# Смерть мамочки

Вадим Арпадович Литинский

Предупреждение: Категорически не рекомендуется читать юным девушкам и людям с ранимой психикой (натуралистическое описание смерти мамочки и задавленного поездом человека, изощрённая ненормативная лексика).

Вадим Литинский


Денвер, Колорадо


СМЕРТЬ МАМОЧКИ


Заключительная часть документальной байки "Остров Новая Сибирь, 1979 год"


Предупреждение: Категорически не рекомендуется читать юным девушкам и людям с ранимой психикой (натуралистическое описание смерти мамочки и задавленного поездом человека, изощрённая ненормативная лексика).


Август 1932. Мне 2 года 10 месяцев, мамочке 36 лет.


1952 год. Мне 23 года, мамочке 56.


В конце 2011 года я начал писать очередную докубайку о моих работах в арктических экспедициях, в данном случае о гравиметрической съёмке на острове Новая Сибирь архипелага Новосибирские острова. Моя задача значительно облегчалась тем, что у меня сохранился подробный дневник об этой работе. Переписывая дневник, я, начав с 20 мая, дня вылета из Ленинграда, дошёл до 18 июня 1979 год. Но вдруг (12 января 2012 г.), после очередной злобной перепалки накануне вечером с бывшей (третьей по счёту) женой Леной, у меня утром вдруг защемило (зажало?) за грудиной. Сильной боли не было, но стало как-то тоскливо. У меня это ощущение появилось впервые, и я подумал, что это, может быть, какой-нибудь микро-инфарктик. Зная из передач "Жить Здорово" Леночки Малышевой на 1-м российском канале, что валидол - это при инфаркте полная никому не нужная какашка, а валокордин и карвалол на Западе запрещены и рассматриваются как наркотики, а в России продаются без рецепта во всех ларьках, но годятся только как снотворные, я полез искать нитроглицерин. Искал, искал - не нашёл. Встревоженная Лена, увидев, что я перерыл всё вверх дном в своей ванной комнате, допросила меня с пристрастием, и, узнав причину, стала рыться в своей ванной комнате и нашла искомое. Приняв нитроглицерин от сердца и валокордин в качестве снотворного, я поспал часок и проснулся свежий, как огурец. Вероятно, радикальную роль в моём самоизлечении сыграл сеанс шаманства при засыпании - ведь ко всем моим многочисленным достоинства я же ещё и Верховный Шаман Всея Великия, и Малыя и Белыя Колорадо (правда, пока что самопровозглашённый, никто обо мне ещё не знает, но вот ужо напишу слезницу губернатору нашего благословлённого штата, чтобы выдал мне соответствующую гербовую бумагу с тиснёной печатью - апостилем). Желающие ознакомиться с моими научными изысканиями в области шаманизма, излечения с помощью самовнушения и эффекта плацебо, могут набрать в Гугле, Яндексе или любой поисковой системе мою фамилию со словами шаман, холестерин и плацебо, и вы выйдете во Всемирной Сети три мои докубайки об этом.

Однако этот эпизод с нитроглицерином заставил меня призадумался о бренности своей жизни и о том, что я могу и не дотянуть до намеченных мной 127 лет (я вычислил, что столько лет мне необходимо прожить из-за того, что у меня слишком много докубаек в голове, за более короткую жизнь я всех их не успею написать). Поэтому я решил приостановить переписывание дневника, а срочно, на всякий случай, написать самый конец этой докубайки о смерти моей любимой мамочки. Этого эпизода нет в дневнике, он только врезан, как в гранит, в мою в целом-то склерозную память. А уж переписывание дневника от 18 июня (или от того дня, где меня застигнет смерть) до 26 сентября, на каковой дате заканчивается мой дневник, если, не дай Бог (иншалла!), я не вовремя откину копыта, можно поручить Лене. Поэтому в теле докубайки я первым делом написал такое завещание красным шрифтом, ознакомив с ним Лену:

Лена, не держи зла на меня, а в случае моей безвременной кончины, перепиши, пожалуйста, в докубайку "Новая Сибирь" в файле "БАЙКИ ВАДИМА" мой дневник из двух коричневых полевых книжек, если я не успею переписать сам. Книжки лежат рядом с компьютером. А сейчас я переключаюсь на самый конец этой докубайки и займусь записыванием моих воспоминаний о смерти мамочки, которые, естественно, в дневнике не были записаны. А тебе нужно будет переписать с того места, где меня застанет смерть, до конца дневника, до 26 сентября. И поместить эту докубайку в мой сайт в Библиотеке Мошкова http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/. Спросишь Городинского или Гениса, Великих и Русских писателей, которых я давно привёл в Библиотеку, как это сделать. Многочисленные фотографии для байки возьми на десктопе в файле "ФОТО о-в НОВАЯ СИБИРЬ 1977". Спасибо.]

Вот так и получилось, что длиннющая докубайка о работе на острове Новая Сибирь была прервана (надеюсь, не навсегда) и появилась (как бы) самостоятельная докубайка "Смерть мамочки". Ну, и чтобы добро не пропало, я решил опубликовать этот конец докубайки "Остров Новая Сибирь" раньше, чем всю эту докубайку. А то вдруг откину копыта и не увижу свою нетленку во Всемирной Паутине, обидно, Зин! Для этого, разумеется, надо вставить пояснения о начале работы на Новой Сибири, том, как я узнал об апоплексическом ударе (инсульте) у мамочки, и о том, почему я не мог вылететь с острова к мамочке в Ленинград.

Ниже следуют короткие выписки из дневника и радиограммы, без которых читателю будет непонятно, как развивались события до моего запоздалого возвращения в Ленинград.

Гравиметрический отряд Восточно-Сибирской комплексной партии (ВСКП) Полярной экспедиции НПО (Научно-производственного объединения) "Севморгео" в составе: начальник отряда Липков Л.З. [Лев Залманович], геофизик Генин Б.Л. [Борис Львович], инженер-геофизик Раевский С.С. [Сергей Сергеевич], ст. техник Семашкин В.П. [Володя], техник Демидов А. [Саша], и ст. научный сотрудник темы 621 отдела Геологии нефти и газа Литинский В.А. [это я], вылетели из Ленинграда 20 мая по маршруту Москва - Чокурдах (морской порт и аэропорт в нижнем течении Индигирки). Затем через несколько дней мы из Чокурдаха прилетели на базу ВСКП в аэропорту Темп на северо-западном берегу острова Котельный, самого крупного острова архипелага Новосибирские острова.


.


Карта Новосибирских островов.


4 июня мы на 4-х вездеходах выехали из Темпа на остров Новая Сибирь, на западную оконечность которого мы приехали через три дня, преодолев в общей сложности 310 км, из них 263 км по суше острова Котельный, Земли Бунге и острова Фаддеевский, и 47 км по льду Благовещенского пролива. Первая остановка у нас была на покинутой Гидробазе на юго-западном побережье Новой Земли, где мы пробыли почти месяц. На приведённой карте она не обозначена, но находится рядом с надписью "мыс Утёс Деревянных Гор". И затем мы начали планомерную гравиметрическую съёмку острова двумя съёмочными отрядами на двух вездеходах - одним командовал Лёва Липков, другим я. Об этой работе, кого это заинтересует, вы сможете прочесть в основной докубайке "Остров Новая Сибирь, 1979 год", которую, я надеюсь (иншалла!) дописать позже.


Остров Новая Сибирь. Берег Восточно-Сибирского моря, 1977 г.


Наша команда. На кабине рядом со мной Боря Генин.


С мамочкой связь осуществлялась, в основном, радиограммами и редкими письмами, я их приведу здесь.


Радиограмма: 8 июня 1977. Два адреса

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Мине Ратнер =

Ломоносов Ленинградской Пригородная ул 7 Литинской =

Седьмого июня вездеходами приехали Новую Сибирь порядок полный устроились отлично телеграмму получил крепко целую = Вадим

[Мамочка много лет снимала на лето крохотную комнатку на окраине Ломоносова. Это, наверное, значительно продлило ей жизнь].

В ночь с 4 на 5 июля мне приснился очень тяжёлый сон, привожу его по дневнику:


5 июля


Ночью одолели сны - наверное, переел пирожков с [оленьей] печёнкой (по рекомендации Петровны [Анна Петровна Канищева - наша прекрасная повариха] попил вечером чаю с этими пирожками). Наряду со всякой ерундой видел 2 тревожных сна - цветных, стереоскопических, реальных. В обоих видел маму, оба раза просыпался, смотрел на часы - первый раз было 3 часа ночи (19 часов 4 июля по московскому времени), второй раз 6 ч. 30 мин (22 ч. 30 мин. по московскому). В первый раз, чтобы не "заспать" и не забыть сон, я заставил себя вкратце рассказать его самому себе, поэтому действительно запомнил его, а второй сон не пересказывал, поэтому забыл. Вот первый сон: как будто бы мы живём с Миной [моей второй женой] и сыном в маминой комнате на ул. Красной Коннице [дом 22, кв. 9], а мама живёт где-то в другом месте. Обстановка у нас совсем другая, чем в маминой комнате. Мы втроём сидим и читаем вслух книжку об исследовании Арктики. Описывается поход древнего французского императора по имени Иосиф на открытые им острова - Землю Франца-Иосифа. Отчётливо помню старинную гравюру-иллюстрацию, на которой изображена ладья (13-14 века) и сидящие в ней бородатые дядьки в колпаках, наподобие скифских. Всего сидят 3-5 дядек, ростом каждый с пол-ладьи. И вдруг Мина замечает, что кто-то скребётся в дверь. Она открывает её - в дверях стоит мама в своём тёмно-синем пальто, купленном 30 лет тому назад, в тёмном берете, в белом шарфике, с сумкой в руках - как она обычно приходит к нам. Я бросаюсь к ней, беру сумки с плодами её трудов, спрашиваю, почему она долго скреблась, а не открывала, а мама объясняет, что не видела двери.

Я проснулся с тяжёлым чувством - почему мама не живёт в своей комнате, почему в ней поселились мы, как она, хотя и в темноте, уже не находит привычную ручку двери...

А второй сон, хотя я его и не запомнил, произвёл на меня ещё более гнетущее впечатление - там маме явно было плохо. Не было ли вечером 4 июля ей действительно плохо, не телепатия ли это?... [Ну, и так далее, описание нашей островной бытовухи по дневнику].


Основной дом Гидробазы на берегу Восточно-Сибирского моря. В дверях стоит наша любимая повариха Анна Петровна.


Письмо мамочке на дачу в Ломоносов: 6 июля 1977 г. Остров Новая Сибирь

Мамуленька дорогая, здравствуй!

Сегодня мы уезжаем из Гидробазы на полевые работы в северо-восточную часть острова. Пока ещё вертолёт из Чокурдаха к нам не прилетел, так что писем мы не получали и не отправляли. Предыдущее письмо я написал тебе месяц тому назад - 8 июня. О тебе знаю только из телеграмм. Как-то там твоё здоровье? В ночь с 4-го на 5-е июля видел тебя в двух снах, видел, что у тебя плохо с сердцем, оба раза просыпался и смотрел на часы, было 3 часа ночи и 6.30, т.е. у вас было 19 часов и 22 ч. 30 м. 4-го июля. Не было ли у тебя в это время сердечного приступа?

За месяц, прожитый нами здесь, на Гидробазе, мы отлично отдохнули и успели полностью сделать мою работу по теме - детальные гравиметрические измерения в 5 км от Гидробазы на Деревянных Горах. Так что теперь я с чистой совестью и с сознанием исполненного долга переключаюсь на гравиметрическую съёмку всего острова Новая Сибирь. С Гидробазы мы несколько дней тому назад выполнили по одному маршруту обоими нашими отрядами - моим и Липкова. В мой отряд входят Боря Генин - инженер, Володя Семашкин и Саша Демидов - техники, и вездеходчик Юра Ковалёв. Все наредкость очень приятные ребята. Серёжа Раевский - в отряде Липкова.

Отъелись мы здесь классно - Петровна, как и в прошлом году, готовит очень вкусно, мяса навалом. Я особенно увлекаюсь мослами - костями с мясом (варёными), которые стоят у нас на столе в небольшом тазу. В дорогу Петровна напекла нам "халабалушек" - хвороста; очень часто она делает пирожки, халабалушки и т.п.

А у нас готовит Саша Демидов, говорят, он тоже вкусно готовит. Мы будем снимать северо-восток острова, а отряд Липкова - юго-восток. Через месяц мы встретимся и вернёмся на Гидробазу, а потом, после отдыха и баньки, будем снимать западную часть острова, опять порознь.

Снег у нас растаял давно, в этом году очень ранняя весна. Вчера и сегодня стоит хорошая погода, безоблачно, но довольно сильный ветер, температура градусов 5-8. Ехать нам километров 70-80 на самый северо-восточный мыс [Мыс Каменный]. Стоять будем на берегу моря в устье речки, дрова (плавник) будем собирать на берегу.

Очень жаль, что в этом году такая нерегулярная почтовая связь, практически только телеграфная. Следующее письмо смогу отправить тебе, наверное, уже только осенью, а может быть нас будет первых вывозить из Гидробазы в Чокурдах вертолёт, так что и письма писать не придётся. И твои письма получу только, когда прилетит вертолёт из Чокурдаха с начальником ВСКП (нашей партии) - а когда он прилетит, не известно, может быть 10/VII, а может быть и 20/VII. Обо мне, мамуленька, не беспокойся - у нас всё есть, снабжены всем полностью, продукты разнообразные, оленей много. Чувствую себя отлично, изжоги не было ни разу, радикулит абсолютно не беспокоит, забыл, что он у меня был, кашля и насморка нет и в помине. Настроение отличное, если бы ещё знать, что у тебя всё благополучно. Спасибо за частые телеграммы. Будь здорова, мамуленька. Всем большущий привет, тёте Нелли [Елена Алексеевна Прохорова, вдова маминого брата Николая Николаевича Литинского, умершего в СевУраллаге в 1942 году], если будешь звонить - персонально. Крепко-крепко обнимаю и целую тебя. Ещё раз будь здорова! Извини за короткое письмо - событий мало, а о наших ежедневных буднях прочтёшь в дневнике. Сын.

Письмо мамочке на дачу в Ломоносов: 22 июля 1977 г. о. Новая Сибирь.

Здравствуй, мамуленька родная и любимая, как твоё здоровье? Очень беспокоюсь о тебе. Писем так два месяца и не получаем, хорошо хоть от тебя телеграммы часто идут. Я тебе тоже шлю каждые 10 дней, все ли получаешь?

Сейчас неожиданно представилась возможность отправить письмо на Гидробазу. К нам в лагерь только что приехал вездеход Липкова. Они через 3 дня, закончив работу, возвращаются на Гидробазу. Может быть, при них прилетит вертолёт, привезёт почту, и заберёт все лежащие там наши письма. Может быть, конечно, что вертолёт прилетит туда и до их приезда, тогда этого письма ты не получишь скоро.

В двух словах про наши дела: этот полевой сезон самый приятный из всех, что у меня были. Компания у нас отличная, все очень славные и приятные ребята. Володя Семашкин и Саша Демидов готовят по очереди - оба великолепно, никогда в поле я так не питался. Мясо у нас в изобилии, продукты хорошие. Самое главное - вездеход работает, как часы - ни разу не было серьёзных поломок (тьфу, тьфу, тьфу!). Водитель вездехода Юра Ковалёв оказался очень хорошим, внимательно следит за машиной, всё знает. Погода чаще хорошая, чем плохая. В полнейшем изобилии мамонтовые бивни, из каждого маршрута привозим по нескольку штук. Много находим дохлых песцов, у каждого из нас уже есть по 2-3 шкурки. Работаю с наслаждением, по 14-17 часов длятся маршруты - одно удовольствие. С выполнением плана полный порядок. О здоровье и речи нет - как в лучшем санатории себя чувствую.

Мамочка дорогая, заканчиваю. Очень жду твоих писем. Зенков [начальник ВСКП] и Косько [начальник партии темы 621] всё сидят в Чокурдахе и ждут вертолёта. А мы ждём его тоже - с письмами. Будь здорова, мамуленька! Всем-всем большой привет! Обнимаю, целую крепко-крепко. Сын.

P.S. Мы вернёмся на Гидробазу дней через 10. Ещё раз целую!


Дары арктической природы. Не подумайте плохого - это не дрова, а бивни мамонтов.


Дары арктической природы - дохлые песцы.


Снятие шкуры с песца. Я стал классным таксидермистом.


Запись в дневнике: 24 июля

<...> В 11 часов состоялась связь с Хорьковым [радист бурового отряда на о. Новая Сибирь]. От него я получил радиограмму от Мины от 20/VII:

Радиограмма: Ленинграда 20 июля Чокурдах Тайга Литинскому Вадиму =

Нина Николаевна парализована тяжёлом состоянии госпитализировать отказалась находится Институтском сообщи свои планы целую = Мина.

Я здесь не буду описывать свои внутренние переживания, только фактические события <...>

В 20 часов через Хорькова я передал радиограмму Мине:

Радиограмма: 27 слов 24 июля 00 00

Ленинград K-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Приехать не могу телеграфируй подробно состояние мамы сознание речь есть ли надежда выздоровление где сын целую вас мамочку = Вадим.

Радиограмма: Ленинграда 18/160 19 слов 26 июля 14 43

Литинскому Вадиму = Сознание полное речь нарушена неподвижность полная сын возвращается из лагеря 29 июля целую крепко = Мина.

Радиограмма: 30 слов 28 июля 03 00

Ленинград М-211 Витебский проспект 21 корпус 4 кв 100 Литинской Алле = Бабушка Нина параличом тяжёлом состоянии лежит больнице тчк Если не готовишься экзаменам узнай Мины возможность помочь бабушке целую = Отец.

Радиограмма: 24 слова 28 июля 03 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер для Нины Николаевны = Мамуленька дорогая всеми силами держись выздоравливай постараюсь приехать скорее крепко обнимаю целую = Сын.

Радиограмма: Ленинграда 30 июля Чокурдах Тайга Литинскому Вадиму = Беседовала врачом кризис миновал Нина Николаевна будет жить полная неподвижность останется навещаю каждый день сегодня вместе сынулей понедельник выезжаем Розовую дачу [дом отдыха Ленинградского Металлического завода в Сестрорецке, главным инженером которого работал отец Мины, Евсей Ефимович Ратнер].

Радиограмма: 16 слов 31 июля

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Прибыли Гидробазу жду вертолёта вылететь Ленинград целую = Вадим

Радиограмма: 31 июля

Чокурдах Тайга Зенкову [начальник ВСКП] Косько [начальник тематической партии 621] = Техническое задание теме 621 выполнено тчк Связи тяжелой болезнью матери прошу разрешения вылететь Ленинград = Литинский.

[Разрешение на срочный вылет в Ленинград было дано].

Радиограмма: 16 слов 7 августа 02 00

Сестрорецк Ленинградской Сестрорецкая ул 5 Мине Ратнер = Неделю безуспешно жду вертолёта сообщи состояние мамы целую = Вадим.

Радиограмма: 20 слов 15 августа 02 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Третью неделю каждый день жду Гидробазе вертолёта телеграфируй состояние мамы целую = Вадим.

Радиограмма: 34 слова 21 августа 02 00

Ленинград П-3 Рыбацкая ул 12 кв 9 Ратнер [Евсею Ефимовичу, отцу Мины] = Не получаю Мины ответа мои телеграммы Сестрорецк Институтский телеграфируйте пожалуйста Чокурдах Тайга где Мина состояние мамы тчк Три недели жду вертолёта лететь Ленинград но шансов мало = Вадим

Радиограмма: 37 слов 23 августа 02 00

Ленинград Витебский проспект 21 корпус 4 кв 100 Литинской Алле = Очень обеспокоен отсутствием сведений состоянии мамы тчк Мины нет телеграмм три недели позвони на работу 2449731 узнай где она телеграфируй мне тчк Мой вылет Ленинград невозможен целую = Отец.

Радиограмма: Сестрорецка 20 августа 14 40

Чокурдах Тайга Литинскому Вадиму = Состояние тяжёлое возможно необратимое срок возможного пребывания больнице истекает лечащий врач ставит вопрос перевода дом хроников твоё мнение целую = Мина [Получена 24 августа]

Радиограмма: 24 августа

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Телеграмму получил после трёхнедельного перерыва пожалуйста телеграфируй минимум раз неделю тчк Относительно дома хроников смотри сама тчк Вертолёт тумане высадил людей почту восьми километрах от Гидробазы поэтому мне улететь не удалось возможный вылет середине сентября тчк Пожалуйста более подробно телеграфируй состояние мамы не односложно целую = Вадим.

Выписка из дневника: 24 августа

<...> Так, значит мамочке совсем плохо. Случилось именно то, чего она боялась и предполагала. Она раза два или три говорила мне давно в этом году, что если ей придётся умирать в состоянии полного отключения вследствие паралича, то чтобы я обязательно поместил её в дом хроников. Я ей говорил: "Мать, не болтай ерунды, ни в какой дом хроников я тебя не отдам никогда, и давай лучше на эти печальные темы не говорить". И вот её пророческие предположения сбываются. Хорошо для неё, если она без сознания. А каково ей, если она всё понимает и видит, что в её вероятно последние дни рядом нет сына, для которого она отдала большую часть своей жизни! Я, конечно, понимаю, что Мине невозможно взять маму домой - для ухода за неподвижным человеком нужен постоянно находящийся рядом человек, а то и двое. Но и в доме хроников для такого больного человека, наверное, не лучший вариант. Что я тут могу решить, когда из односложных телеграмм "состояние тяжёлое" не могу получить никакого представления ни о состоянии мамы, ни о Мининых возможностях нанять кого-нибудь, чтобы сидели с мамой дома, когда Мина на работе. Настроение у меня всё время самое угнетённое, хотя окружающим этого я не показываю. <...>

Радиограмма: 21 слово 25 августа 13 00

Сестрорецк Ленинградской Сестрорецкая улица 5 Розовая Дача Мине Ратнер = Относительно дома хроников смотри сама тчк Если мама сознании лучше не надо = Вадим

Радиограмма: Ленинграда 29 августа Чокурдах Тайга Литинскому = Состояние остаётся тяжелым полная неподвижность тчк Болезнь отразилась желудке необходима непрерывная санитарная обработка тчк Временами помутнение сознания пролежни тчк Переехала Ленинград сынуля идёт школу приступаю работе целую = Мина [Получена 31 августа}

Выписка из дневника: 31 августа

<...> Мамуленька бедная, что ей приходится испытывать, а меня нет рядом с ней! <...>

Радиограмма: 36 слов 8 сентября 02 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Мине Ратнер для мамы = Мамуленька дорогая разделяю твою боль постоянно думаю тебе крепись моего возвращения тчк Выбраться острова смогу сожалению не раньше двадцатого сентября крепко крепко обнимаю целую = Сын

Выписка из дневника: 8 сентября

<...> Написал маме телеграмму на адрес Мины, но не знаю, в каком мама состоянии, в сознании ли она, понимает ли, что ей говорят, может ли как-нибудь дать понять, что она слышит и понимает, что ей говорят. Мина ничего этого не сообщает. <...> Очень боюсь, как бы не пришло сообщение от Мины, из-за которого моя телеграмма будет не нужна.

Радиограмма: Ленинграда 7 сентября Чокурдах Тайга Литинскому =

Состояние прежнее ходатайствую устройстве дом инвалидов срочно пришли радиограмму отдельном бланке содержание ходатайствую об устройстве моей матери Литинской Нины Николаевны дом инвалидов полная твоя подпись сынуля здоров учится целую = Мина [Получена 9 сентября]

Радиограмма: 21 слово 9 сентября 02 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Ходатайствую об устройстве моей матери Литинской Нины Николаевны дом инвалидов = Литинский Вадим Арпадович [Отправлена 10 сентября]

Радиограмма: Ленинграда 16 сентября Чокурдах Тайга Литинскому = Состояние резко ухудшилось присоединилась пневмония каждый день ждёт твоего приезда пожалуйста пиши ей чаще пребывание больнице продлили до 28 сентября целую = Мина. [Получена 18 сентября]

Выписка из дневника: 18 сентября

<...> Значит, мамочка в сознании, и надо было гораздо чаще посылать ей телеграммы. Только бы застать её в живых! <...>


Радиограмма: 32 слова 18 сентября 03 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Мамуленька родная все работы закончены находимся Гидробазе ждём вертолёта вылечу первым рейсом не сдавайся жди меня постоянно думаю тебе крепко крепко обнимаю целую = Сын.

Радиограмма: 19 сентября

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Пусть Женюрка чаще навещает бабушку вместо меня тчк посещает ли Аллочка жду вертолёта целую вас мамочку = Вадим.

Выписка из дневника: 20 сентября

Спал я плохо, долго не мог заснуть, да ещё Лев ночью несколько раз подкладывал дрова в печку. Утром во время одевания мне показалось, что какая-то острая щепочка или проволочка застряла в рубашке и колет мне правую лопатку. Подёргал рубашку и понял, что это внутренняя невралгическая боль. Вышел из палатки, помахал руками, сделал несколько гимнастических упражнений - боль из царапающей стала более тупой, возникающей под правой лопаткой при вдохе. Не иначе, как микроинфаркт. Да и то сказать - четыре месяца я веду сидяче-прикреплённый образ жизни, хожу очень мало. Ещё когда работали, в маршруте раз 20-30 вылезешь из кабины, замеришь азимут речки или нашего направления движения, заберёшься со снимком на кабину - всё-таки какое-то движение было. Надо будет в Ленинграде купить в комиссионном магазине дешевый велосипед, чтобы "катить" от инфаркта. <...> К концу дня мой инфаркт под воздействием валидола и нитроглицерина почти прошёл - лишь ощущалась глухая слабая боль справа под лопаткой при глубоком вдохе. Сегодня истёк четвёртый месяц нашего вылета из Ленинграда.


21 сентября


С утра погода удовлетворительная, но с середины дня испортилась - северный ветер принёс снег, низкую облачность. В Чокурдахе тоже плохая погода, вертолёт не вылетел. Малый джентльменский набор препятствий для нашего вылета отсюда дополняется ещё сплошным "затыком" [непрохождение радиоволн] - такое впечатление, что радиоприёмник испортился, на всех диапазонах только шипение.

Сколько дней продлится наше вынужденное сидение на острове? Увижу ли мамочку? Самое страшное, что она не видит рядом меня.


22 сентября


Северный ветер усилился, метёт редкий снег, низкая облачность, маяк на Деревянных Горах не виден - облачность ниже 80 м. "Затык" продолжается, лишь к вечеру оживает радиоприёмник, но работают всего лишь 2-3 станции на иностранных языках. Мине для мамочки послал телеграмму:

Радиограмма: 29 слов 22 сентября 02 00

Ленинград К-18 Институтский проспект 2 кв 80 Ратнер = Мамуленька вертолёт выделен нам Чокурдахе ждёт хорошей погоды тчк Крепись всех сил скоро должен прилететь обнимаю целую твою седую головку = Сын.


23 сентября


Северный ветер сильный, но на море волн нет - ветер отгоняет воду от нашего берега. Зато, наверное, на материке волна сильная. Наша Деревянная Гора видна хорошо - снег прекратился, погода лётная.

В Чокурдахе по-прежнему плохая погода - метель. Мы вчера после ужина гуляли с Борей Гениным вдоль берега, обсуждали вопрос - почему вертолёт не выпускают из Чокурдаха, ведь в Темпе-то хорошая погода? Вертолёт же может лететь в слепом полёте или ночью, ему нужна видимость только, чтобы сесть. Так и не пришли к заключению, почему вертолёт не летит к нам. <...>


24 сентября


С утра - отличная погода, солнце, северный ветер не очень сильный. Но после завтрака погода ухудшилась - низкая сплошная облачность, ветер с севера усилился. Утёс Деревянных Гор всё же был виден, так что погода, можно считать, лётная.

В Чокурдахе, сказал Затык [наш радист Юра Игнатьев по прозвищу "Затык" из-за его частого выражения "Затык - нет связи, непрохождение радиоволн"], во второй половине дня утихла метель, дувшая все эти дни, и установилась лётная погода. Может быть - завтра?!


25 сентября


Да, да, оказалось, что завтра! Погода была обычная - сильный северный ветер, сплошная облачность, но Деревянные Горы видны чётко. Температура воздуха была -70 (Боря измерил).

Я сразу после завтрака плотно сел за обработку своей гравики во вторую руку (начал ещё вчера вечером при свете 20-свечовой лампочки, горящей от аккумулятора). Специально достал из вьючного ящика, уже полностью упакованного, арифмометр ВК-1 - сделал всё, чтобы готовностью к длительной работе обмануть вертолёт. И точно! Пошли мы в два часа на обед, как кто-то сказал, что вертолёт уже вылетел к нам из Темпа! Про то, что он вылетел из Чокурдаха, мы на своих выселках и не знали!

Лететь ему от Темпа до нас [до Гидробазы] менее полутора часов, поэтому сразу после обеда все кинулись собирать вещи. Первоначально на вылет были намечены 14 человек, но с борта вертолёта сообщили, что смогут забрать 20 человек и тонну груза.

Не успел я затолкать свой спальный мешок в баульный, как послышался шум вертолёта [Ми-8]. Сел он напротив здания Гидробазы метрах в пятидесяти. От балков и палаток потянулись к вертолёту отлетающие, нагруженные рюкзаками, в сопровождении провожающих, также нагруженных всяким скарбом. В суматохе мы с Борей, Львом и Павлюченковым подтащили к вертолёту от склада два моих тяжёлых вьючника. По поводу моих вьючных ящиков, в одном из которых лежат весы, фотоаппарат, радиоприёмник, бинокль, инструменты, книги, и т.д., а в другом - нивелир и моя кость - куски бивней (4 шт.) и черепа медведя, собаки, волка, челюсть и копыта лошади [об ископаемой саблезубой лошади Equus Smilodon litinskii и о приключении с этой челюстью смотри докубайку http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/sa], Зенков [начальник ВСКП] и Виноградов [главный геолог] переговаривались по радио - "У Литинского несколько неподъёмных вьючников". Зенков делал намёки, что их придётся оставить в Темпе. Виноградов сказал Липкову, что каждый может увезти в Ленинград килограмм 15 бивней (у нас на каждого раза в 2-2.5 больше). Тогда геофизики разобрали мамонтовую кость, упакованную в мешковину, по личным вещмешкам и вьючникам. [Естественно, что черепа и челюсти ископаемых животных никто из моих здравомыслящих сотрудников с собой не вёз]. Поэтому мои два вьючника мы без долгих разговоров засунули в Ми-8.

Порядка на погрузке не было. Оба начальника - Зенков и Виноградов, по-моему, были в растерянности, и не руководили загрузкой вертолёта, которая протекала стихийно. Поэтому оказалось, что не погрузили мясо, посуду, продукты. Оба начальника кричали, что вещей слишком много, но когда мы прилетели в Темп, оказалось что ещё можно было загрузить полтонны.

Отлетающие (18 человек) забились в вертолет - кто стоял, кто сидел, несколько человек, в том числе и я, лежали на вещах под самым потолком. В 15 ч. 50 мин. мы взлетели, и на высоте около 200 м пошли на запад. Мне была видна заснеженная тундра через окно кабины пилотов. Вскоре стала видна тёмная вода - мы летели уже над Благовещенским проливом. Преодолели его за 10 минут - снова полетели над заснеженной тундрой острова Фаддеевского. Потом опять тёмная вода - это залив Геденштрома, за ним равнина Земли Бунге. А там и холмы Котельного, освещаемые солнцем. В 17.10, через 1 час 20 минут полёта, мы сели в 50 м от палаток лагеря ВСКП, где нас встретили аборигены - Леонид Борисович Очаповский [сотрудник нашей темы 621] и Михаил Константинович Косько [начальник этой тематической партии].

Разгрузили вертолёт, и он перелетел ближе к аэропорту. Вся публика пошла размещаться по пустующим палаткам, а потом пошли на помойку искать старые прогоревшие печки и выброшенные миски.

Мы с Виноградовым разместились в нашей "тематической" [темы 621] 10-местной палатке, в которой в конце лета жили Очаповский и Косько. Ужинать к нам пришли Наташа Бондаренко и гидрогеологи - Мюрсепп и Касаткин, поселившиеся в соседних палатках.


26 сентября.


В 9 ч. 50 мин. вертолёт, не дождавшись связи с Гидробазой, вылетел [из Темпа] на Новую Сибирь. Косько был поражён - тот же вертолёт, но с другим командиром (Коршуновым) вылетал всегда значительно позже. В 10 часов была связь - Очаповский успел только передать Затыку [радисту Игнатьеву на Гидробазе], что вертолёт вылетел к ним. Затык дал "АС" - ждите, и исчез из эфира. Прождав минут 20, Лёша Очаповский, понукаемый голодным Виноградовым, выключил радиостанцию (он работал на "Алмазе").


На этом мой дневник о работе в 1977 году обрывается.


Дальше я пишу по воспоминаниям, врезавшимся в мой мозг, как в гранит.


Какого числа я вылетел из Темпа в Чокурдах, а оттуда в Ленинград - я точно не помню. Мамочка умерла ночью с 1-го на 2-е октября 1977 года. В больнице я провёл с ней 4 дня. Следовательно, из Темпа и Чокурдаха я вылетел 26 сентября и прибыл в Ленинград не позднее 27 сентября.

Из ленинградского аэропорта я на такси примчался домой, обнял Мину, сбросил со спины рюкзак, схватил что-то в рот, и, не приняв душа, не переодевшись и не увидев сына, который в это время был в школе, я на том же такси помчался в больницу, адрес которой мне записала на бумажке Мина. Больница была "блатная" - когда-то в ней работала стоматологом любимая мачеха Мины, Циля Михайловна, жена Евсея Ефимовича Ратнера, Мининого отца. Поэтому Мине удалось пристроить мамочку в эту сравнительно приличную больницу. Мина часто посещала мою мамочку здесь, знала порядки, и поэтому сунула мне в карман несколько рублёвок. Вскоре они мне пригодились.

Примчавшись в больницу, наскоро накинув белый халат, я подбежал к указанной койке Литинской. Мамочкина койка стояла на проходе в коридоре. Понятно, советская реальность - палаты переполнены, пациентка всё равно умирает, чего уж тут - я всё понял и не обиделся. Мамочка лежала на спине. Лицо её было сильно исхудавшее, хотя раньше она никогда не была полной, и очень бледное. Её очки (у неё была очень высокая близорукость, которую я унаследовал от неё) за ненадобностью лежали на прикроватной тумбочке. Редкие седые клоки волос разметались на подушке. Меня она не видела, хотя её глаза были слегка открыты. Я рухнул на колени у изголовья кровати и стал обнимать и целовать её руки и лицо, называя ласковыми словами. Мамочка не реагировала. И тут я почувствовал запах испражнений, приподнял одеяло и всё увидел. В это время к нам подошла санитарка или нянечка с двумя чистыми простынями и стала быстро и ловко поворачивать и перекладывать безжизненное тело мамочки, извлекая с клеёнки обкаканную и обписанную нижнюю простыню. И тут я с ужасом увидел две большие - сантиметров по 6 - 8 в диаметре - страшные раны - просто голое розовое мясо без кожи - на верхней части мамочкиных ягодиц, и две такие же раны на спине, там, где лопатки. Пролежни! Так вот как они выглядят! - понял я. Санитарка в это время ловко обмыла, пользуясь тазом с водой, и вытерла мамочкину спину и верхнюю часть ног. Пролежни она протёрла, как я потом узнал, жёлтым раствором фурацилина. Затем, снова перекатив мамочку на бок, она ловко подсунула под неё чистую простыню, и вернула мамочку в прежнее положение на спину. Мои челюсти непроизвольно сжались так сильно, что я испугался за целость своих зубов. Второй раз в жизни слёзы потоком катились по моему лицу, хотя я сам считал себя хладнокровным, как индеец, старым морским полярным волком, "вся корма в ракушках". В первый раз подобное случилось со мной в актовом зале старого здания Московского Университета на Моховой 9 марта 1953 года, во время трансляции по радио похорон Сталина (см. байку "Эволюция от дятла к человеку, или как я чуть не стал отважным разведчиком" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/evolyutsia.shtml). Больше лить слёзы мне никогда не доводилось, разве что они проступали от умиления или над горестями какого-нибудь утёнка Тима в мультфильме.

Я надел халат в рукава, притащил стул, поставил его в изголовье мамочкиной кровати. Так началась моя четырёхдневная жизнь в больнице с умирающей мамочкой.

Я кормил мамочку чайной ложкой какой-то супо-кашей (твёрдую пищу она, естественно, не могла есть). Также ложечкой я и поил её. Верхняя вставная челюсть была вынута изо рта и постоянно лежала на прикроватной тумбочке вместе с очками. Удивительно, что при полной обездвиженности желудок у неё работал исправно, жидко опоражниваясь несколько раз в день. Вначале я обращался к санитарке, которая на третий раз отказалась сменить грязные простыни, сославшись на занятость другими пациентами. Соседи по коридору подсказали мне, что ей надо дать рублик. Это подействовало. Но вскоре запас рубликов, которыми меня снабдила Мина, иссяк. Это меня не испугало. Изучив, как эффективно меняла простыни санитарка, я, засучив рукава, сам принялся за дело. У меня вся это процедура выполнялась не хуже, чем у санитарки. Я сейчас уже не помню - действуя, я приговаривал вполголоса, или это мне казалось, что я постоянно разговариваю с мамочкой. Наверное, разговаривал, наплевать мне было на мнение на окружающих... Заслышав бурчание её живота, я поднимал одеяло (две чистые простыни у меня уже были припасены каждый раз заранее), и приступал к рутинной процедуре. "Мамуленька, родненькая, потерпи. Сейчас тебя поверну. Сначала просто всё вытру чистым куском старой простыни. А вот теперь обмою, водичка тёплая. Господи, как живот-то впал... Сейчас раздвину твои ножки. Ой, какие ножки исхудалые, коленки торчат... Кожа тощая на ляжках и на брюшке висит... Вот откуда я родился, мамуленька любимая, тут надо вытереть и хорошо промыть... Сорок с чем-то лет назад ты мне обтирала обкаканную попку, сейчас я тебе... Вот фурацилинчиком твои раны смажу, потерпи, родненькая... И писю старую тоже ваткой с фурацилинчиком, чтобы микробы ни-ни... Верхнюю простынку используем как полотенце... Вот теперь тебя ещё больше поверну на край койки, потерпи, родненькая, вытащу обкаканную простынку... Сейчас обмою и протру клеёнку... Вот свеженькую простынку под тебя пропихну, а вот теперь аккуратненько тебя на спинку... Больно? Я знаю, что больно, роднуленька ты моя. Сейчас отнесу грязные простыни и сразу вернусь...

Спал я на стуле около мамочкиного изголовья, а вот как я питался - совершенно не помню. Была ли при больнице столовая для сотрудников или мне просто давали пищу для больных? Не помню.

Вскоре я понял, что мамочка не в полной отключке, а воспринимает или даже слышит меня. Целуя её седую головку, я заметил, что мышцы на её лице как-то очень слабо, но реагируют на мои прикосновения. Склонившись к ней, я зашептал: "Мамуленька, попробуй мигнуть глазками, если ты слышишь меня?" И, о чудо! Я видел, что её веки медленно прикрываются на обеих глазах! Я радостно целовал её веки, и просил, чтобы она для контроля попробовала дважды сомкнуть их. Сработало!! Два раза подряд!! Мамочка слышит меня! Вот теперь-то я уже полностью вслух постоянно рассказывал ей про свою работу на Новой Сибири, почему мне, блинство, так долго не удавалось вылететь с этого проклятого острова! А вот про внучонка Женю рассказать ничего не могу - не видел я его...

Более того! Однажды, переворачивая её, я увидел, что её губы слегка шевелятся. Я прижался к ним ухом. И я совершенно явственно услышал её слабый-слабый шёпот: "Больно... Больно...". Я тут же побежал к врачихе и попросил прописать мамочке какое-нибудь обезболивающее. Врачиха сказала, что Литинской утром и так вкалывают... (лекарство, которое она назвала, я не запомнил). Я рассказал ей, что установил связь с мамочкой, и что она вслух жаловалась на боль. Врачиха выслушала меня с явным скептицизмом, сказала, что ваша мать в коме и разговаривать не может, но записала в историю болезни какой-то новый, более сильный, обезболивающий укол. Я разыскал медсестру и попросил прямо сейчас вколоть мамочке это новое обезболивающее. Сестра ушла, и вскоре вернулась со шприцем. Выждав минут двадцать, я снова склонился над мамочкиным лицом, и снова еле-еле услышал "Больно, больно...". Ну, может, ещё не подействовало, попозже - утешил я себя.

Ночью я урывками засыпал, развалившись на стуле у изголовья мамочкиной койки, но чутко просыпался, услышав, что мамочкин желудок сработал. Свет в коридоре был притушен, я включал яркий верхний свет, вызывая недовольство нескольких коридорных коечников, извинялся, и проводил привычную процедуру очищения, шёпотом разговаривая с мамочкой. Пару раз мне звонила с работы Мина на телефон на столе дежурной сестры (у нас домашнего телефона не было). Рассказывала про школьные успехи сына, я ей - о состоянии мамочки.

На следующий день я снова пошёл к лечащей врачихе и попросил прописать что-нибудь более сильное. "Да Вы что! Это же и так сильный наркотик! Ну, хорошо, если Вы верите, что Ваша мама может ощущать боль - пожалуйста, вот прописываю ... (не запомнил, что она сказала) - это препарат строгой отчётности! Ваша мама после него автоматную очередь не почувствует, сразу же глубоко заснёт!"

После укола я подождал полчаса, но мамочка не засыпала. Я склонился к её губам. Опять шёпот "Больно, больно". - "Мамуленька, тебе больно? Моргни два раза!" - И мамочка дважды медленно смежила веки наполовину. Да что ж такое! Мамочка, по словам докторши, должна была вообще отключиться от такого наркотика! И тут меня что-то подтолкнуло подойти к пластмассовому желтоватому мусорному ведёрку, стоявшему у стены в нескольких шагах от кровати. В него медсестра выбросила стеклянную ампулу от лекарства, которое она вколола мамочке. На дне пустого ведра лежала одинокая ампулка с отломанным носиком. Я достал ее и посмотрел на свет. Полупрозрачными фиолетовыми буквами на стеклянном цилиндрике было написано ДИМЕДРОЛ. Ёп!!! Димедрол!! Это же простое снотворное или что-то в этом роде! Эта блядища вкалывала мамочке никчёмный димедрол, а сильнейший наркотик строгой отчётности забирала себе! Ну, всё, сука вербованная, ты у меня сейчас попляшешь! Я ворвался в комнату медперсонала и, извинившись, вытолкал за дверь вторую медсестру. Вероятно, выражение моего разъярённого лица было таково, что эта женщина только жалобно пискнула, скрывшись за дверью. Я остался один на один со своей сукой. Вот сейчас я пытаюсь вспомнить её лицо и возраст - и не могу. Хотя всё, что было со мной в эти четыре дня я, закрыв глаза, вижу, как в кино (но только чёрно-белом). Могу себе представить, как она побледнела, и как её лицо было искажено страхом - она мгновенно поняла, из-за чего я тигром ворвался в их комнату. Но я, как всегда в экстремальных условиях, абсолютно чётко контролировал себя. Я же ведь по гороскопу - Весы, человек очень уравновешенный. Об избиении этой суки не может быть и речи - иначе мне мамочку больше в этой жизни не видать. Хотя в другой обстановке я бы мог себе позволить хорошо врезать в солнечное сплетение за такой проступок даже женщине. Но словам я мог дать полную свободу: "Ну, блядища вавилонская, ты мне сейчас за всё ответишь! Наркотики тыришь! Димедрол умирающим пациентам вкалываешь! Статью знаешь, сучара?! Я тебя в санаторий на нарах на пятилетку устрою! А после того, когда выйдешь, я тебя хоть в Арктике найду, и тебе твой блудливый глаз в твою пиздищу вонючую засажу! Сссука вербованная! Иди, коли сворованный наркотик, пиздорванка!" Трясущаяся крупной дрожью медсестра засеменила задом к двери. "Куда, сука! Шприц возьми!!"

Дрожащей рукой сука вытащила из кармана халата украденную ампулу. Я вырвал её и металлическую коробочку с прокипячённым шприцем из другой руки. "Уебись отсюда! Чтобы духа твоего вонючего я больше в этой больнице не слышал!" [Вынужденный, но необходимый перебив, отступление от моего печального повествования. Чтобы вы не подумали, что я в жизни такой страшный матерщинник. Отнюдь нет, хотя я хорошо знаком с ненормативной лексикой со времени моего нежного, но сознательного возраста (10-14 лет), которое прошло в детском доме во время войны. Чтобы не отвлекаться сейчас, я отошлю читателей, заинтересовавшихся этой проблемой, в самый дальний конец этой докубайки. А сейчас продолжу свой рассказ].

Я прекрасно умел делать уколы. Когда мы с Миной в 1964 году поехали в свадебное путешествие из Петрозаводска по каналам и далее по Волге на комфортабельном теплоходе "Циолковский", я удивлял поваров на корабельной кухне тем, что каждое утро и потом ещё два раза днём и вечером приходил кипятить на плите шприц в такой же блестящей коробочке. Мина смолила сигареты, как паровоз, часто прикуривая следующую от предыдущей. Она и сейчас, владелица старейшей русской картинной галереи в Америке (см. "Хранительница красоты" Надежды Кожевниковой, http://www.lebed.com/2008/art5253.htm), так же смолит, кашляет, но смолит. Её отец, Евсей Ефимович Ратнер, тоже интенсивный курильщик, умер в Денвере от рака лёгких через месяц после прилёта (через 8 лет после нашего прибытия в Америку). Но тогда, в 1964 году, я, не терпящий табачного дыма, убедил Мину попытаться бросить её пагубную привычку. Для этого я три раза в день во время месячного свадебного путешествия колол её в нашей отдельной двухместной каюте каким-то специальным лекарством в любимую красивую попку, предварительно шлёпнув ладонью и тут же воткнув иглу в ещё не покрасневшее место шлепка (эта процедура гарантировала полную безболезненность укола). Ну, естественно, после укола целовал это место. И действительно - вместо трёх пачек в день мне удалось снизить количество выкуриваемых сигарет к концу свадебного путешествия до одной пачки. Но в конечном итоге после возвращения в Ленинград патентованное лекарство так и не помогло. Мина в течение 25 лет до нашего развода продолжала окуривать меня тремя пачками в день.


Мина после укола. Видите - ей не больно, улыбается, хорошо, профессионально колю. Волга, теплоход "Циолковский", 1964 г.


Ну, это так - лирическое отступление. Вернёмся к первому октября 1977 года. Я, как опытный медбрат, трижды пощёлкал ногтем среднего пальца по кончику отобранной от медсестры маленькой ампуле с наркотиком, обломил длинный кончик, набрал лекарство в шприц, и ввёл его под отвисшую кожу мамочкиного предплечья, не промыв её спиртом, так как его я не взял от медсестры. Да чего уж там. Я прекрасно понимал, что мамочкины дни, а может быть часы, сочтены. Через 10 минут я приложил ухо к её губам и ничего, кроме редкого дыханья, не услышал. Я понял, что мамочка спит. Проверил пульс - очень слабый и редкий. Кормить её я не стал. Желудок, слава Богу, больше её не беспокоил. Вот сейчас я думаю - не ускорил ли я мамочкину смерть этим сильным наркотиком? Если и ускорил - то на один или на два дня. Или на несколько часов. Зато снял мученья.

Оказалось, что это был её последний день. Я сидел рядом с кроватью и держал мамочку за руку - то за одну, то за другую. Я ждал прихода её смерти. Я не целовал её голову и руки, хотя это был мой самый любимый в жизни человек. И больше шёпотом не разговаривал с ней - она теперь ничего не слышала. Несмотря на то, что я в эти четыре дня в больнице спал на стуле очень мало и урывками, в сон меня совершенно не клонило. Мысли у меня были удивительно ясные и спокойные, никакого ощущения наступающей трагедии. Глаза были совершенно сухие. Мамочка умирает. Ей 81 год. Всё нормально. Хорошо, что я всё-таки успел прилететь. Если бы не застал её живой, не пообщался, я бы потом всю жизнь мучился. Я не знал, доведётся ли мне ещё раз в жизни увидеть смерть так близко. Поэтому, хоть мне сейчас это стыдно писать, я просто наблюдал и фиксировал в уме, как это происходит...

...Давным-давно, в 1945 или в 46 году, мне довелось увидеть покойника совсем близко, буквально через минуту после смерти, но не сам процесс умирания. Я тогда, пятнадцати- или шестнадцатилетним школьником возвращался в Ленинград из города Пушкина, куда на день ездил к дяде Боре (Борису Николаевичу Литинскому, в ту пору главному архитектору Пушкина). И вдруг наш поезд совершенно неожиданно резко затормозил, да так, что, сидя в тамбуре на подножке, я услышал страшный скрип железа и увидел сноп искр из-под колёс. Когда поезд остановился, я соскочил на землю. К нашему вагону бежал машинист или кочегар поезда. Я взглянул на рельсы и увидел на них рядом с собой задавленного человека, лежащего на спине животом поперёк рельса головой к нам, слева по ходу поезда. Он был без шапки, полуседой, в серой хлопчатобумажной куртке и таких же штанах, хотя погода была холодная. Широкие ботинки, явно большего размера, были обуты на голые ноги без носков. Похож на работягу. Но запаха спиртного я не почувствовал. Всё это я сейчас, по прошествии более 65 лет, вижу, закрыв глаза, совершенно отчётливо, как в кино - вот такие штуки выкидывает человеческий мозг в экстремальных обстоятельствах! Я закрываю глаза и вижу, что никакой лужи крови почему-то тогда вроде бы не заметил. Но зато отчётливо вижу, как его рука (кажется, правая; да, которая ближе ко мне), согнутая в локте и стоящая вертикально, раскачивается градусов на 90. Сейчас снова закрою глаза и сосчитаю, с какой частотой. Наклоняется к телу и снова вертикально. К телу и вертикально. Так. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Шесть секунд от тела до вертикали. Но человек-то, конечно, мёртв! И я смотрю заворожено на качающуюся руку и жду, когда же она прекратит раскачиваться... Народ повыскакивал из нашего и соседнего вагонов и стал толпиться рядом со мной. Потрясённые люди смотрели на труп. Какую-то женщину тут же громко вырвало. Кто-то ещё вслед за ней тоже стал блевать. Кто-то сказал, что человек сам бросился под поезд. Подбежавший машинист-кочегар схватил задавленного человека за левую руку и попытался стащить его с рельса. Это ему не удалось. "Эй, кто-нибудь, помогите за вторую руку!" - крикнул машинист. Народ безмолвствовал. Увидев, что никто из взрослых не решается дотронуться до покойника, я, тощий и вечно-голодный послевоенный вьюнош, решительно взял его за теплую кисть правой руки, которая, наконец, перестала раскачиваться...

...Я совершенно не боялся покойников и не верил в загробную жизнь - мамочка с раннего детства воспитала меня атеистом. Когда мне было 12 лет, я однажды на спор с пацанами нашего детского дома (интерната), эвакуированного во время Войны в Курганскую область, ходил ровно в полночь на наше деревенское кладбище к покойнику - деревенскому нищему, замёрзшему прошедшей зимой, которого мы, интернатские пацаны, нашли там днём (снег уже полностью растаял, но ночи были морозные). В качестве доказательства того, что я был на кладбище, я вытащил у него из скованных морозом рук солдатский котелок и принёс его в интернат. Это было моё самое первое в жизни знакомство с мертвецом. Мне показалось, что кто-то из наших пацанов пытался меня испугать, завернувшись в простыню и улегшись между могил, но после проверки оказалось, что это был козёл. Этот случай подробно описан в докубайке "О положительном влиянии алкоголя на кучность стрельбы" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/alkogol-1.shtml).

...По команде машиниста мы с ним стали за две руки тащить погибшего с рельса. И вдруг труп разорвался - вторая половина туловища с ногами осталась за рельсой на шпалах, а мы с машинистом от неожиданности чуть не упали навзничь с облегчённой верхней половиной трупа. И тут я увидел кишки, тянущиеся от нашей верхней половины тела через рельсу к нижней половине, оставшейся на шпалах. Кишки были розовато-светло-синеватые, медленно шевелящиеся, как змея. Я взглянул на машиниста-кочегара - он был готов упасть в обморок. Окрестный народ с воплями кинулся по вагонам. Я, хоть и был взволнован, но был полностью, говоря современным русским языком, в адеквате. Мне пришлось принять командование на себя.

В дальнейшей моей жизни всегда получалось как-то так, что меня всегда, начиная с первого года работы в НИИ геологии Арктики, назначали руководителем в геофизических партиях и экспедициях. Может от того, что все мои предки по материнской линии были военными. Сын надворного советника Ивана Фёдоровича Литинского, якшавшегося в молодости с младшим Тредиаковским, полковник Гаврила Иванович Литинский, погиб от раны, полученной под Бородино (я давно высказывал предположение, что от взрыва той же гранаты, от которой получил ранение князь Андрей Болконский). Его сын, полковник Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича драгунского полка Александр Гаврилович, дослужился до генерала. Мой дед, Николай Александрович, вышел в отставку всего лишь в чине поручика. Его сын, а мой любимый дядя Коля, Николай Николаевич, царский офицер, сразу же в 1918 году перешёл на сторону революции, воевал в Красной Армии, но дослужился из-за дворянского происхождения только до капитана, хотя его батальон был лучшим в БОВО. Ну, естественно, в 1938 году его пытали, приговорили к расстрелу, заменённому ввиду отсутствия состава преступления на 5 лет лагерей, где он и умер на лесоповале в 1942 году (См. "Документ гнусного времени", http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/documentgnusnogovremeni.shtml). Мой отец, Арпад Сабадош, обер-лейтенант австро-венгерской армии, во время войны 1914-1918 г.г. был награждён за храбрость венгерскими и австрийскими орденами, и германским Железным Крестом (http://world.lib.ru/s/sabadosh_a/). Во время венгерской революции в 1918 году он повёл рабочих на Арсенал (с чего, собственно, и началась венгерская заварушка), из старлеев был произведён в революционные генералы и командовал фронтом на реке Мура, пока Антанта и румыны не подавили венгерскую республику. Да чего там так далеко ходить. Вот возьмите наш фамильный герб. Фамилии Литинских присвоен герб Гржимала, с тою однакож разницею, что в стене о шести кирпичных рядах должны быть серебряные ворота, на стене нет башней, а только четыре крепостныя планки и между оными в середине золотой крест, у ворот же в середине видна половина (рачигину) (рагатины) запоры сломанной коей один конец вниз опущен: в шлеме три страусовых пера. - Таковым описал герб Литинских отец Рутко в манускрипте своём; он же предполагает, что означенный герб надан одному из их предков от Русских князей за храбрость при взятии крепости, который вероятно первый сделал к оной приступ и вороты вырубил или выломал (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/vybory.shtml). Ну, то есть, наш предок тоже был решительным военным, раз первый к крепости приступ сделал и вороты выломал.

Я с детства грезил о военной карьере. После седьмого класса, когда меня выгнали из 157 школы за взрыв патронов в печке во время урока математики, я рассчитывал с помощью генерал-майора С.Е. Прохорова, мужа тёти Нелли, поступить в ленинградское Военно-морское подготовительное училище, но меня не приняли из-за высокой близорукости. Впоследствии я был признан полностью непригодным к военной службе ("белый билет"). Но будучи горячим патриотом своей великой Родины и ревностным поклонником Величайшего Вождя Всех Времён и Народов (ВВВВН) тов. И.В. Сталина, я на первом курсе Горного института уговорил начальника военной кафедры генерал-майора (забыл фамилию) зачислить меня, вопреки всем правилам, для прохождения военного обучения. В многократно упоминаемой докубайке про алкоголь я красочно описал свой героический подвиг в военном лагере, когда я потянул нашего полковника Старовойтова (?) за штаны и тем спас его, себя и весь наш взвод от огромного взрыва при минировании моста. При окончании Горного института я был аттестован в качестве младшего лейтенанта инженерных войск (сапёр). Правда, моя военная карьера в Советском Союзе закончилась всего лишь на звании старшего лейтенанта запаса. А началось моё командирство с того, что в июле 1944 года я был негласно признан старшим группы из 5-6 человек ремесленников училища при заводе имени Сталина. В июле 1944 года мы, 14-летние пацаны, стали ездили трофейничать (собирать и использовать брошенное в 1941 году советское оружие и боеприпасы) на станцию Райвола (теперь Рощино) через месяц после её освобождения от финнов. Я досконально проштудировал взятую в библиотеке 600-страничную книгу "Артиллерия", и поэтому успешно разряжал 76 мм "унитарные выстрелы" - отделял снаряды от гильзы ударом фланца о пень. Затем отсыпав половину пороха из снарядной гильзы, заполнял её смесью винтовочных патронов и оставшегося пороха, и поджигал сверху. Вылетающие из снарядной гильзы патроны взрывались в пламени в воздухе, заставляя выделяться в нас огромного количества адреналина (правда, тогда я не знал этого слова). В результате моего успешного командования этим отделением и моего требования строго соблюдать правила техники безопасности при обращении с оружием и боеприпасами, никто из пацанов нашей Райволавской группы тогда не пострадал, несмотря на то, что однажды неудачно брошенная Борей Ольшевским ручная граната взорвалась в пяти метрах от нас (см. всё ту же вышеупомянутую докубайку "О положительном влиянии алкоголя на кучность стрельбы"). А как много мальчишек потеряли руки-ноги и погибли при трофейничанье в Ленинградской области в 1944-45 годах из-за несоблюдения элементарных правил техники безопасности!

...Итак, и в этом железнодорожном случае мне пришлось командование взять на себя. Я пролез под вагоном на противоположную сторону, и за одну ногу начал тащить облегчённую нижнюю половину покойника с разматывающимися шевелящимися кишками на другую сторону полотна. Мне это, хоть и с трудом, удавалось, но когда мне пришлось перетаскивать мёртвую попу через второй, правый, рельс, силёнок у меня, недокормыша, не хватило. Мне пришлось прикрикнуть на почти отключившегося кочегара, в забытье наблюдавшего за моими действиями, и заставить его придти мне на помощь. Таким образом, мы растащили две части разрезанного человека по обе стороны железнодорожного полотна. Перестальцирующие кишки почему-то не разорвались, а вывалились из двух половин шевелящейся кучей между рельсами. Я до сих пор, когда вспоминаю этот эпизод, вижу лёгкий парок над ними (день был холодный) и ощущаю тошнотный запах от них, как на бойне. А вот лужи крови я совершенно не помню. (Может быть это из-за того, что сейчас вижу это кино в чёрно-белом формате?). Кишки я не стал убирать - всё-таки мне было слегка противно брать их в руки. Если бы они не шевелились, как змея, тогда бы ещё ничего. Они так и остались лежать на шпалах между рельсами, толщиной в два пальца у головной части туловища и толстенные, с руку, у задней части. Помню, что меня очень поразил тот факт, что кишки оказались такие длинные. А с ними между рельсами ещё лежали большой желудок и огромная бурая печень и какие-то другие органы, не понять. Анатомию я тогда ещё не проходил в школе. Я перелез под вагоном обратно на нашу, левую по ходу, сторону поезда. Не поблагодарив меня и не пожав мне руку, потрясённый машинист поплёлся к паровозу. Несколько храбрецов, созерцавших наши усилия, почтительно расступились, давая мне возможность подтянуться на ступеньки и войти в тамбур. Поезд медленно тронулся. Дома мамочке, а через неделю дяде Боре, я красочно описал этот случай. Этот двойной пересказ, вероятно, ещё больше закрепил в моей памяти все детали этого эпизода.

...У меня в жизни было много интересных эпизодов, которые я, несмотря на старческий склероз (Лена чего-нибудь накажет мне сделать, а я, увлекшись байкописательством, часто забываю об этом, хотя держу в голове кучу телефонов и номера социального страхования всего клана Литинских), так вот эти эпизоды я запомнил так, как будто вижу их сейчас в чёрно-белом кино. В частности, я идеально помню, как я два или три раза "разговаривал" с товарищем Сталиным в его Кремлёвском кабинете о предстоящей мне работе в разведке... Как представитель КГБ предложил мне, студенту Горного института, поступить в разведшколу (как я в тот момент полагал) ... Как я на спецквартире КГБ, принадлежащей дворничихе-татарке, которую в первый вечер позорно не смог найти, встречался с секретным агентом Виктором Ивановичем... Как я хоронил товарища Сталина, довёл свою маленькую группу почти до Колонного зала, но в последнюю минуту отказался от затеянного... (Всё это описано в вышеупомянутой докубайке "Эволюция от дятла к человеку, или как я чуть не стал отважным разведчиком")... И ещё отлично помню, как на весновке в северной Якутии мне пришлось однажды делать операцию нашему рабочему-повару, опрокинувшему кипящий полуведёрный чайник себе в сапог, когда вся кожа с ноги до колена осталась на портянке - об этом я расскажу (иншалла!) в следующей докубайке - продолжении "Биректинской экспедиции" (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/birekta-1.shtml). И много-много других бывших со мной ярких эпизодов прочно засели в моей памяти. Известно, что старые склеротики хорошо помнят, что было 50-60 лет тому назад, но начисто забывают, что жена наказывала им утром... А вот некоторые, тоже давнишние важнейшие эпизоды моей жизни я начисто забыл... Куда уж дальше ходить - например, как проходила защита моей кандидатской диссертации в 1972 году в МГУ, и как мы отмечали её в ресторане "Россия" - убей, не помню! Из всех связанных с защитой событий я помню только, как моя бывшая начальница отдела геофизики Р.М. Деменицкая уговорила профессора Федынского, главного геофизика СССР, не присуждать мне докторскую степень, рекомендованную головным институтом ВНИИГеофизика... Вот такие вот существуют пролегомены науки, к счастию, почти всегда завершающиеся победой разума над сарсапарилой!...

...Простите за длинное отступление. Возвращаюсь к последним часам жизни мамочки. Наступил вечер. Потушили верхний свет. Сходив в туалет, я вернулся на своё место и снова взял обе мамочкиных руки. Пульс был, но слабый. Постепенно я почувствовал сильную усталость. Спустился на самый край стула, вытянул ноги, чтобы было удобнее сидеть... Мыслей никаких не было... Начал подкрадываться сон... Я вдруг вспомнил, что когда-то давно, уже не помню, по какому поводу, мамочка рассказывала мне, что умирающий человек незадолго до наступления смерти начинает глубоко зевать. Сон слетел с меня - надо не пропустить этот момент!... И вот мамочка почти перестала дышать... О! Зевнула - до этого я не замечал, чтобы она зевала вовсе! Сон ушёл от меня окончательно. Я стал целовать мамочкин лоб и руки. Ещё тёплые. Значит, умирает. Снова глубокая зевота, широко открытый беззубый рот... Я перестал её целовать и только смотрел на лицо... Ещё зевота, на этот раз с характерным зевотным звуком: А-а-а... Я заметил на часах - сколько будет продолжаться агония (ну, сейчас-то я не помню, чем кончились мои научные изыскания). Постепенно интенсивность зевоты уменьшилась... Я проверил пульс - его больше не было. Конец. Я бессильно сидел на стуле. Никаких мыслей у меня не было. Вероятно, я на короткое время - может быть на полчаса - провалился в сон. Резко очнулся. До рассвета ещё было далеко, народ спал. Что же надо делать? Ага, надо мамочке закрыть глаза. Я помнил, как в нескольких фильмах герой накладывает руку на лицо убитого друга, проводит ото лба к подбородку - и вот - мёртвый лежит уже с закрытыми глазами. У меня так не получилось. Пришлось пальцами закрыть мамочке веком каждый глазик. А, не хорошо - рот открыт, челюсть после очередного зевания осталась отвисшей. Мамочкиным полотенцем, висевшим на спинке кровати, я подвязал ей челюсть. Ну, вроде бы всё. Мамуленька, любимая, прощай. Поднимаю обвязанную полотенцем голову (улыбаюсь - концы полотенца торчат, как заячьи уши). Обнимаю, целую в лоб, щёки, закрытые глаза, сжатые, ещё тёплые, губы, снова а глаза. Прощай, мамочка. Оглянулся в последний раз и пошёл. Заметил, что походка нормальная, от горя не шатаюсь. Чувствую облегчение. Конец.

Иду на санитарный пост, сообщаю дежурной сестре, что Литинская умерла. Сестра искренно выражает соболезнования, записывает время. Спрашиваю, что мне завтра нужно делать. Выхожу на холодную широкую ночную улицу, быстро иду в сторону дома. Наверное, было часа 4-5 утра, рыбий жир фонарей освещал большие пятна на асфальте. Зябко. Такси удалось поймать не скоро.

Дома впервые за 5 дней почистил зубы в нашей крохотной ванной-туалете, увидел в зеркале своё осунувшееся, заросшее чёрной длинной щетиной лицо. На цыпочках подошёл к нашему семейному ложу - синей тахте в главной комнате (у нас была кооперативная "двушка", или "однобедренная" - односпальная квартира по-американски). Разделся, лёг рядом со спящей Миной. Она повернулась ко мне и, молча, обняла меня. Несмотря на длительную усталость, сон ко мне не приходил. О мамочке я совершенно не думал, голова была пустая. Мина повернулась на другой бок, спиной ко мне, я обнял её за живот. И вдруг, как поют в романсах, в крови возник огонь желанья. Опять же, как пишут в романах - я молча и стремительно овладел ею и тут же полностью отключился. Стыда у меня не было. Пустота. Мамочки нет.

Мина молчала во время этой короткой процедуры, ни словом не упрекнула меня - мол, Вадим, как ты можешь, у тебя только что умерла мать!

Проснулся около двенадцати - разбудило меня солнце. Мины не было. Я принял душ, переоделся, позавтракал, поехал в больницу - мамочкина койка уже была убрана из коридора. Забрал у дежурной сестры мамочкину вставную челюсть, чтобы потом отвезти её в крематорий - при прощании рот не должен быть проваленным. Взял документы для ЗАГСа, поехал в Смольнинский районный ЗАГС, оформил смерть. Потом поехал в крематорий, договорился о доставке трупа и о дате прощания, оплатил стоимость подготовки трупа, кремации и места для захоронения. Съездил домой и привёз в крематорий мамочкин чёрный пиджак, который когда-то купил ей в комиссионке вместе с тёмно-синим пальто на мой первый заработок после производственной практики на Рудногорском месторождении. Этот костюм мамочка одевала, когда мы ходили с ней в филармонию. День прощания в крематории помню плохо, кроме того, что подготовили её лицо хорошо, естественный цвет, даже губы были слегка подкрашены. Я, разумеется, не плакал. Голова была пустая, только мелькнула мысль - вот теперь мы свободны для эмиграции. Мамочка, когда я раньше заговаривал с ней об этом, категорически отказывалась покидать Родину, говорила - уезжайте без меня. Смешно! Куда же я без неё уеду!

Но после мамочкиной смерти прошло по разным причинам два года, прежде чем мы оказались в самолёте Ленинград - Вена. Несмотря на сильнейший недосып в результате сборов и прощаний, сна у меня не было ни в одном глазу. Я передумывал снова и снова причины нашего разрыва с родной страной. И в том числе впервые вспомнил о той суке, которая украла лекарство у умиравшей мамочки. Мать твою! Етитская сила! Я же совершенно забыл о ней и так и не осуществил грозные кары, которые я накануне мамочкиной смерти изливал на гнусную голову той воровки! Ну, ладно! Боженька - он не фраер, он правду видит! Пусть мои слова о вставления её блудливого глаза в вонючее влагалище воздействуют на её подкорку и, пусть эта стерва помучается от боли, умирая от рака матки! Подлетая к Вена-Швехат, я под влиянием всех этих мыслей сочинил прекрасные стихи (см. докубайку "Отъезд в эмиграцию, 1979 год" http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/emigration.shtml). Вот конец этой докубайки:

"Граждане пассажиры, наш самолёт пересёк границу Советского Союза!"

Ну, всё!! Песец! Этот летучий голландец "жопного хода" не имеет!! Прощай навсегда, родной Советский Союз! Прощай, Родина! Прощай, рабский народ! Гуд бай, коммунисты, гуд бай КГБ! Прощай, Россия! Прощай, немытая Россия! Страна рабов, страна господ! И вы, мундиры... Какие? Голубые? Почему голубые? КГБешники же в форме не ходят - "искусствоведы в штатском"!... И вы, мундиры КаГеБые! И ты, послушный им народ!!... Минка, Минка, проснись, я такие классные стихи сочинил!!! Да проснись же ты! Вот слушай!

... Прекрасный знаток русской поэзии, знавшая наизусть всё "Облако в штанах", кучу стихов Ахматовой, Лермонтова, Гумилёва, Бёрнса, даже турка Орхана Вели, и массу других советских и зарубежных поэтов, Мина не оценила моё поэтическое творчество. Сказала, что эти стихи были написаны задолго до меня. "И не мешай мне спать!"


Вот так всегда. Все жёны видят в своих мужьях только плагиаторов и графоманов!


"Спокойной ночи, Ленуленька, будь здорова, моя родная. Пусть наша дочурочка Таня будет здорова. Спокойной ночи, Минуленька, будь здорова, моя родная. Пусть наш сынуленька Женя будет здоров. [Раньше было подобное обращение к первой жене Ире и нашей доченьке Алле, но Ира уже давно умерла]. Пусть Аллочка будет здорова. Пусть её сынок, а мой внучек Андрюша будет здоров. Пусть наша кошка Бежик будет здоров. Пусть все хорошие люди будут здоровы, а дурным - чтобы ни дна, ни покрышки. Мамочка, спасибо за то, что есть, Боженька, спасибо за то, что есть, пусть будет ещё лучше! Аминь".

Это моя ежевечерняя молитва перед засыпанием. Не подумайте плохого - я, вот святой истинный крест на пузе, могу землю есть, как Гаврик в "Белеет парусе" - я настоящий, натуральный атеист, без подмесу. Молитва-мантра мне нужна только как идеальное средство для засыпания. Произнёс её про себя - и через 30, в крайнем случае, через 45 секунд - уже в объятиях Морфея. (О том, что я Верховный Шаман Колорадо, и как я занимаюсь самолечением на основе самовнушения, я уже писал выше). Так что про Боженьку - это вставка чисто для балды, для скорейшего засыпания. А вот про мамочку - это точно!


Вадим


P.S.: Закончил писать, стал сканировать и вставлять фотографии, а сегодня, 8 февраля, утром, стоя под душем, вспомнил важный эпизод. В декабре 1966 года в Будапеште умер мой отец, Арпад Сабадош. Мне досталось в наследство около 4000 рублей (сколько это было форинтов - не помню). 25 процентов получила венгерская юридическая компания, занимавшаяся оформлением наследства, мне чистыми перевели через венгерское консульство в Москве 3200 рублей. Четвёртую часть (нас было четверо - Мина, Женя, мамочка, и я) - 800 рублей - я передал мамочке. Несколько раз я предлагал ей съездить с ней вместе в комиссионные магазины и купить ей приличное пальто и костюм. Мамочка под разными предлогами отказывалась. Потом как-то несколько раз случалось, что мамочка, узнав, что у нас возникали материальные трудности, выручала нас. (Я, старший научный сотрудник, зарабатывал 280 рублей плюс надбавки за полевые работы, Мина, м.н.с., - 120 рублей, но частенько мне приходилось "стрелять" у Димы Вольнова, моего начальника в отделе нефти и газа, трульник или даже пятёрку за несколько дней до зарплаты). В общей сложности мамочка передала нам 600 рублей из наследственных денег (её пенсия по инвалидности III группы составляла 55 рублей). После похорон я в её комнате в коммунальной квартире N 9 в доме 22 по улице Красной Конницы искал документы и вещи, которые могли быть памятными для меня. В верхнем ящике бывшего моего письменного стола сверху лежал конверт с надписью:


Димочкины деньги


(вернуть после моей смерти)


Руб. 200.-


Значит, мамочка мементола о море. Кто из гнилых интеллигентов не знает современный русский язык - даю перевод: memento mori.


ПРИЛОЖЕНИЕ 1 - ФОТОГРАФИИ И ДОКУМЕНТЫ.


Ниночке 2 года (родилась в 1896 г., по паспорту - в 1898 г.).


Семья Литинских, имение "Дворец", в Витебской губернии.


Дети: Нина обняла Колю, за спиной Нины - Тамара на коленях у няни, справа - Боря, в фуражке за ним - их дядя Геня (Евгений Александрович Литинский). Рядом с Колей - их отец, а мой дед, Николай Александрович. За Колей, слева от Н.А. - его мать, Мария Евгеньевна, вдова генерал-майора Александра Гавриловича Литинского, урожденная Касторская. Крайняя слева - фрейлейн Мария, воспитательница старших детей.


Дети Литинские и фрейлейн Мария. Слева - Нина и Коля, в центре - Тамара, справа - Боря (самый старший). Дача на Сиверской.


У колонки для воды. Дача на Сиверской?


Нина - ученица 8-го класса гимназии, Новгород.


Потом она поступила в Санкт-Петербургский университет, из которого после революции её "вычистили" из-за дворянского происхождения. В дальнейшем она работала бухгалтером в различных организациях.


Обер-лейтенант Арпад Сабадош, кавалер германского Железного Креста и орденов Австрии и Венгрии. Вена, 1915 год.


(http://world.lib.ru/s/sabadosh_a/szabadosmemoirdoc.shtml).


Венгерский социал-демократ, позже коммунист Арпад Сабадош в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН), 1927 г.


Заключённым-иностранцам для фотографирования с последующим разрешением послать фотокарточку на родину выдавали куртку, белую рубашку, галстук и кепочку или шляпу. Один переходящий комплект для всех. После трёхлетней отсидки в лагере Арпаду разрешили жить в Петрозаводске. Советские нравы в 1925, когда Арпада арестовали, были довольно либеральные. Потом за контрреволюционную деятельность стали давать "10 лет без права переписки" (расстрел).

В Петрозаводске Арпад работал экономистом в тресте "Кареллес", где он познакомился с моей будущей мамочкой, работавшей там же бухгалтером.

"Несколько раз я видела печального венгерца, одиноко стоявшего у стенки во время трестовских вечеринок. Так мы и познакомились" - рассказывала мне моя мамочка. Огромное спасибо Партии, Правительству и Отцу Всех Народов Великому Сталину, что Арпада сослали в Соловки, а не поставили к стенке. Из 400 венгерских коммунистов, прибывших в Советский Союз, к стенке не поставили только 40. А то бы и меня бы не было на этом свете.


Август 1932 г. Мне 2 года 10 месяцев. Снимок сделан в Сиворицах Красногвардейского (Гатчинского) района Ленинградской области, где мамочка работала бухгалтером в психиатрической больнице имени Кащенко. Усадьба Сиворицы (село Никольское) принадлежало когда-то мамочкиному отдалённому родственнику, Петру Григорьевичу Демидову.


Москва, 1934. Мне 5 лет, отцу 47.


Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

А вот представьте себе, что было бы, если бы не сослали в Соловки! Ужас!


1936 год. Мамочка и её сотрудники бухгалтерии психиатрической больницы им. Кащенко в Сиворицах.


Справа - её второй муж, Александр Алексеевич Дурнов, которого я называл дядя-папа. Внизу - главный бухгалтер, которого в 1938 г. пытали в НКВД и выбили зубы. Мамочку допрашивали по его поводу.


1943 г. Блокада Ленинграда прорвана, но не снята.


Мамочка умирала от голода (дистрофии), но в 1942 г. её разыскала моя "тётя Нелли" - вдова её брата Николая, умершего в СевУраллаге в 1942 г. (http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/documentgnusnogovremeni.shtml). Тётя Нелли была замужем за генерал-майором С.Е. Прохоровым, заместителем командующего зенитной артиллерией Ленинградского фронта. Тётя Нелли спасла мамочку от смерти.


28 ноября 1942 г. Направление на ВТЭК (Врачебно-Трудовую Экспертную Комиссию, устанавливающую наличие, причины и степень инвалидности, постоянную или длительную потерю трудоспособности или значительное снижение её вследствие заболевания, анатомического дефекта и др.) Место работы и профессия: Горпромснабсбыт, старший бухгалтер. Диагноз: Миодистрофия + авитаминоз С.


1953 год. На фоне Таврического сада. Мамочка ещё в старом пальто.


Дом в Кронколонии (Ломоносове), в котором мамочка снимала комнатку на лето.


1956 г. За грибами - любимое мамочкино занятие на даче в Кронколонии.


1957 г. Любимое мамочкино место - залив у Кронколонии.


1958 год, Москва. На мамочке пальто, купленное на мой первый заработок.


Бабушка с внучкой. Март 1962 г. Алле 2 года и 4 месяца.


1963. Окрестности Ломоносова.


Февраль 1969 года. Бабушка с внуком. Жене почти 2 года.


1970 г. Жене 3 года.


1970 г.


Пляж в Кронколонии.


На даче в Ломоносове. 1976 - предпоследний год. Жене 9 лет.


Почти все мои чёрно-белые фотографии всегда печатала мамочка.


В 1977 году я её не фотографировал.


Мамочкина могилка на кладбище Крематорий. Чёрная надгробная табличка - справа от моей сумки. Август 2008 г.


Конец.


11 февраля 2012.


ПРИЛОЖЕНИЕ 2 - ЧТО КАСАЕТСЯ МАТА.


Итак, ребята, не подумайте, что я такой крутой матерщинник. Отнюдь не злоупотребляю. Хотя ругательства были в моей крови, так как моё самое нежное, но сознательное детство (10-14 лет) прошло в детском доме (интернате) в Курганской области, куда была эвакуирована из Ленинграда во время Войны моя 158 школа. Как вы, вероятно, знаете из литературы ("Республика Шкид", "Педагогическая поэмa" и др.) - ещё в довоенных детских домах был культ блатных с соответствующей романтикой и языком. Мы, конечно, не "ботали" по настоящей воровской "фене", но пересыпали свою речь блатными словечками, в том числе прекрасно знали русский мат. В изустных преданиях передавались нашими интернатскими трубадурами отрывки из поэмы "Лука Мудищев", приписываемой (?) Баркову, и другие перлы Баркова. Я до сих пор помню с начала до конца выученную в интернате (а Лена говорит, что я идиот и склеротик!) безымянную поэму с таким началом: "В зоопарке как-то летом/ Звери вышли все из клеток/ И решив, что рано спать, /Все отправились гулять...". Сейчас я нашёл эти матерные стишки на интернете (http://vkontakte.ru/notes.php?id=2204534), но не смог найти имя их автора. В нашем интернате в селе Плоское (около озера с таким названием в Лебяжьевском районе) была хорошая библиотека, и я к четырнадцати годам прочёл всего Пушкина, Гоголя, Шекспира и кучу другой классики - у нас были прекрасные ленинградские воспитательницы. Но это не исключало познавание и неформальной русской лексики. Правда, эти знания оставались во мне латентными. Я мат никогда не использовал до производственной геофизической практики после третьего курса Горного института, которая проходила на Рудногорском железорудном месторождении в Иркутской области. Случилось так, что моя помощница-записатор Аня известила меня, что рабочие-буровики решили проверить, не еврей ли я, для чего они собирались напоить меня "до усрачки", снять с меня штаны и доказать Ане, что я еврей, в силу того, что я вежливый и не матерюсь. Предупреждён - значит вооружён. Я пошёл на эту грандиозную пьянку и, применив маленькую хитрость, перепил полтора десятка тренированных сибиряков (см. докубайку "О положительном влиянии алкоголя на кучность стрельбы" http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/alkogol-1.shtml). После этого вся буровая экспедиция признала меня исконно-посконным русаком, а сама Аня стала меня уважать ещё больше. По вечерам, после ужина, она не уходила сразу в свою палатку или в гости к буровикам, а сняв сапоги и портянки, сидя на моей раскладушке, шевелила пахучими пальцами ног, расчёсывала волосы и просила рассказать чего-нибудь ещё. Но примерно через неделю я заметил, что наши отношения стали портиться. И явно не по моей вине. Аня перестала оставаться после ужина в моей палатке. Более того, она стала готовить у себя, а, принеся мне миску с едой, поджав губы, уходила к себе. На профиле она пару раз нахамила мне. Я был совершенно растерян, не понимая причины смены её отношения ко мне. Когда во время работы после её очередной грубости я решил спросить её - в чём дело? - она обложила меня матом. В первый момент я опешил, но потом сообразил, что Аня этим хочет поразить меня, гнилого интеллигента, полагая, что я никогда ничего подобного не слышал. Я, начинённый отборным матом из своего далёкого интернатского детства, включился в игру и выдал ей с весёлой улыбкой такую двухминутную изощрённую струю, начинающуюся со слов: "Распиздяй мамай губатый, да ещё и бородатый, в жопу грёбаный смешной..." и т.д., и т.п., по-нарастающей, так что Аня просто остолбенела. Сам Иван Семёныч Барков, основоположник современного русского литературного языка и учитель А.С. Пушкина, будь он с нами на этом съёмочном профиле, с уважением посмотрел бы на меня. Но вдруг из Аниных глаз брызнули слёзы, да так сильно, что долетели до меня и проявились двумя тёмными пятнышками на моих запылённых кирзачах. Она швырнула мне под ноги журнал наблюдений и бросилась бежать. Я пожал плечами: во, истеричка! Какие, всё-таки, женщины неуравновешенные существа! Ну, ладно. Работу всё равно продолжать надо. Вечером разберёмся, чем я её мог обидеть, почему наши с ней прекрасные отношения зашли в такой тупик. Разумеется, попрошу извинения, даже не зная, за что. Я подобрал журнал и понёс магнитометр на следующую точку. Конечно, без записатора темп работы заметно снизился.


Поздно вечером, вернувшись к палаткам, я не нашёл Аню. Её вещей на месте не оказалось. Я зашёл к буровикам, но они тоже ничего не знали. Поражённый, я стал разжигать печурку, чтобы сварить себе ужин. Значит, она одна пошла через тайгу в посёлок за сорок километров. На следующий день мне пришлось работать одному. Через пару дней я обнаружил, что у меня пропала толстая тетрадь с лекциями по магниторазведке профессора А.А. Логачёва, которую я обещал подарить ему после возвращения с этой практики...


...Через неделю я обнаружил у себя на раскладушке письмо без марки и без штампа и самодельный матерчатый пакет с моим именем. Буровики сказали, что это принёс кто-то из буровиков (не из наших соседей), вернувшийся с "материка". В пакете оказалось пять луковиц, три головки чеснока, десять заряженных патронов 16-го калибра, матерчатый мешочек (для образцов пород) с дымным порохом и мешочек дроби. Я вскрыл заклеенный самодельный конверт:


Здравствуйте Вадим Арпадович. Добрый день или вечер. С приветом к вам пишет известная вам Аня В. Во первых строках своего письма Дима я так вас любила. А ты подумал что я на тебя матюкаюсь. Я даже при тебе обувь снимала. Дурак ты Дима хотя я тебя до сих пор люблю. Посылаю тебе антивитамины, чтобы не зацинговал, патроны и порох и дробь. Может тетерева или глухаря подстрелишь и вспомните меня. А пистонов я не смогла достать. А лекции твои по магниторазведке это я взяла. Во первых чтобы тебя уколоть больно. Во вторых чтобы на память о вас. В третьих чтобы [зачёркнуто]. А в четвёртых я завтра уезжаю в Томск и буду поступать в геологоразведочный техникум на геофизический факультет. Так что мне Логачёв пригодится. Вот пока всё. Остаюсь осрамленная вами Аня В. К сему Анна Семёновна Веретенникова. Жду ответа как соловей лета.


И второй раз я использовал ненормативную лекцию почти через четверть века в описанном выше случае, когда я урезонивал медсестру, укравшую обезболивающее лекарство у моей умиравшей мамочки. А больше ни-ни.


Мои теоретические изыскания в области матологии изложены в трактате "К вопросу о жопе": http://world.lib.ru/l/litinskij_w_a/zhopa.shtml.


За сим разрешите откланяться, честь имею!


Вадим.