, наша Нелка. Она временно работает у нас в лаборатории в Москве (вместо одной декретницы), и вот приехала сюда. Вместо меня в Москву поедет она. Сразу стало лучше - хоть одна близкая душа рядом. Часто вспоминаем всех наших, в том числе и тебя. Она шлёт тебе горячие приветы, конечно, и т.д. Числа 20-го она уезжает - жалко! А Лидка всё ещё сидит в Башкирии. У Вадимки [Алфёрова] родилась дочка - Иринка. Он в начале сентября должен ехать в Новосибирск - посмотрим, что из этого получится. Так что в Новосибирске можно будет в гости заходить. А жалко, Димка, что в этом году ты раньше меня возвращаешься. Так мы и не обменяемся никак письмами. Здесь мы много поём - даже в лаборатории, когда работаем. Хоть это меня несколько утешает. Несколько раз был у нас сабантуй с последующим ночным катанием по озеру на моторах и с костром в 3-ей берёзовой роще. Я даже спала у костра - не поехала со всеми домой. Мы втроём остались с мальчишками - а здорово как! Утром за озером из-за гор встаёт солнце - красотища! Ещё постараюсь не раз повторить это удовольствие. Ладно, Димка, закругляюсь - вон сколько написала! Теперь очередь за тобой - чёрт возьми, в Ленинграде ты или ещё в Якутии?! Глупое положение - куда писать? Пожалуй, лучше напишу в Л-д. Как твои дела, как Нина Николаевна? Целую её крепко - и тебя тоже, что ли? Очень мне эти приветики надоели. Пишу обо всём, письмо малость сумасшедшее - не обращай внимания. Я никогда не отличалась особой разумностью. Марита.


Озеро Шира (фото из интернета http://www.panoramio.com/photo/8657383).


Маритка на озере Шира, в Хакассии. Обратите внимание на её обувь - это подаренные мной якутские "унтята" из камуса (шкурки с ног оленей).


Курорт "Озеро Шира": http://www.kurort-shira.ru.


Четвёртое письмо Маритки.


4.10.57.


Димка, приветик!

Получила вчера два твоих письма - почему-то N 2 и N 3. N 1 было твоё самое первое письмо, так, что ли? Счетовод из тебя получился бы хороший. Всё равно, я очень рада была получить эти письма. Очень жаль, что нам так и не удастся увидеться - это всё реже получается. Ну, что ж, к этому нужно привыкнуть, это ведь жизнь, а мы стали уже взрослыми. Теперь уже дела, работа, и т.д. "Дикарство" кончилось. Я даже рада, что ты не сможешь заехать в Красноярск - и меня неожиданно всё изменилось, и я уже хотела извиняться и отказываться от своего предложения. Значит, хорошо, что всё так получилось. Видишь ли, у нас 19 сентября утонула студентка - дипломница, это на 10 дней почти выбило нас из колеи - пока возились с телом, ждали приезда отца из Ставрополя, отправляли гроб в Москву - оказывается, всё это очень сложно. Было нам очень тяжело эти дни, я, например, до сих пор как-то не войду в норму. Как-то грустно очень... Перевернулась лодка, Володька выплыл, а Лилю вытащить не смог... Наша Шира, хоть и не очень большая, но очень коварная. Озеро в котловине, ветры возникают и исчезают внезапно, озеро раскачивается в 5 - 10 минут, волна до 2-х м (это редко, правда, но я в день гибели Лили сама плавала на тот берег на лимниграф [иначе мареограф - прибор для регистрации колебаний уровня воды в водоёме. - В.Л.], и волны были такого порядка). Нас с "начальником" пронесло - видно, я под счастливой звездой родилась. Вот теперь сдвинулись все работы, и я вряд ли смогу куда-нибудь выбраться.

Так что, Димочка [так меня Маритка назвала впервые], и на нашей луже работать опасно. А цель нашей экспедиции - изыскать в этой Шире и других окружающих озёрах лечебные воды и грязи, чтобы потом трудящиеся (и геофизики тоже) лечили свои желудки, ревматизмы, радикулиты, и т.д. Это не алмазики, конечно, но тоже дело. [Я в 1956-1961 годах руководил шестью геофизическими отрядами Биректинской экспедиции, занимающимися поисками коренных месторождений алмазов в северной Якутии]. Димка, а ты изменился - раньше ты не так хвастался. Что станет с тобой лет через 10? За неделю на приём придётся записываться и час рассказывать свою биографию, чтобы напомнить о себе. Я понимаю, что условия работы у нас гораздо легче, чем у вас - что ж, каждому своё. Не хвастайся этим. У тебя одна дорога, у меня другая. Я никогда не была гением, и вообще у меня весьма средние способности. Тем более, что у меня нет таких знаний в гидрохимии (я же не гидролог, а почвовед - два разных факультета), чтобы толкать свои великие идеи и заставлять людей их выполнять. Пока что я должна сказать - что тут есть? И проверить это разными способами и сказать, почему так. С этим я справляюсь, и не очень плохо, кажется - во всяком случае, не хуже твоих геофизиков. Вот я посмотрю ещё, чем мне всё-таки в жизни заняться - почвоведением или гидрохимией, и тогда начну толкать идеи. А пока я ещё не чувствовала тяготеющих надо мной лет, и мне больше хотелось бы быть студенткой - ещё всё посмотреть, узнать. Собственно говоря, в гидрологии я младенец, хуже студентов, пожалуй.

И не задирай нос, пожалуйста, а то тебя как-нибудь по нему крепко стукнут.

Ну, что тебе написать о нашей жизни? Работа идёт своим чередом, сейчас уже мигает свет - скоро совсем погаснет. Озеро стало каким-то чужим, холодным. Уже почему-то не хочется ночью одной пройтись до середины и обратно на вёслах (3 км в одну сторону - лёгкая зарядка, мировая вещь), или просидеть до утра у костра. Но это пройдёт, я думаю.

Я тебе могу рассказать, как обивают гроб, как в нём делают последнюю постель - всё это нам пришлось делать самим. Но это грустная тема, а я никогда не любила грустить. Сегодня уехала Нелка - тоже грустно. Я скоро стану алкоголиком - я же зав. спиртом нашей экспедиции, а последнее время слишком много всяких поводов. Я, кажется, всегда обгоняла тебя в этом отношении. Погода у нас совершенно сумасшедшая - то морозец, то жара - загорать можно. Причём меняется она несколько раз в день. Всё время дуют ветры, причём в течение получаса направление их может меняться до 5 - 6 раз. Озеро наше разбалтывается очень быстро - в 10 минут оно из зеркально-гладкого (Шира по-хакасски значит зеркало) становится злым, серо-зелёным, бегут волны с белыми барашками. Я т. Марусе не пишу ничего про это, конечно. Т. Маруся всё лето прожила на даче у знакомых, говорит, хорошо себя чувствует.

О Лялькиной Иришке [Ляля - жена Вадима Алфёрова, Иришка - их новорожденная дочь] я тебе ничего не писала, т.к. сама получила от Ляльки только одно письмо. Понимаешь, ей сейчас не до писем. Т. Маруся пишет, что Вадимка из Новосибирска вернётся в Москву, очевидно. Подробно ничего не знаю. Не судьба мне тебе писать видно - в двух ручках кончились чернила, приходится писать карандашом.

5.10.57. Так и не дописала вчера - погас свет. Сейчас с утра починила куб перегонный, расплатилась с уборщицей, и села дописать письма - тебе и Лиде. Она опять в Башкирии, одна. Пишет, что была больна - to до 40 - 41, так и не знает, что с ней было. Хорошая она у нас, жалко, что так сложно у неё всё получается. Т. Маруся пишет, что от Лены [Боровской] (она с мужем уехала работать под Симферополь) приезжал один наш общий знакомый, говорит, что она работает в школе, на каникулы приедет в Москву. Вот ужо потреплемся!

Ты, может быть, в Москве застанешь Лиду, наверняка Нелку - позвони ей <...>, ужо тоже потреплетесь. Если будешь в Новосибирске - позвони Вадимке - он будет очень рад тебя видеть (на главпочтамт).

Димка, что-то у меня на этот раз не получается письмо - ужо следующий раз напишу бодрое. А относительно сроков твоего пребывания в экспедиции - ты на меня не рычи - при свидетелях говорил, что в этом году позже начала сентября не задержитесь. Я же тебя за язык не тянула! Надеюсь получить от тебя ещё ответ на ленинградское письмо [отправленное в Ленинград], Спасибо за камушки, привези ещё что-нибудь интересное в Москву, ладно?

Теперь уже совсем кончаю. Большой привет Нине Николаевне - в письме или при встрече.

Да, пойду сейчас тебя поздравлять [мой день рождения 9 октября] - тут телеграммы идут по неделе. Ну, что пожелать тебе, Димка? Удачи, удачи, и ещё раз удачи? Мне хочется, чтобы ты остался таким же хорошим, каким был раньше. Мне кажется, что ты меняешься - взрослеешь, что ли? Ну, целую тебя по случаю дня рождения, и будь счастлив. Марита.


Это был её второй и последний поцелуй в письме (из сохранившихся у меня). Писал ли я ей, что целую её - не помню. "Живых" поцелуев у нас не было ни одного


Страницы Мариткиного письма от 4 октября 1957 г.


* * *


...Маритка погибла на этом коварном озере Шира. Во время неожиданно налетевшей бури лодка перевернулась. Маритка ошиблась - она не родилась под счастливой звездой. Тела Маритки и сопровождавшей её студентки не нашли, но через несколько дней их прибило к берегу. К одной руке Маритки была привязана верёвка. Другой конец верёвки был обмотан вокруг талии студентки. Маритка плавала хорошо, а девушка не умела плавать.

Всё. Конец.


Могила Маритки на Немецком (Вознесенском) кладбище в Москве. Стоит её родственница - Гали Владимировна Алфёрова, мать Вадима Алфёрова. 1968 г.