# Азбука

Groot Ongelooflijk Mozharro

## Азбука


Нидерланды, начало 80-х гг


- Гуд найт, комрад Шандор. Возникла пауза. На момент, Григорий Федорович находился напротив меня, через проход между сиденьями ночлежки. Его горизонтальное положение укрывал казенный плед и, похоже, засасывало огромное тело уснувшего аэропорта, который едва слышно покряхтывал, жужжал и скрипел удаленными, всё еще бодрствующими органами. Чуть погодя прозвучало: 'Яа-яа... Данке,' - но послышалось: 'Оставьте меня в покое, наконец'. Сняв пиджак, я аккуратно сложил его, предварительно проверив наличие-крепление мадьярского суррогата моей серпасто-молоткастой паспортины и остальных сверхсекретных бумажек внутри. Потом устроил пиджак под голову, а сверху плюхнул подушку. Перспективы превратить однобортный фасад туловища в мятый хлам особо не беспокоили - не дома и, к тому же, лавсан кто-то и зачем-то придумал. Также, проверил по приборам текущее состояние жидких инвалютных вливаний. Те прижились и затерялись где-то на дне, не выказывая никакого желания эмигрировать в высокотехнологичный мир кафеля и трубопроводов. Сняв ботинки, задвинул их под 'кровать'. Улегся, прикрыв грудь жиденьким, шипхоловским пледом. Галстук определился подмышкой, но был оставлен без внимания. Хмель, зёва и дрёма отсутствовали, как класс. Взгляд уперся в потолок, изучая его структурные элементы, то тут то там тускло подсвеченные невидимо-неведомыми источниками. Мысли потихоньку забрели домой. 'Сколько ж там?... Начало четвертого ночи. В кабак, наверное, не ходили... Или уже пришли... За столом сидят. Жена в черном - по поводу - слегка заплаканная, с рюмкой в руках. Рассматривает содержимое, наклоняя к свету. Подруги с мужиками - рядом. Не до танцев. Все печалятся, но глаза... И чего такого?... У подружек зависть вошла в привычку. У дружков... Ну, понятно... Аристократы, ёпть. Завтра ж выходной и гудеть - хоть, всю ночь. Тут еще и горе в чековых обоях подвалило... И письмо, вроде, жалостливое написал. Даже сам проникся. Письмо. Сколько их уже было и сжег?... Только бы не выбросила и Топтыгину дала почитать годкам к пятнадцати... 'Родной, любимый мой Мишук. Любимая Эльвира. Дорогие Мама, Батя, Серёга. Простите меня, пожалуйста, что так вышло. Мы уже больше не увидимся. Но моё сердце никогда не забывало о вас. Оно помнило и любило вас. Вы жили и остались в нем навсегда...' Интересно, эти письма читают? Ведь, в 'секретке', в портфеле, в заклеенном конверте лежит. Ясно и четко на нем написано: 'Для семьи'. К тому же, портфель под личной печатью. Хотя, печать-то, считай, там же. Перфильев нос обязательно засунет - отследит морально-политический облик. Куда без этого? Что же это за жизнь?... А ты где-то видел другую?... Всё - одно... Сначала суета на постном масле. Потом, как мотыльки на огонь... Всё-есть-одно... Ладно, хорэ. Спать пора'. Сон, чего-то, совсем не шел. Продолжая бездумно рассматривать потолок, в конце-концов разглядел на нем массу сросшихся, ополовиненных лиц без лбов, ушей и ртов. Словом, поползли какие-то нездоровые ассоциации. Но вот оттуда явно смотрели глаза, отсюда - еще и еще. Там выросли приплюснутые носы и снова глаза. Льющийся на эти... лики, тусклый свет имел странноватый, уж больно человеческий оттенок: фиолетовый или не фиолетовый, но и не темно-синий, и не черный, а, скорее, цвет синяков от продолжительных побоев. Хотя, вроде бы, при еще не зачахнувшем дневном свете над головой было белым-бело. То есть, пока мы прохлаждались с пивком по соседству, кто-то успел выдолбить душу из потолка. И тут потянуло стылым, прошлым. Ночь же. Вот и уразумел, где довелось впервые взглянуть на точно такие же, еще живые лица. В шестьдесят седьмом году в Донгхое это случилось. Разведка с третьего батальона какого-то там полка сто девяносто шестой бригады 'их' двадцать пятой пехотной дивизии попалась вьетнамским хлопчикам где-то километрах в трехстах за "параллелью" - в тогда еще Южно-вражьем Вьетнаме. Самого длинного звали, как автора 'Гэтсби'... Этого... Великолепного... Как же его?... На 'эф'... Да... Фицджеральд. А двух других не вспомнил... Вроде, у одного фамилия с 'Мак' начиналась. Ирландская фамилия... Натерпелись они донельзя за время переброски: сначала было выбито всё нужное, а потом отбито всё возможное. Разве, только что на смотрины в Донгхое сгодились. Там же их и повесили, заодно повысив чью-то боеспособность и укрепив волю к победе. Я тогда слабо представлял как можно 'укрепить' и 'повысить' с помощью 'повесить', но довели до нас именно так. А еще оказалось, что от людей может остаться одно название, не пойми какого цвета. Пока еще живое... название.


--------------------


Петруччо тогда вломился в мою комнату весь взъерошенный, с бешенным взглядом: 'Молодежь, чего разлегся?! Там американцев привезли!' Я едва только принялся снашивать первый комплект вьетнамского обмундирования - отирался в Донгхое всего третий месяц, а Петя Закревский или товарищ Понг добивал командировку и через пару недель собирался домой. Имя Петруччо в обиходе не употреблялось и присутствовало лишь в исключительно дружеской обстановке подзатянувшегося застолья при извечном рисе, и после опустошения контрольной бутылки 'Лимойки'. Был он старше меня на три года и уже повидал на службе до чертиков. Но, как ни странно, пока шагал по жизни в основном составе 'клуба веселых и находчивых'. Ни депрессий с угрюмыми 'клинами', ни трясущихся рук или почерневшего железобетона во взгляде не наблюдалось. Хотя, мало что рассказывал, вечно сворачивая разговоры с животрепещущей, очень интересующей меня темы, за ради которой и были надеты погоны. С остальными представителями Родины отношения складывались с трудом. Причина заключалась не только в солидной разнице в возрасте, но и в связи с их званиями и должностями, по дороге к которым предстояло стоптать еще не один десяток яловых и хромовых сапог, а также иноземных башмаков, кедов и уже виденных, но пока не опробованных кроссовок. Ну, так вот. Оценивая сложившуюся обстановку и чрезмерную Петькину активность с беготней по комнате, я не совсем четко понимал, что от меня требовалось. День клонило к вечеру, и лень пока заблокировала восприятие, а уж, тем более, любые поползновения куда-то топать сразу после ужина. До волейбола оставалось полтора часа. К тому же, подошла очередь на книжку 'Щит и меч', то есть на целую неделю счастья похождений в мундирчике Йохана Вайса - плетения, так сказать, коварных интриг в логове немецко-фашистской гидры. Пусть Вайс был уже 'зайохан' до дыр, и с десяток страниц отсутствовал, а группа наших офицеров состояла всего-то из пяти человек, но, тем не менее, страждущих хватало. Русскоговорящее племя, стремящееся окунуться в литературную новинку, насчитывало куда как больше единиц. Ведь, весь, без исключения, местный командный состав пункта формирования с прямым подчинением Ханою, названный с чьей-то легкой руки учебной частью, гордился званиями выпускников родных военных училищ. В этой связи, очередь на книжку растянулась аж на целых полгода. Через секунды взвешивания всех 'за' и 'против' интерес к американцам возобладал, согнал с кровати, и загнал под неё же в поисках кедов. В то время где-то в округе периодически ловили американских летчиков, но пока вживую их не видел, а шибко хотелось. Тем временем Петруччо возбужденно метался по комнате. Потом уселся за стол у окна и забил в него кулак. - Рейнджеры с двадцать пятой, с Кван Нгая. Тепленькие. Прямо на выброске попались. Неделю назад. - Это кто ж тебе доложился? - пробубнил я, натягивая кеды. - Знакомый переводчик в сопровождении. Из наших. Ты его не знаешь... Ну, дела-а-а-а! Говорит, вертухи сначала бродили по кругу, присаживались на обманку. Но пылить там не чему и видно всё, как на ладони. Солнце еще не упало. Ребята-колхозники со своим рисом копошились. Заметили эту беду и сразу 'в бубен' отсемафорили. Там до холмов с километр. Ну, рота вышла сходу, охватом и обложили. Ты подумай, они даже с точки не сдвинулись. Ночевать по месту собирались. Курили, что тот паровоз - мертвый не заметит. Так что, бардак не только у нас. Отвоевались парнишки. Сколько-то там легли, а эти трое, считай, на турне по Северу угодили. 'Перевод' говорит, что всё уже с них 'снято' - как на духу разговорились. Вертухи с Чулая шли. Сами они с третьего батальона двадцать первого полка сто девяносто шестой бригады. Двадцать пятая дивизия. - Это я уже слышал. - Тогда чего возишься? Пошли быстрее. - Пошли, - кровать жалобно скрежетнула панцирем, но так и не отпустила. Вспомнил про книжку. Её пришлось запрятать под матрас. Уже 'йохнутый по Вайсу' Петруччо не представлял опасности, но какие-нибудь другие гости её бы точно увели. - Слушай, Петь, так двадцать пятая не в первой зоне стоит. Они ж в Кучи базируются. - Ты думаешь, деза? Сомневаюсь. Там живого места не осталось. Погоди, скоро увидишь. За дверью, как обычно, подвесили нечто музыкально-скрипучее, доносившееся с половины проживания братьев. Но сегодня они не жарили рыбные консервы - и на том спасибо. В коридоре оказалось на удивление пусто, но не менее жарко, несмотря на некоторую схожесть с аэродинамической трубой. Колбаса коридора протянулась метров на семьдесят через всё общежитие совсем не старшего командного состава, имея два выхода без дверей. Скорее, они напоминали провалы наружу с обоих концов. Если вам оказалось невтерпеж заполучить знак уважения хоть кого-то (в данном случае, дежурного) и с важностью козырнуть в ответ, то следовало заходить с восточной стороны. Без бутылок и слегка под шафэ все шли с запада. Если же вы, уставший, добрались до пожилья, и при этом обладаете средствами достижения еще большей усталости, то в этом случае рекомендовалось заходить только через окно своей комнаты. Но даже при самом скрытном варианте проникновения не было никаких гарантий, что завтра утром вам в грубой форме не поставят на Ви Донг полное отсутствие Ди Сци Плинги и явные признаки морального разложения. Никому так и не удалось прознать, откуда появлялись и куда исчезали тихие и улыбчивые старички, несшие вахту на востоке коридора, и отчего все они походили друг на друга, а также на папашу Хо. Одно было совершенно очевидным: эти 'красные дьяволята' когда-то контрраззверствовали, потому как про всех и всё знали и сдавали безбожно, по принадлежности: Колесову - колесово, Ху Ан Нгуену - кхуямгуеново. Стремительно миновав пустующий коридор в опасном, восточном направлении, мы с Петруччо, на этот раз, смело посмотрели в глаза седовласого блюстителя дисциплины и едва кивнули. Тот разулыбался, замотал башкой в ответ. А воздух снаружи расшевелился - готовился к вечеру, одарив пока еще жаркими намеками на вечерний бриз, то есть на море, спрятавшееся где-то неподалеку. Раскрасневшийся диск солнца почти завалился за сопки и вскоре, наконец, должен был оставить людей в покое. Надолго ли? Природа притихла и ждала ночи. Даже не верилось, что на этот блаженный, хотя и жарковатый покой не далее как вчера сыпались бомбы, а в сотне километров к югу шла полным ходом война. - Во, народу-то собралось! - констатировал Петруччо, и мы прибавили шагу. Метрах в трехстах за плацем, у спортгородка, во фронт от приземистой казармы второй роты виднелась плотно сбитая, людская масса цвета хаки. Со всех сторон к спортгородку неспешно тянулись разрозненные группки. Изредка доносились командирские свистки, подгонявшие контингент, никак не желавший покидать казармы. Всё это напоминало целенаправленную миграцию однотипного - до странности - населения, но уж очень бессистемную. За толпой воинов невозможно было что-либо разглядеть, оттого интерес подстегивал и земля под ногами, прямо-таки, горела. Но Петруччо 'своё' уже отторопился и мне пришлось утихомиривать любопытствующее рвение, чтобы в очередной раз не заполучить шпильку от его постоянно взведенной на 'товсь' ехидны. Вот только инфантильного вояку, то есть прожженного ветерана, похоже, изображать не получалось. Выдавал взгляд, неотрывно уткнувшийся в сборище прямо по курсу. - Ну чего? Сбылась мечта идиота? Сейчас накормишь свое любопытство? Дыши только поглубже, чтобы не наблевать от удовлетворения. Надеюсь, мне перед личным составом краснеть из-за тебя не придется, - скороговоркой брякнул Петруччо, дополнив ядовитым и довольным хохотком. Я сглотнул, то есть смолчал. 'Вот еще. Блевать! Размечтался. Эка невидаль'. Куражился. А всё потому, что не довелось еще вкусить Её плодов. Даже бомбежки стороной обходили, из-за чего вызывали всё тот же неугасимый интерес с намеком на причастность к чему-то новому, необычному и будоражащему нутро долгожданно-желанной близостью. От казарм к спортгородку продолжали тянуться люди. Потом, откуда-то изнутри кишащей, всё увеличивающейся толпы раздалась команда, её подхватили другие голоса и человеческая масса начала обретать некую упорядоченность. Подобие карэ сформировалось, когда мы подошли к задним рядам привставших на цыпочки, тянущих шеи, низкорослых и обманчиво щуплых защитников Лодины. Головы пленных уже виднелись, но захотелось рассмотреть поближе, а Петруччо будто бы разгадал мои мысли. - Не стесняйся. Тут у руля, вроде, одни взводные. Двигай, двигай вперед. Разглядишь вероятного противника, чтобы живое представление иметь. Хы... Ну, чего столпились?! Расступись! - и Петруччо начал бесцеремонно врубаться в человеческую массу, бормоча: 'Черти нерусские'. Два вьетнамца с СКСами на изготовку стояли возле пленных. Те сидели на красной, утрамбованной тысячами ног земле, со связанными руками, привалившись друг к другу. Они лишь очень отдаленно напоминали людей. Полураздетые, все в запекшейся крови в перемешку с грязью и пылью. - О, какие орлы! Привет, разведка! - всё похохатывал Петруччо, подталкивая меня в плечо. - Подойди, друже, поздоровайся. Не боись. Они уже одной ногой у своего Христа. А чего мне было бояться-то? Подошел и присел напротив лысого, самого высокого. Или он лишь казался высоким, потому что сидел очень прямо и с гордо запрокинутой головой, на которой едва угадывалось лицо. На месте одного глаза и дальше вниз по распухшей левой половине разнесло огромадный, иссиня-черный синяк c переходом на правую половину, откуда пытался смотреть глаз. Настороженно, немигающе, с толикой безжизненности. Два других американца, по бокам этого длинного, вроде, были в отключке, как мертвые. Принявшись рыться в остаточных явлениях английского языка где-то в подполе мозгов, ничего кроме как 'who are you, what is your unit number, unit name and location' оттуда не выудил. Забросил это дело и продолжал изучать американца, будто диковинку в зоопарке. Тем временем, бесформенное месиво вместо рта разомкнулось и с выдохом донеслись какие-то звуки - слова-не слова - не разобрать. Тут и Петруччо присел рядом на корточки. - Наверное, воды просит. Больше не об чем ему гутарить. Взводные тоже перебрались поближе, наплевав на построение личсостава с перспективой втыка от ротных, а также явный, компрометирующий интерес к врагам Лодины и прочие забавы на свежем воздухе. Заулыбались, а Петруччо развел руками перед лицом высокого янки. - Кончилась для тебя вода, парень... Ох и воняет же от вас. Американцы - называется. Гляди-кась, а этому ухо отрезали. Челюсть, видать, свернули и рука сломана. Петруччо ткнул кулаком в плечо пленного, который сидел справа от Высокого. Тот качнулся, расшатав всю троицу. Потом отозвался глухим стоном и попытался повернуть к нам лицо. Не смог. - Зачем ухо-то?... - Красивше будет. Прям, три мушкетера... Ничего. Недолго им мучаться осталось, - Петруччо встал. - Ух, ёп! Командиры пожаловали! Прозевали мы это дело... Давай-ка в сторонку отойдем, а то сейчас и нам под шум винтов достанется. Гляди, как Колесов ручищами размахался. Жди беды. Взводные тоже заметили приближающуюся свиту, сразу же прониклись службой и громко заколготали на своём птичьем 'средстве общения'. В принципе, наша с Петруччей форма одежды допускала официальное присутствие на мероприятии, но поскольку никаких распоряжений и указаний свыше не поступало, то следовало бы скрытно валить отсюда со всех ног. Следовало-то - следовало, но некуда и некогда уже. Так что, мы решили спасаться, то есть изображать самоподготовку в плане физо и развесились на турниках в дальнем конце спортгородка. Но даже это невинное и столь насущное занятие не уберегло нас от вскорости сверзнувшегося на головы, казалось, с самого неба: - Эй, вы!... Да-да, вы оба! Ну-ка, подойдите сюда, спортсмены... Бегом, в-бога-твою-душу-мать!!! Уже на бегу Петруччо тихо высказал своё негодование: 'Вот, за каким... тебе эти пленные понадобились?' Я удивленно прошипел в ответ: 'Кому...? Мне они понадобились? А кто...' Петруччо оборвал: 'Тихо. Услышит'. И уже через пяток секунд: - Тарищ-команд-учеб-части! По-ваш-приказан... Петро докладывался первым. Колесов заложил руки за спину, широко расставил ноги и уперся взглядом в Петькины кеды, покачивая головой. Небольшого роста, лысый, плотный, как боровичок. Монолит. Глыба. - Трищ..., - затянул было я свою уставную песню, но Колесов махнул рукой и заревел. - Что за гуляния по территории части в военное время??? Вам что здесь??? Дом родной??? Идет война, едрит-Мадрид!!! Это понятно??? Или нужно по сто раз повторять??? Конечно, оказалось бы вполне уместным сослаться на то, что до нас никто ничего не доводил насчет гуляний, и что, на данный момент, мы имели своё личное время, за которое нас 'иметь' не полагается. А вьетнамский брат-инструктор, так тот вообще, сейчас рыбные консервы в общаге жарил и на своей 'палка, дырка, нет струна' наяривал, но... Стоило ли выглядеть потрясающе умными и грамотными командирами?... Увы, не стоило. Так что, мы оба виновато молчали, потупив взор. А Колесов отревел своё и начал громко, тягуче нудить. - Что за вид?! Приведите свою форму одежды в порядок! Застегнитесь. Займите место в строю. Выполняйте. - Есть! Затем, после синхронно-шустрого 'кругом', потопали быстрей-быстрей направо - на место отсутствующей группы управления - где и встали, как два телеграфных столба. Теперь оказалось позволительным разглядеть свиту Колесова. Она состояла, в основном, из вьетнамцев. Лишь кто-то незнакомый, славянских корней, возвышался позади. - Там толмач позади них, Петь? - Да. Константин его зовут. Скоро познакомишься... Чего-то, Лао не видно. Странно. Захворал, что ли? Командир Ла Хонг или товарищ Ларцев, вечно шествующий по пятам за командиром Кон Лангом или товарищем Колесовым, прямо-таки, был обязан присутствовать на мероприятии, но политическая планида, видимо, унесла на какие-то иные бастионы идеологической потасовки с империализмом. Или же, впрямь, приболел. С заразой и болячками по месту никогда не ржавело. Колесов, тем временем, переместился на второй план, а в авангарде речетолкателей определился второй командир нашей учебной части, подполковник Ху Ан Нгуен - из местных. В нашем тесном коллективе его прозвали Зубилом. Чего он там рубил-молотил - об этом знали Колесов , свободно владеющий вьетнамским, и, наверное, толмач Костя. Нам с Петруччо это громоподобное щебетание с пятью тональностями было, что об стенку горох, но уж больно эмоциональное. Зубило то сотрясало кулаком воздух, задрав голову в притомленное, оттого удивленно зевающее и мечтающее отойти во власть звезд небо. То указывало на пленных бедолаг, выстреливая, похоже, обличительные тирады. Эта свистопляска продолжалась минут десять. Я отвлекся, залюбовался закатом и какая-то домашняя муть-тоска даже собралась влезть на сердце, но тут увидел, что троица из свиты штабных прихлебателей суетится возле турников и уже перебросила веревку с петлей на конце, судя по размеру предназначенной... - Это чего они там, Петь? Для чего это? - сбивчиво забормотал я, за ради конспирации не поворачивая головы. - Не для чего, а для кого. Не видишь, что ли? Для тебя. Для кого ж еще? Я ведь по прибытию предупреждал: мыль веревку, любознательный. Тем временем, из группы командования на пару шагов выдвинулся интеллигентного вида, незнакомый, лысый и явно местный, то есть узкоглазый мужиченка. На нем красовалась невиданная форма коричневатого окраса с темно-синими петлицами. Был он толстоват, что подчеркивало принадлежность к птицам с орбитами повыше. Из-под мышки торчала серая папка, вроде, скоросшивателя. Он не спеша снял очки, неуклюже переложил их из правой руки в прижимающую скоросшиватель левую, достал из нагрудного кармана платок, промокнул абсолютно сухой лоб, а затем повторил все движения рук в обратном порядке. Теперь настала очередь скоросшивателя. Половинки распахнулись и взглядам - посреди повсеместных хаки и серости - предстал один-единственный белоснежный листок бумаги, попытавшийся упорхнуть с вечерним бризом, но пойманный со всё той же неуклюжестью. На листке, видимо, чего-то наваяли, и поэтому, приблизив его к очкам, мужиченка начал негромко, нудно и неспешно читать. Меня удивило то, что до сей поры переступавшая с ноги на ногу, грозно зыркающая по сторонам, изредка позевывающая группа командиров во главе с Глыбой-Зубилом, буквально, замерла, прислушиваясь к чтению, согласно мотая головами. Даже те трое - с веревкой - окаменели, киваючи. Но продолжалось это совсем недолго. Казалось, послышался вздох облегчения, когда лысый мужичек закончил читать и убрал листок в папочку. Со стороны строя послышались робкие хлопки в ладоши. Их подхватывало всё большее количество людей, и сонное небо подивилось, а, точнее, запунцовело от стыдливого непонимания радости мельтешащих в самом низу, микроскопических, но таких громких людишек. Мы же с Петькой аплодировали от всей души и без стыдливости, хотя тоже нихрена не понимали причины. Кто б знал, что до её следствия вдруг оказалось рукой подать. Вешали их по одному, будто смаковали. Подтаскивали под турник, петлю на шею и дружно тянули вверх. Через пару минут - следующий. Никакой барабанной дроби. Лишь мертвенная тишина и внезапно обрывающийся крик еще живого человека... Вроде, тогда и появилась первая седая прядь. Хотя, с чего?


--------------------


Глухой ночью, на шипхоловской лавке под казенным пледом я попытался разобраться откуда взялась тогда седина. Почему? В чем причина? С тех пор, казалось, прошла не одна вечность и уже позволительно было оглянуться назад... Но так ничего и не понял. И уже никогда не пойму - зачем. Снова это, не имеющее никакого отношения к седине, ЗАЧЕМ? С Константином я так и не познакомился. Петруччо погиб через полтора года в Африке. Говорили, что мучился долго и всё в сознании. За Колесовым прилетел осколок бомбы, оставивший без ног. Меня Она пока награждала по мелочи. Но за всё и всегда приходится платить. Это Азбука... Ангольский Петрович - расплата? Вряд ли. Да и цена не та. Глубоко вдохнув, медленно сдувался, заодно изничтожая наносы чувств и переживаний. Видать, устал. Оттого - получалось без напряга. Пустота и темень потихоньку тропили путь по лабиринтам сознания, забирались всё глубже и глубже. Вскоре исчезло ощущение времени, и тело беззаботно перешло на автопилот, управление которым ни в коей мере не затрагивали как крохи давеча и изощренно надругавшихся мыслей, так и зарычавший по соседству Григорий Фёдорович. Сны - потусторонние утехи высокоорганизованных извилин - тоже, наверное, умучились в череде событий прошедшего дня. Или развлекались где-то на соседних лавках, поленившись зайти на непродолжительный, шибко тусклый огонек посреди мрака, воцарившего в голове. Прозябающему клиенту Морфея оставалось попользоваться 'главной проблемой Проекта' всего три с половиной часа.