# Правосудие Сталина

Ферр Владимир Гровер

Гровер Ферр Владимир Бобров

1937. Правосудие Сталина. Обжалованию не подлежит!

Серия «Сталинист»


Аннотация

Новая книга ведущего американского историка-сталиниста, автора бестселлера «Антисталинская подлость»! Сенсационное расследование главной тайны советского прошлого! Опровержение самых лживых «либеральных» мифов о 1937 годе и «невинных жертвах репрессий»!

Были ли показательные процессы 1936–1938 гг. сфабрикованы, а признания подсудимых — выбиты под пытками? Зачем понадобилось «выносить сор из избы» и подрывать доверие к власти, объявив врагами вчерашних «любимцев партии»? Что стало подлинной причиной «большого террора»? И почему в отличие от открытого и гласного сталинского правосудия Хрущев разоблачал «преступления» Вождя тайно, на закрытом заседании XX съезда, не посмев вынести вопрос на суд народа?

Основываясь не на пропагандистских мифах и хрущевской лжи, а на подлинных архивных документах, эта книга убедительно доказывает, что многочисленные разветвленные заговоры оппозиции 1930-х годов не выдуманы «сталинскими палачами», а существовали в действительности, поразив высшие эшелоны власти и поставив СССР на грань национальной катастрофы, — а значит, смертный приговор врагам народа был справедлив и обжалованию не подлежит!


Гровер Ферр, Владимир Бобров

1937. Правосудие Сталина

Обжалованию не подлежит!


Предисловие


Книга‑исследование, которую пытливый читатель держит сейчас перед глазами, посвящена драматическим событиям, во многом изменившим ход советской да, пожалуй, и мировой истории – политическим заговорам в среде партийно‑правительственной элиты СССР 1930‑х годов. Паутина взаимосвязанных и переплетающихся друг с другом конспираций опутала высшие эшелоны государственной власти, получила всесоюзный размах. Заговорщические группы не гнушались ни убийств, ни актов саботажа, ни изменнических контактов с эмиссарами враждебных держав.

В ответ на раскрытие серии антиправительственных заговоров власти санкционировали арест и уголовное преследование многих высокопоставленных чиновников. О некоторых из них стало известно из материалов открытых судебных слушаний на московских процессах, проходивших в августе 1936‑го, январе 1937‑го и марте 1938 годов. Кризис власти поставил страну на грань национальной катастрофы, поверг партийно‑правительственное руководство СССР в состояние «большой паники» – время лихорадочного поиска выхода из тупикового положения, искаженно представленного в исторической литературе как годы «большого террора»…

Так или почти так должны выглядеть события советской истории 1930‑х годов, если при этом придерживаться не зазубренных схем «канонических» концепций, а строго следовать документальным источникам. Вряд ли будет преувеличением сказать, что правда о том времени еще не сказана и мы пока лишь в самом начале ее постижения: слишком уж долго политически ангажированные круги в России и за ее рубежами занимались укрывательством объективной информации.

Искаженное видение советской истории поставило авторов перед необходимостью посвятить многие страницы книги историографии. Ибо, как выясняется, почти все, что в научно‑исторической литературе написано о заговорщической деятельности оппозиции, на поверку оказывается неправдой. И хуже того – плодом сознательного искажения или замалчивания многих, как теперь становится ясно, неоспоримых фактов советской истории сталинского времени.

Что, конечно, не должно никого удивлять. С самого начала антисталинская историография служила не поискам истины, а целям пропаганды. В СССР эта тенденция берет начало с клевет и наговоров на Сталина и Берию в печально знаменитом «закрытом» докладе Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС (1956). Вслед за чем все советские историки ринулись конкретизировать и развивать хрущевскую «партийную линию». В отсутствие же самих первичных источников по истории сталинского СССР (и категорическом нежелании властей их рассекретить) заполучить желаемые «выводы» можно было лишь путем обмана и фальсификаций.

Хрущевская ложь дала обильные всходы на Западе. Роберт Конквест, изобретатель термина «большой террор» как профессиональный пропагандист работал на британские спецслужбы. Его пухлое сочинение в значительной степени опирается на неправды Хрущева и его присных с добавлением источников, которые независимо от своей надежности подбирались по степени их враждебности к Сталину. За Конквестом потянулись многие другие. Вопрос о мошеннической природе историографии хрущевского времени затрагивается нами в главе, посвященной широко известной биографии Н.И. Бухарина, написанной Стивеном Коэном, точнее – ее 10‑й (заключительной) главе, где ярко и полно, но в то же время весьма лаконично представлена господствующая ныне концепция политической истории СССР. Опираясь везде, где возможно, на первичные источники, мы стремились показать: доказуема лживость едва ли не каждого из утверждений Коэна ключевой из глав его когда‑то очень нашумевшей книги. Более того, легко увидеть, что Коэн располагал кое‑какими свидетельствами вины его главного героя – Бухарина, но предпочел скрыть их в угоду своим предвзятым и доныне господствующим представлениям о советском прошлом.

Хрущев и его сообщники добились того, что права познакомиться с архивными документами были лишены даже члены Президиума ЦК КПСС. Но и доныне поистине огромный массив первичных источников, раскрывающих подоплеку и детали заговорщической деятельности антисталинской оппозиции, хранится за семью печатями в архивах Российской Федерации. Гриф секретности снят пока с малой части материалов, а доступ к ним дозволен лишь узкому кругу привилегированных лиц, и, как правило, именно тем из них, кто причастен к тиражированию и актуализации концептуально лживых представлений о советском прошлом.

Однако сколь ни суровы заслоны, прорехи случаются и там. За два десятилетия после распада СССР – и, заметим, почти всегда при весьма странных обстоятельствах – были преданы огласке многие первичные источники. Поэтому скрупулезнейшие усилия по их выявлению и изучению могут увенчаться успехом, и тогда историкам удается разглядеть проступающие контуры реальных событий. В исключительных случаях получается узнать гораздо больше. Но независимо от степени везения и, соответственно, глубины проникновения в прошлое анализ самих исторических свидетельств неизменно показывает несостоятельность антисталинской интерпретации истории Союза ССР.

Среди всех вопросов советской истории вопрос о заговорах оппозиции 1930‑х годов подвергся наиболее изощренной и масштабной фальсификации. Представители господствующего направления в исторической науке (по неслучайному совпадению все они, заметим, оказываются антикоммунистами) отвергают саму возможность существования таких заговоров, что называется «с порога». Но такая отрицательная метода с научно‑исторической точки зрения никуда не годится. Ибо доступные сегодня источники убедительно доказывают как само существование паутины оппозиционных конспираций, так и справедливость их разоблачений на московских открытых процессах.

Часть глав нашей книги посвящена Н.И. Бухарину. Но не из‑за особого пристрастия к этой, несомненно, неординарной личности, а в первую очередь потому, что за истекшие десятилетия в распоряжении исследователей оказалось значительное число архивных источников, связанных с его именем, жизнью и деятельностью. Последнее обстоятельство объясняется вниманием к Бухарину советских лидеров, таких как Н.С. Хрущев и М.С. Горбачев, годы правления которого положили начало т. н. «бухаринскому буму» в историографии.

По‑видимому, не последнюю роль в такой популяризации сыграла характеристика, которую В.И. Ленин однажды дал Бухарину, назвав его «любимцем всей партии». Как стало ясно из последующего, Хрущев и Горбачев лишь прикрывались именем Ленина, чтобы придать видимость ленинизма проводимой ими политике. В случае Бухарина их оправдательная логика сводилась к следующему: не мог же Ленин так ошибаться, а человек, которого «наш Ильич» назвал партийным «любимцем», соответственно, совершить настолько тяжкие государственные преступления!..

Бухарин – не просто самый известный из всех, кто был осужден на московских открытых процессах 1930‑х годов. Со временем он стал некой знаковой фигурой, символизирующей (и, как доказывается на страницах этой книги, ошибочные) представления о неправедном характере судебных разбирательств и выдвинутых на них обвинениях. Изучение документов, связанных с делом Бухарина, позволяет не только установить его несомненную вину, но и нащупать нить, с помощью которой начинает распутываться клубок антиправительственных заговоров, в том числе тех, о которых стало известно благодаря московским процессам.

Одна из глав нашей книги посвящена документальным свидетельствам по делу Бухарина. И как становится ясным после их подробного изучения, все выявленные на сегодняшний день источники подтверждают тезис о бухаринской виновности по меньшей мере в тех преступных деяниях, в которых он сам покаялся на предварительном следствии и затем подтвердил в ходе открытых слушаний на процессе. А в них Бухарин ни много ни мало выступил с разоблачением подпольной сети или тайного оппозиционного «блока» высокопоставленных заговорщиков против Советского правительства, раскрыл их связи с высланным из СССР Л.Д. Троцким и занимающими высокое положение военачальниками, включая маршала М.Н. Тухачевского, указал на наличие контактов Троцкого и группы военных с нацистской Германией. Поэтому вслед за признанием достоверными бухаринских показаний мы вынуждены признать вину не только Бухарина, но и других изобличенных им соучастников заговора независимо от того, подвергались ли они избиениям, запугиваниям или каким‑то иным «методам» следствия.

В специальной главе книги показана причастность Бухарина и других «правых» заговорщиков к руководимой Н.И. Ежовым кампании по уничтожению тысяч ни в чем не повинных советских граждан в ходе массовых репрессий. Бухарин мог спасти многие жизни и положить конец «ежовщине». Но вместо этого «любимец», наоборот, выступил в поддержку кровавых акций.

В другой из глав, используя недавно обнаруженный, но все еще секретный в нынешней России документ, доказывается, что ради вынесения «реабилитационного» решения по делу Бухарина Верховный суд СССР прибег к грубой фальсификации. Располагая фактами, удостоверяющими виновность Бухарина, Верховный суд и Прокуратура СССР совершили подлог, представив все так, будто эти материалы, напротив, свидетельствуют об отсутствии бухаринской вины. Остается лишь отметить: то была самая первая «реабилитация» времен перестройки и гласности, и именно она открыла дорогу другим «реабилитационным» решениям такого же сорта.


Неотъемлемая часть «бухаринского мифа» – предсмертное послание «любимца» («Коба, зачем тебе понадобилась моя смерть?»), якобы отправленное Сталину в марте 1938 года. И само бухаринское письмо (хотя никто не видел его подлинника), и вся связанная с ним «история» не вызывали сомнений и всеми считались безусловно подлинными. В отдельной главе представлены доказательства, что в действительности мы имеем дело с грубой исторической фальшивкой.

В книге, посвященной заговорам оппозиции, московским процессам и разоблачению лжи, нагроможденной вокруг событий тех лет, нам поневоле приходится касаться личности И.В. Сталина. Но только потому, что в историографии, в СМИ и в массовом сознании все вопросы, связанные с заговорами 1930‑х годов, сводятся, как правило, лишь к одному Сталину. В предлагаемой вниманию книге предпринята попытка отыскать правду о событиях, имевших огромное значение для российской и советской истории и, возможно, судеб остального мира. Увязывать ее с чьей‑то апологией или сталинизмом просто неуместно.

От вас, дорогие читатели, – от тех, кто вместе с нами заинтересован в поисках истины ценой отказа от своих предвзятых представлений, – мы ожидаем критических отзывов и просим вас о них. Мы, авторы, несем полную ответственность за все, что написано в этой книге. В то же время мы будем признательны всем, кто сообщит о замеченных логических и фактологических ошибках и неточностях.

Гровер Ферр

e‑mail: furrg_nj@fastmail.fm

Владимир Бобров

e‑mail: bvl64@yandex.ru


Часть 1

Вердикт: виновен!


## Глава 1


Вердикт: виновен!


3–13 марта 1938 года в Москве проходил последний из трех показательных процессов, где рассматривалось дело антисоветского правотроцкистского блока. Шестнадцати подсудимым инкриминировались обвинения в измене Родине, подготовке государственного переворота, убийстве деятелей советского государства, совершении вредительских и диверсионных актов, сношениях с враждебными державами ради получения от них помощи для осуществления своих замыслов в обмен на предоставление им экономических или территориальных уступок.

Многие из подсудимых были довольно известными людьми, занимавшими важные посты в советской партийной и государственной иерархии. К примеру, Г. Г. Ягода в 1934–1936 годах возглавлял Наркомат внутренних дел; с 1924‑го по 1930‑й А.И. Рыков стоял во главе Советского правительства и входил в состав Политбюро; А.П. Розенгольц руководил Наркоматом внешней торговли; Н.Н. Крестинский был первым заместителем наркома иностранных дел СССР.

Но, пожалуй, самой большой известностью обладал Николай Бухарин. Благодаря репутации одного из близких соратников В.И. Ленина его избирали в Центральный Комитет, Политбюро и руководящий состав Коммунистического Интернационала. Он редактировал центральные газеты – «Правду» и «Известия». Долгое время считавшийся верным сторонником Сталина, Бухарин выступил резко против сталинской политики коллективизации и затем был освобожден с высоких партийных должностей за раскольническую деятельность в ВКП(б). К 1934 году он отрекся от оппозиции, заявил о своем полном согласии с линией партии и выступил в ее защиту на XVII партсъезде (январь 1934‑го).

На третьем московском процессе государственный обвинитель А.Я. Вышинский возложил на Бухарина ответственность за принадлежность к руководящему центру подпольного фракционного «блока «правых» и троцкистов». Последние сговорились свергнуть партийное и советское руководство и выработали совместную политическую программу, ведущую к реставрации капитализма в СССР. Для достижения намеченных целей заговорщики не гнушались таких средств, как убийств партийно‑государственных вождей, и в том числе Сталина (террор), ослабления военной и экономической мощи СССР (вредительство и диверсии), контактов с Германией и Японией с целью добиться от них признания нового правительства, которое заговорщики собирались установить, ценой уступок военного, территориального или как минимум экономического характера (измена Родине).

Все подсудимые признали свою вину, хотя кое‑кто из них отрицал некоторые из обвинений. Что касается Бухарина, то, взяв ответственность за совершение одних тяжких деяний, он энергично отстаивал свою невиновность в совершении других, вменявшихся ему государственным обвинителем. Суд вынес приговор 13 марта. После отказа удовлетворить поданные ходатайства о помиловании (в том числе написанные Бухариным) все приговоренные к смертной казни были расстреляны.


Расхождения во взглядах


Мнения о судебном процессе, который часто называют «бухаринским», разделились еще в 1930‑е годы. Многие, в том числе официальные наблюдатели из разных стран, поверили обвинениям и признаниям. Другие сочли обвинения сфальсифицированными, а показания лживыми. Тогда же стали утверждать, что последние получены по принуждению (под пытками, с помощью угроз расправиться с членами семьи или посулами улучшить условия тюремного содержания). В романе «Слепящая тьма» (1940) британский писатель Артур Кестлер предположил, что подсудимые признавались в несовершенных ими преступлениях в силу извращенных представлений о преданности партии, служению которой большинство из них посвятило всю жизнь.

В «закрытом» докладе на XX съезде КПСС Никита Хрущев возложил вину на умершего к тому времени Сталина за многие тяжкие преступления. Тем временем незаметно для общественности начался процесс, который вскоре получил известность как реабилитация. 3 июня 1957 года реабилитации удостоился первый из подсудимых «бухаринского» процесса Акмаль Икрамов. Единственным аргументом в пользу вынесения такого решения стало то, что обвинявшие Икрамова лица (а среди них Бухарин) одновременно оговорили и тех, кого к середине 1957 года уже провозгласили реабилитированными.1 И ни слова, ни намека, что сам Икрамов, выступивший с подробными показаниями на суде, или те, кто обвинял его самого, будто бы действовали по принуждению. К декабрю 1957 года таким же образом реабилитацию получили еще несколько лиц, осужденных по делу правотроцкистского блока.

Но не Бухарин. Как очевидно, советские руководители не сошлись во мнении, сколь оправданны были такие реабилитации.2

В воспоминаниях, написанных в конце 1960‑х, Хрущев рассказывает, что с реабилитацией Бухарина в 1956 году решили повременить из‑за противодействия со стороны руководства ряда зарубежных компартий:

«В вопросе об открытых процессах 30‑х годов тоже сказалась двойственность нашего поведения. Мы опять боялись договорить до конца, хотя не вызывало никаких сомнений, что эти люди невиновны, что они были жертвами произвола. На открытых процессах присутствовали руководители братских компартий, которые потом свидетельствовали в своих странах справедливость приговоров. Мы не захотели дискредитировать их заявления и отложили реабилитацию Бухарина, Зиновьева, Рыкова, других товарищей на неопределенный срок. Думаю, что правильнее было договаривать до конца».3

Если же верить мемуарам А. И. Микояна (в 1950‑е годы одного из преданнейших сторонников Хрущева), от идеи реабилитировать Бухарина отказался сам Никита Сергеевич при поддержке еще одного своего верного соратника – Фрола Романовича Козлова; причем, по словам Микояна, сам Анастас Иванович будто бы выступал за реабилитацию.4

Хрущева освободили со всех постов на октябрьском (1964) Пленуме ЦК. При его преемнике Л.И. Брежневе реабилитации фактически прекратились, и на протяжении двух десятилетий все ходатайства по поводу Бухарина оставались без внимания. Но как только настало время горбачевских реформ, к пересмотру дела Бухарина вернулись. Под впечатлением от написанной Стивеном Коэном биографии Бухарина М.С. Горбачев, как утверждают, инициировал процесс, который в конце концов привел к юридической и партийной реабилитации Бухарина и других подсудимых мартовского процесса (кроме Ягоды) в соответствии с постановлением Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года.5


Исторические свидетельства


Подобно многим другим видным большевикам, арестованным и приговоренным к смертной казни в 1937–1940 годах, Бухарин был официально провозглашен невиновным и осужденным по сфабрикованным обвинениям, а его показания, что, правда, лишь подразумевалось, отныне следовало считать ложными. Но по контрасту с открытым судебным процессом, вынесшим приговор, процедура признания бухаринской невиновности носила откровенно келейный характер.

После распада СССР достоянием гласности стали многие документы из бывших советских архивов. Хотя большая часть фондов Коммунистической партии и Советского правительства по‑прежнему недоступна исследователям, многие известные ныне источники дают основания к пересмотру прежних предвзятых представлений о событиях истории сталинского времени.

В годы пребывания Горбачева у власти, и особенно после распада СССР, некоторые историки, по преимуществу враждебно настроенные к социализму советского типа, получили возможность работать в закрытых архивных хранилищах, пытаясь выявить там документы, которые могли бы доказать необоснованность сталинских репрессий. Благодаря этим усилиям мы теперь узнали о многих документах, связанных с жизнью и деятельностью Бухарина. Однако все выявленные на сегодняшний день исторические свидетельства только подтверждают тезис о бухаринской вине. Именно они будут предметом нашего пристального внимания.

Бухарину, можно сказать, повезло больше других: широкая известность плюс высокое положение привлекли большое внимание к его личности и судьбе. Найдено или во всяком случае появилось в распоряжении исследователей значительное количество документов, связанных с его деятельностью. Все указанные причины – популярность, высокое положение и множество известных источников – позволяют и нам сосредоточить внимание на Бухарине.

Исторические свидетельства, доказывающие виновность Бухарина, имеют различную природу. К ним относятся:

А. «Реабилитационные» материалы.

Б. Стенограммы допросов свидетелей и подследственных с обвинениями против Бухарина.

В. Признательные показания Бухарина, его письма и ходатайства.

Г. Свидетельства, оправдывающие Бухарина.

В числе последних три документа, которые в представлении большинства историков доказывают невиновность Бухарина. Речь идет о его письме Сталину от 10 декабря 1937 года, еще об одном письме, адресованном «будущему поколению руководителей партии», а также о реабилитационном постановлении Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года, из которого до настоящего времени публиковалась лишь очень короткая выдержка. Отметим также, что обстоятельно и энергично Бухарин отрицал вину до своих первых признательных показаний на Лубянке, датированных 2 июня 1937 года. Последние затем были опровергнуты им как в одном из последующих признаний, так и в вышеупомянутом письме к Сталину.

Внимательный читатель, должно быть, обратил внимание на отсутствие в нашем перечне показаний подсудимых на процессе по делу правотроцкистского блока в марте 1938 года. И это не случайно: они нами действительно не рассматриваются. Но не потому, что авторы считают их ложными; скорее, наоборот, проделанный далее анализ говорит о том, что в общем и целом они соответствуют истине. Поскольку мы собираемся оценить правдивость заявлений на процессе, нельзя же пользоваться ими для подтверждения самих себя! Следовательно, все внимание должно быть сконцентрировано исключительно на внешних по отношению к процессу свидетельствах.


А. Реабилитационные материалы


Как в случае Бухарина, так и при реабилитации других осужденных, советские власти и не думали представлять какие‑либо факты, могущие подтвердить их собственные заявления, что признания подсудимых лживы или добыты у них с помощью насилия или запугивания.

Стивен Коэн почти всю жизнь изучал Бухарина. В 2003 году историк наконец признался: «В отличие от многих других жертв репрессий, в том числе командиров Красной Армии, к нему (Бухарину. – Г.Ф., В.Б.), похоже, не применяли физических пыток в тюрьме».6

После сказанного трудно понять, почему Коэн продолжает считать Бухарина невиновным, а его признательные показания ложными.

В реабилитационной справке комиссии Н.М. Шверника, созданной Хрущевым в 1962 году и завершившей работу в 1964‑м, утверждается, что обвинения против Бухарина на процессе по делу правотроцкистского блока были сфальсифицированы, а самого блока будто бы никогда не существовало.7 Однако материалы из личного архива Л.Д. Троцкого доказывают обратное: блок троцкистов и «правых» был действительно создан.

Во время московских показательных процессов Троцкий энергично опровергал какие‑либо контакты с осужденными лицами после своей высылки в 1929 году. Но 1986 году Дж. Арч Гетти на основе материалов из архива Троцкого в Хоутонской библиотеке Гарвардского университета показал: на самом деле Троцкий состоял в переписке со своими сторонниками в СССР, что по меньшей мере относится к 1932 году, когда он отправил личные секретные письма лидерам бывшей оппозиции К.Б. Радеку, Г.Я. Сокольникову, Е.А. Преображенскому и другим. Хотя содержание писем не известно, есть основания думать, что как минимум Троцкий пытался в них склонить своих адресатов вернуться к оппозиции. Скорее всего там содержались какие‑то заговорщические инструкции вроде тех, о которых Радек поведал на процессе, проходившем в январе 1937 года. В том же архиве Гетти выявил другую тайную связь Троцкого со сподвижниками внутри СССР – переписку с бывшим троцкистом Е.С. Гольцманом.

Либо сам Троцкий, либо кто‑то из его помощников предпринял специальные усилия для уничтожения следов тайных связей. Вот что о его личных секретных письмах пишет Гетти: «В противоположность буквально всем другим письмам Троцкого (включая даже самые сентиментальные) никаких копий этих писем не сохранилось в бумагах Троцкого. Кажется, в какой‑то период времени они были убраны из архива. Сохранились только почтовые квитанции. На своем процессе в 1937 году Карл Радек свидетельствовал, что он получил письмо от Троцкого, содержавшее «террористические инструкции», но мы не знаем, шла ли речь об этом самом письме или о другом» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).8

В 1932 году тот же Гольцман встретился в Берлине с сыном Троцкого Львом Седовым и передал послание от ветерана троцкистского движения Ивана Смирнова, в котором речь шла о создании в СССР объединенного оппозиционного блока троцкистов, зиновьевцев и остававшихся тогда в стороне «правых». Седов лично передал Троцкому столь важную информацию. Французский историк‑троцкист Пьер Бруэ тоже исследовал материалы архива Троцкого и подтвердил его связи со сторонниками в Советском Союзе.

Сказанное означает: сведения, представленные в реабилитационной справке комиссии Н.М. Шверника, неверны.9 Сегодня ни один серьезный историк не станет отрицать, что некий оппозиционный блок в СССР все‑таки существовал. С намеком на сложность внутренних связей, раскрытые фрагменты переплетающихся между собой заговоров в НКВД называли то клубком, то паутиной. Если хоть одну часть сплетения этих заговоров признать существовавшей, тогда трудно не признать наличия остальных, поскольку подсудимые втягивали друг друга по цепочке, соединявшей прямо или опосредованно одного с другими и каждого со всеми. Выявленные в архиве доказательства существования блока «правых» и троцкистов ставят, таким образом, под сомнение истинность всех «реабилитационных» материалов как хрущевского, так и горбачевского времени.10


Б. Стенограммы допросов свидетелей и подследственных с обвинениями против Бухарина


Стенограммы допросов некоторых из подследственных содержат прямые обвинения Бухарина. Самые подробные, объемистые из ныне известных (и одновременно самые жесткие) находим в показаниях В.Н. Астрова, в прошлом одного из бухаринских учеников, и бывшего наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды, который вместе с Бухариным предстал на скамье подсудимых третьего московского показательного процесса. Мы также располагаем стенограммами очных ставок с участием Бухарина и лиц, вменявших ему совершение различных государственных преступлений.

Валентин Астров

Как очевидец Астров дал убийственные для Бухарина показания о его руководящей роли в правотроцкистском блоке. По словам Астрова, Бухарин считал необходимым убить Сталина и принимал участие в антисталинском заговоре, ставившем своей целью совершение «дворцового переворота». Для его осуществления, как показал Астров, Бухарин и Томский проводили работу среди сотрудников охраны Кремля. Т. н. «рютинская платформа»11 – документ объемом в несколько сот машинописных страниц и с двухстраничной «программой» в конце, полный злых и оскорбительных нападок лично на Сталина, – была в основном подготовлена Бухариным, Рыковым, Томским, Углановым. Бухарин советовал «правым» внедряться в партийно‑государственные институты, не стесняться двурушничать, восхвалять Сталина и генеральную линию ВКП(б), лишь бы оставаться на высоких постах, которые могут очень пригодиться в случае государственного переворота.12

Астров повторил те же самые обвинения на очной ставке с Бухариным два дня спустя. Чуть ниже – там, где речь пойдет о свидетельствах, оправдывающих Бухарина, – нам предстоит вернуться к Астрову и его показаниям, чтобы рассмотреть написанное им много позже «отречение».

Генрих Ягода

Восемь протоколов допросов Генриха Ягоды на предварительном следствии, а также другие важные документы, касающиеся его самого и его коллег, загадочным образом в 1997 году были изданы в Казани тиражом всего 200 экземпляров.13 На допросах Ягода описывает свои связи с группировкой «правых» во главе с Рыковым, Томским, Бухариным.

Среди прочего Ягода рассказывает, как летом 1936 года по поручению Бухарина к нему явился Радек, с которым он личных связей не поддерживал. Радек поведал о контактах с эмиссарами Германии, что подтверждается как показаниями Радека, так и Бухарина (см. ниже). Описывая план переворота, запланированного на 1934 год, Ягода отмечает нерешительность и колебания Бухарина. Многие другие подробности из показаний Ягоды совпадают с тем, что следствию сообщали Бухарин, Радек и другие.

Очные ставки

В ходе судебных слушаний на первом московском процессе в августе 1936 года (а, стало быть, и в ходе предварительного следствия) Зиновьев, Каменев и по меньшей мере еще один подсудимый И. И. Рейнгольд назвали Бухарина среди тех «правых», с кем они поддерживали конспиративные связи как соучастники антисталинского заговора. Бухарин узнал об этих показаниях, находясь в отпуске далеко от Москвы, и потребовал очной ставки с Зиновьевым и Каменевым. Но последние были уже казнены, когда Бухарину удалось наконец вернуться в столицу. Впоследствии Ягода дал показания, что он просил Зиновьева и Каменева не волноваться, но одновременно приказал ускорить их казнь, чтобы те не смогли раскрыть его собственную причастность к заговору.14

21 августа 1936 года Прокурор СССР Вышинский объявил о начале следственных действий в отношении «правых» – Бухарина, Рыкова, Томского. На состоявшемся в тот же день партсобрании Томский покаялся в своих «преступных связях» с осужденными по процессу 16, а следующим утром на даче в Болшеве покончил жизнь самоубийством.

8 сентября в присутствии Кагановича, Ежова и Вышинского состоялась очная ставка между Бухариным и Рыковым, с одной стороны, и Сокольниковым – с другой. Как явствует из опубликованного короткого фрагмента стенограммы, Сокольников узнал о роли Бухарина и Рыкова в троцкистско‑зиновьевском блоке не от них самих, а от расстрелянного к тому времени Каменева. 10 сентября «Правда» сообщила о прекращении следственных действий по делу Бухарина и Рыкова за отсутствием оснований для привлечения их к судебной ответственности. В опубликованном не так давно письме к Сталину Каганович отмечает, что склонен верить аргументам, оправдывающим Бухарина и Рыкова.

Однако допросы Радека и Пятакова, проведенные в преддверии второго московского процесса (январь 1937‑го), заставили вернуться к выдвинутым против Бухарина обвинениям. С декабрьского (1936) по февральско‑мартовский (1937) Пленум ЦК состоялось еще несколько очных ставок с участием Бухарина и его обвинителей. В настоящее время опубликованы стенограммы его очных ставок с участием Астрова, Куликова, Пятакова, Радека и Сосновского. Хотя подробный анализ последних выходит за рамки поставленной задачи, мы не можем пройти мимо некоторых характерных особенностей, присущих этим стенограммам.

Присутствовавшие

Не принуждались ли обвинители Бухарина на очных ставках к ложным показаниям против него и самих себя? Истина состоит в том, что никаких доказательств, свидетельствующих о чем‑то похожем, просто нет. Очные ставки с Куликовым и Сосновским, состоявшиеся 7 декабря 1936 года, проводились в присутствии членов Политбюро – Сталина, Кагановича, Ворошилова, Молотова, Андреева, Орджоникидзе, Жданова и Микояна. Сталин и другие присутствовавшие вели себя очень активно, задавали много вопросов и больше всего Бухарину. Их поведение полностью отвечало желанию выяснить, что именно произошло в действительности. И если бухаринские обвинители подвергались насилию, почему бы им тогда не признаться в том Сталину?

По словам Сталина, указанные обстоятельства тоже произвели на него сильное впечатление: «Очная ставка отличается тем, что обвиняемые, когда приходят на очную ставку, то у них у всех появляется чувство: вот пришли члены Политбюро, и я могу здесь рассказать все в свое оправдание. Вот та психологическая атмосфера, которая создается в головах арестованных при очной ставке».15

«На очной ставке в помещении Оргбюро, где вы (Бухарин и Рыков. – Т.Ф., В.Б.) присутствовали, были мы – члены Политбюро, Астров был там и другие из арестованных: там Пятаков был, Радек, Сосновский, Куликов и т. д. Причем когда к каждому из арестованных я или кто‑нибудь обращался: «По‑честному скажите, добровольно вы даете показания или на вас надавили?», Радек даже расплакался по поводу этого вопроса – «Как надавили? Добровольно, совершенно добровольно».16

Соответствие свидетельств

В Москве, Ленинграде, Саратове, Иванове, Свердловске и некоторых других городах Советского Союза различными следователями были допрошены десятки лиц, которые в разное время и в разных местах дали очень схожие показания. Примерно в том же только позднее сознался и Бухарин. Последний, по словам допрошенных, стоял во главе «блока «правых» и троцкистов» и сотрудничал с зиновьевцами. Бухарин участвовал также в разработке плана государственного переворота, требовал убить Сталина. Заговорщиков объединяла общая политическая программа – «рютинская платформа». Входившие в блок троцкисты поддерживали прямые контакты с Троцким. Радек утверждал, что Бухарину было известно и о переговорах Троцкого с эмиссарами Германии, и о его договоренностях пойти им на уступки в обмен на поддержку заговорщиков после совершения госпереворота. Те же самые факты содержатся как в бухаринских показаниях от 2 июня 1937 года на предварительном следствии, так и на открытом процессе 1938 года.

Астров, его показания и их опровержения

Свидетельские показания Валентина Астрова, в прошлом – одного из бухаринских учеников, заслуживают особого внимания. В дальнейшем Астрову пришлось несколько раз описывать свою роль в деле Бухарина. Часть из написанного Астровым теперь предана огласке. В годы хрущевской «оттепели», а затем при Горбачеве и Ельцине Астров отрекся от антибухаринских обвинений, но сделал это тонко и крайне любопытно. Последнее из его сообщений датировано 1993 годом, когда самому Астрову исполнилось почти 95 лет.

В настоящее время известны: показания Астрова от 11 января 1937 года,17 расшифровка его очной ставки с Бухариным от 13 января 1937 года, тексты двух его писем‑статей, опубликованных в 1989 и 1993 годах, и отдельные фрагменты из более ранних и тоже связанных с делом Бухарина документов. Поскольку в центре нашего внимания вопрос о бухаринской вине или невиновности, далее мы рассмотрим только отречения Астрова от своих обвинений, ссылаясь, где необходимо, на другие источники.

В самом пространном из своих писем (1993) Астров утверждает, что «наряду с объективными свидетельствами вынужден был прибегнуть к фальсификации». Но, как явствует из более ранней статьи Астрова (1989), никакие «силовые» методы против него не использовались. А единственная и подтвержденная им самим «фальсификация» заключалась в следующем: «Полностью требований «рассказать о террористической деятельности «правых» я все‑таки не выполнил, но «признал», что «мы, правые» (не исключая самого себя), и «наши лидеры» якобы признали в принципе допустимыми террористические методы в борьбе против партийного руководства в будущем при обострении политической ситуации в стране. Никаких ужасных злодейств вроде шпионажа, причастности Бухарина к убийству Кирова, к посягательствам на жизнь Ленина в 1918 году, к планам расчленения Советского Союза и тому подобным преступлениям, обвинения в которых фигурировали потом на процессе «правотроцкистского блока», я не измышлял» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).18

Гораздо подробнее о методах ведения следствия Астров рассказал в другой своей статье: «Меня не били, не пытали, даже на «ты» меня никто не называл… но от меня настойчиво изо дня в день, из ночи в ночь требовали «рассказать о террористической деятельности «правых», упорно не желая слушать, что ничего я об этом не знаю!..

Настойчивых требований следователей рассказать им о «террористической деятельности «правых»» я полностью не выполнил, но все же показал, что мы, «правые», не исключая лидеров, потерпев поражение внутри партии, признали якобы в принципе допустимыми террористические методы в борьбе против партийного руководства в будущем…

В 1957 году, будучи вызван в Президиум ЦК в связи с моим ходатайством о восстановлении в партии… я заявил, что никогда не слышал от Н.И. Бухарина никаких «террористических высказываний» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).

Астрову ничего не стоило сказать, что его пытали, запугивали или принуждали дать ложные показания. Но вместо этого он, наоборот, твердо заявил, что вообще не подвергался никакому насилию.

О самой «фальсификации» Астров пишет довольно расплывчато. Он нигде не указывает прямо, хотя, как очевидно, стремится представить дело так, что «правые», и в том числе Бухарин, открыто не признавали убийство как метод борьбы со Сталиным и другими партийными руководителями; именно тут, как следует думать, Астрову пришлось солгать.

Обе прижизненные публикации Астрова появились в периодической печати за несколько лет до того, как исследователям стали известны текст его признательных показаний на допросе 11 января 1937 года (2004)19 и стенограмма его очной ставки с Бухариным (2001),20 которая состоялась двумя днями позднее. В ходе последней Астров заявил, что зимой 1930 года слышал, как Бухарин говорил о необходимости «устранить» Сталина.21 И сразу вслед за тем Астров припомнил, что другой бывший ученик Бухарина В.В. Кузьмин выступил с призывом совершить «дворцовый переворот», арестовать Сталина и преданное ему партийное руководство,22 что, кстати, в иных обстоятельствах предлагали другие «правые» (например, Слепков). Как утверждал Астров, «рютинская платформа» написана не М.Н. Рютиным, а коллективом авторов, входивших в «центр «правых», – Рыковым, Бухариным, Томским и Углановым.23

Астров также сообщил, как в 1930 году в его присутствии Бухарин стал говорить об убийстве Сталина как о «законном желании», но предупредил: на эту тему не следует высказываться там, где присутствует много людей, поскольку о том «может узнать ГПУ».24 По словам Астрова, хотя в своем кругу «правые» довольно часто обсуждали вопрос об убийствах (т. е о терроре), ему довелось лишь один раз – во время охоты под Звенигородом летом 1931 или 1932 года – услышать лично от Бухарина, как тот прямо и недвусмысленно «заявил о необходимости убить Сталина».25 Последнее утверждение и есть та самая фальсификация, о которой Астров писал в 1989 и 1993 годах.

Важно поэтому не только то, от чего Астров отрекся в последующие годы, но и то, от чего он не отказывался никогда и ни при каких обстоятельствах. К числу таких признаний относятся его утверждения, что «рютинская платформа» написана Бухариным и другими лидерами «правых» и что «правые» вошли в сговор с троцкистами. Астров не отказался от обвинений Бухарина в двурушничестве и призывал к нему других «правых» поддерживать на словах линию партии и оставаться в ее рядах, но на деле вести работу по сколачиванию оппозиции. И сам Бухарин признавал, что поступал таким образом.26

Кроме того, Астров не отрицал как то, что «правые», в том числе бывшие слушатели бухаринских лекций в Институте красной профессуры, считали убийства допустимым методом политической борьбы, так и то, что Бухарин использовал всевозможные иносказания, лишь бы не произносить слов «убийство» или «террор». И лишь от одного‑единственного утверждения Астров отрекся многие годы спустя – от обвинений Бухарина в том, что тот говорил о необходимости убить Сталина.27

На очной ставке Астров поправил свои показания, данные на допросе, уточнив, что в разговоре о Сталине Бухарин употребил слово «убрать», а не «убить». Дело, однако, в том, что «убрать» – известное словечко, пущенное когда‑то в оборот Троцким. Поначалу оно террористического акта не подразумевало, но со временем стало синонимом слова «убить», поскольку все оппозиционеры пришли к пониманию того, что бороться, а тем более победить Сталина «нормальными» партийными методами невозможно. Поэтому, строго говоря, Астров на очной ставке не утверждал, что Бухарин открыто выступал за убийство Сталина, но для описания бухаринских взглядов воспользовался не чем иным, как известным эвфемизмом Троцкого.

Однако очная ставка интересна рядом других особенностей. Из них здесь стоит упомянуть о настойчивых заверениях Астрова в правдивости своих слов и о вопросах, интересовавших лично Сталина.

Так, на очной ставке между присутствовавшими произошел такой обмен репликами:

«СТАЛИН. Я сегодня Радека спросил, добровольно ли он давал показания. Как допросить – от этого многое зависит. Хочу Астрова спросить об этом же.

АСТРОВ. Абсолютно добровольно. Я подал заявление с просьбой разрешить мне дать свои показания. Мне это разрешение было дано…

ЕЖОВ. Сапожников добровольно написал заявление, Астров сам написал, Цейтлин, не дождавшись следователя, сам написал. На воле все были».28

В 1943 году Астров вернулся к своим обвинениям и подтвердил их правдивость:

«Позже, в декабре 1943 года, в личном письме Л.П. Берии (оно хранится в деле) В.Н. Астров ставил свое поведение в особую заслугу, подчеркивал, что он способствовал «разоблачению» не только Н.И. Бухарина, но и А.И. Рыкова, других «правых», и на этом основании просил своего могущественного адресата оказать содействие в восстановлении его в партии».29

Подведем итог: ни в 1989‑м, ни даже в 1993 году, когда Советского Союза уже не существовало, Астров не отказался от большей части своих обвинений, выдвинутых против Бухарина и других «правых». Астров настаивал: свои показания он давал не по принуждению, хотя ни в 1989‑м, ни в 1993 годах слова о пытках и запугивании ни у кого не вызвали бы желания усомниться в их правдивости.


В. Признательные показания Бухарина, его письма и ходатайства


Как представляется, показания Бухарина на судебных слушаниях по делу правотроцкистского блока в марте 1938 года тоже нуждаются в рассмотрении. Но одно из наших предварительных условий состоит в том, что показаниям на этом процессе, дескать, нельзя верить, а следовательно, все признания подсудимых на процессе надлежит исключить из научного анализа. Таким образом, заявления Бухарина в суде, подтверждающие наличие заговора, возымеют силу исторически значимых свидетельств, если только наличие самого заговора будет установлено из других источников. Вот почему бухаринские показания на процессе здесь не рассматриваются.

До процесса Бухарин несколько раз давал признательные показания. Но ни советские, ни (с 1992 года) российские власти не стали предавать их гласности или разрешать историкам изучать их и комментировать. К счастью, в нашем распоряжении оказались самые первые признательные показания Бухарина, датированные 2 июня 1937 года.30 И это тем более замечательно, что до недавнего времени последние были недоступны российским исследователям, хотя очень‑очень много лет известно об их существовании.31

Можно только догадываться, почему после трех месяцев, проведенных в камере следственного изолятора, Бухарин вдруг решил так подробно рассказать о содеянном. До первых показаний он непоколебимо стоял на том, что всегда будет отстаивать свою невиновность. По мнению С. Коэна, на Лубянке Бухарин не подвергался ни пыткам, ни плохому обращению, ни угрозам расправиться с членами его семьи. Дж. Гетти и С. Коэн полагают, что Бухарин начал давать показания после того, как ему стало известно об аресте и показаниях, полученных от маршала М.Н. Тухачевского и от других близких к нему военачальников. Впечатление такое, что, осознав тщетность надежд на удачный переворот, Бухарин переменил тактику отрицания всего и вся и стал сотрудничать со следствием в надежде на какую‑то «сделку» с ним.32

Бухарин, вероятно, также принял во внимание, что четырех подсудимых второго московского процесса (январь 1937 года) приговорили не к смертной казни, а к тюремному заключению. Двое самых видных деятелей из четверки – Радек и Сокольников – старались показать на суде, что ничего не скрывают, и с готовностью отвечали на все вопросы. Бухарин, конечно, знал – и гораздо подробнее, чем мы сегодня, – что тот и другой вели себя столь же откровенно и до процесса. Благодаря новой тактике сотрудничества со следствием он, по всей видимости, сделал ставку на смягчение приговора и получение тюремного срока или даже ссылки вместо высшей меры наказания – расстрела.

Известно о существовании как минимум еще трех признательных показаний Бухарина: одно из них датировано 14 июня 1937 года и упомянуто в справке комиссии под председательством Шверника (1964),33 два других – от 1 и 25 декабря 1937 года – названы Вышинским на процессе по делу правотроцкистского блока. Но тексты этих трех признаний для историков до сих пор не рассекречены и недоступны исследователям.

Но уже в первых своих признательных показаниях на предварительном следствии от 2 июня 1937 года Бухарин подтверждает главные из выдвинутых против него обвинений, в том числе о блоке с Зиновьевым и Каменевым и связях с Троцким при посредничестве Пятакова; о принадлежности к оппозиции после 1929 года, несмотря на многие свои горячие уверения в лояльности партии, о сговоре с Ягодой и Енукидзе и т. д.

Еще Бухарин признался, что принимал участие в написании «рютинской платформы», хотя не видел окончательного варианта. Конференция «правых», упомянутая Астровым и другими ее участниками, действительно состоялась летом 1932 года, и именно на ней было решено взять курс на «дворцовый переворот», подготовку террористических актов и создание блока с троцкистами и зиновьевцами. План государственного переворота, за разработку которого взялся Енукидзе, предполагал участие на стороне заговорщиков правительственной охраны и коменданта Кремля Р.А. Петерсона.

Слова «террористический акт», «террор» подразумевают убийства. Таким образом, бухаринские признания от 2 июня 1937 года совпадают с заявлениями Астрова от 11 января 1937 года, где говорилось, что для борьбы со сталинским руководством Бухарин предлагал использовать акты террора.

Пятаков посвятил Бухарина в свои контакты с Троцким через его сына Седова. А те, в свою очередь, находились в тесной связи с группой военных во главе с Тухачевским и с другими заговорщиками. Несмотря на разногласия с Троцким по поводу поистине огромных уступок, которые тот готов был предложить Германии и Японии после их нападения и поражения СССР в войне, Бухарин признал, что против сговора с враждебными державами принципиальных возражений у него не было.


Бухаринские ходатайства


Известны тексты двух прошений Бухарина о помиловании, оба датированы 13 марта 1938 года – последним днем процесса. И если считать, что Бухарин вынужденно дал ложные показания, о чем им открыто сказано в письме к Сталину от 10 декабря 1937 года34 и плюс к тому в более чем проблематичном послании к «будущему поколению руководителей партии», тогда в обоих или хотя бы в одном из ходатайств должны найтись следы или намеки на столь серьезное обстоятельство.

Но вместо отречения от «фальшивых» признаний Бухарин, наоборот, в резких выражениях осуждает себя за совершенные тяжкие преступления. Вот несколько характерных пассажей:


«У меня в душе нет ни единого слова протеста [против смертного приговора]. За мои преступления меня нужно было бы расстрелять десять раз… Преступления, совершенные мною, настолько чудовищны, настолько велики, что я не смогу искупить этой вины, что бы я ни сделал в остаток своей жизни… Моего преступного прошлого, к которому я сам отношусь с негодованием и презрением… Я рад, что власть пролетариата разгромила все то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я в действительности был».35


Остается заметить: содержание прошений о помиловании полностью совпадает с тем, что сказано Бухариным в признательных показаниях от 2 июня 1937 года и в марте 1938‑го на процессе по делу правотроцкистского блока. И в то же время нет никаких свидетельств, что ему пришлось дать ложные признания в надежде сохранить себе жизнь или попытаться оградить от преследования членов своей семьи.


Г. Свидетельства невиновности Бухарина


Не считаясь со свидетельствами, подтверждающими совершение Бухариным тяжких государственных преступлений, почти все историки продолжают считать его невинной «жертвой сталинизма». В подтверждение этой точки зрения обычно ссылаются на какие‑то из следующих документов: письмо Бухарина Сталину от 10 декабря 1937 года и якобы заученный наизусть A.M. Лариной‑Бухариной текст послания «Будущему поколению руководителей партии». Далее нами будет рассмотрен каждый из документов. К числу таких документов относится и решение о «реабилитации» Бухарина, принятое постановлением Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года. Но разбору содержащихся там подлогов посвящена отдельная глава книги, поэтому здесь мы остановим внимание на других свидетельствах.


Письмо Бухарина Сталину от 10 декабря 1937 года


10 декабря 1937 года Бухарин обратился к Сталину со строго конфиденциальным посланием, в котором поставил под сомнение все свои предшествующие признания, решительно настаивая на ложности выдвинутых против него обвинений. Пообещав, что в дальнейшем не собирается – по меньшей мере публично – отказываться от своих слов, Бухарин далее заявил:

«Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвердил на следствии».

Поделившись мыслью, что «есть какая‑то большая и смелая политическая идея генеральной чистки», Бухарин затем призвал Сталина не верить, что может быть виновным «во всех ужасах» (т. е. в преступлениях, в которых еще недавно сам признавался), и вслед за тем обратился с мольбой либо дать ему яду, чтобы умереть до суда, либо отправить его для культурной работы в Сибирь или в Америку, чтобы вести «смертельную борьбу против Троцкого», если, конечно, смертный приговор не будет вынесен. В конце письма Бухарин просит прощения у Сталина и пишет, что его он наконец научился по‑умному «ценить и любить».

В том же письме Бухарин заявляет, что «на [февральско‑мартовском (1937)] Пленуме… говорил сущую правду».36 Но, как справедливо подметил Гегги, это утверждение противоречит остальному содержанию письма:


«В своем заявлении… Бухарин признал чуть больше, чем на февральском (1937) Пленуме Центрального Комитета. Там он отрицал, что располагает сведениями о заговорщической или какой‑то иной деятельности своих бывших приверженцев после 1930 года. Но в письме он сознался, что не позднее 1932 года те затеяли что‑то недоброе и что из жалости к ним или в надежде на их перевоспитание он не стал сообщать о них Сталину: «Когда‑то я от кого‑то слыхал о выкрике… Мне бегло на улице… сказал Айхенвальд (ребята собирались, делали доклад) – или что‑то в таком роде, и я это скрыл, пожалев «ребят»… В 1932 году я двурушничал и по отношению к «ученикам», искренне думая, что я их приведу целиком к партии…»


Трудно понять, как такое признание могло привести к чему‑то иному, кроме как подорвать, возможно, еще сохранявшееся доверие к Бухарину. Вместе с показаниями на двух последних пленумах, где он присутствовал, его признание представляло собой очередную частичную уступку, каждая из которых становилась пагубнее предыдущей. Таким образом, у Сталина мог возникнуть законный вопрос, когда же Бухарин говорил (или скажет) всю правду о своих собственных связях и о том, что ему известно о деятельности других лиц».37

До сих пор никто, кажется, не заметил еще одну характерную особенность письма: если все сказанное там считать правдой, тогда его следует признать исчерпывающим доказательством, что признания Бухарина не могли появиться вследствие физического насилия или угроз, адресованных семье или ему самому, или в результате ужасающих условий тюремного содержания.

Хотя письмо Бухарина противоречит некоторым его прежним уверениям в невиновности, у сторонников бухаринской невиновности оно тем не менее считается безусловно «правдивым» документом. Между тем в 1971 году один из близких бухаринских соратников – швейцарский коммунист и член Исполкома Коминтерна Жюль Эмбер‑Дро опубликовал мемуары, где среди прочего поведал:

«Еще Бухарин сказал мне, что они решили использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина».

Среди всех обвинений Бухарина самое, пожалуй, серьезное связано с его участием в заговоре с целью убийства Сталина. По словам Эмбер‑Дро, уже в 1929 году Бухарин говорил, что для отстранения от власти Сталина он и его сообщники приняли решение прибегнуть к террору (т. е. к убийству). Хотя о последнем довольно много сказано в показаниях от 2 июня 1937 года и на процессе 1938 года, тем не менее в письме Сталину от 10 декабря 1937 года и на всех известных нам очных ставках обвинения в терроре Бухарин категорически отвергал.

Но утверждение Эмбер‑Дро доказывает, что Бухарин лгал Сталину в личном послании от 10 декабря 1937 года.38 Что касается самого Эмбер‑Дро, то он считался другом Бухарина и ненавидел Сталина. Кроме того, мемуарист проживал за пределами СССР, а потому не может быть и речи о его принуждении к «нужным» заявлениям.

И уж если в 1929‑м Бухарин признавал террор допустимым методом политической борьбы, нельзя исключать, что он придерживался того же мнения годы спустя. Остается только сказать: когда в 1971 году вышли в свет мемуары Эмбер‑Дро, историки, пишущие о Бухарине, рассказ швейцарца о планах убить Сталина сопроводили гробовым молчанием…


Письмо Бухарина «будущему поколению руководителей партии»


«Будущему поколению руководителей партии» – так называется документ, публикация которого состоялась со слов вдовы Бухарина Анны Лариной на страницах еженедельника «Московские новости». Дата выхода в свет – 3 декабря 1987 года – указывает, что письмо было напечатано в рамках кампании в пользу формальной реабилитации Бухарина, действительно состоявшейся всего несколько недель спустя. По словам Лариной, Бухарин подготовил свое письмо‑обращение во время февральско‑мартовского (1937) Пленума Центрального Комитета и просил выучить свое послание наизусть.39

Ларина утверждает, что по памяти воспроизвела письмо на бумаге, лишь когда узнала о выступлении Хрущева с «закрытым» докладом на XX съезде КПСС (1956), т. е. через 19 лет после предполагаемой даты написания; оно с тех пор хранилось у нее в записанном виде. Если Ларина и сказала чистую правду, особенности человеческой памяти таковы, что по прошествии без малого двух десятилетий любой текст мог претерпеть существенные метаморфозы. Но проблемы с письмом вмиг исчезают, если допустить, что в действительности оно было не записано, а составлено после XX съезда, возможно, даже годы спустя. В самом документе, адресованном «поколению руководителей» далекого будущего, Бухарин якобы просит о своем «оправдании и восстановлении в партии», что произошло в считаные недели и дни после публикации письма, но к тому времени обросло множеством слухов, начавших распространяться еще в годы хрущевских реабилитаций и особенно после XXII партсъезда (1961). Что, как представляется, и есть наиболее вероятное время написания этого «послания».

В глаза бросается и несоответствие взглядов автора письма и реального Бухарина времен февральско‑мартовского Пленума 1937 года. Так, обращаясь к будущим руководителям партии, автор пишет немало горьких слов о Сталине. Между тем в подлинных документах, составленных Бухариным незадолго до и после ареста, – в большом письме в Центральный Комитет, в репликах и в выступлениях на Пленуме и, наконец, в письмах от 15 апреля, 29 сентября и, разумеется, в письме‑опровержении от 10 декабря 1937 года, которое разбиралось чуть выше, – о Сталине говорится только уважительно, а кое‑где встречаются даже признания в любви…40

Резко отрицательное отношение в ларинском письме высказано и к НКВД – эдакой «адской машине, которая, пользуясь, вероятно, методами Средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно». Так мог бы написать человек, проведший не один месяц в следственном изоляторе на Лубянке, но не Бухарин накануне своего ареста. В конце концов Бухарин просидел почти год, находясь под следствием, но созданные ему условия пребывания в тюремной камере мало напоминали средневековое узилище.

Его истинное отношение к НКВД ярко характеризуют слова, сказанные в связи с казнью Зиновьева и Каменева. В письме к Сталину от 27 августа 1936 года Бухарин пишет: «Что мерзавцев расстреляли – отлично: воздух сразу очистился». А всего через несколько дней, обращаясь на сей раз к Ворошилову, Бухарин называет Каменева «циником‑убийцей», «омерзительнейшим из людей, падалью человеческой», и вновь добавляет: «Что расстреляли собак – страшно рад».41

Ужасные слова! Нет ни одного свидетельства, в котором есть хоть что‑то подобное со стороны Сталина! И ясно почему: такие ругательства характерны для человека, который вообще много болтает, кто «слишком щедр на уверения» (Гамлет. Акт 3, сцена 2). Конечно же, столь «изысканные» выражения потребовались Бухарину, чтобы убедить Сталина, Ворошилова и других в том, сколь лживы обвинения, выдвинутые против него Зиновьевым и Каменевым на первом открытом процессе. Вот так поступал настоящий Бухарин, а не автор воображаемого письма‑обращения, которое представлено Лариной как послание ее мужа к «будущим поколениям руководителей партии».

Ларинский документ с подчеркнутой настойчивостью говорит о трогательной любви его предполагаемого автора к В.И. Ленину. Очевидно, что такой сюжетный поворот связан с обвинениями, выдвинутыми против Бухарина незадолго до мартовского процесса 1938 года, согласно которым в 1918 году он совместно с «левыми» эсерами выступал за арест и физическое уничтожение Ленина. Трудно понять, зачем настоящему Бухарину понадобилось писать о своей сердечной привязанности к вождю мирового пролетариата в феврале 1937 года? Здесь же он клятвенно заверяет, будто «ничего не затевал против Ст[алина]», что, как известно, по крайней мере от Эмбер‑Дро, не соответствует истине.

Если считать ларинское письмо правдивым и подлинным, тогда придется признать: в последние годы жизни Бухарин лгал во всех своих выступлениях и письмах; но если последнее неверно, тогда послание «будущему поколению руководителей партии» представляет собой какое‑то скопище бухаринских неправд, либо – фальшивка, сработанная или доработанная самой Лариной и, не исключено, не только ею одной.


Недоступные свидетельства


По заявлению членов реабилитационной Комиссии Политбюро ЦК КПСС 1988 года, архивное дело Бухарина и всей его группы состоит из 276 томов.42 Но лишь ничтожно малая часть следственных материалов предана гласности или доступна исследователям.

Известно о существовании еще трех признательных показаний Бухарина дополнительно к уже имеющимся у историков. Нет сомнений, что стенограммы допросов и признаний других арестованных НКВД лиц содержат материалы, изобличающие Бухарина. Именно о них, по‑видимому, идет речь в реабилитационной справке 1989 года:

«После указанных очных ставок последовали новые многочисленные аресты бывших «правых» и других оппозиционеров, от которых были получены «нужные» показания на Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова. Протоколы допросов этих лиц направлялись Н.И. Бухарину на квартиру. Лишь за один день – 16 февраля 1937 года Н.И. Бухариным было получено 20 таких показаний».43

В нашем распоряжении есть стенограмма допроса Рыкова от 4 января 1938 года и его же собственноручные показания, датированные пятью днями позже, где Бухарин упоминается как один из ключевых участников заговора.44 Известно как минимум о трех очных ставках Рыкова с его обвинителями. Но все, чем мы располагаем, ограничено несколькими взятыми из них отрывочными фразами.45 Не исключено, что многие улики против Рыкова будут и подтверждением бухаринской вины, ибо как признанные лидеры «правых» они всегда действовали рука об руку.46

Из всех известных сегодня источников следует, что заговоры 1930‑х годов так или иначе переплетались друг с другом. Как в случае с архивным делом Бухарина, следственные материалы и здесь насчитывают сотни томов: 58 – по делу Пятакова, около 300 – по делу Тухачевского и т. д. Историкам же доступна мизерная часть этих документов.

За истекшие с начала хрущевских «реабилитаций» десятилетия разнообразнейшие комиссии прошерстили все следственные материалы в надежде найти в них следы фабрикации обвинений и свидетельства принуждения подследственных к лживым признаниям. Утверждения о наличии таких фальсификаций есть и в реабилитационных документах по делу Бухарина, однако никакими доказательствами они никогда не подтверждаются. Такие факты, конечно, не замалчивались бы, если, разумеется, их действительно удалось бы выявить в архивных хранилищах. Хорошо теперь известны стенограммы заседаний реабилитационной комиссии Политбюро ЦК КПСС, рассматривавшей дело Бухарина. Но сведений, доказывающих его невиновность, члены комиссии представить не смогли.


СООТВЕТСТВИЕ ДРУГИМ СВИДЕТЕЛЬСТВАМ И ИССЛЕДОВАНИЯМ


После распада СССР преданы гласности многие другие документы, которые имеют отношение к делу Бухарина. В работах ряда историков показано: существовавшее с хрущевских времен единодушное признание всех подсудимых московских процессов невинными жертвами сталинского правосудия необоснованно и подлежит пересмотру.


Енукидзе и «кремлевское дело»


Авель Енукидзе стал центральной фигурой того, что впоследствии стало известно как «кремлевское дело». В 1935 году нарком НКВД Ягода проинформировал руководство страны о раскрытии заговора с участием работников партийно‑хозяйственных учреждений на территории Московского Кремля. Все лица, осужденные по этому делу, реабилитированы комиссией при ЦК КПСС в 1989 году. Авель Енукидзе, чье дело, как сообщалось в стенограмме «бухаринского» процесса, выделено в отдельное производство, реабилитирован в 1960 году. Сам Енукидзе на допросе 27 апреля 1937 года связал «кремлевское дело» с заговором «правых», в котором участвовал Бухарин, хотя по имени назвал тогда только Томского.47 Признания Енукидзе во всех принципиально важных аспектах совпадают с показаниями Ягоды, которые тот дал 19 апреля 1937 года и где сообщается, что кроме Бухарина в том же заговоре участвовали вооруженные формирования правительственной охраны Кремля. И Енукидзе, и Ягода отметили исключительно важную роль коменданта Кремля Петерсона, который в свое время был начальником поезда Троцкого.

Значительная часть источников по «кремлевскому делу» рассекречена и даже опубликована.48 Именно они легли в основу документального исследования, проделанного Юрием Жуковым.49 Взяв за основу материалы предварительного следствия в НКВД, историк подробно рассматривает различные объяснения случившегося, в том числе те, что изложены в реабилитационных справках. С пристальным вниманием к деталям Жуков анализирует несколько сценариев, каждый из которых предполагает ту или иную фальсификацию дела, но в конце концов вынужден отклонить их один за другим, поскольку с их помощью не удается найти сколько‑нибудь удовлетворительное объяснение всем фактам. Далее историк отмечает:

«Теперь рассмотрим альтернативную гипотезу. Самую парадоксальную. Предположим, что заговор действительно существовал. Есть ли факты, подтверждающие это? Да, хотя и появились они лишь два года спустя, да еще и носят весьма специфический, малоубедительный характер – только показания подследственных на допросах. В день ареста Енукидзе – 11 февраля в Харькове, и Петерсона – 27 апреля в Киеве дали разным следователям идентичные до деталей признательные показания. Рассказали о том, что готовили переворот и арест либо убийство в Кремле Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе. А 19 мая 1937 года и Ягода, но через полтора месяца после ареста, также назвал Енукидзе в числе «заговорщиков» организации «правых»…

Итак, на сегодняшний день – до существенного расширения источниковой базы, до рассекречивания материалов, хранящихся в Центральном архиве ФСБ, – приходится признать несомненным следующее. Из всех возможных гипотез, призванных объяснить и «кремлевское дело», и дело Енукидзе, позволяет включить в себя все до единого известные факты лишь та, что исходит из признания реальности существования заговора против Сталина и его группы».50

Опираясь на документы из нерассекреченных архивных фондов, Жуков в недавнем интервью газете Министерства обороны России «Красная звезда» подтвердил, что не сомневается в виновности Енукидзе. Историк также подчеркнул, что, по его убеждению, Тухачевский и другие высокопоставленные военачальники действительно участвовали в заговоре. Они планировали свергнуть правительство, арестовать Сталина и других членов Политбюро, а самого маршала сделать главой правительства.51


Сталин, Дмитриев и дело Каменевой‑Глебовой


Бухарин обвиняется во множестве других документов, опубликованных в сборнике «Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938». В том числе – в довольно объемистых показаниях бывшего начальника УНКВД Свердловской области Д.М. Дмитриева от 23 октября 1938 года. Поскольку к тому времени ни Бухарина, ни Ягоды уже не было в живых, трудно представить, что Дмитриевские откровения фальсифицировались ради получения против них новых ложных обвинений.

Утверждения Дмитриева совпадают с тем, что сообщал следствию Ягода: лишь благодаря его руководству органами госбезопасности «правым» так долго удавалось избегать разоблачения.52 Но что еще более важно, именно в показаниях Дмитриева мы встречаем такую подробность, которая никак не могла быть результатом следовательских фальсификаций, а вдобавок подтверждается с помощью независимой проверки, поэтому остальные сведения из его признаний тоже следует признать правдивыми.53

23 августа 1936 года Сталин отправил конфиденциальное послание Кагановичу, о котором историки узнали только в 2001 году. В письме речь шла о показаниях подсудимого Рейнгольда на первом показательном процессе в августе 1936 года. Заметим: в отличие от процессов 1937 и 1938 годов, из стенограммы судебных заседаний по делу Зиновьева–Каменева в печати появились лишь краткие изложения показаний подсудимых и небольшие цитаты из них. В письме к Кагановичу Сталин ссылается на фрагмент, который в официально опубликованном отчете отсутствует:

«Из показания Рейнгольда видно, что Каменев через свою жену Глебову зондировал французского посла Альфана насчет возможного отношения францпра (французского правительства. – Г.Ф., В.Б.) к будущему «правительству» троцкистско‑зиновьевского блока. Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов. Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско‑троцкистском «правительстве». Это попытка Каменева и его друзей заключить прямой блок с буржуазными правительствами против совпра. Здесь же кроется секрет известных авансовых некрологов американских корреспондентов. Очевидно, Глебова хорошо осведомлена во всей этой грязной области. Нужно привезти Глебову в Москву и подвергнуть ее ряду тщательных допросов. Она может открыть много интересного».54

В данном случае не столь уж важно, насколько близки к истине сталинские предположения, что кроме посольства Франции Каменев обращался к представителям других стран. Здесь как нигде отчетливо видно, что Сталин далек от стремления сфальсифицировать чьи‑либо признания. Наоборот, он искренне пытается разобраться в том, что действительно случилось, понять, как быть дальше. В его поведении просматривается вера в правдивость показаний, которые он пытался осмыслить.

О случае с Каменевой‑Глебовой в октябре 1938 года рассказал в своих показаниях Д.М. Дмитриев:

«Дело Татьяны КАМЕНЕВОЙ. Она являлась женой Л.E. КАМЕНЕВА.55 Имелись данные, что Татьяна КАМЕНЕВА по заданиям Л.Б. КАМЕНЕВА ходила к французскому послу АЛФАНУ с предложением встретиться с Л.Б. КАМЕНЕВЫМ для контрреволюционных переговоров о помощи французского правительства троцкистам‑подпольщикам в СССР.

Я и ЧЕРТОК, допрашивающие Татьяну КАМЕНЕВУ, «ушли» от этого обвинения, дав ей возможность не показывать об этом факте на следствии».56

Таким образом, перед нами документ, подтверждающий, что Сталин в самом деле пытался через Глебову‑Каменеву получить побольше сведений, как о том написано в его письме к Кагановичу за август 1936 года. Тем самым следует считать доказанным, во‑первых, что в своих показаниях Дмитриев говорил правду, а во‑вторых, что Сталин вместо фабрикации подобных признаний старался изучить их, разобраться в подоплеке событий, которые рассматривались им как звенья реально существовавшего большого заговора.


Дело Ежова


В 2006 году вышел в свет сборник «Лубянка. Сталин и НКВД‑НКГБ‑ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946», куда вошли материалы начатого Берией расследования дела Ежова. В одном из опубликованных документов Михаил Фриновский отмечает, что и сам он, и Ежов участвовали в заговоре «правых», и оба были очень обеспокоены арестом Бухарина и Рыкова, т. к. избежать его было невозможно. Далее Фриновский отмечает, что, опасаясь разоблачения, Ежов накануне процесса беседовал с Бухариным и Ягодой, обещая сохранить им жизнь, если его причастность к заговору останется нераскрытой, но после вынесения им смертного приговора не сделал ничего, чтобы сдержать свое слово.

Возможно, даже, наоборот, что он настоял на скорейшем приведении приговора в исполнение, поскольку, по словам Фриновского, назначение Берии заместителем наркома НКВД в августе 1938 года Ежов воспринял как признак недоверия к себе и тотчас приказал выяснить, расстреляны ли его бывшие ближайшие подручные, способные дать против него компрометирующие показания.

Скорее всего он просто не верил, что «Коля‑балаболка»57 способен держать язык за зубами. Фриновский рассказывает, как Ежов заверил другого своего бывшего коллегу, представшего на скамье подсудимых того же процесса, – Буланова, что будет просить о его помиловании, если только тот не даст показания о причастности к заговору верхушки НКВД. Но случилось иначе: как отмечает Фриновский, Ежов устроил все так, чтобы Буланова расстреляли первым, хотя впоследствии всегда высказывал сожаление о его смерти. Обещания такого рода, по‑видимому, давались и Бухарину.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Что значит признать Бухарина виновным?


Объективное рассмотрение всех известных сегодня исторических свидетельств приводит нас к выводу: Бухарин должен быть признан виновным по крайней мере в деяниях, в которых он сам покаялся в признательных показаниях от 2 июня 1937 года, а затем подтвердил их на открытом судебном процессе 1938 года. Конечно, такое умозаключение носит неокончательный характер, но так дело обстоит со всеми историческими исследованиями. Следовать принципу непредвзятости – значит осознавать необходимость пересмотра любых (и в том числе наших собственных) исторических оценок в случае появления новых либо неизвестных доселе документальных доказательств.

Однако сегодня историки единодушно сходятся во мнении, что Бухарина нужно считать невиновным. Но почему? Как представляется, утверждать что‑то иное просто идеологически опасно.

О самом Бухарине и условиях его пребывания на Лубянке, его показаниях на следствии и в суде, его письмах и ходатайствах сегодня известно гораздо больше, чем о любом другом подсудимом всех трех московских процессов. Значительно пополнились наши знания и о его реабилитации, и в том числе – об отсутствии в Генеральной прокуратуре, Верховном суде и у членов реабилитационной комиссии Политбюро ЦК КПСС каких‑либо доказательств лживости бухаринских признаний или фактов принуждения к ним.

Между тем в тех своих признаниях Бухарин фактически изобличил подсудимых всех других московских процессов. Он дал развернутые показания, свидетельствующие о наличии крупномасштабного заговора с целью свержения Советского правительства, организации убийства Сталина и других руководителей, совершения диверсий и актов вредительства, приуроченных к началу войны. Бухарин, к примеру, подтвердил, что Тухачевский и другие командиры Красной Армии разрабатывали планы подготовки вооруженного свержения Советской власти, для чего установили связи с военными кругами Германии и Японии. Бухарин также сообщил, что ему было известно о переговорах, которые Троцкий вел с нацистами и японскими милитаристами.

Признание виновности лиц, осужденных на открытых московских процессах, неизбежно влечет за собой необходимость развенчать парадигму советской истории, сконструированную в годы хрущевской «оттепели». До того времени историки‑антикоммунисты допускали возможность заговоров, организованных против Сталина и его ближайших соратников, и расценивали их как логически оправданное стремление противостоять «репрессивному режиму».

Однако начиная с хрущевского «закрытого» доклада историки всех политических направлений приняли официальную советскую точку зрения, в соответствии с которой признания подсудимых на московских процессах нужно считать сфабрикованными, а инкриминировавшиеся им обвинения ложными. Следовательно, признание Бухарина и его сообщников виновными как минимум в тех преступных деяниях, совершение которых они сами подтвердили на следствии и в суде, повлечет за собой пересмотр концептуальных представлений об истории сталинского СССР, сложившихся с середины 1950‑х годов.

Кое‑кто, возможно, посчитает, что репрессивную политику Сталина следует считать хотя бы отчасти оправданной. Ведь каковы бы ни были масштабы сталинских «преступлений», к их числу нельзя относить подавление разветвленного заговора, сложившегося на вершине власти и ставящего своей целью физическое уничтожение руководителей страны при согласованной поддержке враждебных государств. Правительство любой страны стало бы делать то же самое.

Возникает другой «неприятный» вопрос: что еще в истории сталинского СССР может оказаться ложным?

Хотя реабилитация Бухарина состоялась, строго говоря, только в 1988 году, фактически она произошла много раньше – когда были реабилитированы некоторые из подсудимых того же процесса и те бывшие члены и кандидаты в члены ЦК ВКП(б) вроде Тухачевского и Енукидзе, чьи имена фигурировали среди бухаринских сообщников либо упоминались Хрущевым в его «закрытом» докладе на XX съезде КПСС в 1956 году.

Горбачев не просто провозгласил Бухарина невиновным и добился его восстановления в партии. Он взял на вооружение «правые» идеи Бухарина о «врастании» мелкобуржуазных хозяйственных отношений в социализм, чтобы оправдать совершенный в СССР поворот к т. н. рыночной экономике капиталистического типа. А для придания своей капитулянтской политике «ленинского» лоска в ход широко были пущены приписываемые Ленину слова о Бухарине как «любимце всей партии».58

Легитимность руководителей Российской Федерации и государств, возникших на постсоветском пространстве, в значительной степени зиждется на демонизации Сталина и его политики, но в еще более уродливой форме, нежели во времена хрущевской критики «культа личности». Краеугольный камень таких искаженных представлений – политика репрессий середины 1930‑х годов и как часть ее – «фабрикация» обвинений против подсудимых трех московских показательных процессов. Однако причины уголовного преследования таких лиц, как Бухарин, будут намного понятнее, если попытаться представить, что инкриминировавшиеся им преступления носили невымышленный характер. Массовые репрессии в годы «ежовщины» (июль 1937 – ноябрь 1938 года) предстанут совсем в ином свете, если принять во внимание, что сеть переплетающихся заговоров раскинула свои щупальца по всей стране, угрожая существованию Советского государства.

Взгляды Бухарина, несомненно, потеряют свою притягательность, если станет известно, что, потерпев поражение на арене открытых партийных дискуссий, он и его единомышленники перешли к тактике «дворцовых переворотов», к организации убийств политических лидеров и сговору с нацистами и японскими милитаристами. Именно в этих преступлениях Бухарин и другие подсудимые признались в показаниях на суде. Все исторические свидетельства, которыми мы располагаем сегодня, говорят о правдивости бухаринских признаний.59

Несколько лет назад два историка, специализирующиеся на изучении сталинского времени, – один российский, другой американский – высказали мнение: историю Советского Союза необходимо начать переписывать с чистого листа. Изучение свидетельств, связанных с делом Бухарина, в полной мере подкрепляет это суждение.


## Глава 2


«Реабилитационное» мошенничество


Исследование неопубликованного постановления Пленума Верховного суда СССР


Последний из трех московских показательных процессов состоялся 3–13 марта 1938 года. Самым известным из тех, кто тогда предстал на скамье подсудимых, был Н.И. Бухарин, в прошлом – видный партийный деятель, одно время выступавший в союзе со Сталиным, но затем перешедший в лагерь его противников. Как партийный и экономический теоретик Бухарин входил в Политбюро ЦК ВКП(б), но за оппозиционную деятельность был выведен из его состава. Последняя должность, занимаемая им до ареста в 1937 году, – главный редактор ежедневной правительственной газеты «Известия».

На судебном процессе Бухарин сознался, что входил в руководящий центр разветвленного антиправительственного заговора с участием членов «правой» оппозиции и сторонников к тому времени высланного из СССР Л.Д. Троцкого. Бухарину, как и большинству других подсудимых, был вынесен смертный приговор, приведенный в исполнение 15 марта 1938 года.60

Через 50 лет после суда Бухарина провозгласили реабилитированным61 в соответствии с постановлением Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года.62 Однако в годы горбачевской «перестройки» оригинальный текст постановления так и не был предан огласке.63 Вместо него в печати появился похожий и очень близкий по содержанию документ:

«Постановление Пленума Верховного суда СССР от 04.02.1988. Признание обвиняемым своей вины не имеет заранее установленной силы и может быть положено в основу обвинительного приговора лишь при подтверждении совокупностью других фактических данных».

Этот документ доступен в Интернете на нескольких сайтах.64

Несколько лет назад на одном из микрофильмов, хранящихся в т. н. «архиве Волкогонова» в Библиотеке Конгресса США, была выявлена фотокопия подлинника «реабилитационного» решения по делу Бухарина. Его точное название – «Постановление № 10–88 Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года».65 Нарочитые искажения и фактологические фальсификации данного документа и будут рассмотрены нами далее.

Но вначале несколько слов о подлинности самого постановления.

Нижеследующие ссылки на документ из «архива Волкогонова» (в дальнейшем – «решение о реабилитации» или просто «постановление») удостоверяют, что мы имеем дело с текстом подлинного постановления Пленума Верховного суда СССР, вынесшего решение о юридическом оправдании Бухарина.

Во‑первых, фотокопия верхней части первой страницы и нижней части последней страницы постановления воспроизведена в журнале «Известия ЦК КПСС» (1989, № 1, с. 121), а тексты этих страниц перепечатаны в сборнике «Реабилитация. Политические процессы 30–50‑х годов».66 Опубликованные фрагменты точно совпадают с текстом постановления из «архива Волкогонова».

Во‑вторых, в изданном в 2004 году в третьем томе сборника «Реабилитация: как это было»67 процитирован небольшой отрывок из постановления Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года, который располагается на 5‑й странице документа из «архива Волкогонова». В том же сборнике в сноске 31 на с. 615 приводится другой фрагмент, который можно отыскать вверху 7‑й страницы «волкогоновского» документа. В обоих случаях между процитированными отрывками и текстом решения о «реабилитации» нет никаких текстуальных расхождений, и, таким образом, подлинность фотокопии постановления Пленума Верховного суда СССР подтверждается полностью.


АНАЛИЗ РЕШЕНИЯ О «РЕАБИЛИТАЦИИ»


В постановлении Пленума Верховного суда СССР говорится:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский в своем заявлении от 11 апреля 1939 года признал, что работники НКВД «готовили» арестованных к допросам на очных ставках, навязывая им возможные вопросы и ответы на них. С допрашиваемым нередко беседовал Ежов. Если арестованный отказывался от своих показаний, следователю давались указания «восстановить» арестованного, то есть добиться от него прежних ложных показаний».

О том же, но немного другими словами сообщается и в «Протесте» Генерального прокурора СССР A.M. Рекункова, вынесенном по тому же делу:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский, осужденный 3 февраля 1940 года за фальсификацию уголовных дел и массовые репрессии, в заявлении от 11 апреля 1939 года указал, что работники НКВД СССР готовили арестованных к очным ставкам, обсуждая возможные вопросы и ответы на них. Подготовка заключалась в оглашении предыдущих показаний, данных о лицах, с которыми намечались очные ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или он сам заходил в комнату следователя, спрашивал у допрашиваемого, подтверждает ли он свои показания, и, как бы между прочим, сообщал, что на очной ставке могут присутствовать члены правительства. Если арестованный отказывался от своих показаний, Ежов уходил, и следователю давалось указание «восстановить» арестованного, что означало добиться от обвиняемого прежних ложных показаний».68

Упомянутое в обоих официальных документах заявление М.П. Фриновского от 11 апреля 1939 года оставалось на секретном хранении до начала 2006 года, пока наконец не состоялась публикация текста документа. Опираясь на анализ последнего, теперь можно с полной уверенностью говорить о предумышленных смысловых искажениях, допущенных Верховным судом СССР.

Как следует из приведенного ниже фрагмента заявления, Фриновский действительно писал о чем‑то похожем. С той только разницей, что речь у него шла не о «подготовке» подсудимых к будущему процессу, а о совершенно других случаях в следственной практике ежовского НКВД:

«Как подготавливались арестованные к очным ставкам, и особенно к очным ставкам, которые проводились в присутствии членов правительства?

Арестованных готовили специально, вначале следователь, после начальник отдела. Подготовка заключалась в зачитке показаний, которые давал арестованный на лицо, с которым предстояла ставка, объясняли, как очная ставка будет проводиться, какие неожиданные вопросы могут быть поставлены арестованному и как он должен отвечать. По существу происходил сговор и репетиция предстоящей очной ставки. После этого арестованного вызывал к себе ЕЖОВ или, делая вид, что он случайно заходил в комнату следователя, где сидел арестованный, и говорил с ним о предстоящей ставке, спрашивал – твердо ли он себя чувствует, подтвердит ли и – между прочим, вставлял, что на очной ставке будут присутствовать члены правительства.

Обыкновенно ЕЖОВ перед такими очными ставками нервничал даже и после того, как разговаривал с арестованным. Были случаи, когда арестованный при разговоре с ЕЖОВЫМ делал заявление, что его показания неверны, он оклеветан.

В таких случаях ЕЖОВ уходил, а следователю или начальнику отдела давалось указание «восстановить» арестованного, так как очная ставка назначена. Как пример можно привести подготовку очной ставки УРИЦКОГО (начальник Разведупра) с БЕЛОВЫМ (командующий Белорусским военным округом). УРИЦКИЙ отказался от показаний на БЕЛОВА при допросе его ЕЖОВЫМ. Не став с ним ни о чем разговаривать, ЕЖОВ ушел, а спустя несколько минут УРИЦКИЙ через НИКОЛАЕВА извинился перед ЕЖОВЫМ и говорил, что он «смалодушничал».69

Далее в том же самом документе Фриновский комментирует «приготовления» Ежова к мартовскому процессу 1938 года:


«При проведении следствия по делу ЯГОДЫ и арестованных чекистов‑заговорщиков, а также и других арестованных, особенно «правых», установленный ЕЖОВЫМ порядок «корректировки» протоколов преследовал цель – сохранение кадров заговорщиков и предотвращение всякой возможности провала нашей причастности к антисоветскому заговору.

Можно привести десятки и сотни примеров, когда подследственные арестованные не выдавали лиц, связанных с ними по антисоветской работе.

Наиболее наглядными примерами являются заговорщики ЯГОДА, БУЛАНОВ, ЗАКОВСКИЙ, КРУЧИНКИН и др., которые, зная о моем участии в заговоре, показаний об этом не дали» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).


Автор записки признает, что Ежов, как очевидно, с помощью своих подручных вроде того же Фриновского действительно фальсифицировал показания арестованных бывших сотрудников НКВД, особенно «правых», таких как Ягода. Однако цель подлогов была совсем иной. Они совершались не для того, чтобы оклеветать невинных людей, а чтобы предотвратить разоблачение еще большего числа заговорщиков и в том числе Ежова.

«Реабилитационное» постановление откровенно искажает и то, что у Фриновского написано о беседах Ежова с Бухариным в преддверии процесса:

«Ежов, по показаниям Фриновского, неоднократно беседовал с Бухариным, Рыковым, Булановым и другими обвиняемыми; каждого из них он убеждал, что суд сохранит им жизнь, если они признают свою вину».70

Но ничего похожего про принуждение к «признанию своей вины» в записке Фриновского нет. Наоборот, Фриновский безоговорочно подтверждает виновность Бухарина и Рыкова как участников заговора «правых», отмечая, что и Ежов принадлежал к одной из связанных с ними групп заговорщиков:

«До ареста БУХАРИНА и РЫКОВА, разговаривая со мной откровенно, ЕЖОВ начал говорить о планах чекистской работы в связи со сложившийся обстановкой и предстоящими арестами БУХАРИНА и РЫКОВА. ЕЖОВ говорил, что это будет большая потеря для «правых», после этого вне нашего желания, по указанию ЦК могут развернуться большие мероприятия по «правым» кадрам, и что в связи с этим основной задачей его и моей является ведение следствия таким образом, чтобы, елико возможно, сохранять «правые» кадры».

Фриновский вторично обращается к теме «подготовки» Бухарина к процессу в другой части своей записки. Но и здесь говорится о бесспорной виновности Бухарина и других будущих подсудимых. Но и там ничего не говорится о принуждении арестованных к признаниям в несовершенных ими преступлениях. Фриновский подчеркивает: ежовские фальсификации сводились к сокрытию собственных связей с лидерами «правых», которые вот‑вот должны были давать показания на отрытом процессе:

«Подготовка процесса РЫКОВА, БУХАРИНА, КРЕСТИНСКОГО, ЯГОДЫ и других.

Активно участвуя в следствии вообще, ЕЖОВ от подготовки этого процесса самоустранился. Перед процессом состоялись очные ставки арестованных, допросы, уточнения, на которых ЕЖОВ не участвовал. Долго говорил он с ЯГОДОЙ, и разговор этот касался главным образом убеждения ЯГОДЫ в том, что его не расстреляют.

ЕЖОВ несколько раз беседовал с БУХАРИНЫМ и РЫКОВЫМ и тоже в порядке их успокоения заверял, что их ни в коем случае не расстреляют.

Раз ЕЖОВ беседовал с БУЛАНОВЫМ, причем беседу начал в присутствии следователя и меня, а кончил беседу один на один, попросив нас выйти.

Причем БУЛАНОВ начал разговор в этот момент об отравлении ЕЖОВА. О чем был разговор, ЕЖОВ мне не сказал. Когда он попросил зайти вновь, то говорил: «Держись хорошо на процессе – буду просить, чтобы тебя не расстреливали». После процесса ЕЖОВ всегда высказывал сожаление о БУЛАНОВЕ. Во время же расстрела ЕЖОВ предложил БУЛАНОВА расстрелять первым, и в помещение, где расстреливали, сам не вошел.

Безусловно, тут ЕЖОВЫМ руководила необходимость прикрытия своих связей с арестованными лидерами правых, идущими на гласный процесс» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).

Столь существенные смысловые искажения утверждений Фриновского – фактически придание его словам прямо противоположного смысла – есть не что иное, как очевидная фальсификация. В записке Фриновский многократно подтвердил существование заговора «правых», участие в нем Ежова и Бухарина, а следовательно, виновность последнего. Но решение о «реабилитации» пытается представить дело так, будто заявление Фриновского, наоборот, доказывает отсутствие заговора и подтверждает бухаринскую невиновность.

Итак, можно считать установленным факт фальсификации, к которой прибег Верховный суд СССР, чтобы постановлением своего Пленума «реабилитировать» Бухарина. Доподлинно неизвестно, почему все случилось именно так. Но мы все же рискнем высказать кое‑какие догадки.


ЖУЛЬНИЧЕСКАЯ «РЕАБИЛИТАЦИЯ» БУХАРИНА: КАК ЭТО БЫЛО


В опубликованный в 2004 году третий том сборника «Реабилитация: как это было» вошли стенограммы 11 заседаний «реабилитационной» комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 1930–1940‑х и начала 1950‑х годов. Авторитетную комиссию в составе 2 членов и 3 кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС, одного члена и одного кандидата в члены ЦК КПСС возглавил член Политбюро М.С. Соломенцев,71 а для ее работы привлекались председатель Верховного суда СССР В.И. Теребилов, Генеральный прокурор СССР A.M. Рекунков, а также заместитель председателя КГБ СССР В.П. Пирожков. Самым первым вопросом повестки дня работы комиссии стало рассмотрение дела Бухарина.

Двое из приглашенных в комиссию (Теребилов и Рекунков) указаны в преамбуле решения о «реабилитации» как участники заседания Пленума Верховного Суда СССР от 4 февраля 1988 года, а подпись одного из них (Теребилова) стоит под самим постановлением. А последнее, как очевидно, появилось на свет по поручению «реабилитационной» комиссии Политбюро ЦК КПСС.72

«Реабилитационная» комиссия Политбюро ЦК КПСС обладала широчайшими полномочиями, в том числе доступом к любым документам советских министерств, ведомств, партийных и государственных органов в центре и на местах, а также возможностью получать свидетельские показания лиц, привлекаемых для решения тех или иных вопросов.73 На заседании 5 января 1988 года Теребилов заверил, что все многотомное дело Бухарина будет досконально изучено:

«По Москве мы подняли все архивы, достали все обвинительные акты. По тому же Бухарину, все есть. Нам надо сделать все, чтобы нам не сказали, что было еще что‑то».74

Само же уголовное дело Бухарина и его группы, как на том же заседании засвидетельствовал Чебриков, состоит из очень большого числа документов. Кроме стенограммы процесса, ходатайств осужденных и соответствующих решений в архивно‑следственном деле хранятся протоколы допросов и очных ставок между различными подследственными, многие другие следственные материалы. Надо ли говорить, что ничтожно малая их часть сегодня предана огласке.

«Сегодня мы будем рассматривать дело Бухарина. Дело Бухарина и всей его группы состоит из 276 томов. Если публиковать шире, тогда нужно разрешить корреспонденту читать все 276 томов. Нужно ли это? Что это даст? Будет ли единый подход? 200, 300 томов будет – нужно ли их публиковать?

Я придерживаюсь такой точки зрения – после комиссии публиковать постановление суда».75

В свете процитированных фрагментов стенограммы важно подчеркнуть: комиссии Политбюро ЦК КПСС так и не удалось выявить никаких подлинных доказательств, не важно из каких источников, которые могли бы подтвердить заявления, что Бухарин и другие осужденные по делу правотроцкистского блока оказались невинными жертвами фиктивных обвинений. Одним из документов, подготовленным по указанию комиссии, и стало «реабилитационное» постановление Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года.76

Как явствует из стенограммы заседания «реабилитационной» комиссии Политбюро ЦК КПСС от 5 января 1988 года, отсутствие фактов, подтверждающих невиновность Бухарина, вызывало серьезную озабоченность у всех, кто принимал участие в ее работе. Но в первую очередь – у председателя комиссии Соломенцева:

«У меня такой вопрос. При рассмотрении дела в суде Бухарин признал себя виновным [по всем пунктам], за исключением участия в организации шпионажа и терактов против Менжинского, Дзержинского, Горького – Пешкова. Есть ли какие‑то у нас документы, которые показывают, каким образом от них было получено показание о признании себя виновным. И почему на заседании суда не отказались от части обвинения, а остальное признали?»77

Соломенцев пытался, но никак не мог понять, как признание Бухариным одних преступлений и категорическое отрицание других можно увязать с представлениями о принудительном характере добытых у него показаний. Ведь если, положим, давление действительно оказывалось, почему тогда он признался не во всем, чего от него хотели?

В ответ зампред КГБ Пирожков решил пояснить:

«Мы располагаем такими материалами о том, что применялись недозволенные средства воздействия в ходе следствия, после которых, как правило, признательные показания появлялись. У нас есть том самого процесса».78

По всей видимости, Пирожков здесь имеет в виду заявление Фриновского, поскольку ни в опубликованных стенограммах заседаний комиссии Политбюро ЦК КПСС, ни в решении о «реабилитации» никаких других «материалов» больше нет. Но, как указывалось, Фриновский, сообщая о нарушениях законности, ни в коем случае не относил их к делу Бухарина. Признавая факты массовых фальсификаций следственных материалов и фабрикации ложных обвинений, он явным образом отделял от них подготовку процесса 1938 года. Впрочем, что бы там ни было, никакими принуждениями не объяснить, почему Бухарин сознавался в совершении одних преступных деяний, упорно опровергая свою причастность к другим.

Упомянутый ранее Чебриков далее заметил:

«Надо добавить, что есть показания некоторых товарищей, что им обещали за это жизнь. Есть фамилии людей, которые подтверждают это».79

Здесь еще одна косвенная ссылка на заявление Фриновского. Ведь если бы существовали какие‑то другие «показания некоторых товарищей», их обязательно процитировали бы наряду с Фриновским. А у последнего, как мы видели, нет ни слова о том, что Ежов будто бы добивался ложных признаний от Ягоды, Бухарина, Буланова в обмен на обещания сохранить им жизнь; Ежов лишь просил не упоминать его имени на процессе, сохранить заговор в тайне, и, как откровенно признается Фриновский, спасти таким образом собственную шкуру.

Не удовлетворившись ответами, лишенными чего‑то конкретного, Соломенцеву ничего не оставалось как вернуться к старому вопросу:

«Тогда почему Бухарин от каких‑то обвинений отказался, от [других] не отказался? Как тут можно расценивать?»80

Но получить от кого‑либо вразумительный ответ на сей раз так и не удалось. И ясно почему: никто из членов комиссии не располагал доказательствами лживости бухаринских показаний. Поэтому Пирожков с дежурным оптимизмом вынужден был заметить: «Мы будем 270 томов анализировать».81

Если считать, что члены комиссии выполнили поставленную ими самими задачу – изучить все 270 с лишним томов дела Бухарина, тогда, выходит, им не удалось выявить ни одного доказательства его невиновности. Иначе они обязательно были бы упомянуты в решении о «реабилитации». Но вместо фактов, удостоверяющих невиновность, Верховный суд не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к фальсификации утверждений Фриновского, представив все так, будто именно там говорится об отсутствии у Бухарина вины, что, как отмечалось, не соответствует истине.


ПОЧЕМУ БЫЛ «РЕАБИЛИТИРОВАН» БУХАРИН


Чем объяснить столь вопиющее пренебрежение фактами в официальных «реабилитационных» документах? Ответ, на наш взгляд, очевиден: поступившись принципами юридической объективности, Верховный суд СССР выполнял политический заказ. В круг поставленных им целей – так, по крайней мере, мы вынуждены предположить, – не входила задача выяснить, следует ли признавать несправедливыми обвинения, выдвинутые против Бухарина. Изучение архивно‑следственных материалов свелось к поиску «подходящих» и внешне убедительных «доказательств» и доводов в пользу предвзятых представлений о бухаринской невиновности. Однако найденные таким образом свидетельства на самом‑то деле говорили не о невиновности, а, наоборот, о вине, поэтому Верховному суду ничего не оставалось, как прибегнуть к подтасовкам и искажениям, в результате чего на свет появилось рассматриваемое здесь решение о «реабилитации».

Благодаря опубликованным стенограммам заседаний комиссии Политбюро ЦК КПСС теперь известно об отсутствии в советских архивах каких‑либо доказательств невиновности Бухарина и других осужденных с ним лиц, – доказательств, не выявленных, несмотря на недюжинные усилия архивистов и предоставленный им привилегированный доступ ко всем без исключения следственным и иным материалам. Трудно поэтому не сделать еще один важный вывод: доказательств невиновности Бухарина в принципе не существует.

Отсутствие доказательств бухаринской невиновности равносильно тому, что все имеющиеся свидетельства указывают на его вину. Следовательно, исторический анализ всего, что на сегодня известно о Бухарине, приводит нас к умозаключению: Бухарина необходимо признать виновным как минимум в том, в чем сам он признался на следствии, но, кроме того, возможно, также и в тех деяниях, которые вменялись ему на следствии и в суде и которые он категорически отрицал.

Основополагающий принцип исторической методологии гласит: «Отсутствие доказательств не есть доказательство их отсутствия». Таким образом, теоретически существует и всегда будет существовать возможность, что когда‑то в будущем историкам удастся обнаружить некое свидетельство, указывающее на невиновность некоторых или, возможно, всех подсудимых процесса 1938 года. Это прописная истина, которая сохраняет силу для любых исторических работ и для любых тем, избранных для исследования. Но верно также и то, что до тех пор, пока не выявлены свидетельства, противоречащие устоявшимся представлениям, мы в своих умозаключениях обязаны опираться исключительно на имеющиеся факты и доказательства.

Чрезвычайно важно, что в 1988 году советские власти оказались не в состоянии выявить оправдательные свидетельства для лиц, осужденных по делу правотроцкистского блока. В силу ряда обстоятельств комиссия Политбюро ЦК КПСС во что бы то ни было хотела признать Бухарина невиновным, но, когда вместо «реабилитирующих» свидетельств обнаружились лишь изложенные в записке Фриновского доказательства его вины, решено было пойти на подлог и приписать словам последнего противоположное значение.

Из сказанного явствует, что, по большому счету, вопрос о действительной виновности или невиновности Бухарина мало волновал советских лидеров. Решение о совершенно обязательной «реабилитации» Бухарина, не считаясь ни с какими доказательствами его вины, было принято на самом верху партийно‑государственной власти в СССР. Что, как очевидно, подразумевает наличие чрезвычайно веских оснований. Логично предположить, что связаны они были с внутриполитической обстановкой, сложившейся в Советском Союзе после 1987 года.

Как показали последующие события, «реабилитация» Бухарина стала одним из центральных пунктов горбачевского плана внедрения частно‑рыночных отношений в советскую плановую экономику. Эти реформы – так, по крайней мере, их стали характеризовать впоследствии – неизбежно вели к имущественному неравенству и уничтожению сложившейся в СССР системы социального обеспечения, основанной на распределении многих благ за счет щедрых государственных субсидий, и, следовательно, обходившихся бюджету, что называется, в копеечку.

Бухарин был сторонником новой экономической политики и в противовес сталинскому плану индустриализации и коллективизации предлагал нечто похожее на продолжение нэпа. Идейная направленность бухаринских предложений расценивалась со стороны обвинения и защиты на процессе 1938 года как попытка «реставрации капитализма».

Реализация такого плана неизбежно повлекла бы за собой существенное увеличение сроков индустриализации, а следовательно, технической модернизации Красной Армии, поэтому Советскому Союзу ничего не оставалось, как искать общий язык с агрессивными и антисоветски настроенными соседями – нацистской Германией и милитаристской Японией, о чем немало говорилось на процессе 1938 года. Таким образом, «бухаринская альтернатива» политике Сталина прочно ассоциировалась не только с изменой идее построения социализма в СССР, но и с предательским сотрудничеством с врагами, принесшими стране неисчислимые потери в начавшейся очень скоро кровопролитной войне.

Для проведения в жизнь «бухаринской» экономической политики, которая могла не получить поддержки.

Подробное исследование роли «реабилитации» Бухарина в ходе проведения Горбачевым его «реформ» см.: Marc Junge. Bucharins Rehabilitierung. Historisches Gedachtnis in der Sowjetunion 1953–1991. Berlin: BasisDruck, 1999; русскоязычное издание той же книги: Юнге М. Страх перед прошлым. Реабилитация Н.И. Бухарина от Хрущева до Горбачева.

В силу легко предсказуемого резкого падения уровня жизни населения и из‑за ассоциаций имени ее автора с государственной изменой, горбачевскому руководству надо было позаботиться о дискредитации обвинений, выдвинутых на третьем московском процессе. Во имя спасения реформ, начатых Горбачевым в хозяйственной сфере, потребовалось объявить Бухарина невинной жертвой сфабрикованных обвинений.

Под ударом оказалась и сталинская политика коллективизации и индустриализации, объявленная искривлением социализма. В то же время экономические идеи Бухарина стали связывать с именем В.И. Ленина, поскольку именно он обосновал необходимость перехода к нэпу незадолго до того, как болезнь вынудила его отойти от политической деятельности. К тому же Ленин однажды назвал Бухарина «любимцем всей партии».

Так развивались события. У нас нет доказательств, что они были запланированы заранее, если, правда, не считать заявлений самого Горбачева и некоторых высокопоставленных лиц из его ближайшего окружения. Но, быть может, кто‑то из рядовых работников, принимавших участие в архивных разысканиях и фальсификациях документов, однажды поведает о том в своих мемуарах или расскажет «всю правду» в интервью какому‑нибудь журналисту.

Для понимания советской истории сталинского периода и последующего времени факт бухаринской виновности трудно и переоценить и хотя бы очень коротко охарактеризовать его значение. Оставляя подробный анализ на будущее, отметим здесь самое очевидное из следствий: «реабилитационные» материалы, подготовленные в годы горбачевской перестройки, отныне нельзя считать исторически правдивыми документами.

Теперь стало предельно ясным, что в «реабилитационном» решении, т. е. в постановлении Пленума Верховного суда СССР умышленно сфальсифицированы свидетельства по делу Бухарина. А последнее значит, что фактов, удостоверяющих его невиновность, просто не существует. Помимо прочего, в научно‑исторических работах теперь нельзя отбрасывать такие источники, как показания Бухарина в суде и на следствии и его же ходатайства о помиловании, где он настаивает на своей вине.82

Тот факт, что первая же из «реабилитаций» времен перестройки и гласности зиждется на лжи и подлогах, означает, что нет и не может быть доверия ко всем другим документам «эры Горбачева», посвященным сталинскому периоду истории СССР. Умышленная, расчетливая фальсификация, с какой мы сталкиваемся в случае постановления Пленума Верховного суда СССР, открыла дорогу подтасовкам такого же сорта.83 Поскольку сам документ был обнаружен нами случайно и до сей поры хранился властями в тайне, можно предположить, что широкий доступ исследователей к материалам из закрытых архивов бывшего СССР способен еще больше поколебать господствующие ныне исторические парадигмы.


## Глава 3


Еще одна антисталинская фальшивка – ««предсмертное письмо Бухарина»


Выход в свет биографий Сталина в последние годы стал все больше напоминать поточное производство со штамповкой новых сочинений по одному антикоммунистическому шаблону. Недавний пример – пухлый труд Роберта Сервиса, члена Британской академии и профессора оксфордского колледжа Св. Антония. Где‑то в самом конце 760‑страничного фолианта читатель имеет счастье лицезреть такой вот пассаж:


«Стол Сталина на Ближней даче хранил волнующие секреты. В нем лежали три листка бумаги, спрятанные в выдвижном ящике стола под газетой. Один из листков представлял собой записку от Тито:

«Сталин. Перестаньте подсылать мне убийц. Мы уже поймали пятерых, одного с бомбой, другого с винтовкой… Если вы не перестанете присылать убийц, то я пришлю в Москву одного, и мне не придется присылать второго».

Так один гангстер пишет другому. Никто еще не перечил Сталину подобным образом; возможно, именно поэтому он и сберег записку. Он также сохранил последнее из писем, написанное ему Бухариным: «Коба, зачем тебе понадобилась моя смерть?» Жаждал ли Сталин вкушать удовольствие при его перечитывании? (Невозможно поверить, что у него сохранялось некое искаженное чувство привязанности к Бухарину). На третьем листке было письмо, продиктованное Лениным 5 марта 1922 года, где Сталину предъявлялось требование извиниться перед Крупской за нанесенное ей устное оскорбление. Письмо стало последним ленинским посланием и потому особенно ранящим. Сталин не стал бы держать его в столе, если бы это не отдавалось эхом в тайниках его памяти.

Все три письма хранились партийными вождями в тайне».84


Последняя фраза выдает вопиющую небрежность маститого британского историка. Как известно, Хрущев в пресловутом «закрытом» докладе на XX съезде КПСС85 целиком привел письмо Ленина Сталину от 5 марта 1923‑го, а не 1922 года, как указано Сервисом.

Сходный по смыслу пассаж, но уснащенный некоторыми подробностями обнаруживаем в другой биографии Сталина, написанной Саймоном Монтефиоре:

«Говорят, что под газетой в столе Сталина были найдены пять важных писем. Об этом Хрущев рассказал А.В. Снегову. Снегов запомнил только три из них и рассказал о них историку Рою Медведеву. Первое письмо, датированное 1923 годом, было от Ленина. Ильич требовал от Сталина извиниться перед Крупской, которой он нагрубил. Второе содержало последние мольбы о помощи Бухарина: «Коба, зачем тебе нужна моя смерть?» Третье написал в 1950 году Тито. В нем якобы было написано: «Перестаньте подсылать ко мне убийц… Если не прекратите, я пошлю в Москву своего человека. Больше посылать никого не потребуется»86 (здесь и далее выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).

Оба биографа ссылаются на сборник исторических работ братьев Роя и Жореса Медведевых «Неизвестный Сталин». Поэтому ничего не остается как обратиться к 14‑й главе этой книги, где в очерке Р. Медведева «Убийство Бухарина», читаем:

«По свидетельству А.В. Снегова, знакомившегося с документами о последних днях Бухарина, тот попросил перед самым расстрелом карандаш и лист бумаги, чтобы написать последнее письмо Сталину. Это желание было удовлетворено. Короткое письмо начиналось словами: «Коба, зачем тебе была нужна моя смерть?» Эту предсмертную записку Бухарина Сталин хранил в одном из ящиков письменного стола до своего смертного часа».87

Но в совместном очерке братьев Медведевых, напечатанном в том же сборнике, о происхождении документа история пересказывается несколько иначе:

«В 1955 году, похоронив идею музея Сталина, Хрущев решил передать дачу в Кунцево в собственность ЦК КПСС для создания здесь Дома творчества, то есть изолированной резиденции, в которой группы сотрудников аппарата ЦК могли бы уединяться для подготовки разных докладов и аналитических записок для Политбюро. В связи с этим начали менять меблировку. Большую часть мебели самого Сталина выносили в обширные подземные помещения, созданные перед началом войны и во время войны как бомбоубежища. Бывший помощник Хрущева А.В. Снегов, с которым мы были знакомы, рассказывал, что при выносе письменного стола из бывшего кабинета Сталина под газетой, постеленной самим Сталиным на дно одного из ящиков, были случайно обнаружены пять писем Сталину. Снегов запомнил три из них. Одно из писем было продиктовано Лениным 5 марта 1923 года. Это письмо, в котором Ленин требовал от Сталина извинений за грубое обращение с Н.К. Крупской, было вскоре прочитано как «новый документ» во время секретного доклада Хрущева «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС в конце февраля 1956 года. Второе письмо было написано Бухариным как предсмертное перед самым расстрелом. Оно кончалось словами: «Коба, зачем тебе нужна моя смерть?» Третье из найденных случайно писем было написано в 1950 году. Его текст был краток: «Сталин. Перестаньте посылать мне убийц. Мы уже поймали пятерых, одного с бомбой, другого с винтовкой… Если вы не перестанете присылать убийц, то я пришлю в Москву одного, и мне не придется присылать второго».88

Достаточно даже беглого знакомства со всей «историей», чтобы понять: оба медведевских свидетельства не согласуются друг с другом. По первому из них: «Короткое письмо начиналось словами: «Коба…». А согласно второму письмо Бухарина теми же словами кончалось». По одной версии автор письма обращается к Сталину, как и положено, из настоящего, зато в другом пишет о себе почему‑то в прошедшем времени: «Коба, зачем тебе была нужна моя смерть?» – как если бы Бухарин отправил свое послание с того света!..

Две версии по‑разному объясняют и то, как Снегову стало известно о письмах. По первой из них, Снегов «знакомился с документами о последних днях Бухарина», что подразумевает: ему удалось прочитать документы, связанные только с самим Бухариным, но не с другими лицами.

По второй из версий, выходит, что Снегов либо присутствовал при перевозке сталинского стола, и тогда же ему удалось увидеть письма, либо он увидел письма позже, когда их передали Хрущеву, или только слышал от последнего что‑то о письмах Бухарина. И нигде Медведевы не осмеливаются утверждать, что Снегов воочию видел бухаринские документы, а среди них то самое «предсмертное письмо Бухарина».

Обе версии объединяет некая предполагаемая причастность к этой истории Снегова. В других принципиально важных деталях – в одной и той же книге! – несогласованности проявляются сплошь и рядом. Хотите верьте, хотите нет, но невероятное теперь очевиднее очевидного: работы друг друга братья Медведевы просто не читают!


«ПРЕДСМЕРТНОЕ ПИСЬМО БУХАРИНА» ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ


Поучительно будет посмотреть, что именно Р. Медведев писал о «предсмертном письме Бухарина» в своих прежних работах. Удивительно, но в самом первом издании его книги «К суду истории» эти письма, включая бухаринское, вообще не упоминаются, как будто их никогда не существовало. А в биографии Бухарина (1980), в разные годы издававшейся исключительно вне СССР–России, написано так:

«Что касается Бухарина, то он вел себя с достоинством. Он попросил карандаш и бумагу, чтобы написать последнее письмо Сталину. Это желание было удовлетворено. Письмо начиналось словами «Коба, зачем тебе нужна моя смерть?». Сталин хранил это предсмертное письмо Бухарина всю свою жизнь в одном из ящиков стола вместе с полным раздражения ленинским посланием в связи с оскорбительным поведением Сталина по отношению к Крупской и другими подобными документами».

Версия пересказана Медведевым без каких‑либо ссылок. А в наипоследнейших, исправленных и расширенных изданиях ставшей классикой антисталинизма Roy Medvedev. Let History Judge: the Origins and Consequences of Stalinism. (NY: Knopf, 1971). В Предисловии (p. XXXIII) автор благодарит Снегова и других старых большевиков, а затем еще несколько раз ссылается на Снегова как на источник антисталинских «фактов». Однако среди всех этих случаев история с «письмами в столе Сталина» не упоминается.

В той же книге Медведев пишет: «По свидетельству Снегова, Ежов был расстрелян летом 1940 года» Но, как известно, в действительности Ежов был казнен 6 февраля 1940 года (см.: Павлюков Алексей. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007. С. 537). Т. е. Снегов и здесь не прав. Почему мы должны слепо верить ему в другом месте? Медведев ссылается на письмо Ленина к Сталину от 5 марта 1923 года, но цитирует его по Полному собранию сочинений (ПСС) В.И. Ленина, Т. 54. С. 329–330, т. е. вновь независимо от истории про «письма в столе Сталина».

Медведев датирует свою книгу так: «август 1962 – август 1968 годов». Очевидно, что Снегов беседовал с Медведевым после 1968 года, т. е. позже самой поздней из всех указанных дат, но, что опять‑ таки несомненно, в указанное время Снегов не успел еще рассказать Медведеву о «письмах в столе Сталина»! Но почему?!

В книге Р. Медведева «К суду истории» по интересующему нас поводу и тоже без ссылок сообщается:

«Бухарин держался спокойно. Он попросил, однако, дать ему карандаш и лист бумаги, чтобы написать последнее письмо Сталину. Просьба была удовлетворена. Короткое письмо начиналось словами: «Коба, зачем тебе была нужна моя смерть?» Это письмо Сталин всю жизнь хранил в одном из ящиков своего письменного стола вместе с резкой запиской Ленина, вызванной грубым обращением с Крупской».89

В своей пухлой книге Медведев благодарит Снегова наряду с другими старыми большевиками, а затем еще 9 раз ссылается на Снегова как на источник антисталинских «фактов», но про рассказ последнего о «предсмертном письме Бухарина» молчит как пень.90

Но самый подробный рассказ о том, как Р. Медведеву посчастливилось узнать про письма «из стола Сталина», среди которых было найдено и «предсмертное письмо Бухарина», напечатан все в том же сборнике «Неизвестный Сталин», только в другом очерке:

«Снегов был другом Хрущева еще в 20‑х годах по работе на Украине… Снегов был также знаком и с Берией по работе в Закавказском крайкоме в 1930–1931 годах. В 1937 году Снегов был арестован, но остался в живых. По инициативе Хрущева и Микояна его освободили летом 1953 года, и он выступал в качестве свидетеля при расследованиях по «делу Берии». В 1954 году Хрущев назначил Снегова заместителем начальника Политуправления ГУЛАГа, а позднее привлек его к подготовке секретного доклада на XX съезде КПСС о культе личности. В 60‑х годах Снегов был уже на пенсии и охотно делился воспоминаниями с людьми, которым он доверял. В 1967 году после инфаркта Снегов просил Роя Медведева приехать к нему с магнитофоном. В течение трех дней было сделано много записей, которые Снегов разрешил предать гласности после своей смерти».91

Часть сведений, касающихся Снегова, здесь просто неверна. Например, утверждается, что из лагеря Снегов якобы был «освобожден летом 1953 года». Однако из доступных сейчас документов следует, что Снегов находился в заключении вплоть до марта 1954 года.92 Ну а «бывший помощник Хрущева А.В. Снегов»93 в действительности хрущевским помощником никогда не был.

Не исключено, что Р. Медведев, как он сам пишет, действительно беседовал со Снеговым. Но, если так оно и было, беседа, похоже, на магнитофон не записывалась, а если запись все же велась, то Медведев почему‑то не смог перечитать расшифровку аудиозаписи или еще раз прослушать магнитофонную пленку, поскольку, как нам уже пришлось и еще предстоит убедиться, одни и те же письма Медведев в разные годы цитирует по‑разному.


ПРОВЕРКА УТВЕРЖДЕНИЙ


Вот что уж действительно хотелось бы знать: насколько правдивы рассказы Снегова про письма, извлеченные из сталинского стола? Существовали ли когда‑нибудь сами документы? И чем мы можем подтвердить или опровергнуть историю Снегова?

I. Письмо Ленина – Сталину.

Из всех писем, упомянутых Медведевым, лишь одно‑единственное поддается проверке – это письмо Ленина к Сталину. Правильная дата послания: 5 марта 1923 года. Что подтверждается публикацией документа в официозном советском партийном журнале «Известия ЦК КПСС».94

Там же указаны и особенности хранения документов:

«Письмо В.И. Ленина и ответ И.В. Сталина хранились в официальном конверте Управления делами Совнаркома, на котором было помечено: «Письмо В.И. от 5/III–23 года (2 экз.) и ответ т. Ст[алина], не прочитанный В.И. Лен [иным]. Единственные экземпляры». Ответ И.В. Сталиным был написан 7 марта тотчас после вручения ему М.А. Володичевой письма В.И. Ленина».

Вслед за текстом ленинского письма опубликованы архивные атрибуты:

«ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС, ф. 2, оп.1, д. 26 004; запись секретаря, машинописный текст; В.И. Ленин, Полн. собр. соч. Т. 54. С. 329–330».

Иначе говоря, подлинники письма Ленина и ответа Сталина хранились в 1989 году в Центральном партийном архиве Института марксизма‑ленинизма.

Более того, письма лежали в официальном конверте Совнаркома – органа, переименованного в Совет Министров 15 марта 1946 года, т. е. намного раньше смерти Сталина. Что весьма убедительно доказывает: письмо Ленина Сталину от 5 марта 1923 года всегда хранилось в первоначальном официальном конверте вместе с непрочитанным ответом Сталина. Нет никаких признаков, указывающих, что Сталин держал письмо у себя в столе или в каком‑то другом месте.

Если ленинское письмо поначалу хранилось «в одном из ящиков» сталинского стола, а затем перекочевало в архив, то два других документа, несомненно, тоже должны были попасть на архивное хранение. Но вплоть до выхода в 1980 г. медведевской книги никто об этих документах и слыхом не слыхивал.95 Если бы о них стало известно, документы такого рода обязательно оказались бы востребованными антикоммунистами, деятелями вроде Хрущева или Горбачева, в работах поддерживающих их историков.

Любопытно, что в 1988 году при реабилитации Бухарина специальная комиссия Политбюро ЦК КПСС поставила перед собой задачу выявить все ранее неизвестные бухаринские письма и документы, связанные с его деятельностью. Речь в том числе шла и о его послании Сталину со словами «Коба, зачем нужна тебе моя смерть?». Как отмечалось на одном из заседаний комиссии, в следственных материалах такого письма нет.96

Между тем и сам Медведев знать не знал и ведать не ведал о наличии каких‑либо копий. Следовательно, нет оснований считать, что такие документы когда‑либо существовали в действительности.

Поскольку «свидетельство Снегова» по поводу ленинского письма от 5 марта 1923 года – единственная часть его рассказа, поддающаяся независимой проверке, – оказывается лживой, нам ничего не остается, как заключить: все сказанное там о других документах, включая, конечно, «предсмертное письмо Бухарина», тоже вранье.

II. Семь террористов и пять убийц из письма Тито – Сталину.

В исправленном издании книги Медведева «К суду истории» (1990) можно прочесть такой вариант письма Тито:

«После смерти Сталина у него в письменном столе среди других важных бумаг лежала и короткая записка Тито. «Т. Сталин, – писал Тито, – я прошу прекратить присылать в Югославию террористов, которые должны меня убить. Мы уже поймали семь человек… Если это не прекратится, то я пошлю в Москву одного человека, и не потребуется присылать второго».97

Любопытно, что текст отличается от того, что помещен в сборнике «Неизвестный Сталин»: «К суду истории» (1990 и 2002):


«Т. Сталин…»

«Я прошу прекратить…»


«Неизвестный Сталин» (2004, с. 84–85):


«Сталин»

«Остановите…»

«Мы уже поймали семь…» «Мы поймали уже пятерых…»


Различия между версиями одного и того же текста настолько существенны, что говорить о наличии подлинника такого «послания» явно не приходится. Все исторические свидетельства подобного рода, как правило, оказываются фальшивками, хотя в данном случае Медведеву, скорее всего, просто не удалось еще раз прослушать старые аудиозаписи бесед со Снеговым. Впрочем, работы Медведева‑историка, как правило, не блещут добросовестностью. Довольно часто он вообще не дает никаких ссылок на источники своих утверждений.98

Итак, вывод напрашивается сам собой: снеговско‑медведевские россказни про «письма в столе Сталина» – просто ложь. Еще мы можем сказать, что Медведев впервые рассказал о письме Тито к Сталину лишь в 1990 году. Нам не удалось найти ссылки на письмо ни в одной из научных работ, посвященных Тито. Ясно, что ни один из ученых не посчитал сведения о таком письме надежными настолько, чтобы где‑то дать на него ссылку.

В 1990‑х годах Эдвард Радзинский и Дмитрий Волкогонов тоже написали пухлые биографии Сталина. Оба автора пользовались ранее засекреченными материалами из советских архивов. Волкогонов, очевидно, имел доступ практически ко всему, что хотел бы заполучить или смог обнаружить. Но никто из них не цитирует ни «предсмертного письма Бухарина», ни послания с угрозами от Тито. Невозможно представить, что Волкогонов и Радзинский не знали работ Медведева. Впрочем, оба благоразумно решили обойтись без упоминания оных.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Все собранные доказательства приводят нас к выводу: история Снегова – Медведева про «письма в столе Сталина» – выдумка чистой воды. Ничего не изменится, если вдруг выяснится, что у Медведева действительно есть магнитофонные пленки с записями бесед со Снеговым, где среди прочего есть пересказ и этой истории. Но даже в самом благоприятном для Медведева случае он все равно заслуживает порицания за недопустимую для ученого беспечность при расшифровке историй Снегова. Только россказни они и есть россказни. «Предсмертное письмо Бухарина» столь же мифично, как и существование письма‑угрозы Тито – Сталину.

Объективно говоря, в случае подлинности «предсмертное письмо Бухарина» не будет иметь большого значения. В нем нет ни слова о вине или невиновности Бухарина, и ему вообще не приходит в голову опровергать выдвинутые обвинения, настолько его переполняет чувство отчаяния.

В известных нам последних письмах – в двух прошениях о помиловании и в последнем письме к молодой жене Анне Лариной – Бухарин даже не помышляет отрицать свою вину (а в прошениях он ее полностью подтверждает). Все три письма свидетельствуют: за считаные часы до казни у Бухарина еще теплилась надежда, что ему сохранят жизнь и он сможет продолжить культурную и интеллектуальную работу в заключении или в изгнании. В «предсмертном письме Бухарина», будь оно подлинным, наоборот, проступают тяжелые душевные страдания, связанные с безысходностью, крушением жизненных планов и последних надежд.

Остается сказать, что историки‑антикоммунисты обращаются к этому документу отнюдь не ради объективности, а чтобы представить его как доказательство невиновности Бухарина. Им бы хотелось, чтобы читатели поверили: «хороший» Бухарин облыжно обвинен и безвинно оклеветан «плохим» Сталиным. Но документальные свидетельства из бывших советских архивов, которые стали доступны в последние годы существования СССР, указывают на обратное. В архивных материалах подтверждаются покаянные признания Бухарина, повторенные им по крайней мере дважды, но, по‑видимому, гораздо большее число раз: он был виновен.99

Научная непорядочность «респектабельных» историков‑антикоммунистов тотчас становится очевидной, как только речь заходит о безответственной методе, с помощью которой ими «обработаны» россказни про «письма в столе Сталина». Сервисы, монтефиоре и им подобные в состоянии были разобраться, должны были понять, а возможно, уже заранее знали, что вся «история» про «предсмертное письмо» – откровенная «липа». Напомним, что у историков тоже есть кое‑какие обязанности перед обществом: их долг – информировать публику о надежности исторических свидетельств.

Как таковой факт фабрикации истории про «предсмертное письмо Бухарина» и «записку Тито – Сталину» не столь уж значим. Но перед нами симптомы мошенничества куда больших масштабов – фальсификации истории Советского Союза, демонизации большевистской партии и международного коммунистического движения в XX веке.


## Глава 4


Заговор «правых» и «ежовщина»


Николай Иванович Бухарин – самый известный из подсудимых третьего московского показательного процесса (март 1938 года). В середине 1920‑х он был союзником И.В. Сталина, но в 1928 году примкнул к оппозиции. После отречения от нее Бухарин получил назначение на ряд ответственных постов, среди которых должность главного редактора ежедневной правительственной газеты «Известия».

На первом московском процессе (август 1936 года) двое из подсудимых – И.И. Рейнгольд и Л.Б. Каменев указали на Бухарина как на одного из участников антисталинского заговора, который, по их словам, продолжал свою подпольную деятельность, несмотря ни на какие публичные уверения в лояльности тогдашнему партийному руководству. Вскоре после процесса Прокурор СССР А.Я. Вышинский объявил о возбуждении уголовного дела против Бухарина и его сообщников. В сентябре 1936 года расследование было приостановлено, но в силу появления все большего числа улик возобновилось вскоре вновь.

Чем больше собиралось доказательств причастности Бухарина к оппозиционному подполью, тем чаще и энергичнее сам он настаивал на своей невиновности. Декабрьский (1936) Пленум ЦК ВКП(б) чуть ли не наполовину был посвящен разбору обвинений против Бухарина и Рыкова. Но решение вопроса все равно потребовалось перенести на следующий Пленум, который состоялся в феврале–марте 1937 года и в преддверии которого Бухарин в свое оправдание подготовил 100‑страничное письмо, разосланное членам Центрального Комитета.

На том же Пленуме Бухарин выступил с пространной речью в свою защиту. Но под впечатлением от растущего числа улик многие члены Центрального Комитета были настроены против Бухарина. Вопрос рассматривался специальной комиссией ЦК, которая собиралась в дни работы Пленума и проголосовала за арест Бухарина и Рыкова с передачей расследования их дела в НКВД. После чего и тот и другой были 27 февраля 1937 года взяты под стражу.100

Бухарин продолжал настаивать на своей невиновности в течение трех месяцев. Известно одно из его писем Сталину того периода; оно датировано 15 апреля 1937 года и отпечатано на 22 машинописных страницах.101

И вот 2 июня 1937 года наступил перелом: Бухарин вдруг дал очень подробные признательные показания. Все предшествующее время он горячо настаивал на своей полной невиновности даже перед лицом неопровержимых доказательств, предъявляемых теми, кто, по их собственным словам, состоял с ним в одном и том же заговоре.

Почему Бухарин начал признаваться 2 июня 1937 года? Точные причины нам неизвестны, если, правда, не считать объяснений, которые он дал 15 марта 1938 года в своем последнем слове на процессе:

«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль. Я около 3 месяцев запирался, если не ошибаюсь. Потом я стал давать показания. Но я должен сказать здесь, в своем последнем слове, что далеко не все исчерпывается уликами. Действительные причины этому заключаются в том, что в тюрьме, в которой приходится сидеть в течение долгого времени при постоянном колебании между жизнью и смертью, возникают вопросы, которые проходят в другом измерении и решаются в других измерениях, чем в обычной практической жизни. Ибо когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь, да еще на теперешнем этапе развития Советского Союза, когда он широким маршем выходит на международную арену пролетарской борьбы? И тогда с поразительной неотвратимостью двойственному сознанию представляется абсолютно черная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И, наоборот, все то положительное, что в Советском Союзе сверкает, все это приобретает другие размеры в сознании человека. Это его в конце концов разоружило окончательно, побуждает и заставляет склонить свои колени перед партией и страной» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).102

Тем же самым словом – «разоружиться» – Бухарин воспользовался в письме Сталину от 10 декабря 1937 года (о самом письме речь пойдет ниже):

«Я на Пленуме говорил таким образом сущую правду, только мне не верили. И тут я говорю абсолютную правду: все последние годы я честно и искренно проводил партийную линию и научился по‑умному тебя ценить и любить. 3) Мне не было никакого «выхода», кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: либо иначе выходило бы, что я «не разоружаюсь» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).103


УЛИКИ


В последнем слове на процессе Бухарин заявил о желании умереть, раскаявшись перед лицом всего Советского Союза. Отрывок из его речи часто цитируется. Но крайне редко приводится или совсем не упоминается ряд предшествующих фраз из его выступления:

«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).

Иначе говоря, объясняя причины своих признаний, полученных следствием спустя длительное время и после многословных писем и речей в свою защиту, Бухарин, тем не менее, отдает первенство полученным против него доказательствам.

Напомним, как «Толковый словарь русского языка» Д.Н. Ушакова, зафиксировавший в первом издании словоупотребление середины 1930‑х годов, трактует использованное Бухариным слово «улика»:


«УЛИКА, и., ж.

То, что является прямым или косвенным доказательством виновности в чем‑н[ибудь]., уличающий кого‑нибудь]. факт, предмет или обстоятельство».


Значение слова более конкретно, чем, например, у его аналогов в английском языке: в русском под уликой понимается не просто «свидетельство» (evidence), а доказательство вины и уличающий факт, позволяющий выдвинуть обвинение. Используя его, Бухарин тем самым вновь и вновь признавал свою виновность.

Словом, на дату получения от Бухарина первых признательных показаний 2 июня 1937 года власти получили неопровержимые доказательства его вины – настолько веские, что все дальнейшие препирательства просто теряли смысл. Однако, какие именно, так и не известно: российские власти не допускают исследователей к архивно‑следственным материалам по делу правотроцкистского блока.

В отличие от Радека, который на январском процессе 1937 года признался, что получал, но затем уничтожил письма Троцкого, в бухаринских показаниях личная корреспонденция такого характера нигде не упоминается. Возможно, разгадка кроется в том, что в ходе следствия ему давали знакомиться со стенограммами признаний других подследственных или устраивали очные ставки, на которых его оппоненты строили обвинения, исходя из имеющихся у них сведений. Вообще, об очных ставках с участием Бухарина, состоявшихся после его ареста, ничего не известно. И дело тут вовсе не в том, что они не проводились; просто следственные материалы из уголовного дела Бухарина хранились и продолжают храниться за семью печатями.

Что касается допросов других подследственных, какие‑то из них могли появиться лишь до начала июня 1937 года. Выступая на февральско‑мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б) сам Бухарин не скрывал, что познакомился с большим числом следственных материалов, в которых бывшие соратники инкриминировали ему различные деяния. Увы, ни одна из тех стенограмм не попала в руки исследователей. Бухарин же получал их с декабря 1936‑го по конец февраля 1937 годов. И тем не менее никакие из присланных материалов тогда не убедили его дать показания. Что же вынудило его к признаниям месяцы спустя?

Ясно, что, скорее всего, Бухарину были представлены какие‑то новые факты, убедившие его без промедления резко сменить линию поведения и начать сотрудничество со следствием. Вопрос лишь в том, какие именно? По имеющейся ныне информации (конечно, куда более скудной, чем та, которой в 1937‑м располагали Политбюро и НКВД и которая сегодня осела в засекреченных архивных фондах), речь может идти о сведениях, полученных из показаний Ягоды, Енукидзе и военных заговорщиков, в особенности Тухачевского. До настоящего времени очень немногие из них преданы огласке.


ПОКАЗАНИЯ ЯГОДЫ


Как явствует из доступных исследователям источников, первые признания были получены от Ягоды 26 апреля 1937 года. В тот день он дал показания о «блоке троцкистов и «правых», о Бухарине и его «школке» и о том, как для сокрытия их деятельности использовались возможности НКВД, поскольку без такого вмешательства под угрозой разоблачения оказывалась собственная группа Ягоды.

Ягода признался во многих других деяниях, включая знакомство с идеей «дворцового переворота», а кроме того сообщил о разработке своего (параллельного) плана свержения Советского правительства силами военизированной охраны Кремля с участием сообщников в НКВД.104 Еще он показал, что мог бы предотвратить убийство С.М. Кирова, но нарочно не принимал никаких мер против троцкистов, «правых» и зиновьевцев. Группа последних в конце концов и организовала теракт.105

Ягода дал первые показания о связях с германской разведкой, и в том числе о контактах с нею высокопоставленных советских военных. Он рассказал, что в 1936 году Радек с одобрения Бухарина обратился к нему, чтобы убедить в необходимости прогерманской ориентации для всех заговорщических групп.

На допросе 13 мая 1937 года Ягода раскрыл свои связи с Рыковым, а через него – с заграничными меньшевиками, которые с 1936 года знали об антисталинском заговоре «правых».10619 мая Ягода начал говорить о связях с военными заговорщиками, в том числе с Тухачевским, который в те дни еще не подвергся аресту.107 Как мы увидим далее, Тухачевский вскоре дал показания против Бухарина, а Бухарин – против Тухачевского.

Ягода подтвердил слова Пятакова, что тот намерен действовать исключительно по указаниям Троцкого. И здесь вновь был назван Бухарин как один из соучастников плана антисталинского переворота 1934 года.108 Затем Ягода признался, что убийство Кирова стало результатом компромисса различных групп заговорщиков. Троцкисты и зиновьевцы в лице Пятакова и Каменева настаивали на ином – физическом устранении Сталина и К.Е. Ворошилова. Бухарин вместе с Ягодой и Енукидзе выступили против. В планах переворота 1932–1933 годов Бухарин, как показал Ягода, отвечал за контакты с эсерами.109

«Я самым решительным образом заявил Енукидзе, что не допущу совершения разрозненных террористических актов против членов ЦК, что не позволю играть моей головой для удовлетворения аппетита Троцкого. Я потребовал от Енукидзе, чтобы об этом моем заявлении он довел до сведения Рыкова, Бухарина и Томского. Мой категорический тон, должно быть, подействовал на Енукидзе, и он обещал мне, что «правые» на совещании выступят против разрозненных террористических актов.

Мы условились с Енукидзе, что немедленно после совещания он поставит меня в известность о решении центра.

Через несколько дней я по звонку Енукидзе опять заехал к нему, и он сообщил мне, что совещание уже состоялось, что Каменев и Пятаков внесли большой план совершения террористических актов в первую очередь над Сталиным и Ворошиловым, затем над Кировым в Ленинграде.

«С большими трудностями, – говорил Енукидзе, – «правым» удалось отсрочить террористические акты над Сталиным и Ворошиловым и, уступая троцкистско‑зиновьевской части центра, санкционировать теракт над Кировым в Ленинграде».110

Иными словами, в показаниях Ягоды Бухарин изобличается как один из главных соучастников разветвленного и нацеленного против сталинского руководства заговора троцкистов, зиновьевцев, «правых» и командиров Красной Армии, которые координировали свои действия с правительственными кругами Германии, а также спланировали и совершили убийство Кирова.


ПОКАЗАНИЯ ТУХАЧЕВСКОГО


Показания с выдвинутыми против Бухарина обвинениями получены были и от Тухачевского. На допросе 29 мая 1937 года он заявил:

«Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в «правую» организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным… В Париже (в конце января – начале февраля 1937 года. – Г.Ф., В.Б.) я встретился с Титулеску, с которым обсуждал вопрос о характере возможных действий германо‑польско‑румынских войск в войне против СССР. Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С.С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой, Осепяном и рядом других» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).

Из всех известных на сегодня признательных показаний Тухачевского процитированный абзац – единственное место, где упоминается Бухарин. Но надо иметь в виду, что большинство материалов из уголовного дела Тухачевского, как, впрочем, и других военных заговорщиков, по‑прежнему недоступны для изучения.

Тем не менее в архивно‑следственных делах участников военно‑фашистского заговора в Красной Армии содержится больше, – возможно, гораздо больше сведений о Бухарине. В подтверждение чего обратимся к письму маршала С.М. Буденного от 26 июня 1937 года. Вместе с восемью другими членами Специального судебного присутствия Буденный, напомним, принимал участие в судебном процессе по делу Тухачевского и по горячим следам изложил свои впечатления в письме, адресованном наркому Ворошилову.

Там, где речь заходит о показаниях А.И. Корка на процессе, Буденный отмечает:


«Между прочим, КОРК заявил, что ряд вопросов, которые ему стали известны только на самом суде, раньше для него не были известны. Видимо, предполагает КОРК, руководители заговора в лице ТУХАЧЕВСКОГО от него многое скрыли, как, например, работу ГАМАРНИКА по Востоку и связь с Троцким, Бухариным и Рыковым».111


Таким образом, и сам Тухачевский, и его сообщники указывают на связь военных заговорщиков с Бухариным, причем в следственных материалах на военачальников, по‑видимому, можно отыскать еще больше инкриминирующих Бухарина сведений, нежели известно в настоящее время.


ПОКАЗАНИЯ ЕНУКИДЗЕ


На сегодняшний день известно только о двух стенограммах допросов Енукидзе, преданных широкой огласке из нескольких, возможно, даже многих других, продолжающих храниться в нерассекреченных архивах.

На первом из допросов, датированном 27 апреля 1937 года, Енукидзе дал показания о своих связях с «правыми» – Томским, Рыковым, Бухариным с 1927 года, с которыми он впоследствии поддерживал отношения через Томского и вместе с ним участвовал в разработке планов убийств Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Кроме того, Енукидзе установил тесные контакты с военными заговорщиками и троцкистами.112 На другом допросе, от 30 мая 1937 года, он дал подробные показания о взаимоотношениях с командирами Красной Армии и различными представителями «правых», а также рассказал об обсуждении с Ягодой конспиративных связей участников заговора.113

Таковы вкратце уличающие Бухарина показания, полученные незадолго до 2 июня 1937 года, когда он сделал первые признания на Лубянке. Но даже из краткого обзора этих известных нам улик ясно: расследование переплетающихся между собой заговоров, часть из которых получила в НКВД говорящее само за себя название «Клубок», в то время находилось в критической стадии.


* * *


Бухарин ссылается на «улики» – доказательства, сыгравшие «очень важную» роль в его решении дать признательные показания через 3 месяца пребывания в тюрьме, в течение которых он не уставал твердить о своей невиновности. К таким доказательствам следует как минимум отнести указанные выше следственные материалы, число которых, надо думать, было значительно больше, чем известно к настоящему времени.

Вслед за некоторыми исследователями логично предположить: незадолго до своих признаний Бухарину стало известно об аресте Тухачевского и других военачальников, что в конце концов и подвигло его дать подробные показания. Такое предположение исходит из того, что Бухарин знал о заговоре в Красной Армии и лелеял надежду, что в случае захвата власти военными его освободят из тюрьмы.

Но скорее всего арест Тухачевского был не единственной причиной бухаринских признаний. Последние, по сути, стали вынужденным шагом, ибо в распоряжении следственных органов оказались показания таких ключевых фигур, как Ягода, Енукидзе и Тухачевский. Лишившись последних надежд на освобождение в результате государственного переворота, Бухарин, судя по всему, решил сменить линию поведения и таким образом извлечь максимум выгод из сотрудничества с властями.

Каковы бы ни были действительные мотивы Бухарина, но он сам пришел к мнению, что дальнейшие препирательства бесполезны. Много позже, выступая в марте 1938 года с последним словом на процессе, Бухарин дал понять, что осознает: для вынесения судом приговора его признания были необязательны:

«Дело, конечно, не в этих раскаяниях и в том числе не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».114

После выхода в свет в 1973 году политической биографии Бухарина, написанной С. Коэном, стало модным считать, что Бухарин одной фразой на эзоповом языке, дескать, перечеркнул сразу все свои прежние признания. Коэн подчеркивал:

«Бухарин позднее полностью обесценил все свои признания одним‑единственным замечанием: «Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».115

Развивая мысль, Коэн затем высказался в том смысле, что в действительности Бухарин‑де не сознался ни в одном конкретном преступлении. Но такое утверждение ложно, и нам уже доводилось показывать его несостоятельность, указывая перечень конкретных деяний, которые Бухарин признал как свои преступления сначала в ходе предварительного следствия, а затем в зале суда.

Нетрудно видеть: Коэн вырвал из контекста процитированный отрывок, опустив три предшествующих предложения. А из полного текста ясно, что Бухарин высказал банальнейшую мысль: при наличии у суда неопровержимых улик, т. е. не терпящих сомнения доказательств вины, обвинение и приговор могут быть вынесены и без личных признаний самого подсудимого (что, кстати, довольно часто встречается в юридической практике).

Когда люди, совершившие преступление, осознают, что тактика отрицания вины бесперспективна, им нередко приходит в голову изменить свой образ действий на какой‑то другой. Демонстративное стремление к большей покладистости, пронизанное желанием извлечь побольше выгод из «сотрудничества» со следственными органами, – вот самые вероятные причины появления бухаринских показаний 2 июня 1937 года:

«Я признаю, что являлся участником организации «правых» до последнего времени, что входил наряду с РЫКОВЫМ и ТОМСКИМ в центр организации, что эта организация ставила своей задачей насильственное свержение Советской власти (восстание, государ[ственный] переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско‑зиновьевской организацией.

О чем дам подробные показания».116

Бухарин признался, что состоял одним из членов руководящего центра «правых». Он дал показания о тесных контактах с Пятаковым, который, в свою очередь, поддерживал личные связи с высланным из СССР Л.Д. Троцким и выполнял все его инструкции:

«Я разговаривал с ПЯТАКОВЫМ, ТОМСКИЙ и РЫКОВ с СОКОЛЬНИКОВЫМ и КАМЕНЕВЫМ. С ПЯТАКОВЫМ у меня происходил разговор в НКТП (примерно летом 1932 года). Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. ПЯТАКОВ сообщил мне о своей встрече в Берлине с СЕДОВЫМ, о том, что ТРОЦКИЙ настаивает на переходе к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии».117

Сообщив далее о характере переплетенных между собой заговоров с участием Енукидзе, Ягоды, Тухачевского, Корка, Примакова, Путны и других, Бухарин рассказал о сути договоренностей, достигнутых с военными кругами Германии и Японии. По словам Бухарина, прямые контакты поддерживали троцкисты, в том числе Радек:

«Летом 1934 года я был у РАДЕКА на квартире, причем РАДЕК сообщил мне о внешнеполитических установках Троцкого. РАДЕК говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет территориальных уступок (немцам – Украину, японцам – Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.

Я говорил, что в крайнем случае могла бы идти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских союзников, в том числе и «правых», т. к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР».118

И еще:

«Летом 1935 года я сидел на веранде радековской дачи, как вдруг на машине приехали к нему три немца, которых РАДЕК рекомендовал мне как немецких фашистских профессоров. С моей стороны разговор состоял в нападении на т. н. «расовую теорию», а РАДЕК сделал очень резкий выпад против Гитлера, после чего я вскоре ушел. Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним по поручению Троцкого дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско‑зиновьевском блоке и о «правых», но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговаривать вообще не желает».119

Бухарин подчеркивал, что «правые» не сошлись с Троцким и его сторонниками по вопросу о допустимых размерах и характере уступок нацистам. Но сама эта подробность заставляет с большим доверием отнестись ко всем бухаринским показаниям, поскольку в случае принуждения к «нужным» признаниям следователям вряд ли пришло в голову углубляться в нюансы политических взглядов троцкистов и «правых». Вовлечение в заговор Германии – само по себе уже достаточно тяжкое преступление.

«У меня с РАДЕКОМ был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики, где я говорил, что многие в СССР, напуганные теорией организованного капитализма, не видят реальных мероприятий в первую очередь экономического характера, идущих по линии государственного капитализма (в Италии и Германии прежде всего), и что нельзя недооценивать этих мероприятий. Политический вывод, который я здесь делал, состоял в том, чтобы решительнее вести курс на удовлетворение массовых потребностей, и опять повторил, что ни о каких территориальных уступках не может быть речи, а о торговых можно говорить и что не исключены возможности уступок при поставках сырья.

Вспоминаю еще один важный разговор, в котором РАДЕК глухо рассказывал, что получены какие‑то новые директивы от Троцкого и по внешней, и по внутренней политике. Помню, что меня возмутил вообще этот модус каких‑то приказов Троцкого, к которым троцкисты относились чуть ли не как к военным приказам единоличного полководца. РАДЕК намекнул мне на то, что речь шла о каких‑то новых переговорах Троцкого с Германией или с Англией, но этим ограничился, рассказав о директиве Троцкого на вредительство».120

Затем Бухарин поведал, что в заговорщическую сеть входили некоторые из арестованных к тому времени военачальников Красной Армии, которые спустя короткое время предстали на скамье подсудимых, и все, в том числе маршал Тухачевский, были приговорены к смертной казни.

«Кроме этих, так сказать, концентрированных разговоров были более короткие и более случайные встречи, где происходил короткий обмен мнениями. Из этих разговоров наиболее, насколько помнится, существенными моментами являются следующие:

РАДЕК сообщил, что ТРОЦКИЙ все время форсирует террор.

РАДЕК говорил о том, что он связан с военными (ПРИМАКОВ, ПУТНА, насколько я вспоминаю).

РАДЕК говорил, что ему от ПЯТАКОВА и СОКОЛЬНИКОВА известно о существовании объединенного центра и военной организации.

РАДЕК рассказывал мне также о своих поездках в Тулу и Горький, где он связывался с тамошними троцкистскими кружками…»121


РАЗБОР ПОКАЗАНИЙ БУХАРИНА ОТ 2 ИЮНЯ 1937 ГОДА


Бухарин, должно быть, полагал, что его арест потребовался властям, чтобы добыть от него показания в заговорщических сношениях с Троцким, разработке планов физического устранения Сталина и изменнических связях с Германией. Трудно выискать более тяжкие деяния. Но сомнения в том, что Бухарин действительно виновен в преступлениях, в которых сам сознался, просто безосновательны.122 Тем более что кое‑что ему все‑таки удалось утаить от следствия, но речь об этом пойдет чуть позже.

Накопилось довольно много фактов, указывающих на добровольность бухаринских признаний в НКВД. Часть таких свидетельств подробно рассмотрена нами в публикации в журнале «Клио». Ниже приводится пусть менее подробный, зато гораздо более полный перечень доводов в пользу высказанной там точки зрения.

Стивен Коэн, потративший многие годы на изучение жизни и деятельности Бухарина, пришел к выводу, что пытки к нему не применялись.

В 1988 году начала работу комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930–1940‑х и начала 1950‑х годов (председатель М.С. Соломенцев), которая инициировала повторное рассмотрение уголовного дела Бухарина. Положительное решение о «реабилитации» заранее предопределялось т. н. политической волей Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева. Но что особенно важно, комиссия поставила перед собой задачу изучить все материалы дела без изъятий, или почти 300 томов:

«Т. Чебриков. Сегодня мы будем рассматривать дело Бухарина. Дело Бухарина и всей его группы состоит из 276 томов…

Т. Пирожков. Мы будем 270 томов анализировать».123

Но к сожалению членов комиссии, им не удалось обнаружить ни свидетельств применения пыток, ни следов незаконных методов, равно как и доказательств невиновности Бухарина. Что следует из многих реплик членов комиссии, зафиксированных в протоколе:

«Т. Соломенцев. Я рассуждаю как человек, гражданин. Неужто такими людьми, как Бухарин, какой‑то следователь с меньшим интеллектом мог руководить. Насколько это достоверно?

Т. Пирожков. До исступления доводились.

Т. Соломенцев. Это все нам надо рассказать, из этой справки не видно».124

Упомянутая «реабилитационная» справка подготовлена на основе тех самых 270 томов, но ни один из них, ни сама справка так до сих пор, не рассекречены.

«Реабилитационный» протест Генерального прокурора СССР по делу Бухарина, Рыкова и других в 1990 году был опубликован в официозном партийном журнале «Известия ЦК КПСС». Кроме того, в нашем распоряжении есть текст все еще секретного «реабилитационного» постановления Верховного суда СССР. И оба документа содержат явные фальсификации (об одной из них будет сказано ниже).

В 1957 году Анастас Микоян в беседе с американским журналистом Луи Фишером недвусмысленно дал понять: ни Бухарин, ни другие подсудимые московских показательных процессов пыткам не подвергались:

«Разве вы не знаете, что происходило? Разве вы не знаете, что людей били и пытали?»

Микоян: «К Бухарину и другим подсудимым московских процессов пытки не применялись».125

По словам Фишера, к тому времени никаких нежных чувств к умершему Сталину Микоян не испытывал. В интервью журналисту он сообщил, что не верит в справедливость обвинений Бухарина во «вредительстве и шпионаже», и подтвердил, что за вычетом подсудимых московских процессов многие другие подследственные подвергались физическому насилию.

После «закрытого» доклада на XX съезде КПСС нагнетающие жуть рассказы про пытки и принуждение к «нужным» показаниям Бухарина и других подсудимых, несомненно, играли бы на руку Хрущеву и его ближайшим сторонникам. Как известно, в то время «наш дорогой Никита Сергеевич» сам хотел «реабилитировать» Бухарина. И, надо сказать, некоторые из подсудимых «бухаринского» процесса к 1957 году уже получили «реабилитацию». Вот почему микояновскому заявлению, что никто из осужденных на громких процессах, и в том числе, разумеется, Бухарин, не подвергался методам физического воздействия, должно придать особое значение.

Трудно представить Микояна, стремящегося обелить умершего вождя. Наоборот, и Микоян, и Хрущев то и дело пускались во все тяжкие, чтобы выставить Сталина в самом неприглядном свете. Логично поэтому допустить: против обыкновения здесь Микоян сказал правду, и Бухарин вместе с остальными подсудимыми московских процессов действительно избежал истязаний. Что, кстати, полностью соответствует другим историческим свидетельствам.

Сохранилось четыре бухаринских письма Сталину и еще одно жене. В некоторых из них Бухарин особо подчеркивает, что у него нет повода сетовать на условия тюремного содержания. Почему бы ему не написать о своем недовольстве, если условия были иными? Ведь подследственные с куда меньшим политическим опытом – такие, как Вс. Мейерхольд, – писали из заключения жалобы на пытки и скверное обращение с ними следователей.

В тюрьме Бухарин напряженно занимался научной и литературной работой. Его исключительная плодовитость в период заключения никоим образом не вписывается в широко распространенные представления о нечеловеческих условиях содержания в следственном изоляторе Лубянки.

Если не считать множества постоянно возникающих слухов, нет никаких иных свидетельств, из которых следовало бы, что семье Бухарина угрожали ради получения от него «нужных» показаний. В конце 1980‑х из печати вышла книга воспоминаний вдовы Бухарина Анны Лариной, в которой пересказаны разнообразнейшие эпизоды из совместной и ее личной жизни. Ни единым словом мемуаристка не упоминает про угрозы своей семье и родственникам Бухарина.

На предварительном следствии и, что еще важнее, на открытом процессе Бухарин упрямо настаивал на своей невиновности в некоторых из инкриминировавшихся ему преступлениях, но в то же время раз за разом делал признания в совершении других тяжких деяний.

Особо примечателен его решительный отказ признать причастность к эсеровскому заговору 1918 года с целью убийства Ленина, Сталина и Свердлова. Бухарин твердо, как скала, стоял на своем даже перед лицом свидетельских показаний бывших левых коммунистов и левых эсеров, выступивших на процессе, чтобы доказать бухаринскую вину. (Точно так Ягода отвергал все обвинения в шпионаже, хотя сознавался в совершении других противозаконных действий.)

Если существовало какое‑то подобие «сделки», – допустим, лживые показания в обмен на что‑то, – к чему тогда эти настойчивые опровержения и отрицания вины? Тот же самый вопрос не давал покоя и членам «реабилитационной» комиссии 1988 года. Но найти приемлемое объяснение им не удалось.

Не исключена теоретическая возможность, что подследственный в надежде, скажем, на смягчение условий содержания начинает давать показания, угодные следователям, судьям или кому бы то ни было. В таком случае Бухарин должен был бы лгать без разбора, признаваться во всевозможных вымышленных преступлениях. Но Бухарин вел себя иначе.

Опубликованы оба бухаринских ходатайства о помиловании. В более кратком Бухарин повторил свои признания, но, подтверждая вину и обоснованность вынесения ему смертного приговора, все равно взывал к милосердию:

«Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я глубоко виновен перед социалистической родиной, и преступления мои безмерны. Я сознаю всю их глубину и весь их позор. Если я позволяю себе просить о помиловании высший орган правительства Союза ССР, то только потому, что хорошо знаю, что свои знания и способности могу приложить на пользу СССР. Годичное пребывание в тюрьме послужило для меня в этом отношении такой школой, что я имею право сказать Президиуму о моей полной переориентации. Я стою на коленях перед родиной, партией, народом и его правительством и прошу Президиум о помиловании.

Николай БУХАРИН».126

Во втором и намного более длинном прошении, написанном в тот же день, Бухарин высказался еще более категорично, утверждая, что за свои преступления заслужил не одну, а несколько казней:

«Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершенные мною тягчайшие преступления против социалистической родины, ее народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов нести заслуженную кару и умереть, окруженный справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил…»127

Ходатайство, конечно, предназначалось не для широкой огласки, а возможно, только для очень узкого круга лиц, избранных в Президиум Верховного Совета СССР, включая Сталина и членов Политбюро. Написать такое обращение – последняя в жизни Бухарина возможность напомнить, что в действительности сам он, дескать, невиновен, но «хорошо вел себя» на суде и выполнил поставленную перед ним задачу. Однако вместо намеков и напоминаний мы видим, как он еще и еще раз подтверждает свою вину только во все более жестких выражениях.

Постановление о «реабилитации» Бухарина, принятое 4 февраля 1988 года Пленумом Верховного суда СССР, благодаря нынешним российским властям продолжает оставаться на секретном хранении. Но копия документа из т. н. «архива Волкогонова» позволяет убедиться воочию: Верховный суд грубо исказил и, в сущности, сфальсифицировал некоторые из представленных там документов. Ясно ведь: незачем прибегать к каким‑то подлогам, если есть неопровержимые доказательства бухаринской невиновности.

Подытожим: нет ни единого свидетельства насильственного принуждения Бухарина принять на себя вину за преступления, которые он сам отказывался признать как действительно совершенные им деяния. Все имеющиеся доказательства говорят об одном: его показания заслуживают высокой степени доверия. Впрочем, есть одно исключение – письмо Бухарина Сталину от 10 декабря 1937 года. Кратко мы рассмотрим его позже, а пока лишь укажем: предположения о невиновности Бухарина оно тоже не подтверждает.

Кроме того, бухаринские показания хорошо согласуются с тем, что в январе 1937 года на втором московском процессе поведал Карл Радек. Последний, к примеру, указал на В.К. Путну как на одного из видных представителей троцкистской организации в Красной Армии. Бухарин же добавил еще и Примакова, хотя того не называли ни Радек, ни другие подсудимые. На процессе Радек говорил о некоем (безымянном) германском «пресс‑атташе», а Бухарин в показаниях от 2 июня 1937 года указал его фамилию – Баум.

Бухарин внес и кое‑какие дополнения к показаниям Радека. Так, на втором московском процессе последний припомнил, как Пятаков рассказывал ему, Радеку, о сколоченной в Туле «какой‑то террористической группе».128 Бухарин же в своих признаниях пошел дальше, показав, что именно Радек и ездил в Тулу с заговорщическими целями. С теми же задачами, как отмечалось Бухариным в показаниях от 2 июня 1937 года, Радек бывал в Горьком. Оба факта не упоминались на январском процессе 1937 года.


ПРИЧАСТНОСТЬ К ЗАГОВОРУ ГЕРМАНИИ И ЯПОНИИ


В показаниях Бухарина ничего не сказано о его прямом участии в переговорах с германскими или японскими участниками заговора. Зато там говорится, что все сведения о контактах такого рода получены им от других заговорщиков. Что в случае действительно серьезного заговора очень похоже на правду. Число участников конспиративных встреч с иностранными резидентами и не может быть велико. Сам Бухарин признавался, что узнал о переговорах из вторых рук, как и приличествует одному из ключевых организаторов серии взаимосвязанных заговоров.

Из преданных сегодня огласке следственных материалов – ничтожно малой их части в сравнении с огромным по объему засекреченным делом Бухарина – известно, что сведения о контактах с Германией и Японией были получены им от Радека.

В показаниях от 2 июня 1937 года Бухарин признался, что своими глазами видел неких германских граждан, явившихся к Радеку на дачу, которых тот немедля отослал назад, а впоследствии объяснил, почему ему пришлось поступить таким образом. По словам Бухарина, он из собственного опыта знал о контактах Радека с представителями Германии, кого сам Радек представлял как лиц, с которыми он ведет переговоры.

Тот же случай упомянут в бухаринском заявлении, подготовленном специально для участников февральско‑мартовского (1937) Пленума ЦК ВКП(б). Тогда Бухарин начисто опровергал заявление Радека, что тот, дескать, «ввел меня (т. е. Бухарина. – Т.Ф., В.Б.) в курс дела с немцами».129

Но в показаниях от 2 июня 1937 года Бухарин признал, что написал тогда неправду. Радек на самом деле говорил, что его гости представляли не только Германию, но косвенно и интересы Троцкого:

«Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним по поручению Троцкого дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско‑зиновьевском блоке и о «правых», но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговаривать вообще не желает».130

Бухарин также признал, что ему известно о контактах Пятакова и Радека с Троцким, который в свою очередь состоял в сговоре с агентами Германии.

Бухарин, таким образом, пусть и не признавался в личном участии в личных переговорах с эмиссарами Германии и Японии, но представленные им свидетельства обладают большой ценностью. Вообще, о Бухарине известно гораздо больше, чем о других заговорщиках. Именно поэтому можно с уверенностью сказать: у него не было причин выставлять в ложном свете характер и суть переговоров с участниками заговора с германской и японской сторон, ибо сам он глубоко осознавал бесполезность дальнейших препирательств.

Мы теперь располагаем неопровержимым доказательством участия Бухарина в антисталинском заговоре, несмотря на почти единодушное непризнание этого факта в российской и западной литературе, посвященной СССР. Заговор предполагал участие Германии и Японии, а также троцкистов, которые заверяли, что их непогрешимый кумир – Лев Троцкий самостоятельно установил личные связи с представителями враждебных Советскому Союзу держав.


КАК ИСКАЖАЛОСЬ ЗАЯВЛЕНИЕ ФРИНОВСКОГО


Исключительно важное по своему значению заявление М.П. Фриновского, заместителя Ежова по НКВД в 1937–1938 годах, было опубликовано в 2006 году. До того оно неоднократно цитировалось советскими и российскими писателями и учеными, обладавшими исключительными привилегиями на использование архивными материалами, недоступными для других. Все эти авторы ссылаются на заявление Фриновского как на правдивый и надежный исторический источник.

Далее мы рассмотрим выдержки из протеста Верховного суда СССР за подписью Генерального прокурора СССР А.М. Рекункова (1988), постановления Пленума Верховного суда СССР (1988), а также фрагменты из книг бывшего заместителя Главного военного прокурора армии и флота (1955–1967) Б.В. Викторова (1990), В.Н. Хаустова (1999), Н.В. Петрова и М. Янсена (2002 и 2008), Н.С. Черушева (2003), М. Юнге, Г.А. Бордюгова и Р. Биннера (2009)

Генеральный прокурор СССР Рекунков, 1988:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский, осужденный 3 февраля 1940 года за фальсификацию уголовных дел и массовые репрессии, в заявлении от 11 апреля 1939 года указал, что работники НКВД СССР готовили арестованных к очным ставкам, обсуждая возможные вопросы и ответы на них. Подготовка заключалась в оглашении предыдущих показаний, данных о лицах, с которыми намечались очные ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или он сам заходил в комнату следователя, спрашивал у допрашиваемого, подтвердит ли он свои показания, и, как бы между прочим, сообщал, что на очной ставке могут присутствовать члены правительства. Если арестованный отказывался от своих показаний, Ежов уходил, а следователю давалось указание «восстановить» арестованного, что означало добиться от обвиняемого прежних ложных показаний. Ежов неоднократно беседовал с Рыковым, Бухариным, Булановым и каждого убеждал, что они не будут расстреляны. В разговоре с Булановым Ежов сказал: «Держись хорошо на процессе – буду просить, чтобы тебя не расстреливали».131

Постановление Пленума Верховного суда СССР, 1988:

«Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский в своем заявлении от 11 апреля 1939 года признал, что работники НКВД СССР «готовили» арестованных к допросам на очных ставках, навязывая им возможные вопросы и ответы на них. С допрашиваемым нередко беседовал Ежов. Если арестованный отказывался от своих показаний, следователю давались указания «восстановить» арестованного, то есть добиться от него прежних ложных показаний. Ежов, по показаниям Фриновского, неоднократно беседовал с Н.И. Бухариным, А.И. Рыковым, П.П. Булановым и другими обвиняемыми; каждого из них он убеждал, что суд сохранит им жизнь, если они признают свою вину».132

Викторов, 1990:

«Руководили следователями НКВД Ежов и Фриновский. Оба они, как известно, тоже были арестованы в 1938 году и осуждены. Приведем некоторые из показаний, которые они давали.

Фриновский: «Ежов требовал от меня подбирать таких следователей, которые были бы или полностью связаны с нами или за которыми были бы какие‑либо грехи и они знали бы, что эти грехи за ними есть, а на основе этих грехов полностью держать их в руках… По‑моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные. Знало ли руководство Наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? – Знали. Как реагировали? Я, честно, никак, а ЕЖОВ даже это поощрял».133

Хаустов, 1999:

«Фальсифицированные процессы 1936–1938 годов, подготовленные органами госбезопасности по личному указанию Сталина, были направлены в значительной мере на то, чтобы обосновать происками врагов трудности и провалы в хозяйственном строительстве, низкий рост уровня материального благосостояния народа… Бывшие лидеры были сломлены, верили, что им сохранят жизнь и послушно выполняли все указания следователей. Например, в конце февраля 1938 года Н.И. Ежов при встрече с Н.И. Бухариным накануне процесса заявил, что тому нечего беспокоиться, так как «его точно не расстреляют».134

Петров и Янсен, 2002 и 2008:

«За несколько дней до ареста Ежова, 6 апреля, был арестован его бывший первый заместитель Михаил Фриновский; вскоре за этим последовал арест жены Фриновского Нины и семнадцатилетнего сына Олега. Фриновский тоже попал в Сухановскую тюрьму. Спустя пять дней после своего ареста он написал заявление на имя Берии, в котором на сорока трех страницах признавался в содеянных преступлениях: «Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца».

Полностью же предложение, процитированное авторами из заявления Фриновского, выглядит так:

«Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца как о своей преступно‑вражеской работе, так и о лицах, являющихся соучастниками и руководителями этой преступной вражеской работы».

Черушев, 2003:

«Фриновский по своей должности начальника ГУГБ курировал все его отделы, в том числе и Особый, не являясь в чистом виде следователем. Однако его активное участие в расследовании дел многих партийных, советских и военных работников, на себе испытавших тяжелую руку замнаркома, позволяют по праву занести его в первую графу о рангах – в число «следователей‑колольщиков».

«Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи‑колольщики» стали каждый при себе создавать группы просто «колольщиков».

Группа «колольщиков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показания.

Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился…»

Приводимые показания Фриновского представляют интерес прежде всего тем, что здесь, можно сказать, из первых рук узнаешь о структуре следственной работы в НКВД, о замыслах его руководства и путях их исполнения. Фриновскому уже нечего скрывать, и он дает полные, на наш взгляд, вполне объективные характеристики своим подчиненным, раскрывает весь процесс прохождения подследственного от его ареста до зала (комнаты) суда.

«Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным – на «просмотр» быв. народному комиссару ЕЖОВУ и в редких случаях – ко мне. ЕЖОВ просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи.

Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев ЕЖОВ производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов…

По‑моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные.

Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? – Знали.

Как реагировали? Честно – никак, а ЕЖОВ даже это поощрял. Никто не разбирался – к кому применяется физическое воздействие. А так как большинство из лиц, пользующихся этим методом, были врагами‑заговорщиками, то ясно, шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами‑следователями невинные люди…».135

В каждом случае признания Фриновского искажаются на свой манер.

Генеральный прокурор СССР Рекунков делает это с помощью умолчаний. Он пересказывает часть заявления Фриновского, но избегает прямых цитат. И тем самым обходит молчанием донельзя ясное заявление Фриновского: подготовка «бухаринского» процесса проходила совсем иначе, нежели во всех обсуждавшихся ранее случаях. Подлинный же текст документа начинается с категорического утверждения, что в организации процесса по делу правотроцкистского блока Ежов участия не принимал:

«Подготовка процесса РЫКОВА, БУХАРИНА, КРЕСТИНСКОГО, ЯГОДЫ и других.

Активно участвуя в следствии вообще, ЕЖОВ от подготовки этого процесса самоустранился».

Всеми правдами и неправдами Генпрокурор избегает упомянуть, что Фриновский, не колеблясь, писал о Бухарине как о безусловно виновном участнике заговора «правых». Ни слова не написал Рекунков и о том, что, по признанию Фриновского, Ежов стоял во главе своего собственного заговора. Несомненно, здесь Генпрокурор руководствовался не духом и не буквой документа. В противном случае ему пришлось бы пойти наперекор господствующему мнению и признать факты, доказывающие невымышленный характер заговоров, которые, как тогда считалось, никогда не существовали и были полностью сфабрикованы Сталиным. Подобные взгляды возникли в годы хрущевской «оттепели», их подхватили и развили в период горбачевской перестройки и гласности, и доныне разделяют антикоммунисты всех мастей.

В вышедшем за подписью того же Рекункова и председателя Верховного суда СССР Теребилова «реабилитационном» постановлении Верховного суда СССР содержатся еще более очевидные искажения. Используя все тот же метод – пересказ вместо цитирования – авторы документа заявляют, будто, по словам Фриновского, Ежов обещал сохранить жизнь Бухарину, Рыкову, Буланову в обмен на признания их вины в суде.

В действительности Фриновский утверждал нечто совсем иное: Ежов щедро раздавал обещания в надежде, что подсудимые ничего не скажут ни о его и Фриновского вине, ни о роли Ежова в заговоре:

«Безусловно, тут ЕЖОВЫМ руководила необходимость прикрытия своих связей с арестованными лидерами «правых», идущими на гласный процесс».136

Сказанное означает, что «реабилитационное» постановление Верховного Суда СССР по делу Бухарина, Рыкова и других зиждется на лжи. Очень похоже на то, что Пленуму Верховного суда не удалось выявить подлинные, т. е. правдивые, доказательства невиновности подсудимых или, на худой конец, найти факты, свидетельствующие о фальсификации материалов процесса. В таких обстоятельствах председатель Верховного суда и Генеральный прокурор СССР пошли на преднамеренный подлог, заявив, что заявление Фриновского, дескать, подтверждает невиновность Бухарина, тогда как на самом деле в нем утверждается нечто прямо противоположное.

Книга еще одного фальсификатора – Бориса Викторова – стала одной из самых заметных работ, вышедших в разгар горбачевской кампании по развенчанию Сталина и дискредитации завоеваний социализма в СССР. Викторов сумел получить доступ к документу исключительной важности, изучить его, но скрыл от читателей, что Фриновский был убежден в виновности Бухарина и других «правых» и вдобавок изобличил Ежова как организатора заговора против советского правительства. А следовательно, ни один из все еще секретных документов, процитированных в книге Викторова, не может быть взят «просто на веру».

Тот же вывод относится к биографии Ежова, написанной Петровым и Янсеном. Последним посчастливилось получить доступ к записке Фриновского, но они ограничились лишь процитированной выше цидулькой. Догадаться о причине столь вопиющих умолчаний совсем несложно: ведь письменные признания Фриновского камня на камне не оставляют от стержневой мысли Петрова и Янсена, будто Ежов и впрямь был только «преданным сталинским палачом».

Обладал доступом к документу и Хаустов; его имя значится среди составителей сборника «Лубянка. Сталин и НКВД–НКГБ–ГУКР «Смерш», где, собственно, и был опубликован полный текст заявления Фриновского от 11 апреля 1939 года. Но Хаустов держал в руках и подлинник самого заявления: в своей более ранней статье, одно время размещавшейся на странице ФСБ в Интернете, он приводит взятое именно оттуда закавыченное обещание Ежова сохранить жизнь Бухарину. Но, как и другие авторы, Хаустов тоже «постеснялся» указать, что Ежов раздавал все свои посулы только в обмен на обязательства подследственных хранить гробовое молчание о его собственных связях с заговорщиками.

Черушев (следующий в нашем ряду) цитирует записку довольно аккуратно. Но от того мало что меняется, поскольку и он утаивает от читателей, что записка Фриновского удостоверяет факт существования заговора «правых». Чуть не дюжиной своих пухлых сочинений Черушев стремится доказать ложный характер дела Тухачевского и беспочвенность обвинений, выдвинутых против других заговорщиков в Красной Армии. Но Бухарин и Тухачевский дали независимые друг от друга показания, назвав друг друга соучастниками преступного сговора. Поэтому указать на виновность Бухарина, как о том говорится у Фриновского, значило бы для Черушева свести на нет все его многотомные усилия.

И все‑таки Черушев находит возможным указать, что, дескать, «Фриновскому уже нечего скрывать, и он дает полные, на наш взгляд, вполне объективные характеристики своим подчиненным, раскрывает весь процесс прохождения подследственного от его ареста до зала (комнаты) суда». А следовательно, Черушев сам блестяще подтверждает, что записка Фриновского – документ, заслуживающий безоговорочно полного доверия!..

Юнге, Бордюгов и Биннер приводят короткую цитату из записки Фриновского в примечании – ту часть, где говорится о массовых репрессиях. Авторы умышленно обходят молчанием самую впечатляющую часть документа, где говорится о заговоре в НКВД и его взаимопроникновении в заговоры троцкистов и «правых», а также о том, что Бухарин и другие подсудимые третьего московского процесса плюс Ежов с его подручными виновны в участии в антиправительственном заговоре. Вслед за Черушевым Юнге, Бордюгов и Биннер отмечают надежность записки Фриновского, но в силу того, что та противоречит сконструированной ими концепции массовых репрессий, предпочитают не говорить о ее истинном содержании. По тем же соображениям ими оставлены без внимания и другие несомненно известные авторам источники. Речь, в частности, идет о показаниях Ежова от 29 апреля 1939 года, опубликованных в том же сборнике, что и записка Фриновского, о многочисленных выдержках из показаний Ежова из его биографии, написанной Павлюковым (Павлюков А. Ежов. Биография М.: Захаров, 2007), книгу которого Юнге, Бордюгов и Биннер цитируют на с. 32–33, и о показаниях Ежова от 4 августа 1939 года, напечатанных в приложении к русскоязычному изданию книги Петрова и Янсена.137

Фактически же все, кто пользовался заявлением Фриновского от 11 апреля 1939 года, писали о нем как об очень надежном источнике. Ну а сами утверждения Фриновского считаются ими безусловно правдивыми. Все до единого авторы избегают главного – сказать, что в точном соответствии с изложенным в записке Бухарина, Рыкова и других следует признать виновными как организаторов заговора «правых». Но именно это скрывается от читателей. И вдобавок тщательно замалчивается та часть свидетельства Фриновского, где он писал о подготовке московского процесса 1938 года. О значении наиболее важных из умолчаний речь пойдет ниже.

Пока же кратко остановимся на других «взрывоопасных» утверждениях записки Фриновского.

Ежов тоже участвовал в заговоре «правых» и был связан как с группой Бухарина–Рыкова, так и с другими группами.

С помощью пыток и выбитых таким образом показаний Ежов и его подручные в массовом порядке фальсифицировали уголовные дела на тысячи ни в чем не повинных советских граждан, чтобы скрыть следы своей заговорщической деятельности.

Сталинское руководство оставалось в неведении о массовых бесчинствах в НКВД и заговоре, возглавляемом Ежовым.


ЗНАЧЕНИЕ ПРИЗНАНИЙ ФРИНОВСКОГО


Значение заявления Фриновского для понимания событий в СССР 1930‑х годов, особенно времени т. н. «ежовщины», трудно переоценить. Перед нами такой источник, который вкупе с рядом других исторических работ последних лет (в том числе авторов настоящей работы) требует кардинального пересмотра антисталинской, или, точнее, троцкистско‑хрущевско‑горбачевской концепции массовых репрессий.

Интерпретация «ежовщины» в изложении Фриновского совпадает с выводами тех научно‑исторических работ, которые опираются на рассекреченные материалы из советских архивов, что в первую очередь следует отнести к трудам Юрия Жукова. Выступая на протяжении нескольких лет в печати, ученый писал, притом многократно, что по крайней мере некоторые из заговоров, раскрытых сталинским руководством, существовали в действительности. Жуков исследовал т. н. «кремлевское дело» и события, приведшие к отстранению от власти Авеля Енукидзе. Именно Жуков первым из историков указал: главную ответственность за массовые репрессии, развязанные вскоре после июньского (1937) Пленума ЦК ВКП(б), следует возложить на первых секретарей.138 Относительно недавно и вновь со ссылкой на архивные материалы Жуков дал понять, что заговор военачальников с участием маршала Тухачевского, по его мнению, нельзя считать фальсификацией:

«– …Есть документы, по которым [начальник охраны Кремля] Петерсон должен был организовать арест пятерки: Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе. А временно, пока не соберется партийный съезд, ЦИК СССР, во главе страны должен был встать товарищ Тухачевский. Это так. И замешаны в этом деле были командующий Московским военным округом Корк и куча народа из МВО, они все были повязаны в заговоре.

То есть заговор был?

Конечно. И документы есть. Вот Патрушев (тогдашний директор ФСБ. – Г. Ф., В.Б.) взял бы и приказал своему архиву опубликовать эти документы».139

С начала «холодной войны» и по настоящее время в исторической литературе преобладают взгляды, согласно которым ответственность за массовые репрессии возлагается целиком на одного Сталина. Но такие представления явно несостоятельны. Характерный образчик – книга Янсена и Петрова. О Ежове авторы пишут как о «преданном сталинском палаче», хотя еще в 1990‑е годы в их распоряжении оказались записка Фриновского и письменные признания того же Ежова, а из них явствует: нарком НКВД стоял во главе собственного заговора и ставил целью убийство Сталина. Те же документы подтверждают виновность Бухарина.

Майкл Эллман – другой автор из той же когорты – додумался даже дать новое название «массовым репрессиям»:

«Т. к. термин «ежовщина» давно существует, но переключает внимание с инициатора на его орудие, для описания 1937–1938 годов будет, по‑видимому, более уместно использовать понятие «сталинщина». Для более же длительного периода (1928–1953) больше подходит другой термин, например «сталинизм».140

На самом деле верно прямо противоположное. Дж. Гетти и О.В. Наумов лет 10 назад показали: П.П. Постышев был исключен из партии, затем арестован и по приговору суда казнен именно за незаконные массовые репрессии.141 И это лишь вершина айсберга.

Для «массовых репрессий» нужна новая историческая концепция, краеугольным камнем которой должна стать реальность существования заговора партийной оппозиции и военных. Ежов вместе с группой первых секретарей (а возможно, и с кем‑то еще) воспользовался возникшей паникой в своих интересах и по сфабрикованным обвинениям приступил к массовому уничтожению ни в чем не повинных советских граждан, число которых, возможно, насчитывает не одну сотню тысяч.

Со временем сталинское руководство стало подозревать первых секретарей, затем очередь дошла до Ежова. Наконец, как отмечает Юрий Жуков со ссылкой на подлинник документа, не без трудностей Сталин вынудил Ежова написать заявление об отставке. Прямым следствием смены руководства НКВД стало резкое снижение числа репрессированных: менее чем до 1 % от их численности в годы «ежовщины». Занявший пост наркома внутренних дел Л.П. Берия инициировал расследование преступных деяний Ежова, Фриновского и их сообщников по заговору в НКВД, затем осужденных и казненных по приговору суда, с одновременным пересмотром и «реабилитацией» лиц, невинно пострадавших от репрессий.


ЕЖОВ НЕ УЧАСТВОВАЛ В ПОДГОТОВКЕ «БУХАРИНСКОГО» ПРОЦЕССА


Из материалов Генеральной прокуратуры и Пленума Верховного суда СССР, из книг Викторова, Черушева, Петрова и Янсена явствует: все они извратили то, что о мартовском («бухаринском») процессе 1938 года написано у Фриновского. Последний действительно засвидетельствовал, как Ежов и его пособники в НКВД добывали и фабриковали показания подследственных. Во всех вышеназванных материалах и книгах подразумевается, что те же «методы» использовались и при подготовке процесса по делу правотроцкистского блока.

На самом деле в заявлении Фриновского о «бухаринском» процессе не сказано ничего похожего. Наоборот, другие ежовские фальсификации там противопоставлены следствию по делу Бухарина. Практически в каждом из процитированных ранее фрагментов приводится та часть документа, где говорится о конфиденциальных беседах Ежова с Бухариным, Рыковым и как минимум с еще одним из подсудимых – Булановым, чтобы в преддверии суда заверить каждого из них, что смертный приговор им вынесен не будет. Но из всех приведенных выше цитат выброшено замечание Фриновского, что с помощью таких обещаний Ежов стремился убедить подсудимых не называть его имени как одного из участников антисталинского заговора.

Вот что именно у Фриновского сказано о том, как Ежов и его подчиненные готовили очные ставки:

«Как подготавливались арестованные к очным ставкам и особенно к очным ставкам, которые проводились в присутствии членов правительства?

Арестованных готовили специально, вначале следователь, после начальник отдела. Подготовка заключалась в зачитке показаний, которые давал арестованный на лицо, с которым предстояла ставка, объясняли, как очная ставка будет проводиться, какие неожиданные вопросы могут быть поставлены арестованному и как он должен отвечать. По существу, происходил сговор и репетиция предстоящей очной ставки. После этого арестованного вызывал к себе ЕЖОВ или, делая вид, что он случайно заходил в комнату следователя, где сидел арестованный, и говорил с ним о предстоящей ставке, спрашивал, твердо ли он себя чувствует, подтвердит ли, и, между прочим, вставлял, что на очной ставке будут присутствовать члены правительства.

Обыкновенно ЕЖОВ перед такими очными ставками нервничал даже и после того, как разговаривал с арестованным. Были случаи, когда арестованный при разговоре с ЕЖОВЫМ делал заявление, что его показания неверны, он оклеветан.

В таких случаях ЕЖОВ уходил, а следователю или начальнику отдела давалось указание «восстановить» арестованного, так как очная ставка назначена. Как пример можно привести подготовку очной ставки УРИЦКОГО (начальник Разведупра) с БЕЛОВЫМ (командующий Белорусским военным округом). УРИЦКИЙ отказался от показаний на БЕЛОВА при допросе его ЕЖОВЫМ. Не став с ним ни о чем разговаривать, ЕЖОВ ушел, а спустя несколько минут УРИЦКИЙ через НИКОЛАЕВА извинился перед ЕЖОВЫМ и говорил, что он «смалодушничал».142

Совсем иначе Фриновский описывает подготовку «бухаринского» процесса:

«Подготовка процесса РЫКОВА, БУХАРИНА, КРЕСТИНСКОГО, ЯГОДЫ и других.

Активно участвуя в следствии вообще, ЕЖОВ от подготовки этого процесса самоустранился. Перед процессом состоялись очные ставки арестованных, допросы, уточнения, на которых ЕЖОВ не участвовал. Долго говорил он с ЯГОДОЙ, и разговор этот касался, главным образом, убеждения ЯГОДЫ в том, что его не расстреляют.

ЕЖОВ несколько раз беседовал с БУХАРИНЫМ и РЫКОВЫМ и тоже в порядке их успокоения заверял, что их ни в коем случае не расстреляют… Безусловно, тут ЕЖОВЫМ руководила необходимость прикрытия своих связей с арестованными лидерами правых, идущими на гласный процесс» (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.).143

По мнению Фриновского, Ежов раздавал обещания, ибо хотел удержать Бухарина и других подсудимых от упоминания его имени как заговорщика.

Фриновский не говорит, что о целях своих бесед ему рассказал сам Ежов. Скорее, к такому выводу Фриновский пришел самостоятельно, поскольку ни Бухарин, ни Рыков, ни другие подсудимые на процессе не указали на Ежова как на одного из соучастников заговора.

В том же заявлении Фриновский дает понять, что Ягода и другие «правые» знали и о его, Фриновского, причастности к заговору, но в показаниях на суде не проронили о том ни слова:

«При проведении следствия по делу ЯГОДЫ и арестованных чекистов‑заговорщиков, а также и других арестованных, особенно правых, установленный ЕЖОВЫМ порядок «корректировки» протоколов преследовал цель – сохранение кадров заговорщиков и предотвращение всякой возможности провала нашей причастности к антисоветскому заговору.

Можно привести десятки и сотни примеров, когда подследственные арестованные не выдавали лиц, связанных с ними по антисоветской работе.

Наиболее наглядными примерами являются заговорщики ЯГОДА, БУЛАНОВ, ЗАКОВСКИЙ, КРУЧИНКИН и др., которые, зная о моем участии в заговоре, показаний об этом не дали».144


КОГДА БУХАРИН УЗНАЛ О ПРИЧАСТНОСТИ ЕЖОВА К ЗАГОВОРУ «ПРАВЫХ»?


Пора, наконец, исследовать значимость другого факта – обладания Бухариным, Рыковым, Ягодой сведений об участии Ежова в заговоре «правых» и об уничтожении им в ходе массовых репрессий огромного числа невинных людей под прикрытием фальшивых заверений о борьбе с внутренней контрреволюцией. Нельзя не сказать, что сама затронутая тема вынуждает нас отказаться от общепринятых и ранее общепризнанных концепций советской истории 1930‑х годов.

Утверждение Фриновского, что Бухарину было известно, по крайней мере, о причастности Ежова к заговору «правых», подтверждается другими имеющимися в нашем распоряжении источниками. Одно из таких прямых доказательств зафиксировано в замечании Ежова на допросе 8 июля 1939 года:

«– В 1933 году Литвин по вашей рекомендации был назначен заведующим отделом кадров ЦК Компартии Украины. Это было сделано по заданию немецкой разведки?

Да, я получил такое задание от Артнау.

Какие поручения по шпионажу получал от вас Литвин?

Эти задания носили подрывной и вредительский характер. Я просил его назначать на руководящие должности людей, которые бы могли своими действиями вызвать недовольство населения Украины, которые бы стали заниматься вредительством, губить продовольствие и скот, срывать выполнение планов промышленностью. Это были скрытые «правые» и «левые» оппозиционеры, которые выполняли также задания Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других врагов».145

Вряд ли в 1933 году Ежов имел какое‑то представление о «заданиях Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других врагов», если бы не знал об их руководящей роли в заговоре. Разумеется, и о самом заговоре ему ничего не стало бы известно, если бы сам он не был одним из заговорщиков.

Но по сравнению с Бухариным и Рыковым в 1933 году Ежов был куда менее заметной фигурой. Он занимал должность «зав. распределительным отд[елом]. ЦК ВКП(б) 14.11.30–10.03.34; члена Центр[альной] комиссии ВКП(б) по чистке партии 28.04.33–1934»,146 и лишь на XVII съезде ВКП(б) (январь 1934) его избрали в Центральный Комитет и дали другие важные партийные поручения. Наркомат внутренних дел он возглавил и того позже – в сентябре 1936 года. Поэтому трудно себе представить, что в 1933 году Ежов знал о роли Бухарина и Рыкова в заговоре, а те оставались в полном неведении о нем как соучастнике.

Таким образом, признательные показания Ежова от 8 июля 1939 года полностью подтверждают ту часть записки Фриновского, где говорится, что Бухарин знал о роли Ежова в заговоре еще до начала мартовского процесса, а точнее – уже в 1933 году.

Еще одно подтверждение словам Фриновского находим в документах, отражающих характер отношений Ежова и Ягоды, а последнего – с Бухариным. Как уже отмечалось, Фриновский поведал, как накануне процесса Ежов беседовал с Ягодой, пообещав сохранить жизнь, если тот ничего не скажет о роли в заговоре своего преемника на посту наркома НКВД:

«Долго говорил он с ЯГОДОЙ, и разговор этот касался, главным образом, убеждения ЯГОДЫ в том, что его не расстреляют… Безусловно, тут ЕЖОВЫМ руководила необходимость прикрытия своих связей с арестованными лидерами правых, идущими на гласный процесс».147

Племянник Ежова Анатолий Бабулин назвал Ягоду среди тех «бывших ответственных работников Наркомвнудела СССР», кто входил в «круг близких людей Ежова» и то и дело наведывался к нему на квартиру:

«В 1936–37 годах круг близких людей ЕЖОВА пополнился рядом бывших ответственных работников Наркомвнудела СССР. Из них я помню как частых гостей ЕЖОВА, ЯГОДУ, МИРОНОВА, ПРОКОФЬЕВА, АГРАНОВА, ОСТРОВСКОГО, ФРИНОВСКОГО, ЛИТВИНА, ДАГИНА».148

Что означает: в те годы Ягода поддерживал тесные взаимоотношения с Ежовым. Другие названные Бабулиным «частые гости» служили в НКВД как при Ягоде, так и при Ежове. Причем некоторые из них – Миронов, Дагин, Фриновский – показали себя наиболее жестокими и кровавыми ежовскими приспешниками, виновными в противозаконных казнях не одной тысячи советских граждан.

Еще известно, что вместе с Бухариным Ягода входил в руководство «правым» заговором. Причем на первом же из московских открытых процессов, проходившем в августе 1936 года, подсудимые Рейнгольд и Каменев выступили с обвинениями против Бухарина. Из известных ныне показаний Бухарина и Ягоды становится ясно: последний знал о причастности «любимца всей партии» к заговору с самого начала.

В свою очередь Бухарину стало известно о принадлежности Ягоды к заговору с конца 1920‑х. Вот как сам Бухарин описывал в показаниях от 2 июня 1937 года роль Ягоды в ситуации, сложившейся вслед за убийством Кирова:

«После убийства С.М. Кирова в связи с тем, что ЦК обратил серьезное внимание на работу НКВД, создалась опасность всеобщего разгрома всех контрреволюционных организаций. Однако ЯГОДЕ все же удалось направить удар только на троцкистов и зиновьевцев (хотя и не до конца), прикрыв организации «правых». Провал ЕНУКИДЗЕ (1935) перенес роль последнего по подготовке переворота в Кремле на самого ЯГОДУ, в руках которого очутилась непосредственная охрана Кремля».149

Если в 1936–1937 годах Ягода знал об участии в заговоре Ежова, а Бухарин и все тот же Ягода входили в руководящий центр заговорщиков, то и Бухарину было тоже наверняка известно, что Ежов – такой же соучастник, как он сам. Разумеется, даже при отсутствии у Бухарина точных сведений касательно Ежова, осведомленность о том Ягоды не подлежит сомнению.

Подытожим.

Во‑первых, можно с уверенностью констатировать: Бухарин обладал информацией о причастности Ежова к заговору еще до начала рассмотрения дела право‑троцкистского блока на открытом процессе в марте 1938 года.

Во‑вторых, показания Ежова от 8 июля 1939 года подтверждают наиболее важную часть заявления Фриновского и позволяют предположить, что о принадлежности Ежова к заговору Бухарин знал по крайней мере с 1933 года.

В‑третьих, близкие отношения с Ежовым в 1936–1937 годах, с одной стороны, и с Бухариным как лидером «правых», с другой – почти не оставляют места сомнениям, что сам Ягода, а стало быть, и Бухарин были осведомлены о заговорщической роли Ежова.

Исследованные нами крупицы свидетельств почерпнуты из различных источников: из заявления Фриновского от 11 апреля 1939 года, из опубликованного Полянским фрагмента стенограммы допроса Ежова от 8 июля 1939 года, из записи допроса Анатолия Бабулина от 17 апреля 1939 года и из признательных показаний Бухарина, датированных 2 июня 1937 года. Не может быть и речи, что все или хотя бы часть из них были так «подогнаны» друг под друга, чтобы у нас или кого бы то ни было сложилось только впечатление об обладании Бухариным информации о ежовском соучастии в заговоре. Поэтому просто не остается сомнений, что Бухарин действительно располагал такими сведениями еще до начала судебного разбирательства.


БУХАРИН И ЕЖОВСКИЕ МАССОВЫЕ РЕПРЕССИИ


Мы так много места уделили вопросу о том, знал ли Бухарин и с какого времени об участии Ежова в заговоре «правых», чтобы понять: в какой степени ответственность за массовые репрессии может быть возложена на Бухарина?

В хорошо теперь известном письме Сталину от 10 декабря 1937 года Бухарин заявил, что, скрыв кое‑что в прошлом, он теперь пишет всю правду без остатка, но имени Ежова все‑таки не назвал.

В марте 1938 года на процессе по делу правотроцкистского блока Бухарин выступил с подробными показаниями. Раскрыв имена многих соучастников по заговору, по поводу причастности Ежова он не проронил ни слова. Сразу после суда Бухарин написал два ходатайства о помиловании – одно короткое, другое длинное. И в том и другом он, моля о пощаде, каялся и убеждал адресатов письма в своей несомненной вине. Но и тогда Ежов не был назван.

Если бы Бухарин и впрямь «разоружился» и поведал бы, как он сам уверял, всю правду без остатка, среди соратников по антиправительственному заговору он обязан был назвать Ежова.

Бухарин мог дать показания против Ежова и на открытом заседании суда.150 Обвинения против наркома внутренних дел, если бы они прозвучали из уст одного из главных и, несомненно, самого красноречивого из подсудимых, просто не могли остаться без внимания! В присутствии аккредитованных на процессе иностранных корреспондентов и представителей дипломатического корпуса такое заявление стало бы мировой сенсацией.151


БУХАРИН HE «РАЗОРУЖИЛСЯ»


Бухарин не воспользовался ни одной из имевшихся у него возможностей, чтобы выдать Ежова как заговорщика. По словам Фриновского, Бухарин еще до суда знал о преступной роли наркома НКВД, что, заметим, совпадает с другими рассмотренными выше свидетельствами, а потому все бухаринские клятвы в преданности, его раскаяния и отречения от содеянного – неискренни и притворны. Верный сторонник Сталина не мог от него скрывать причастность Ежова к заговору. А тот, кто действительно раскаялся, не станет кривить душой и твердить, будто «разоружился», как мы находим в письме Бухарина к Сталину от 10 декабря 1937 года и в его последнем слове на процессе 13 марта 1938 года.152

По Фриновскому и по показаниям самого Ежова, последний вместе с сообщниками в НКВД несет ответственность за крупномасштабные фальсификации следственных дел, заведенных на ни в чем не повинных советских граждан. Сказанное находит подтверждение в очень многих документах. Но и от скупо описанных Фриновским зверских методов ведения следствия в ходе поистине массовых репрессий кровь стынет в жилах:

«Следственная работа.

Следственный аппарат во всех отделах НКВД разделен на «следователей‑колольщиков», «колольщиков» и «рядовых» следователей.

Что из себя представляли эти группы и кто они?

«Следователи‑колольщики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы.

К такой категории людей относились: НИКОЛАЕВ, АГАС, УШАКОВ, ЛИСТЕНГУРТ, ЕВГЕНЬЕВ, ЖУПАХИН, МИНАЕВ, ДАВЫДОВ, АЛЬТМАН, ГЕЙМАН, ЛИТВИН, ЛЕПЛЕВСКИИ, КАРЕЛИН, КЕРЗОН, ЯМНИЦКИЙ и другие.

Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи‑колольщики» стали каждый при себе создавать группы просто «колол ьщиков».

Группа «колольщиков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показания.

Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился.

Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным – на «просмотр» быв. народному комиссару ЕЖОВУ и в редких случаях – ко мне. ЕЖОВ просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи.

Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев ЕЖОВ производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов.

При таких методах следствия подсказывались фамилии.

По‑моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные.

Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? – Знали.

Как реагировали? Честно – никак, а ЕЖОВ даже это поощрял. Никто не разбирался – к кому применяется физическое воздействие. А так как большинство лиц, пользующихся этим методом, были врагами‑заговорщиками, то ясно шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами‑следователями невинные люди. Настоящее следствие смазывалось…

Особенно сильно возросли безобразия, когда дополнительно к проводимым массовым операциям в краях и областях была спущена директива о репрессировании инонациональностей, подозрительных по шпионажу, связям с консульствами иногосударств, перебежчиков. В Ленинградской, Свердловской областях, Белорусской ССР, на Украине стали арестовывать коренных жителей СССР, обвиняя их в связи с иностранцами. Нередки были случаи, когда никаких данных о подобной связи не было…

Принятое ЕЖОВЫМ, мною и ЕВДОКИМОВЫМ решение о невозможности приостановить и отвести удар от своих – антисоветских повстанческих – кадров и необходимости перенести удар на честные, преданные Родине и партии кадры практически нашло свое выражение в преступном проведении карательной политики, которая должна была быть направлена против изменников Родины и агентуры иностранных разведок. Честные работники НКВД на местах, не подозревая предательства со стороны руководства НКВД СССР и многих руководителей УНКВД, причастных к антисоветскому заговору, принимали наши вражеские установки за установки партии и правительства и объективно оказались участниками истребления ни в чем не повинных честных граждан.

Поступающие к нам массовые сигналы о так называемых «перегибах», по существу разоблачающих нашу вражескую работу, по указанию ЕЖОВА оставлялись без всякого реагирования. В тех случаях, когда не было возможности вследствие вмешательства ЦК прикрыть, заглушить тот или иной разоблачительный сигнал, шли на прямые подлоги и фальсификацию».153

Из других источников известно: заговорщики в НКВД, орудовавшие в регионах рука об руку с первыми секретарями ВКП(б), уничтожили в период «ежовщины» буквально сотни тысяч советских граждан. Указанное в т. н. «донесении Павлова» от 11 декабря 1953 года общее число жертв – 681 692 чел. подтверждается в недавних работах Олега Мозохина, официального историка ФСБ, обладающего доступом к архивам КГБ‑НКВД.154 Преступное проведение массовых казней по сфабрикованным делам стало причиной освобождения Ежова с должности наркома внутренних дел, а впоследствии – его ареста, суда и вынесения смертного приговора.

Бухарин давал показания на процессе и писал ходатайства о помиловании после того, как Ежов обещал сохранить ему жизнь. А значит, все бухаринские заверения в том, что он сложил оружие борьбы, следует считать лживыми. Как и многие другие заговорщики, он не «разоружился». Вплоть до момента казни он не мог знать, что Ежов и не думал исполнять своих обещаний. Но к тому времени было слишком поздно, и, как Томский и подобные ему, Бухарин предпочел уйти в могилу, но не сказать всей правды о Ежове.

Бухарин пошел на казнь, зная, что заговор «правых», во главе которого он сам когда‑то стоял, до конца еще не разоблачен. (Ягода, Рыков и Буланов тоже были расстреляны, но и они ничего не сказали о предательстве Ежова.) Здесь нет ничего необычного. Тот же Михаил Томский 22 августа 1936 года покончил жизнь самоубийством и до последнего дня продолжал настаивать на своей невиновности. Однако имеющиеся свидетельства говорят прямо об обратном.

Самоубийство Томского и других оппозиционеров Сталин интерпретировал как фактическое признание ими вины. На декабрьском (1936) Пленуме ЦК он попытался обосновать свою точку зрения так:

«Политическое убийство – средство бывших оппозиционеров, врагов партии сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение.

Фурер. Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его, можно прямо прослезиться. (Косиор. Как бы не так.) А человек мало‑мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? «Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто‑либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда‑то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить». (Косиор. Оклеветали его!) А что оказалось? Оказалось – хуже не придумаешь.

Томский. Я бы вам посоветовал, т. Бухарин, подумать, почему Томский пошел на самоубийство, и оставил письмо – «чист». А ведь тебе видно, что он далеко был не чист. Собственно говоря, если я чист, я – мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я – коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился – никогда! А тут не все чисто. (Голоса с мест. Правильно!) Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. И Фурер, и Ломинадзе… (Микоян. И Ханджян.) и Ханджян, и Скрыпник, и Томский. Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию. Вот вам, т. Бухарин, подоплека последних самоубийств».

Трудно не признать: логика на стороне Сталина. Я.Б. Гамарник покончил с собой 31 мая 1937 года – в преддверии своего неизбежного ареста по делу Тухачевского. Как вскоре выяснилось, Гамарник принадлежал к ключевым фигурам заговора в Красной Армии и вместе с другими военными заговорщиками должен был бы предстать на скамье подсудимых.

Бухарин не «разоружился» и не переметнулся на сторону своих политических врагов. Да, кое‑чем он помог следствию. Но складывается впечатление (здесь, к сожалению, нельзя быть полностью уверенным), что он соглашался давать показания только против тех, кто, как он сам, был уже арестован и фактически обречен. Но в одном можно не сомневаться: Бухарин знал об участии Ежова в антисталинском заговоре, однако отказ сообщить об этом властям делает Бухарина сообщником кровавых ежовских преступлений.


БУХАРИН ЗНАЛ О ЕЖОВСКИХ МАССОВЫХ РЕПРЕССИЯХ


Знал ли Бухарин о совершаемых Ежовым фальсификациях следственных дел, пытках арестованных и казнях ни в чем не повинных людей? Да, знал, хотя истинные масштабы ежовских злодеяний, конечно, были ему неведомы. Бухарин, напомним, пробыл в тюремном заключении с 27 февраля 1937‑го по 15 марта 1938 года, тогда как массовые репрессии начались не ранее августа 1937 года и продолжались еще несколько месяцев после вынесения ему смертного приговора.

Несмотря ни на какие тюремные засовы известия о происходящем в СССР все же попадали к Бухарину, ибо именно на них он ссылается в письме к Сталину от 10 декабря 1937 года:

«Есть какая‑то большая и смелая политическая идея генеральной чистки а) в связи с предвоенным временем, Ь) в связи с переходом к демократии. Эта чистка захватывает а) виновных, Ь) подозрительных и с) потенциально подозрительных. Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так‑то, других – по‑другому, третьих – по‑третьему. Страховочным моментом является и то, что люди неизбежно говорят друг о друге и навсегда поселяют друг к другу недоверие (сужу по себе: как я озлился на Радека, который на меня натрепал! А потом и сам пошел по этому пути…). Таким образом у руководства создается полная гарантия.

Ради бога, не пойми так, что я здесь скрыто упрекаю даже в размышлениях с самим собой. Я настолько вырос из детских пеленок, что понимаю, что большие планы, большие идеи и большие интересы перекрывают все, и было бы мелочным ставить вопрос о своей собственной персоне наряду с всемирно‑историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах» (выделено Бухариным. – Г.Ф., В.Б.).

Таким образом, Бухарин и в самом деле кое‑что знал о «генеральной чистке». Ему как минимум стало известно о шедших тогда массовых арестах. И, как легко убедиться, речь в его письме идет не об освобождении рядов ВКП(б) от партийного балласта, т. е. «чистках» в обычном смысле слова, а о масштабной кампании по проведению репрессий среди различных категорий советских граждан, к одной из которых Бухарин относил себя самого. В конце концов он был не просто «вычищен» из рядов ВКП(б), а арестован по обвинению в совершении тяжких государственных преступлений.

Но больше всего удивляет то воодушевление, которое охватывает Бухарина, когда он пишет о массовых репрессиях. Ту же особенность подметил и Дж. Гетти:


«Николай Бухарин, кому было сподручнее судить о подобных вещах, в последнем письме к Сталину расхваливал массовый террор, отмечая, что генеральная чистка была отчасти связана с «переходом к демократии».155


Что побуждало Бухарина поступать так? В том же письме он лицемерно заявляет о своей полной невиновности, невзирая ни на какие свои прошлые и очень подробные признательные показания. Одновременно он воздает хвалы репрессиям против «виновных», «подозрительных» и даже «потенциально подозрительных».

При более внимательном прочтении можно заметить, что Бухарина совсем не волнует, в чем именно состоит вина «виновных». Возможно, таким образом он хотел просто высказаться в поддержку приговоров, вынесенных на открытых московских процессах в 1936–1937 годах. Про две другие категории он вспоминает лишь затем, чтобы как бы невзначай напомнить: дескать, его‑то самого нельзя считать виновным, хотя, конечно, «подозрительным» или только «потенциально подозрительным».

Нетрудно заметить, что Бухарин провозглашает свою невиновность только на словах. Он в то же время соглашается, что несмотря на отсутствие у него вины власти располагают достаточными уликами, чтобы держать его под стражей. Словом, и так и эдак он пытается напомнить о своей преданности Сталину: я‑де совершенно чист, но в интересах СССР должен сидеть в тюрьме.

Так можно было думать, пока оставалось неизвестным, что Бухарин знал о причастности Ежова к еще не раскрытому заговору и пытался всячески утаить этот факт от Сталина, невзирая ни на какие клятвенные уверения в лояльности. Но обладание столь исключительно важными сведениями позволяет по‑иному взглянуть на все, что Бухарин говорил в течение трех последних лет своей жизни.

Мы теперь понимаем: Бухарин участвовал в разветвленном и еще не раскрытом до конца заговоре, один из центров которого возглавлял нарком НКВД, наделенный чрезвычайными полномочиями на проведение репрессий против «врагов народа». Такой заговор обладал блестящими шансами на успех. А Бухарин и другие «правые» оставались его частью независимо от места пребывания – как на воле, так и в тюремном заключении. Ежовские репрессии были тоже неотъемлемой частью заговора. Вот почему мы неизбежно приходим к выводу: похвалы «генеральной чистке» Бухарин расточал не в силу высказанных им причин; репрессии входили в планы заговорщиков по дестабилизации положения в стране, по подрыву поддержки населением политики сталинского руководства, физическому устранению преданных ему членов большевистской партии и беспартийных граждан СССР, что в конце концов неизбежно вело к ниспровержению власти самого Сталина.


БУХАРИН ПОДДЕРЖИВАЕТ МАССОВЫЕ УБИЙСТВА


Бухарин написал свое письмо так, будто хотел выступить в поддержку «чистки», начатой по личной инициативе Сталина. Но Бухарин лукавил. Ему было известно, что руководство массовыми репрессиями возложено на нелояльного Ежова, который участвовал в заговоре «правых» и стремился к отрешению Сталина от власти, причем при поддержке Германии и Японии.

Словом, письмо Бухарина – не только попытка обмануть Сталина. В послании ясно выражена солидарность с Ежовым, который в те самые месяцы и дни, прибегая к ложным обвинениям, пыткам и незаконным арестам членов партии и беспартийных советских граждан, хладнокровно уничтожал тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей.

Проведением массовых репрессий на местах руководили лица, которые своими действиями провоцировали крестьянские восстания, акты саботажа в промышленности и в сельском хозяйстве, террор против партийных активистов. К тому же их подрывная работа тем или иным образом координировалась с нацистской Германией и милитаристской Японией.

Каждый разумный человек не может не осознавать: политика массовых репрессий при проведении ее такими лицами и такими методами неизбежно приведет к гибели тысяч невинных людей, т. е. к достижению цели, к которой и стремился Ежов вместе со своими подручными. Кто‑кто, а сам‑то он понимал, что повстанческие движения повлекут за собой значительные разрушения и неисчислимые жертвы. Ему было очевидно и то, что в случае совершения антисталинского переворота страну ждут еще более масштабные потери.

Разумеется, и для Бухарина не было секретом, что вооруженное вторжение Германии и/или Японии причинит Советскому Союзу огромный ущерб, унесет многие человеческие жизни. Ему, конечно, был известен гитлеровский план «дранг нах остен», подразумевающий уничтожение «недочеловеков» на Востоке.

Лично Бухарин переговоров с германскими эмиссарами не вел. Зато он поддерживал тесные связи с теми, кто в них участвовал, и осознавал, сколь рискованны предпринимаемые ими шаги, не говоря уж о том, что такого рода контакты нельзя расценить иначе, как измену Родине. Если верить показаниям Бухарина на процессе 1938 года, он прекрасно понимал, что полагаться на германских партнеров по переговорам нельзя было с самого начала, поскольку ими будут нарушены любые предварительные договоренности с антисталинскими заговорщиками:

«Томский признавал возможным использование войны и предварительных соглашений с Германией. Тогда я выступил против этого со следующими аргументами. Я говорил, что, во‑первых, если речь идет относительно вмешательства в той или иной форме Германии во время войны в помощь контрреволюционному перевороту, то, как всегда это бывает, и так как она представляет собой довольно сильный военный и технический фактор, – она неизбежно положит ноги на стол и разорвет всякое предварительное соглашение, которое предварительно было бы заключено».156

Бухарин участвовал в заговоре, который фактически подталкивал нацистов и японских милитаристов к нападению на СССР и его последующему расчленению по разумению агрессоров. Несогласие Бухарина с троцкистами, готовыми к любым территориальным уступкам в обмен на обещания их партнеров по переговорам, в сущности не имеет значения. Любое соглашение с Германией и/или Японией независимо от его содержания провоцировало развязывание войны с сопутствующими ей материальными потерями и человеческими жертвами.

По собственному признанию Бухарина, надежды, что Германия или Япония будут соблюдать достигнутые договоренности, не имели под собой оснований. И, если сам Бухарин не задумывался о последствиях, это все равно не снимает с него ответственности.


ЕЖОВСКИЙ ЗАГОВОР ПРИВЕЛ К ВООРУЖЕННОМУ КОНФЛИКТУ С ЯПОНИЕЙ


Способные спровоцировать новую войну контакты с эмиссарами Германии и Японии носили отнюдь не гипотетический характер. Напомним: СССР подвергся агрессии японских милитаристов в 1938 и 1939 годах. Во время самого первого из конфликтов, длившегося с 29 июля по 29 августа 1938 года, разыгрались настоящие боевые действия в районе озера Хасан (т. н. «чжангуфэнский инцидент»). Вооруженное столкновение оказалось напрямую связано с бегством за границу Г.С. Люшкова, возглавлявшего на тот момент Управление НКВД Дальневосточного края. Как отмечал Элвин Д. Куке, ведущий западный исследователь японо‑советских конфликтов 1930‑х годов и крупнейший эксперт по делу Люшкова, именно «его (Люшкова. – Г.Ф., В.Б.) измена внесла вклад… в возникновение приграничной войны у Хасана/Чжангуфэна».157

Люшков – едва ли не самый кровавый убийца среди всех ежовских подручных.158 Его бегство вынудило сталинское руководство начать расследование проводимых Ежовым массовых репрессий. Укажи Бухарин на Ежова как на одного из руководителей антисталинского «клубка», число жертв массовых репрессий, проводимых на местах такими ежовцами, как Люшков, удалось бы значительно снизить или, возможно, предотвратить их совсем.

Если бы Ежов получил по рукам не в 1938‑м, а гораздо раньше, Люшкова не командировали бы руководить репрессиями на Дальнем Востоке, и он не перебежал бы к японцам, опасаясь ареста. Оба акта японской агрессии и тысячи жертв почти наверняка можно было бы предотвратитьИнтересно, что, находясь у японцев, Люшков несколько раз публично подтвердил существование антисталинского заговора независимо от пыток и каких‑либо вынужденных признаний подследственных. Вот одно из таких признаний:

«Движение против Сталина имелось, но его лидерам недоставало дипломатичности и способностей. В результате оно не могло ни расшириться, ни увенчаться успехом…

Генерал Люшков ответил, что невозможно сказать, где антисталинское движение наиболее развито и где оно только развивается…

Движение, направленное против Сталина, не может быть четко определено…»159


БУХАРИН И «ЕЖОВЩИНА»


Один из хорошо известных моральных и юридических принципов гласит: человек должен отвечать за логические последствия своих сознательных действий. Масштабы массовых репрессий и то, как их стал проводить Ежов, конечно, нельзя было предсказать заранее. Но все заговорщики «клубка», несомненно, понимали: в случае удачного государственного переворота гибель людей и разрушения огромных масштабов просто неизбежны.

Бухарин знал это. Он мог бы предотвратить многие потери, рассказав все Сталину. Ему лишь надо было сделать то, о чем он писал в своих письмах – «разоружиться» и без утайки дать полные признательные показания. Но, избрав другой путь, Бухарин стал ответственным за все чудовищные последствия, в том числе за массовые убийства советских граждан, проводившиеся другими соучастниками заговора – Ежовым и его кровавой сворой.

Сама по себе политика массовых репрессий возникла как ответная мера в борьбе с заговорами, особенно когда выяснилась причастность к ним Германии и Японии. Правда, в докладе на февральско‑мартовском (1937) Пленуме ЦК Сталин попытался преуменьшить необходимость репрессивных мер, предложив вместо них развивать сеть политического образования для членов большевистской партии, в том числе ее руководителей. На том же Пленуме Бухарин и Рыков были исключены из Центрального Комитета и взяты под стражу, но больше тогда никто не пострадал.160

Но между этим и следующим июньским (1937) Пленумом стало известно о раскрытии в Красной Армии военного заговора во главе с Тухачевским; подробные признательные показания дали Енукидзе, Ягода, Бухарин. К последнему дню работы июньского (1937) Пленума 32 полных члена и кандидата в члены ЦК ВКП(б) были выведены из его состава за участие в антипартийном и антиправительственном заговоре в сотрудничестве со злейшими врагами СССР. Еще 8 членов были выведены из Центрального Комитета к октябрьскому (1937) Пленуму и еще 10 – к 4 декабря 1937 года.161

Нельзя исключать, что некоторые из членов и кандидатов в члены ЦК были невиновны, а обвинения против них сфабрикованы Ежовым и его присными. Однако докопаться до истины без тщательного изучения архивно‑следственных дел практически невозможно, но именно их российские власти отказываются рассекретить. Что касается «реабилитационных» материалов, опираться на них довольно проблематично, поскольку, как установлено, они содержат искаженные или откровенно лживые сведения.162

Как бы то ни было, Бухарина никак нельзя отнести к числу невинно осужденных. Наоборот, его вина значительна и сомнению не подлежит. Несмотря на пребывание в тюремной камере и Бухарин, и другие его сообщники по заговору несут ответственность за атмосферу страха и многочисленные жертвы в период т. н. «большого террора», длившегося с августа 1937‑го по ноябрь 1938 года.


НЕ «БОЛЬШОЙ ТЕРРОР», А «БОЛЬШАЯ ПАНИКА»


Пора наконец сказать пару слов о терминологии. Понятие «большой террор» впервые появилось на страницах (и в названии) книги Роберта Конквеста – весьма известного полемиста времен «холодной войны». Именно ему удалось доработать хрущевскую концепцию сталинского периода истории – парадигму, которая, как мы теперь можем видеть, полностью несостоятельна. Больше двух десятилетий назад Роберт Тэрстон показал: советский народ не жил в атмосфере государственного террора, т. е. запугивания со стороны властей, даже в 1937–1938 годы.163 Использование для указанного времени слова «террор» подразумевает, что одна из целей массовых репрессий состояла в том, чтобы «терроризировать» или, другими словами, запугать население, лишить его воли к сопротивлению и таким образом поставить на колени. Ничего более нелепого невозможно и придумать.

Положение, в котором оказалось сталинское руководство, погрузило страну не в атмосферу террора, а во что‑то очень напоминающее панику. И в самом деле: раскрытие в апреле – июне 1937 года крупномасштабного заговора, в который оказались вовлечены крупнейшие военачальники и партийные руководители высшего ранга, действующие рука об руку с Германией и Японией, – к такому повороту событий не может быть готово ни одно из правительств.

Сталинское руководство было в неведении, ждать ли внезапного нападения Германии, Японии или обоих вместе и когда именно. Тухачевский и другие военные показали на следствии, что передали врагу оперативный план развертывания РККА. В заговоре участвовала какая‑то часть генералитета Красной Армии, которая оказалась причастна к подстрекательству к мятежам, а в случае войны с Германией или Японией должна была стать во главе повстанческих формирований. Сам Бухарин заявил на процессе, что организация крестьянских мятежей – одна из целей заговора «правых».

Само существование Советского Союза оказалось под угрозой. В минуты опасности дееспособные политические лидеры учитывают возможные действия своих врагов и в случае неуспеха не рассчитывают на их снисхождение. Собственно, так сталинское руководство и повело себя. У Сталина не оставалось ни времени, ни возможности колебаться, когда сразу после июньского (1937) Пленума к нему явились руководители областных и краевых партийных организаций во главе с первым секретарем Западносибирского крайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе, чтобы сообщить о раскрытии крупномасштабного антисоветского заговора с участием недавно вышедших на свободу кулаков, других бывших заключенных и лиц, высланных со всего Союза.164

Перед фактом столь тревожных известий, полученных, с одной стороны, от первых секретарей, Сталину ничего не оставалось как положиться на последних и на НКВД. Партия была единственной политической силой, и другой не существовало. С другой стороны, никто лучше первых секретарей не знал, что происходит на вверенных им территориях. Сталин в тот момент, по‑видимому, исходил из лояльности руководителей региональных парторганизаций Советскому правительству. В условиях, когда преданность Красной Армии была поставлена под сомнение, НКВД стал, по сути, единственной вооруженной силой, сохраняющей, как полагал Сталин, верность существующей власти.

На июньском (1937) Пленуме Сталин и его сторонники потребовали завершить обсуждение и одобрить план проведения всеобщих, равных, прямых, тайных и состязательных выборов в Верховный Совет СССР, которые намечалось провести в декабре 1937 года. Как отмечал Юрий Жуков, основываясь на изученных им документах, выборы на альтернативной основе, т. е. с выдвижением нескольких кандидатов на одно место, первых секретарей никак не устраивали. Все внимание они сконцентрировали на обсуждении опасностей заговора.165

Перед лицом военного и партийного заговоров, хотя и раскрытых, но масштабы которых еще предстояло определить, у Сталина не оставалось иного выбора, кроме как уступить скоординированному нажиму первых секретарей и Ежова, приняв их требование начать массовые репрессии против уголовно‑кулацких заговорщических контингентов. Трудно представить, как в такой ситуации можно было поступить иначе.

Сталин и его сторонники не могли знать заранее, что группа первых секретарей, действовавших заодно с Ежовым (а как именно, заметим, еще предстоит выяснить), значительно превысит предоставленные им чрезвычайные полномочия и воспользуется ими для уничтожения преданных членов партии и поистине огромного числа советских граждан, большинство которых были совершенно невиновны.

Именно такая последовательность событий привела к тому, что Ежов стал бесконтрольно проводить массовые незаконные репрессии такими зверскими методами, которые описаны уже в цитировавшейся записке Фриновского от 11 апреля 1939 года. Поставленная Ежовым цель состояла в том, чтобы вызвать у населения недовольство Советским правительством и Сталиным, уничтожить как можно больше преданных сталинцев среди членов партии (и особенно в ее руководстве) и таким образом прикрыть собственный заговор.166

Сторонники парадигмы «холодной войны» могут бросить авторам упрек в апологетике Сталина. Но ни в коей мере не будет «апологетическим» утверждение, что у Сталина просто не было возможности заранее проникнуть в планы и намерения первых секретарей и руководства НКВД. Объективность в освещении событий требует однозначного признания этого факта. Сталин, как один из руководителей страны, полагался на государственных чиновников высокого ранга и их информацию о происходящем в стране. Как человек, находящийся на вершине большевистской иерархии, он был зависим от других партийных руководителей.

Конечно, время от времени Политбюро направляло своих представителей для независимых «проверок» положения дел на местах. Но их тоже можно было перехитрить, по крайней мере на первых порах, поскольку сначала они тоже полагались на сведения местных партийных вождей. К примеру, вот что на затронутую тему говорится в записке Фриновского:

«Поступающие к нам массовые сигналы о так называемых «перегибах», по существу разоблачающие нашу вражескую работу, по указанию ЕЖОВА оставлялись без всякого реагирования. В тех случаях, когда не было возможности вследствие вмешательства ЦК прикрыть, заглушить тот или иной разоблачительный сигнал, шли на прямые подлоги и фальсификацию.

Так, например, в 1938 году по поручению ЦК ВКП(б) в Орджоникидзевский край ездил ШКИРЯТОВ для расследования поступивших материалов о преступных извращениях при массовых операциях, проводимых органами НКВД в крае.

ЕЖОВ с целью показать ЦК ВКП(б), что он своевременно реагировал уже на сигналы, вручил ШКИРЯТОВУ «приказ», якобы изданный им по НКВД. На самом же деле такого приказа он не издавал.

В других случаях в целях прикрытия вражеской работы заговорщиков к судебной ответственности привлекались рядовые работники НКВД.


Обман партии и правительства.


ЕЖОВ, придя в НКВД, на всех совещаниях, в беседах с оперативными работниками, заслуженно критикуя существующую среди чекистов ведомственность, изоляцию от партии, подчеркивал, что он будет прививать работникам партийность, что он не скрывал и не будет скрывать ничего и никогда от партии и от СТАЛИНА. Фактически же обманывал партию как в серьезных больших вопросах, так и в мелочах. Разговоры же эти ЕЖОВ вел не для чего иного, как усыпления бдительности у честных работников НКВД».167

Борис Викторов, бывший заместитель Главного военного прокурора армии и флота, в своей хорошо известной книге цитирует (а насколько точно, увидим далее) показания Ежова на допросе 4 августа 1939 года, остававшиеся на секретном хранении до 2008 года. (Кстати, Викторов не указал дату документа, а также его архивные реквизиты.) В тех самых признаниях Ежов рассказал, как именно ему удавалось дурачить Сталина и Политбюро в период проведения массовых репрессий.

Вот как эта цитата выглядит у Викторова:

«Порядок рассмотрения дел был до крайности упрощен. Он был проще и в этом смысле даже бесконтрольнее, чем по обычным уголовным делам… Прокуратура СССР не могла, конечно, не замечать всех этих извращений. Поведение Прокуратуры СССР, и в частности Прокурора СССР Вышинского, я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и показать себя не менее «революционным» в смысле проведения репрессий. Только этими причинами я могу объяснить фактическое отсутствие какого бы то ни было прокурорского надзора за этими делами и отсутствие протестов на действия НКВД в правительство…»168

А вот как тот же самый фрагмент выглядит в первоисточнике (выброшенные и искаженные Викторовым части выделены полужирным шрифтом):

«Судебный порядок рассмотрения этого рода дел169 был до крайности упрощен. Он был проще и в том смысле даже бесконтрольнее, нежели порядок рассмотрения дел по массовой операции бывших кулаков и уголовников… Поведение Прокуратуры Союза ССР, и в частности Прокурора СССР Вышинского, я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и показать себя не менее «революционным» в смысле проведения массовых репрессий».170

Викторов (сам в прошлом военный прокурор) обратился к показаниям Ежова из‑за содержащейся там критики тогдашнего Прокурора СССР Вышинского, который на московских процессах 1936–1937 годов выступал в роли государственного обвинителя. Как очевидно, Викторов стремится бросить тень на Сталина и тех, кто, как Вышинский, окружал его, противопоставив «произволу» последних необходимость неукоснительного соблюдения социалистической законности.

Но теперь, когда в нашем распоряжении есть подлинный текст (точнее, большая выдержка из него, как в публикации документа указывают Петров и Янсен), важно отметить ряд обстоятельств.

Во‑первых, нетрудно заметить, что Викторов не держал перед собой текст оригинала документа, когда в 1980‑х создавалась его книга. Из приведенной им цитаты выброшено упоминание о массовой операции против бывших кулаков и уголовников. О существовании такой операции было неизвестно вплоть до конца 1990‑х годов. А следовательно, либо Викторов цитировал показания Ежова по памяти, либо он сознательно исказил или, говоря иначе, по сути дела сфальсифицировал их содержание.

Либо, что еще более вероятно, Викторов не сам писал какую‑то, возможно, даже большую часть своей книги, если вообще делал что‑либо самостоятельно. Скорее всего тогдашним идеологам потребовался человек «с именем», который в хрущевские годы занимал относительно высокий пост, участвовал в рассмотрении дел по «реабилитации» и готов был бы выступить в поддержку горбачевско‑яковлевской перестройки и гласности.

Горбачев и K° испытывали острую нужду в наговорах таких «экспертов», ибо о рассекречивании архивных документов не могло быть и речи. Те продолжали храниться за семью печатями, и, если судить по крошечной части первоисточников, преданных огласке через 10–15 лет, вытекающие из них выводы пришлись бы Горбачеву явно не по нраву:

Сталина нельзя винить за ежовские массовые репрессии.

Подсудимые трех московских процессов, военачальники, осужденные по делу Тухачевского, и многие другие репрессированные лица, включая членов Центрального Комитета ВКП(б), виновны в организации или участии в заговоре с целью свержения советского правительства.

Часть заговорщиков состояла в сговоре с нацистской Германией и милитаристской Японией.


ГОРБАЧЕВ НЕ СОБИРАЛСЯ СЛЕДОВАТЬ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРАВДЕ


Большевики отчетливо понимали: государственная власть зиждется не на конституциях, а на силе. Вслед за К. Марксом В.И. Ленин сознавал, что без обращения к грубой силе никакой капиталистический режим не даст себя свергнуть. И Ленин отстаивал марксистское понимание диктатуры пролетариата, не стесняясь порой в выражениях:

«Диктатура пролетариата есть классовая борьба победившего и взявшего в свои руки политическую власть пролетариата против побежденной, но не уничтоженной, не исчезнувшей, не переставшей оказывать сопротивление, против усилившей свое сопротивление буржуазии».171

«Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть…

Диктатура означает – примите это раз навсегда к сведению, господа кадеты, – неограниченную, опирающуюся на силу, а не на закон, власть».172

Начиная, по крайней мере, с 1920‑х годов западные политологи начали разрабатывать теорию, обосновывающую законность отмены конституционных прав во времена кризиса, различая при этом «конституционную диктатуру, которая стремится защитить конституционный порядок, и неконституционную диктатуру, которая приводит к его ниспровержению».173

Раскрытие военного заговора и «клубка», или «паутины», переплетенных между собой заговоров троцкистов и «правых» привело к беспрецедентно критическому положению, которое поставило Советский Союз, а с ним и мировое коммунистическое движение на грань катастрофы. Учитывая столь критические обстоятельства, не стоит удивляться, что сталинское руководство ограничило или даже отменило некоторые функции прокуратуры в делах, связанных с государственной безопасностью. Хотя следует оговориться, что само такое решение в отношении прокуратуры нам не известно.

Ежов инструктировал своих подчиненных проводить массовые репрессии в масштабах, далеко превышающих т. н. «лимиты», и при соблюдении максимально возможных мер секретности. По подсчетам Гетти, число несанкционированных казней было поистине огромно.174

Операция готовилась в характерной для заговоров атмосфере тайны, что нашло отражение в таких первичных свидетельствах, как стенограмма доклада начальника УНКВД по Западносибирскому краю С.Н. Миронова на оперативном совещании 25 июля 1937 года. Миронов проинструктировал своих подчиненных, что те должны совершить над собой насилие и выбросить из головы оглашаемые им цифры, а именно – огромное число людей, подлежащих аресту в кратчайшие сроки:

«До тех пор пока мы с вами не проведем всю операцию, эта операция является государственной тайной со всеми вытекающими отсюда последствиями. Когда я буду вас знакомить с планом по краю в целом, то всякие цифры, о которых вы услышите, по мере возможности должны в вашей голове умереть, а кому удастся, он должен эти цифры из головы выкинуть, кому же это не удастся, он должен совершить над собой насилие и все‑таки их из головы выкинуть, потому что малейшее разглашение общей цифры – и виновные в этом пойдут под военный трибунал.175 Поскольку цифры достаточно любопытны по краю, я считаю необходимым познакомить вас с ними с тем, чтобы вы могли сориентироваться с масштабом операции».176

Как отмечал Миронов, санкции прокуратуры не требуется, она лишь ставится в известность по факту случившегося. Прокурору следовало передавать списки уже арестованных лиц, и он, таким образом, не мог влиять на то, кого следует брать под стражу. Без личных указаний Ежова Миронов никогда бы не осмелился давать такие инструкции:

«Постановление с прокурором не согласовывается. Прокурору мы посылаем только списки арестованных, причем списки придется составлять начальнику оперсектора в 4 экземплярах – один оставлять у себя, один посылать в край для рассмотрения на тройке, один направлять начальнику Р[айонных] О[отделов] или Городских] О[тделов] и один прокурору».177

Сказанное означает: не прокуратура, а НКВД распределял, кого из арестованных отнести к «первой категории» – вынесению смертного приговора, а кого ко «второй» – заключению в лагеря и колонии:

«Дела будут оформляться упрощенным процессом. После операции контроль будет затруднен, поэтому в отношении первой категории надо быть очень требовательными с точки зрения применения категории и санкции на операцию. Почему надо быть требовательным? Работать нам придется два с половиной месяца, через месяц могут вскрыться новые дела и новые организации, предоставленный нам лимит мы можем исчерпать и можем очутиться в таком положении, подойдя к целому ряду дел и фигур, что лимит у нас будет использован. В результате мы можем оказаться через месяц без лимита».178

«Лимиты» – максимальное число лиц, намеченных для репрессий, – Миронов рассматривал не иначе, как обязательные для исполнения плановые показатели, или квоты. «Лимит» на 11 000 чел. (фактически на 10 800) он понимал как приказ арестовать как минимум 11 тысяч. Подчиненным он отдал распоряжение не бояться превышать «лимит» еще на пару‑другую тысяч, если это им представится необходимым:

«Лимит для первой операции 11 000 человек, т. е. вы должны посадить 28 июля 11 000 человек. Ну, посадите 12 000, можно и 13 000, даже 15 000, я даже вас не оговариваю этим количеством. Можно даже посадить по первой категории 20 000 чел. С тем, чтобы в дальнейшем отобрать то, что подходит к первой категории, и то, что из первой должно пойти будет во вторую категорию. На первую категорию лимит дан 10 800 человек. Повторяю, что можно посадить и 20 тыс., но с тем, чтобы из них отобрать то, что представляет наибольший интерес».179

Несмотря на огромное число жертв, намеченных к расстрелу, Миронов отдал своим починенным приказ скрытно наметить в Западно‑Сибирском крае, а затем тщательно хранить в тайне места казней и захоронений:

«Чем должен быть занят начальник оперсектора, когда он приедет на место? Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение, и место, где закапывать трупы. Если это будет в лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн, и потом этим дерном покрыть это место с тем, чтобы всячески конспирировать место, где приведен приговор в исполнение… Аппарат никоим образом не должен знать ни места приведения приговоров, ни количества, над которым приведены приговора в исполнение, ничего не должен знать абсолютно потому, что наш собственный аппарат может стать распространителем этих сведений…»180

Миронов – только один из ежовских подручных, действовавших в одном из регионов обширного Советского Союза. Совещания, подобные тому, что проводил Миронов и отрывочной записью которого мы сегодня располагаем, несомненно, проводились по всей стране или как минимум в большинстве ее краев и областей. Начатая НКВД резня носила чудовищные масштабы.


ПОСЛЕДСТВИЯ


Никакие власти из любой страны мира не могут быть готовы к государственной измене такого уровня и масштаба. Удивительно даже не то, что Сталина и центральное руководство так долго удавалось держать в неведении об истинном положении дел в стране, сколько то, что прозрение началось уже в январе 1938 года. Именно тогда состоялся Пленум Центрального Комитета ВКП(б), где жесткой критике подвергся П.П. Постышев, который был отстранен от должности за массовые незаконные репрессии.181

В августе 1938 года Берия получил назначение на пост 1‑го заместителя Ежова по НКВД, очевидно, чтобы начать негласную проверку деятельности последнего. С помощью где нажима, где уговоров Ежова в ноябре 1938 года наконец удалось принудить подать заявление об отставке с должности наркома внутренних дел. Но к тому времени Советскому Союзу был нанесен огромный ущерб, и тысячи советских граждан пострадали безвинно.

Имеющиеся исторические свидетельства доказывают абсурдность антикоммунистических «ортодоксальных» воззрений, согласно которым Сталин будто бы «все спланировал заранее». Столь же далеки от истины представления, что он обязан был заранее предвидеть ход будущих событий. Но дело здесь вообще не в Сталине или ком‑то еще. Проблема не носила субъективный характер.

Кризис, конечно, имел и политический подтекст, но совсем в другом смысле. Большевистская партия раскололась на уровне руководства. Старые большевики‑оппозиционеры не прекратили фракционной деятельности. Когда возникали серьезные разногласия с партийным руководством, они раз за разом становились на путь обмана. Число таких случаев росло, противоречия обострялись, и тогда они договорились с Германией и Японией и друг с другом отрешить от власти сталинское руководство, а за помощь расплатиться территориальными уступками.

Мы уже никогда не узнаем, сколь подробно Бухарину удалось разузнать о массовых убийствах и следственных фальсификациях ежовских «органов». Зато, как можно убедиться, он был не только в курсе происходящего, но даже успел похвалить идею «генеральной чистки». Ему, как никому другому, была очевидна преступная роль ежовского НКВД, который не подчинялся советским законам и сталинскому руководству, а, наоборот, тайно готовился к его свержению. И еще Бухарин знал, что НКВД находится под контролем не Сталина и правительства, а заговорщической группы.

Бухарин входил в руководящий центр заговора, куда вместе с другими военачальниками входил Тухачевский, а также Ежов. Если вместо фальшивых и лицемерных деклараций о своей преданности Бухарин «разоружился» бы на самом деле, необоснованные массовые репрессии периода «большой паники» никогда бы не начались. Тогда Ежов и его шайка были бы разоблачены и изгнаны из НКВД еще до начала уничтожения многих тысяч ни в чем не повинных советских граждан.

Труднее представить, как после отстранения Ежова повели бы себя первые секретари, такие как Роберт Эйхе и Павел Постышев. Возможно, они все равно бы настаивали на необходимости массовых репрессий. Но в отсутствие сторонников в НКВД начать масштабную кампанию против преданных членов партии и простых советских граждан было бы гораздо сложнее. Впрочем, что бы в таких обстоятельствах ни случилось, Бухарин был бы ни при чем.

Таким образом, главный из выводов очевиден. На Бухарина следует возложить значительную долю ответственности как за законные, так и противозаконные массовые казни, поскольку последние стали прямым следствием заговора, в котором Бухарин играл одну из ключевых ролей и которые могли вообще не начаться в случае своевременного раскрытия заговора или в его отсутствие.


РЕПУТАЦИЯ БУХАРИНА И «АНТИСТАЛИНСКАЯ ПАРАДИГМА»


Сделанное выше умозаключение у кого‑то вызовет несогласие, а для кого‑то станет категорически неприемлемым. Но, как представляется, вряд ли причину такого неприятия следует искать в представленных здесь исторических доказательствах. Наши выводы будут отвергнуты разве лишь потому, что противоречат господствующей парадигме, в соответствии с которой Бухарина принято считать невинной «жертвой сталинизма».

Но все наши оппоненты неизбежно столкнутся с неразрешимой проблемой – необходимостью представить исторические доказательства в подтверждение своей точки зрения. Каковы свидетельства в нашем распоряжении – понятно. Вот, к примеру, заявление Фриновского от 11 апреля 1939 года: им охотно пользовались историки и политики откровенно антисталинского толка (те, что перечислены ранее), считая его авторитетным и очень надежным источником.

Историки и политики‑антисталинисты получили привилегированный доступ к документу и утаили его истинное содержание, когда само заявление находилось на секретном хранении и доступ к нему был воспрещен. Какими же мотивами они руководствовались, замалчивая одно из наиболее важных – если не самое важное – положение записки Фриновского?

Как представляется, основная причина таких искажений – это слепая приверженность «антисталинской парадигме» советской истории 1930‑х годов. Именно ею руководствовались Горбачев и Ельцин, когда цинично проигнорировали волеизъявление советского народа на референдуме в марте 1991 года сохранить целостность СССР, когда, разрушив систему социального обеспечения, поставили трудящихся на грань гуманитарной катастрофы, когда, наконец, начали приватизацию, а фактически – расхищение общенародного богатства, созданного за 70 лет Советской власти.

«Антисталинская парадигма» – основополагающая доктрина новой России и стран, возникших на постсоветском пространстве. Во всех случаях – а Юрий Жуков, пожалуй, единственное исключение – российские власти предоставляют эксклюзивный доступ к недоступным для других архивным материалам лишь отпетым антисталинистам и антикоммунистам. Ну а сами приверженцы «антисталинской парадигмы», кажется, нарочно уклоняются от рассмотрения в честной академической манере именно тех свидетельств, которые доказывают их неправоту.


БУХАРИН И ПОРАЖЕНИЕ СОВЕТСКОЙ ДЕМОКРАТИИ


Начиная по меньшей мере с хрущевских времен многие стали воспринимать Бухарина как сталинского антипода. Сам Хрущев собирался «реабилитировать» «любимца всей партии» еще в 1950‑е, а потом сожалел, что этого не случилось. После 1956 года лидеры просоветского крыла в международном коммунистическом движении пришли к мнению, что бухаринская концепция построения социализма гораздо лучше учитывала условия, сложившиеся в СССР. Отчасти из‑за тесных связей с зарубежными меньшевиками Бухарина стали принимать за своего даже среди антикоммунистически ориентированных социал‑демократов.182

Все находили в нем положительные черты и противопоставляли Сталину, на которого возлагалась вина за кровавые массовые репрессии. Но последние, как теперь можно видеть, могли вообще не начаться, если бы Бухарин поступил в точном соответствии со своими уверениями в том, что он окончательно «разоружился», и выдал бы Сталину Ежова как одного из руководителей заговора.

Как отмечает Юрий Жуков, всеобщие, равные, прямые и тайные выборы по новой Конституции (1936) не состоялись в самой демократической своей части: принцип альтернативного выдвижения нескольких кандидатов на одно место был отброшен под нажимом первых секретарей. По словам последних, антисоветские заговоры с участием недовольных лиц получили настолько широкое распространение, что враги социализма могли воспользоваться ситуацией и одержать на выборах верх.

Представленные Жуковым свидетельства показывают, сколь упорно трудились Сталин и его сторонники в Политбюро, боролись за демократические принципы, воплощенные в новой избирательной системе выборов в Верховный Совет СССР. Но перед лицом настойчивых требований региональных партруководителей исключить из избирательной системы положение о выдвижении нескольких кандидатов на одно место Сталин и его приверженцы вынуждены были отступить. В таком урезанном виде положение вошло в тезисы доклада В.М. Молотова на открывающемся 11 октября 1937 года Пленуме ЦК ВКП(б).

Буквально на следующий день по обвинению в троцкизме и шпионаже в пользу Германии аресту подвергся Я.А. Яковлев, который еще через два дня дал покаянные показания. Но именно ему довелось очень тесно работать со Сталиным над проектом новой Конституции. Яковлевские признания – одно из убедительных и заслуживающих внимания свидетельств, зафиксировавших, сколь широко простирались щупальца троцкистского заговора.183

Попробуем представить: партийного работника высокого ранга, участвовавшего в разработке проекта Конституции и поддерживавшего сталинскую идею состязательных выборов, вдруг разоблачают как давнего тайного участника троцкистской организации и германского шпиона!.. Судя по всему, речь идет еще об одном ударе, нанесенном Сталину и его сторонникам за их усилия привить в СССР демократическую избирательную систему, одержать на выборах победу и таким образом отстранить партию от несвойственных ей функций государственного управления.

В письме на имя Сталина от 10 декабря 1937 года Бухарин отрекся от всех ранее данных им признаний.184

Поскольку письмо подробно рассмотрено авторами в другой главе книги (куда мы и отсылаем любознательного читателя), здесь достаточно коснуться лишь некоторых из затронутых там вопросов.

С одной стороны, Бухарин так и не написал в том письме всей правды. Из автобиографии его друга и политического союзника Жюля Эмбер‑Дро известно, что в конце 1920‑х годов в планы Бухарина входило физическое устранение Сталина. Однако в письме от 10 декабря Бухарин отрицал, что он когда‑либо мог решиться на что‑то подобное. Это ясный образчик бухаринской лжи.

Гетти и Наумов подметили другую любопытную особенность того же послания: в письме Бухарин откровенно противоречит своим предшествующим клятвенным уверениям, что он‑де уже поведал всю правду без остатка. На самом же деле выходило так, что Бухарин лишь еще больше подрывал доверие к своим высказываниям.

После письма с отречением от показаний Бухарин вскоре вновь начал давать их. Известно, к примеру, что очередные признания были получены от него две недели спустя – 25 декабря 1937 года. Следующий допрос датирован 20 февраля 1938 года. Не забудем здесь об очень подробных показаниях на процессе по делу правотроцкистского блока в марте того же года. Но к тактике отрицания вины он больше не возвращался, а, наоборот, взывая к милосердию, принялся осуждать свои деяния в крайне жестких выражениях.

Бухаринские признательные показания от 2 июня 1937 года – весьма убедительное свидетельство существования в СССР антисоветского заговора и участия в нем правительственных кругов Германии и Японии. Но теперь мы располагаем куда большим числом доказательств.

Что ж, самое время повторить некоторые выводы, вытекающие из анализа исследованных нами документальных источников:

Начнем с первых показаний Бухарина на Лубянке от 2 июня 1937 года, в коих он начал сознаваться в содеянном вследствие предъявленных ему неопровержимых улик, которые, как ему пришлось признать на процессе 1938 года, уже не оставляли никакого иного выбора.

Далее. Бухарин то и дело повторял, что он‑де признался во всем, что он «разоружился» и т. п. – все подобные заявления следует признать неискренними и лживыми.

И, наконец, Бухарину было известно о причастности Ежова к заговору, но выдавать последнего он отказался.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ПРИЗНАНИЕ ВИНОВНОСТИ БУХАРИНА


Вместе со всеми, кто знал о принадлежности Ежова к заговору, и теми, кто, как Ягода, Буланов и, конечно, Троцкий, ушли в могилу, не проронив ни слова о его предательстве, на Бухарина нужно возложить ответственность за огромное число жертв массовых репрессий в период с августа 1937‑го по ноябрь 1938 года.

В жерновах репрессий погибло около 680 тыс. человек. Часть расстрелянных была действительно виновна. Остальные, возможно даже большинство, пострадали ни за что. Еще несколько десятков или сотен тысяч ни в чем не повинных советских граждан были этапированы в лагеря и тюрьмы, где они отбывали заключение вместе с участниками заговоров и просто уголовниками.

Сокрытие Бухариным и другими заговорщиками правды о Ежове позволило ему и его сообщникам (в число которых входила какая‑то часть первых секретарей) арестовывать, расстреливать или отправлять в лагеря тех, кто мог бы представлять хоть какую‑то угрозу их личной власти. Как теперь очевидно, многие были убиты с целью посеять недовольство среди населения и насколько возможно подготовить питательную среду для антисоветских повстанческих движений, которые, разрастаясь, могли бы способствовать вооруженному вторжению Германии или Японии.

Дабы обосновать в глазах Сталина и Политбюро необходимость огромных по масштабу репрессий, они проводились под лживым предлогом борьбы с заговорщиками, вредителями, шпионами, членами повстанческих бандформирований и врагами народа. Воспользовавшись ситуацией, первые секретари добились отмены заложенных в новой Конституции, но так и не воплощенных в жизнь положений о выборах с альтернативным выдвижением нескольких кандидатов на одно депутатское место. Опираясь на обширную источниковую базу, Юрий Жуков убедительно показал: демократизация советской системы была главной целью Сталина и его сторонников, и за нее им пришлось долго и упорно бороться. В целом к тем же выводам пришел и Гетти.185


К НОВОМУ ПОНИМАНИЮ СТАЛИНСКОГО ПЕРИОДА СОВЕТСКОЙ ИСТОРИИ И РОЛИ СТАЛИНА


Доступные сегодня источники позволяют существенно уточнить представления о роли Бухарина в советской истории, которая на поверку оказывается куда менее положительной. Как отмечалось, такие взгляды могут быть отвергнуты, раскритикованы или полностью проигнорированы по одной‑единственной причине – из‑за их несоответствия господствующей антисталинской парадигме. Однако именно сегодня становится ясно: концепция сталинского времени, заложенная Троцким, подхваченная Хрущевым и такими историками, как Рой Медведев, Роберт Конквест, Стивен Коэн, и политиками вроде Горбачева, их преемниками и последователями, не находит документального подтверждения и должна быть отброшена научным сообществом.

В то же время гораздо более близкий к истине исторический образ Бухарина соответствует новому видению роли Сталина.186 Все новые документы из бывших советских архивов, попадающие в распоряжение исследователей, доказывают несостоятельность представлений о Сталине как о «тиране», «монстре» и представляют собой не более чем грубо тенденциозную политическую карикатуру, которая никогда не опиралась на исторические свидетельства.

В свете архивных источников Сталин скорее предстает как революционер, который стремился быть верным марксизму и считал себя учеником Ленина; свою жизнь он посвятил делу построения в СССР социализма в согласии с существовавшими тогда и всеми признанными представлениями о последнем; в международных делах он проявил себя искусным дипломатом, а в целом – выдающимся государственным деятелем, который стоял у власти в годы суровых испытаний в период войны и мира. Но под руководством его преемников Страна Советов свернула с коммунистического пути развития и эволюционировала сначала к государственному капитализму, а в конечном счете и вовсе к капиталистическому обществу.

Лишенный демонизации образ Сталина, конечно, оставляет много места для споров и разногласий. Но уже появились работы, которые помогают понять, что на самом деле происходило в годы Сталина, какая тогда проводилась политика, какие ошибки совершались в то время и т. д. Но более весомые результаты появятся лишь тогда, когда будут навсегда повержены мифы о «сталинской тирании» и внимание исследователей переключится на изучение все увеличивающегося год от года числа источников из бывших советских архивов, которые позволяют гораздо лучше познать события советского прошлого.


Часть 2

Смена исторических парадигм


## Глава 1


В кривом зеркале «антисталинской парадигмы»


Предлагаемая вниманию глава преследует единственную цель: показать несостоятельность господствующей сегодня концепции политической истории СССР 1930‑х годов. Документы из дотоле засекреченных советских архивов – вот свидетельства, которые красноречиво опровергают историческую парадигму, принятую со времен Н.С. Хрущева. И доказать свой тезис мы попробуем на типичном примере – десятой главе книги Стивена Коэна «Бухарин. Политическая биография. 1888–1938.

Для краткости сама концепция будет в дальнейшем именоваться «антисталинской парадигмой». Несколько неуклюже, но более точно ее следовало бы называть «парадигмой Троцкого–Хрущева–Горбачева», ибо именно Л.Д. Троцкий – с первого дня своего изгнания из СССР в январе 1929‑го и вплоть до смерти от руки убийцы в августе 1940 года – стал возлагать лично на Сталина вину за то, что он считал пороками и грехами социализма советского образца.

С 1956 года ту же тему подхватил Хрущев, и, когда он находился у власти, нападки на Сталина все усиливались, пока наконец в октябре 1964 года Никита Сергеевич не был изгнан со всех постов. Начатая при поддержке М.С. Горбачева и развернувшаяся с середины 1980‑х годов кампания против Сталина и его соратников во многом превзошла даже ту, что велась в хрущевские годы. «Демонизации» подвергался не только Сталин, но и другие деятели сталинской эпохи, включая самого Хрущева.

На Западе «антисталинскую парадигму» чаще всего связывают с именем Роберта Конквеста и его книгой «Большой террор. Сталинская чистка тридцатых(1968), а также с работой Роя Медведева «К суду истории: генезис и последствия сталинизма»187 (1971). Для обоих сочинений основными источниками сведений стали «разоблачения» периода хрущевской «оттепели». Слово «разоблачения» здесь взято в кавычки, чтобы дать понять: литература такого сорта замешена почти сплошь на одной лжи.

Обе книги слишком велики по объему (почти 870 страниц у Конквеста, под 1150 у Медведева), и охватить их содержание в одной главе невозможно. Поэтому авторы избрали другой путь и остановили свой взгляд на другом влиятельном сочинении – 10‑й главе («Последний большевик») книги С. Коэна, одного из авторов «классической» интерпретации советской политики 1930‑х годов. Вышедший уже после канонических трудов Конквеста и Медведева коэновский «Бухарин» опирается на обе эти книги, но помимо них – на такие использованные Конквестом работы, как книги Бориса Николаевского и Александра Орлова.

Поскольку внимание автора было сосредоточено не на всей политической истории СССР, а преимущественно на одном Бухарине, научный и хорошо документированный очерк его жизни и деятельности в 1930–1938 годы Коэну удалось уместить всего на 48 страницах. Таким образом, глава получилась достаточно короткой для ее детального анализа, но в то же время – достаточно представительной для рассмотрения всей «антисталинской парадигмы», ибо содержит 207 ссылок на различные источники.

Краткость не единственная и даже не главная из особенностей десятой главы, делающая ее критику особенно значимой. Книга Коэна стала «классической» сразу после публикации и остается таковой доныне. Опубликованная поначалу в издательстве «Альфред А. Нопф», вторично она вышла уже в престижном «Оксфорд юниверсити пресс» и там же продолжает печататься по сей день.

Книга Коэна важна в другом отношении. Именно ей суждено было стать самой первой из работ западных советологов, напечатанной типографским способом одним из советских издательств. Сам Горбачев, как сообщают, рассказывал автору, что «Бухарин» произвел на него неизгладимое впечатление еще в начале 1980‑х годов, когда он прочитал коэновский труд в русском переводе.188

В какой‑то степени под влиянием Коэна в конце 1987 года в Москве прошла всесоюзная научно‑теоретическая конференция, посвященная Бухарину. Мало того, что для участия в ней пригласили Коэна; встреча последнего с журналистами проходила под председательством самого Горбачева. Все это плюс выход в свет книги Коэна в государственном издательстве «Прогресс» положили начало т. н. «бухаринскому буму», в ходе которого «последний большевик» был возведен в ранг истинного наследника Ленина.

Для Горбачева и его единомышленников наибольшее значение имела поддержка Бухариным рыночных отношений в 1920‑е годы, благодаря чему видимость «ленинизма» была придана все усиливающимся частнокапиталистическим тенденциям в советской экономике конца 1980‑х годов. Как ни жаль, но дальнейшее исследование данной темы выходит за рамки нашей темы. К тому же десятая глава Коэна не затрагивает экономические воззрения Бухарина и посвящена его жизни и деятельности с 1930 года вплоть до суда и казни в 1938‑м.

Но для «реабилитации» бухаринских экономических идей последние 8 лет его жизни имели далеко не второстепенное значение. Ведь признание Бухарина невинной жертвой клеветнических обвинений, выдвинутых на процессе 1938 года, стало обязательным условием его признания наследником ленинских воззрений на развитие народного хозяйства в СССР.

Если Бухарин продолжал бы считаться виновным в организации заговора с целью свергнуть Советское правительство, в сговоре с Германским генштабом открыть фронт гитлеровской армии в случае войны и в разработке планов убийства Ленина в 1918 году, такой Бухарин вряд ли понадобился бы Горбачеву. Кроме того, сам Бухарин признался, что политика, за которую он ратовал в 1930‑е годы, напрямую вела к «реставрации капитализма», чего Горбачев никак не хотел признавать – по крайней мере, в 1988 году.

Кроме того, если Бухарин был виновен, тогда следовало бы признать (хотя бы частичную) правоту Советского правительства, предавшего казни опасного преступника. Представления о политике Сталина как об ошибочной, безнравственной и антиленинской были тесно увязаны с признанием целесообразности экономической политики Горбачева. Тем самым признание Бухарина невиновным стало предпосылкой как для его «реабилитации», так и для экономической политики, связанной с его именем.

С началом «бухаринского бума» появились утверждения, что Бухарина принудили сознаться в преступлениях, которых он не совершал. Именно этот тезис занял центральное место во всех дискуссиях вокруг Бухарина и московских процессов, пока не стал восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Ни в научной сфере, ни в общественно‑политической жизни не нашлось никого, кто подверг бы данное утверждение серьезному сомнению.

Далее авторы постараются показать: нет вообще никаких доказательств бухаринской невиновности. Наоборот, все известные свидетельства непротиворечиво указывают на вину Бухарина в тех самых преступлениях, в которых он признался.

Одна из проблем начатого по инициативе Горбачева «бухаринского бума» проявилась почти сразу, хотя узнать о ней удалось относительно недавно. Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930–1940‑х и начала 1950‑х годов, поначалу нацеленная на поиск доказательств фальсификации обвинений, выдвинутых против Бухарина на процессе 1938 года, не смогла выявить ни одного такого факта! Оторопь, охватившая членов комиссии от такой неожиданной осечки, зафиксирована в стенограмме заседаний, опубликованной в 2004 году.

Результатом стало «реабилитационное» постановление, принятое 4 февраля 1988 года Пленумом Верховного суда СССР, где упор сделан на принудительный характер полученных от Бухарина показаний. Впрочем, само постановление тогда не было обнародовано и до последнего времени оставалось скрытым от исследователей. Однако текст постановления недавно обнаружен, и из него явствует: одно из ключевых доказательств бухаринской невиновности там оказалось сфальсифицированным. Документ, раскрывающий вину Бухарина, в «реабилитационном» постановлении представлен, наоборот, как свидетельство его невиновности. Словом, горбачевским экспертам так и не удалось отыскать свидетельства отсутствия у Бухарина вины.


ИСТОРИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА И ОБЪЕКТИВНОСТЬ


Если десятую (заключительную) главу книги Коэна можно было рассматривать просто как пример негодной учености, она вряд ли бы заслуживала внимания. Книжный рынок и так наводняют издания по истории сталинского СССР как на русском, так и английском языках, сотканные целиком из слухов, измышлений и грубой лжи.

Между тем остальные главы книги Коэна написаны более аккуратно. Хотя здесь тоже есть ссылки на источники сомнительного свойства, но они, по крайней мере, не преобладают. А объяснение, несомненно, кроется в том, что вопросы экономической и политической борьбы в СССР в 1920‑е и более ранние годы документированы значительно лучше, и большинство первоисточников по теме известно уже достаточно долгое время.

Но чем ближе к 1930‑м годам, тем доступных для изучения источников все меньше и меньше. После смерти Сталина публикация документов практически прекратилась. И доступ к ним не могли получить даже советские ученые‑обществоведы, поэтому, к примеру, на состоявшейся в 1962 году московской конференции историков некоторые из них сетовали на проблемы с доступом к первичным материалам. Исследователям открывалась одна из двух возможностей: либо проводить поистине детективные расследования, опираясь на скудную источниковую базу, либо пользоваться уже готовыми «разоблачениями» хрущевского времени.

Каждому историку предстояло сделать выбор между научной объективностью и ортодоксальностью. Если выбиралось первое, тогда историк должен был формировать взгляд на события, строго сообразуясь с имеющимися фактами, – точно так, как это происходит в физике, что среди прочего означает:

– критически относиться ко всем свидетельствам и источникам;

– подвергать сомнению собственные суждения;

– особенно придирчиво относиться к свидетельствам, которые подкрепляют предвзятые идеи самого исследователя;

– в противовес чьей‑либо предвзятости придавать особое, пусть даже чрезмерное, внимание таким фактам и теориям, которые ставят под сомнение наши обыденные представления.

Второй принцип – то, что названо нами «ортодоксальностью», – знаменует собой жесткое табу на любые отступления от господствующей исторической парадигмы, приверженность к которой остается неотъемлемой частью профессионального признания и академического успеха их адептов. Единожды сделанный выбор толкает на скользкий путь, закономерно ведущий ко все большему и большему занижению уровня требований, предъявляемых ко всем историческим материалам, которые лежат в основе ортодоксальных умозаключений.

Работы Дж. А. Гетти и т. н. ревизионистов 1980‑х годов наглядно показали, сколь значительных успехов в осмыслении советского прошлого могут добиться историки‑интеллектуалы, которые, следуя принципам объективности, не стесняются подвергать критическому анализу как саму господствующую историческую концепцию, так и свидетельства, лежащие в ее основании. А последнее влечет за собой бескомпромиссную борьбу с тем, что обозначено нами как «антисталинская парадигма» (хотя ни Гетти, ни его единомышленники таким термином не пользуются). Конечно, путь в науку ни для кого не был легким и многим доставляет трудности до сих пор.

Для большинства тех, кто специализируется на изучении советского прошлого, «обличительный» пафос публикаций хрущевского времени оказался более привлекательным, нежели вызывал у них неприятие. История СССР как область знаний – в значительной степени плод антикоммунистической истерии периода «холодной войны». Как прежде, так и теперь раскрытию правды о прошлом Советского Союза в ней придается меньше значения, чем политически ангажированной пропаганде, выгодной для финансирующих ее источников и общественных сил, которые используют историографию в своих целях.

Приверженность объективизму – вот единственный способ написания хорошей работы по истории. Многие из выводов, представленные Гетти в его диссертации (1979)189 и книге (1985),190 затем получили подтверждение в документах из советских архивов, рассекреченных после 1991 года. Как будет показано ниже, те же материалы свидетельствуют, что десятая глава Коэна в основе своей вопиюще неправдива и практически все представленные в ней выводы ошибочны.

Не важно по каким причинам, но Коэн не высказывает ни малейших сомнений в истинности господствующей парадигмы и полностью принимает ее положения. Вот почему справедливо будет считать десятую главу, так сказать, показательной для всей книги и «парадигматической» для всей «антисталинской» исторической концепции. Сконцентрировавшись на одном Бухарине, Коэн воспроизводит в ней главные из черт, присущих пухлым сочинениям Конквеста и Медведева, ссылается на них, пользусь «обличительными» материалами хрущевского времени, жульническая природа которых сегодня легко доказуема.

Далее будет проделан подробнейший – утверждение за утверждением – разбор десятой главы книги Коэна. Весь анализ и демонстрация ложности каждого из них служат одной‑единственной цели: проиллюстрировать банкротство «антисталинской парадигмы» политической истории Советского Союза 1930‑х годов. Также будет показано, что материалы из дотоле засекреченных советских архивов опровергают эту парадигму в каждом ее пункте.

Как увидим, парадигма совершенно безнадежна. Фальшивы не только ее отдельные положения, но и вся она в целом. Читателям должно быть понятно: историю СССР 1930‑х годов надлежит полностью переосмыслить, опираясь совсем на иные, даже на противоположные позиции, если сравнивать их с общепринятыми «каноническими» представлениями.

Блестящие работы Гетти и других историков, выполненные в 1980‑е годы, доказывают: научная объективность – критически взвешенный анализ свидетельств, доступных в период брежневского правления (когда и Коэн готовил своего «Бухарина»), – позволяет сделать выводы, которые мы теперь можем подтвердить, опираясь на значительно более солидную источниковую базу. Хотя и тогда документов было недостаточно, но при соблюдении принципов объективности все‑таки можно было рассчитывать на появление качественных исторических исследований.

Ни Коэна, ни других исследователей не заставляли признавать «антисталинскую парадигму» за истину. Никто их не принуждал «верить» Хрущеву и его потатчикам. Не поверили же они Сталину и тому, что говорилось в его эпоху. В чем тогда причины столь трепетного отношения к словесам Хрущева и его камарильи?

Итак, почему же Коэн некритически воспринял нападки на Сталина, исходящие от Хрущева и авторов хрущевского времени? Почему здоровое чувство скептицизма в отношении мотивов антисталинской хулы не пришло на помощь исследователю? Точный ответ нам не известен, хотя как прежде, так и теперь дорога к профессиональному успеху, несомненно, лежит через отказ от превалирующих в данной области представлений.

Знал ли Коэн, что концепции времен «холодной войны» далеки от истины? Едва ли, но сам вопрос довольно интересен, поскольку какие‑то сомнения у него, по‑видимому, не могли не появиться. Используя документы из бывших советских архивов, сегодня можно доказать: Хрущев и его приспешники знали, что лгут. Можно не сомневаться, что преднамеренно лгали и сторонники Горбачева. Ибо просто невероятно, чтобы такие фальсификации, как постановление Пленума Верховного суда СССР, «реабилитировавшее» Бухарина, готовились без ведома или в тайне от генсека. Никто бы просто не посмел.

Наше предположение состоит в следующем: Коэн, как и большинство историков того же толка, стали жертвой собственных антикоммунистических иллюзий, т. к. обладатели только таких взглядов могут рассчитывать на успех в своей профессиональной области. Советология изначально служила антикоммунистам неким «интеллектуальным» подспорьем в боевых действиях «холодной войны». Единственный способ получить широкое признание – а Коэн достиг все‑таки меньшего – не идти против течения, лишь слегка видоизменяя трактовку прошлого СССР, чтобы та продолжала хорошо вписываться в общепризнанную концепцию «холодной войны». Вот почему в поле нашего зрения будут не только и не столько упущения и недостатки книги Коэна, сколько проблема, на наш взгляд, более важная – рассмотрение пороков лживой «антисталинской парадигмы» советской истории.


МОСКОВСКИЕ ПРОЦЕССЫ


Как ни странно, материалы московских показательных процессов, ставшие «каноническими» свидетельствами существования серии заговоров внутри советской коммунистической элиты – несмотря на все упрощенчество и серьезные умолчания, – оказываются гораздо ближе к правде в сравнении с «антисталинской парадигмой». Разрыв между заявлениями официозной историографии и опытом общественно‑политической жизни стал одной из причин рождения в России «культа Сталина», ибо очень многие из ее граждан уже разобрались в том, как разрушался СССР, за сохранение целостности которого (пусть и с оговорками) выступало большинство населения, и что история советского периода была оболгана, изгажена и грубо сфальсифицирована политическими и интеллектуальными силами, перенявшими идеологию антикоммунистического Запада.

Раз уж здесь сказано, что «антисталинская» концепция неверна в целом для всей советской истории и для 1930‑х годов в частности, читатель вправе спросить: что же действительно случилось в стране в тот период? Где найти, если не исчерпывающее и правдивое описание основных событий, то хотя бы изложение более точной концепции случившегося? Вопросы правильные и, несомненно, очень важные. Хотя здесь не удастся дать на них вполне удовлетворительный ответ, мы все равно попробуем наметить общие контуры того, что имеет отношение к Бухарину, Сталину и московским процессам.

Для начала отметим, что нет вообще никаких доказательств невиновности подсудимых всех трех московских показательных процессов, а также тех военачальников, которые были осуждены на закрытом заседании Военной коллегии по «делу Тухачевского». Более того, нет признаков, что эти подсудимые сознавались в несовершенных ими преступлениях в результате оказанного на них давления, применения пыток или угроз расправиться с членами их семей. Отсутствуют и свидетельства, указывающие на «эффект Рубашова», т. е. принуждения к лживым показаниям «во имя высших интересов партии». Несмотря на официозные уверения в невиновности и отказ российских властей предать огласке пусть не всю, а хотя бы ту крайне малую часть следственных материалов, о существовании которой нам известно, все имеющиеся объективные данные, иными словами, исторические свидетельства доказывают виновность подсудимых в деяниях, в которых они сознались в своих показаниях, а, может быть, и в некоторых из тех преступлений, совершение которых, несмотря на отсутствие каких‑либо признаний с их стороны, вменялось им в ходе официального расследования.

Что касается Бухарина, то с его именем связано огромное число архивных источников – гораздо большее, чем с любым из подсудимых. И в каждом из свидетельств содержатся веские указания на бухаринскую вину. Но вдобавок к последним существуют документальные доказательства виновности других лиц, в которых – вне зависимости от того, выносились ли их дела на открытый процесс, или, как в случае с А.С. Енукидзе, разбирались за закрытыми дверями, – изобличаются преступления Бухарина, тогда как сам он подтверждает виновность лиц, давших показания против него. Юрий Жуков, крупнейший из исследователей «дела Енукидзе» и один из самых крупных историков современной России, отмечал в печати, что виновность Авеля Софроновича вызывает мало сомнений; одновременно историк сообщил, что ему приходилось видеть документы, в которых подтверждается и виновность маршала Тухачевского, и связанных с ним военачальников, о преступлениях которых Бухарин и другие подсудимые дали подробные показания на процессе по делу правотроцкистского блока.

Можно быть твердо уверенным в одном: любая коллегия присяжных после предоставлении таких доказательств и каждый изучивший их ученый, – если только он не одержим предвзятой идеей абсолютной непогрешимости «антисталинской парадигмы», – не смогут не

Жуков Ю.Н. Тайны «кремлевского дела» 1935 года и судьба Авеля Енукидзе. // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 83–113; Он же. Подлинная история Иосифа Сталина? // Литературная газета. 2007, 28 февраля.

признать виновность Бухарина и тех, кто оказался с ним на скамье подсудимых. «Реабилитационная» комиссия, созданная в годы горбачевской перестройки, изучила несколько сотен томов следственных материалов, о чем стало известно из опубликованных стенограмм. Но обнаружить хоть какие‑то свидетельства невиновности Бухарина ей так и не удалось. Более того, одно из документальных свидетельств, фигурирующих в «реабилитационном» постановлении Верховного суда СССР, подверглось искажению, ибо в неисковеркан‑ ном виде оно на самом деле доказывает факт бухаринской вины.

Сказанное наводит на мысль, что в нерассекреченных доныне архивах никаких оправдательных свидетельств просто нет. Короче говоря, есть много материалов, подтверждающих виновность Бухарина и совсем ничего – в пользу версии о фальсификации собранных против него улик или о наличии иных, обеляющих его фактов и обстоятельств.

Как нам сейчас известно, Сталин не был инициатором массового «террора». Причем в конкретном случае с Бухариным есть довольно много источников, из которых следует, что в отношениях со своим бывшим союзником, коллегой и другом Сталин строго придерживался принципа презумпции невиновности.

Наш очерк посвящен десятой главе книги Коэна, разбору сделанных там утверждений. Фактически же мы имеем дело не только и не столько с фрагментом коэновского «Бухарина», сколько с господствующей парадигмой, на которую опирался автор. Но каждый из аспектов «антисталинской парадигмы» не соответствует истине – часто прямо противоположен правде.

Один из наших выводов состоит в том, что во всем своем объеме сталинский период истории СССР должен быть переосмыслен в строгом соответствии с существующими свидетельствами. Для понимания того, что случилось в Советском Союзе в 1930‑е годы, необходимо отказаться от широко известной концепции, чье господство отразилось столь губительно на наших представлениях. Подлинная история широкомасштабного социалистического эксперимента, проводившегося в СССР в годы Сталина, все еще не написана.


АНАЛИЗ ГЛАВЫ 10‑й КНИГИ КОЭНА


Начнем, пожалуй, с главной ошибки всей главы. Коэн предпринял попытку втиснуть все и вся в прокрустово ложе «антисталинских» сочинений. Подавляющее большинство его выводов либо зиждется на ограниченном числе «канонических» и главных для всей парадигмы источников, либо почерпнуто из состряпанной Конквестом версии – перетолмаченного на западный манер месива из фальшивок хрущевского времени, воспоминаний антикоммунистического толка и сочинений откровенно пропагандистского характера, очень немногие из которых облечены в «научную» форму. Появившаяся позднее интерпретация горбачевского времени – это лишь многажды усиленный вариант той же самой парадигмы.

Причины скептического отношения к вышеназванным работам подробно изложены в «Библиографическом очерке», опубликованном в заключительной части книги Гетти «Истоки больших чисток» (1986)191 и до сих пор нисколько не утерявшем своего значения.

В своей монографии историк доказывает, что задолго до распада Советского Союза каждый вдумчивый и критически настроенный ученый просто не мог не заметить, что большинство источников, которые были известны в те годы и которыми воспользовался Коэн, очень ненадежны. Один из первых вариантов «Библиографического очерка» написан Гетти для докторской диссертации (1977).192 Ее материалами мы тоже воспользуемся далее.

Коэн «верит» речам Хрущева, в частности, тезисам и сведениям из печально знаменитого «закрытого» доклада на XX съезде КПСС, которые принимаются за чистую монету.

Но, как стало теперь известно, буквально каждое из «обличительных» утверждений хрущевского доклада – неправда. Более того, не только мы сегодня, но и сам Хрущев еще в предсъездовские дни прекрасно осознавал цену своего насквозь лживого выступления.193 Что касается сведений из «закрытой» речи, их ненадежность давно общеизвестна и комментариев не требует.194

Коэн опирается на источники хрущевского времени, хотя их политическое происхождение и их мотивация были секретом Полишинеля и тогда. В десятой главе «Бухарина» широко использован пухлый труд Роя Медведева «К суду истории», в котором предпринята попытка обобщить материалы, опубликованные в «те 10 лет» пребывания Хрущева у власти, собранные самим автором «истории», а также слухи из неопубликованных воспоминаний. Медведевское сочинение задумывалось для дискуссии в поддержку идейно‑политического наследия Бухарина и написано с позиций оголтелого антисталинизма.

«Работа Медведева почти целиком основана на собранных после 1956 года воспоминаниях оставшихся в живых членов партии… Ни один из медведевских информаторов, нередко анонимных, не был близок к центральной власти настолько, чтобы объяснить, почему все происходило так, а не иначе… Все его информаторы были «вне» событий… Их предположения, почему это случилось таким образом или какова была точка зрения Сталина, ничуть не лучше наших собственных догадок» (выделено автором. – Г.Ф., В.Б.).

(Заметим в скобках, что здесь мы используем как английский перевод книги Медведева, так и первое русскоязычное издание его книги, опубликованное в 1974 году в Бельгии.)

Коэн также полагается на крайне ненадежные источники из «вторых рук», ссылками на которые особенно богата книга «Большой террор» Роберта Конквеста. Последняя представляет собой еще одну попытку – и, кстати, более успешную и лучше структурированную, нежели у Медведева, – совместить «разоблачительные» публикации и заявления хрущевского времени с продукцией антикоммунистического агитпропа, выставив их всех источниками, якобы заслуживающими полного доверия.

Отмечая отсутствие у Конквеста критического отношения к источникам, Гетти писал:

«Нет другого периода или вопроса [прошлого], где историки были охвачены таким стремлением описывать и принимать за истину события, информация о которых почерпнута из слухов. Фундаментальные обобщения строились на основе кем‑то пересказанных обрывочно подслушанных коридорных сплетен. Тюремные истории («В лагере мой друг встретил жену Бухарина, и та сказала…») стали первичными источниками для сведений о системе принятия центральной властью политических решений. Потребность в получении выводов из отдельных и непроверенных частностей превратила слухи в [исторические] источники, а повторение россказней подменило собой их подтверждение. Более того, ведущий специалист по большим чисткам (т. е. Конквест. – Г.Ф., В.Б.) писал, что «правда может, таким образом, просачиваться лишь в форме слуха» и что «наилучший, хотя и не безупречный источник, это сплетня».

Утверждения такого рода будут удивительны для любой другой области истории. Конечно, историки не признают слухи или сплетни в качестве доказательств. Конквест продолжает говорить, что наилучший способ проверить слухи – сравнить их между собой. Но такая метода имела бы смысл только в случае, если бы сплетни не повторялись, а мемуаристы не читали бы работы друг друга».195

В своей диссертации Гетти высказывался в отношении Конквеста еще более критически:

«Иногда «ученость» бывает даже более чем просто небрежной. Недавнее расследование деятельности британской разведки (шедшее по стопам уотергейтских196 разоблачений) наводит на мысль, что Роберт Конквест, автор очень влиятельной книги «Большой террор», оплачивался британскими спецслужбами за сознательную фальсификацию сведений о Советском Союзе. Следовательно, работы такой особы вряд ли могут быть сочтены подлинно научными его коллегами (peers) из западного академического сообщества».197

Гетти дает небезынтересную ссылку на статью Дэвида Лея «Конец несуществовавшего отдела»198 в британской «Гардиан», где Конквест изобличен как один из тех, кто участвовал в подготовке пропагандистских материалов для Отдела изучения информации (Information Research Department, или IRD) британского Форин‑офис и затем опубликовал их в североамериканском издательстве «Прейгер паблишере», связанном с ЦРУ США. По словам проф. Колумбийского университета Джона Хэзэрда, в научно‑исторических кругах господствовало мнение, что большая часть конквестовских работ на самом деле была подготовлена британскими спецслужбами, а затем передана будущему «автору».

Но хорошая работа остается таковой независимо от того, кто ее автор. Книга Конквеста была бы очень полезна, будь она добротным исследованием. Но ничего общего с такими трудами она не имеет. Конквест собрал в кучу разнообразнейшие слухи и использовал ничего не значащие работы лишь потому, что те имели антикоммунистическую направленность. Так, в первом и исключительно влиятельном издании его капитального сочинения «Большой террор» чаще других источников цитируется крайне ненадежная книга советского перебежчика Александра Орлова.

Книгу Орлова199 часто использует и Коэн. Однако задолго до того, как в начале 1990‑х первые исследователи получили доступ к материалам личного дела Орлова в архиве бывшего НКВД, стало известно, что его «Тайная история сталинских преступлений» – одна из разоблаченных фальсификаций. Гетти в своей вышедшей в 1986 году монографии тщательно проанализировал, почему сфабрикованные мемуары Орлова необходимо исключить из числа надежных источников:

«Как правило, показания бывшего сталинского агента, массового убийцы и экс‑шпиона вызывают по меньшей мере хоть какое‑то критическое отношение и сомнение. Но вопрос политической предвзятости – только часть большой проблемы с таким источником, как Орлов: он находился вдалеке от событий».200

Изучив досье на Орлова, Олег Царев и Джон Костелло в книге «Роковые иллюзии» приводят множество примеров неприкрытой лжи в «Тайной истории…».201

Вслед за Конквестом Коэн довольно часто обращается к «Письму старого большевика», опубликованному Б.И. Николаевским. Видный меньшевик, состоявший в родственной связи с А.И. Рыковым, Николаевский был знаком с Бухариным, посетившим его в Париже в 1936 году. Теперь известно: в основном «Письмо» сочинено самим Борисом Николаевским, но представлено им так, будто оно основано на его приватных беседах с Бухариным. Гетти в 1979 году или даже раньше сумел распознать, что «Письмо» – сомнительный источник».202

К 1986 году Гетти дал «Письму» еще более жесткую оценку, признав его ничего не значащим источником:

«Несомненно, что «Письмо» – лживый источник, и необходимо по меньшей мере соблюдать осторожность и с подозрением относиться к его утверждениям. Там лишь представлена собранная Николаевским коллекция противоречивых и ни на чем не основанных слухов, имевших хождение в Европе в 1930‑е годы».203

Множество противоречий и изъянов в «Письме старого большевика» Николаевского присутствовали в нем задолго до того, как в 1970‑х годах на них обратил внимание Гетти. Были они на своих местах и в 1960‑х, когда сочинительствовали Конквест, Коэн и другие. И, как понятно, никто не принуждал антикоммунистических писателей использовать столь ненадежные опусы, как мемуары Орлова и сочинения Николаевского.

Среди других источников Коэна – работы видных меньшевиков вроде Федора Дана и авторов, публиковавшихся на страницах парижского «Социалистического вестника» и «Бюллетеня оппозиции» Троцкого. Вместе они названы не случайно: их объединяет не только крайняя предвзятость, но и значительное удаление от всего, что происходило в Советском Союзе, хотя изредка до них все же доходили вести от сторонников внутри СССР.204

Как предполагал Гетти,205 и что подтвердилось, когда историки получили доступ к личному архиву, и в том числе к корреспонденции Троцкого, последний, несомненно, лгал, утверждая, что в 1930‑е годы не поддерживал связи со своими сторонниками в СССР. Резонов говорить чистую правду у Троцкого не было – он оставался вдалеке от внутрисоветских событий и часто сам себе противоречил. Как человека, посвятившего последние 10 лет жизни обличениям Сталина, и как главного заочного подсудимого всех трех московских процессов Троцкого вряд ли можно отнести к объективным наблюдателям.


«ФАЛЬСИФИЦИРОВАННЫЕ» ОБВИНЕНИЯ


Кроме некритического использования сомнительных или ничего не значащих источников Коэн делает ряд важных, но совершенно бездоказательных заявлений.

Он, к примеру, без смущения провозглашает невиновность всех подсудимых московских процессов, включая Бухарина. Коэн ссылается на «насквозь ложные обвинения»,206 на «выдуманные преступления», на «семь дней фальсифицированных обвинений и фанатических (по‑видимому, ошибка; нужно: фантастических. – Г.Ф., В.Б.) показаний».207

Он также заявляет:

«Показания их были вырваны под пыткой и подогнаны под совершенно фантастическое обвинительное заключение. Снова все было хорошо отрепетировано…».208

Коэну даже не приходит в голову привести хоть какие‑нибудь доказательства для каждого из столь серьезных обвинений. Можно было честно сказать: «Хотя нет никаких свидетельств, доказывающих несправедливость выдвинутых обвинений, мы тем не менее убеждены, что последние расходятся с истиной». Но вместо признаний Коэн совершает логическую ошибку, выдавая за доказанное то, что само требует доказательств.

Причина таких эскапад очевидна: ни в конце 1960‑х, ни в 1970‑х (когда авторствовал Коэн), ни в наши дни, когда рассекречены многие из документов советской эпохи, доказательств ложности обвинений, прозвучавших на московских процессах, так и не появилось. Но к рассмотрению обвинений (в силу значимости заявлений об их фабрикации) мы еще вернемся.

Коэн недвусмысленно намекает на наличие неких «сценариев», которые якобы были «хорошо отрепетированы» подсудимыми процесса по делу Бухарина‑Рыкова. Разумеется, никаких доказательств в подтверждение своих слов маститый историк не приводит. Но в свете документов, которые недавно стали доступны исследователям, можно сказать более определенно: такие заявления безосновательны.

Так, из сведений общества «Мемориал» следует, что в июне 1937 года – в дни, когда Бухарин дал первые признательные показания, две трети будущих подсудимых еще оставались на свободе, и в том числе такие ключевые фигуры процесса, как Гринько, Розенгольц, Шарангович, Икрамов и Ходжаев.209 Особенно любопытно, что имена 15 обвиняемых (всего 21),210 включая Бухарина и Рыкова, указаны в т. н. сталинских «расстрельных списках», которые составлялись для рассмотрения дел в закрытом и упрощенном порядке.211 Основная часть будущих подсудимых по делу право‑троцкистского блока была внесена в список «бывших членов и кандидатов ЦК ВКП(б)» от 1 ноября 1937 г. и вычеркнута оттуда рукой неустановленного редактора. Некоторые фигурируют в различных списках дважды (как Раковский) или трижды (как Зубарев), или дважды в одном и том же списке (как Шарангович).

Все это говорит о том, что никакие «сценарии» будущего процесса не были готовы ни в 1935–1936 годах, ни даже 1 ноября 1937 года, когда большой список бывших партийно‑государственных чиновников был передан на утверждение Молотова, Сталина, Ворошилова, Кагановича и Жданова как «подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда СССР». Следовательно, когда в июне 1937 года Бухарин давал свои показания, у НКВД не было наперед готового «постановочного» плана для процесса, и, стало быть, не было и намерений добиться от него признаний, которые соответствовали бы такому «срежиссированному» судебному действу. Но именно эти показания Бухарин (с небольшими нюансами) подтвердил в выступлениях на процессе в марте 1938 года.

Коэн называет обвинительные заключения «фантастическими», что само по себе вызывает сомнения. Перед нами чисто субъективная версия, где вообще ничего не сказано об обвинениях как таковых. Многие наблюдатели, следившие за ходом процесса из зала суда, не нашли обвинения «фантастическими». Коэн цитирует Харольда Дэнни из «Нью‑Йорк таймс» как одного из них. Мы могли бы добавить еще очень многих.

Хотелось бы знать, какие именно научно‑исторические методы позволяют без предъявления доказательств твердить на все лады про «фалисификацию» обвинений или выдавать признания за «фантастические», будто речь тут идет об объективно установленной истине, а не о пристрастных суждениях конкретного человека? Ясно, что такая методология порочна и совершенно внеисторична.


ПРИЗНАНИЯ


Признание вины – основополагающее доказательство во всех юридических системах. В судах США большинство уголовных дел решается на основе т. н. «сделки о признании вины», которое зиждется на самопризнании обвиняемого в совершении преступления.

В работах, посвященных истории СССР 1930‑х годов, авторы зачастую считают признания обвиняемых достаточным доказательством не вины, а, наоборот, их невиновности, а еще – подтверждением применения пыток, принуждения к ложным признаниям или получения путем домогательств подписи под фальшивым протоколом допроса, составленным следователем. Вот почему здесь важно еще раз подчеркнуть очевидный факт: признание подозреваемого в преступлении prima facie212 есть свидетельство его вины, но никак не невиновности и ни в коем случае не свидетельствует о применении пыток или о наличии следовательских фальсификаций.

Мы знаем, что ложные признания не были редкостью. Нарком внутренних дел Н.И. Ежов, многие из его приспешников и подчиненных‑следователей действительно обвинялись, были признаны виновными, затем осуждены и казнены за фальсификацию признательных показаний, за пытки с целью их получения и за другие нарушения законности. Известны проникнутые ужасом письма подследственных, адресованные членам Политбюро, где содержатся требования расследовать случаи беззакония и арестовать виновных следователей.

Московские процессы, включая суд над Бухариным–Рыковым в марте 1938 года, опирались на признания подсудимых, показания приглашенных свидетелей и экспертные заключения группы профессоров медицины. Но мы не знаем, какими еще свидетельствами располагала обвинительная сторона, ибо вся информация до сих пор не рассекречена российскими властями. С другой стороны, например, известно, что в деле, возбужденном против высокопоставленных командиров Красной Армии во главе с маршалом Тухачевским, вещественные доказательства все же фигурировали и оставались в целости и сохранности по меньшей мере до середины 1960‑х, поскольку в 1964 году приводятся в одном из документов, подготовленных для Хрущева.

Prima facie (лат.) – по первому впечатлению; на первый взгляд. В юридических вопросах это относится к доказательствам, которые считаются доказывающими, что какое‑то событие имело место, и если они не опровергаются, то по закону считаются приемлемыми.

К числу таких доказательств следует отнести т. н. «документ Арао» – фотокопию секретного донесения японского военного атташе в Польше о закулисных переговорах с неким «посланцем от Тухачевского». Клевреты Хрущева сначала процитировали японский документ, а затем объявили его подделкой, «сфабрикованной в НКВД с прямой провокационной целью».

Но фотокопия самого донесения существует. В связи с чем возникает вопрос. Если показания подследственных можно сфальсифицировать, разве нельзя проделать точно такой же трюк и с вещественными доказательствами? Вот почему наличие или отсутствие вещественных доказательств не свидетельствует о вине или невиновности обвиняемых.

На встрече с немецким писателем Лионом Фейхтвангером Сталин дал свое видение проблемы интерпретации признательных показаний различными юридическими школами:

«Фейхтвангер. О процессе Зиновьева и др[угих]. был издан протокол. Этот отчет был построен главным образом на признаниях подсудимых. Несомненно, есть еще другие материалы по этому процессу. Нельзя ли их также издать?

Сталин. Какие материалы?

Фейхтвангер. Результаты предварительного следствия. Все, что доказывает их вину помимо их признаний.

Сталин. Среди юристов есть две школы. Одна считает, что признание подсудимых – наиболее существенное доказательство их вины. Англосаксонская юридическая школа считает, что вещественные элементы – нож, револьвер и т. д. – недостаточны для установления виновников преступления. Признание обвиняемых имеет большее значение.

Есть германская школа, она отдает предпочтение вещественным доказательствам, но и она отдает должное признанию обвиняемых. Непонятно, почему некоторые люди или литераторы за границей не удовлетворяются признанием подсудимых. Киров убит – это факт. Зиновьева, Каменева, Троцкого там не было. Но на них указали люди, совершившие это преступление, как на вдохновителей его. Все они – опытные конспираторы: Троцкий, Зиновьев, Каменев и др. Они в таких делах документов не оставляют. Их уличили на очных ставках их же люди, тогда им пришлось признать свою вину».213


ЭЗОПОВ язык


Коэн утверждает, что на процессе 1938 года Бухарин так никогда и не признал себя виновным:

«Вкратце, выбранная им тактика должна была состоять в том, что он разом признается в «политической ответственности» за все на свете, тем самым спасая семью и подчеркивая символичность своей роли, и в то же самое время будет категорически отрицать или тонко опровергать свою причастность к какому‑либо конкретному преступлению».214

Коэн повторил свое заявление в 1996 году.

«Не менее важно, что его (Бухарина. – Г.Ф., В.Б.) тюремные письма подтверждают, как я писал в своей книге, а еще раньше то же самое сделал биограф Сталина Роберт Такер, – год пребывания на Лубянке не «сломил» Бухарина, и в действительности он не «признался» на процессе. Взамен ему в конце концов пришлось согласиться участвовать в абсурдном спектакле, дабы спасти семью и, пользуясь единственно доступным ему эзоповым языком, в последний раз публично выступить по архиважным и даже антисталинским темам».215

Вряд ли еще какое‑то умозаключение Коэна получило большую известность, нежели его теория эзопова языка Бухарина. Однако теория эта ложная, что и будет показано далее.


ОПРОВЕРЖЕНИЯ


Ниже одно за другим будут рассмотрены все основополагающие утверждения Коэна из последней главы его книги. Сделанные выше ремарки продиктованы необходимостью поместить наш анализ в надлежащий контекст. Из того, что сказано, становится видна структура и элементы, из которых слеплена «антисталинская парадигма», а также ненадежность наиглавнейших первоисточников, которые легли в основу псевдоисторических сочинений на тему советской политики и жизненных коллизий, пережитых Бухариным в 1930‑е годы.

Благодаря частичному рассекречиванию архивов бывшего СССР исследователям открылась возможность не только критиковать Коэна за легкомысленное и тенденциозное использование сомнительных источников, но и пойти значительно дальше. Теперь можно наконец сделать первые шаги к пониманию того, что произошло в действительности.


«ГОЛОДОМОР» 1932–1933 ГОДОВ


Коэн пишет об «искусственно созданном голоде 1932–1933 годов»,216 но в подтверждение своих слов не приводит ни одной ссылки и ни единого доказательства. Нынче про т. н. «голодомор» талдычат только про‑ нацистски настроенные украинские националисты да отморозки из окопов «холодной войны».

В оплаченной все теми же украинскими националистами книге «Жатва скорби» (1986) Роберт Конквест поначалу популяризировал россказни о «рукотворном голоде», но теперь отрицает его искусственный характер. На сей счет Р.У. Дэвис и С.Дж. Уиткрофт замечают:

«Наш взгляд на Сталина и голод близок к точке зрения Роберта Конквеста, который ранее считался приверженцем идеи, что Сталин умышленно вызвал голод и образ его действий носил характер геноцида. В 2003 году д‑р Конквест написал нам, разъяснив, что более не придерживается мнения, что Сталин спровоцировал голод 1933 года. Нет. Я (т. е. Конквест. – Г.Ф., В.Б.) лишь утверждаю, что в условиях неизбежно наступившего голода можно было уберечься от его последствий, но вместо помощи голодающим Сталин на первое место поставил «советский интерес», заняв, таким образом, подстрекательскую позицию».217

В 1960–1970 годы никто, кроме нацистов и украинских коллаборационистов, не утверждал, что голод носил «искусственный» характер.


ПОГИБЛО ЛИ 10 МИЛЛИОНОВ КРЕСТЬЯН?


Продолжая упирать на миф о «голодоморе», Коэн пишет:

«В результате коллективизации погибло по крайней мере 10 млн (а возможно, и много больше) крестьян. Примерно половина из этого числа погибла во время голода 1932–1933 годов».218

Из примечания, помещенного в конце процитированного отрывка, следует, что названная Коэном цифра 10 млн – результат превратно истолкованных мемуаров Уинстона Черчилля. Посудите сами, вот тот самый текст:

«Скажите мне, – спросил я, – на вас лично так же тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?»

Эта тема сейчас же оживила маршала (Сталина. – Г.Ф., В.Б.).

«Ну, нет, – сказал он, – политика коллективизации была страшной борьбой».

«Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, – сказал я, – ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей».

«С десятью миллионами», – сказал он, подняв руки».219

У Черчилля нет ни слова о жертвах голода, а только о коллективизации как о попытке, предпринятой Сталиным и его единомышленниками, чтобы наконец навсегда «избавиться от периодических голодовок». Причем связывать цифру 10 млн только с погибшими или пострадавшими в те годы тоже нет оснований.

Даже такой сторонник мифа о «голодоморе», как Станислав Кульчицкий (Украина), отмечает:

«Если внимательно перечитать соответствующее место (в четвертом томе воспоминаний (Черчилля. – Г.Ф., В.Б.), то окажется, что речь шла не только о погибших… На вопрос, что произошло с кулаками, Сталин ответил: «Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или еще дальше на север, но основная часть была очень непопулярна, и их уничтожили собственные батраки». Сталин не имел в виду потери от голода, наличие которого отрицал».220

Если даже Черчилль безукоризненно точно воспроизвел текст беседы,221 что само по себе вызывает сомнения, поскольку в столь сжатые сроки его многотомные воспоминания смогли появиться лишь благодаря усилиям большого штата привлеченных им помощников, Сталин все равно не говорил о гибели 10 млн крестьян от голода, а только о том, сколько, как выразился Черчилль, «маленьких людей» оказались вовлеченными в водоворот «страшной борьбы» в годы коллективизации. Впрочем, независимо от точности мемуаров экс‑премьер‑министра Коэн все равно умудрился исказить его утверждения до неузнаваемости.222


СТАЛИНСКАЯ «КРОВАВАЯ ЧИСТКА» И «ТРЕХЛЕТНИЙ ТЕРРОР»


«Кровавая чистка 1936–1939 годов составляла вторую, политическую, стадию сталинской «революции сверху». Трехлетний террор, сопровождавшийся массовыми арестами и казнями и направлявшийся Сталиным и его свитой через посредство НКВД»…

В процитированном отрывке ни одно из утверждений не соответствует истине. «Кровавых чисток 1936–1939 годов» никогда не было и в помине. Ибо «чистки» – всего лишь проверка партийных рядов с целью освобождения от пассивных, разложившихся и неблагонадежных элементов. Совсем другое дело – процессы, аресты и массовые репрессии. Последние в отличие от плановых партийных чисток разворачивались понемногу и неожиданно, они не управлялись из центра и возникали как ответная реакция на раскрытие очередного из заговоров.

Говорить о «трехлетнем терроре» тоже неправомерно. По‑настоящему массовый характер репрессии приобрели только со второй половины 1937‑го и длились до конца 1938 года, пока во главе НКВД стоял Николай Ежов. Больше всех их возникновению способствовали первые секретари региональных партийных организаций, которые со ссылкой на раскрытые «органами» организованные группы требовали для их ликвидации чрезвычайных мер и полномочий.

Свидетельства, которыми располагаем мы сегодня, указывают на то, что Ежов использовал свои властные полномочия, чтобы захватить контроль над государством. Большую часть времени, когда Ежов стоял во главе НКВД, он действовал фактически бесконтрольно, и как только его отстранили от должности наркома внутренних дел, массовые репрессии резко пошли на убыль.


9 МЛН ЗАКЛЮЧЕННЫХ ГУЛАГА


«К концу 1939 года число заключенных в тюрьмах и отдаленных концентрационных лагерях выросло до 9 млн человек (по сравнению с 30 тыс. в 1928 году и 5 млн в 1933–1935 годах)».223

Названные цифры сильно преувеличены. Крупнейший из исследователей системы карательно‑исправительных учреждений (и, между прочим, отнюдь не «сталинист») В.Н. Земсков обращается к процитированному нами отрывку, чтобы показать несостоятельность сделанных там заявлений:

«Вот что, например, пишет С. Коэн (со ссылкой на книгу Р. Конквеста «Большой террор», изданной в 1968 году в США): «К концу 1939 года число заключенных в тюрьмах и отдельных концентрационных лагерях выросло до 9 млн человек (по сравнению с 30 тыс. в 1928 году и 5 млн в 1933–1935)». В действительности же в январе 1940 года в лагерях ГУЛАГа содержалось 1 334 408 заключенных, в колониях ГУЛАГа – 315 584 и в тюрьмах – 190 266 человек. Всего в лагерях, колониях и тюрьмах находилось тогда 1 850 258 заключенных… т. е. приведенные Р. Конквестом и С. Коэном статистические данные преувеличены почти в пять раз».224

Те же цифры названы и подробно обсуждаются в большой статье Дж. А. Гетто, Г. Ритгершпорна и В.Н. Земскова «Жертвы советской довоенной пенитенциарной системы: первый подход на основе архивных свидетельств».225


СКОЛЬКО БЫЛО КАЗНЕНО ЧЛЕНОВ ВКП(Б)?


Коэн утверждает:

«Из 2,8 млн членов и кандидатов в члены, насчитывающихся в партии в 1934 году, был арестован по меньшей мере 1 млн (антисталинисты наравне со сталинистами) и две трети из этого числа были расстреляны».226

И вновь мы имеем дело с сильным преувеличением. По подсчетам Томаса Г. Ригби, автора книги «Членство в Коммунистической партии СССР. 1917–1967», между 1936 и 1939 годами из рядов ВКП(б) в общей сложности было «вычищено» около 180 тыс. человек. Что включает в себя как тех, чье исключение было мотивировано пассивностью, политической неграмотностью и другими причинами, так и тех, кто был арестован и осужден, в том числе за уголовные преступления.

В распоряжении исследователей работа Ригби оказалась за несколько лет до того, как Коэн сел писать свою книгу. Как ученый он просто обязан был проинформировать читателей, почему, по его мнению, Ригби не прав. Но Коэн поступил иначе и оставил «неудобную» для него книгу Ригби без внимания.

Из утверждений Коэна следует, что «две трети» по меньшей мере из 1 млн арестованных членов ВКП(б) были расстреляны в 1936–1939 годах (то, что речь идет о таком временном отрезке, следует из предыдущего абзаца). Но как явствует из статистических материалов из архивов НКВД–КГБ–ФСБ, опубликованных О.Б. Мозохиным, масштабы арестов и соответственно казней в действительности были значительно ниже.


Мозохин приводит точные цифры для арестованных членов партии и комсомола за 1936, 1937 и 1939 годы.


1936 год: арестованные по партийной принадлежности :227

Члены и кандидаты ВКП(б)

3204

Члены ВЛКСМ

1642

Бывшие члены ВКП(б) и ВЛКСМ

20 604

ИТОГО 25 450


1937 год: арестованные по партийной принадлежности :228

Бывшие члены и кандидаты ВКП(б)

55 428

Бывшие члены и кандидаты ВЛКСМ

8211

ИТОГО

63 639


1939 год: арестованные по партийной принадлежности :229

Бывшие члены и кандидаты ВКП(б)

5387

Бывшие члены и кандидаты ВЛКСМ

3517

ИТОГО

8904


У Мозохина нет данных за 1938 год; но можно условно принять, что таковых было примерно столько же, сколько в 1937 году. Тогда количество арестованных за 1936–1939 годы составит: минимально 64 000 (без 1938 года), максимально 140 000 (с 1938‑м и с учетом бывших членов ВКП(б) и ВЛКСМ в 1936‑м).

Все данные хорошо согласуются друг с другом: оценка Ригби – около 180 тыс. исключенных и максимально 140 тыс. арестованных бывших членов партии.230

Даже в таком неполном виде архивные сведения, касающиеся деятельности советских карательных органов, показывают несостоятельность утверждений Коэна.


ЛОЖНЫЕ ОБВИНЕНИЯ НА ПРОЦЕССАХ?


По словам Коэна, «наиболее подробно эти насквозь ложные обвинения излагались на показательных процессах старых большевиков…[1б]231». А чтобы придать вес своим утверждениям, делает в примечаниях такую ремарку:

«Как признавало Советское правительство после смерти Сталина. Об обвинениях против Бухарина см. (100) [Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно‑педагогических кадров по историческим наукам. 18–21 декабря 1962 года. М.: Наука, 1964]. С. 298».

Все верно с точностью до наоборот. Когда Коэн писал свою книгу, Советское правительство, напротив, не думало признавать ложными обвинения, выдвинутые против подсудимых на московских показательных процессах! И отказывалось считать их таковыми вплоть до горбачевской перестройки.

Ссылка на материалы совещания лишь вводит читателя в заблуждение. Все, что имел в виду Коэн, относится к одной‑единственной фразе из выступления П.Н. Поспелова. Последний после 1953 года превратился в ярого приверженца Н.С. Хрущева и сыграл главную роль в подготовке первого варианта «закрытого» доклада, где о Сталине и Берии не было сказано ни слова правды. В 1962 году, когда проводилось совещание, Поспелов не занимал никаких правительственных постов, а чуть ранее был выведен и из числа кандидатов в члены ЦК КПСС. Поэтому Коэн явно выдает желаемое за действительное, пытаясь придать словам Поспелова проправительственный статус.

Бухарина и Рыкова Поспелов упомянул в ответ на поступившую из аудитории записку с вопросами:

«В записке говорится: «Студенты спрашивают, были ли шпионами иностранных государств Бухарин и другие, и что Вы нам посоветуете прочесть?»

Я могу заявить, что достаточно внимательно изучить документы XXII съезда КПСС, чтобы сказать, что ни Бухарин, ни Рыков, конечно, шпионами и террористами не были.

Следующая записка: «Почему нельзя создать нормальные условия для работы в Центральном партийном архиве? Материалы о деятельности КПСС не выдают». Я уже дал ответ».232

Поспелов использовал столь обтекаемые выражения, что при всей их внешней правильности они должны были создать у слушателей превратные представления. На процессе 1938 года обвинения против Бухарина и Рыкова выдвигались не за лично ими совершенные шпионские деяния, а за руководство правотроцкистским блоком, участники которого занимались в том числе и шпионажем в пользу иностранных государств. Таким же образом Бухарина и Рыкова обвиняли в подстрекательстве к насильственным действиям – к тому, что по‑русски понимают под словом «террор», – но не в подготовке и осуществлении террористических актов лично ими.

Поэтому слова Поспелова правильны с обывательской точки зрения: шпион, действительно, это тот, кто шпионит; кто готовит и совершает акты террора, тот террорист. Но Поспелов не прав, когда он пытается убедить слушателей, что признания Бухарина и Рыкова лживы, а, вынесенный им приговор неправомочен. Более того, в записке вопрос был задан про «Бухарина и других» (т. е., по‑видимому, других подсудимых процесса 1938 года), а Поспелов в своем ответе ограничился именами только Бухарина и Рыкова.

Кто‑кто, а участвовавшие в конференции историки (и вслед за ними, конечно, Коэн) не могли не обратить внимание, как Поспелов уклонился от прямого ответа на важный для их профессии вопрос: что следовало бы прочесть для углубленного знакомства с темой? То, что им довелось услышать от Поспелова, – дескать, «достаточно внимательного изучения документов XXII съезда КПСС», – понимать нужно так: и не надейтесь, что вам позволят познакомиться со следственными материалами по делу Бухарина!

Каждый из читателей вправе спросить: почему же так? Не потому ли, что источники такого сорта могли бы скомпрометировать хрущевскую линию в отношении Бухарина, Сталина и, быть может, кого‑то еще? Кто говорит правду, тому нечего скрывать.

Как стало ясно сегодня (и о чем совсем нетрудно было догадаться в 1973‑м), Поспелов доподлинно знал, «где собака зарыта». Именно он готовил как первый из проектов, так и сам доклад о «культе личности» для Хрущева. Ему поэтому как никому другому было известно, что хрущевское выступление на закрытом заседании XX съезда – не просто поклеп на Сталина, а речь, буквально сотканная из лжи!

На сегодняшний день нет доказательств, которые могли бы снять с Бухарина вину, оспорить обвинения, выдвинутые против него другими подсудимыми на процессе, либо признать несостоятельными его собственные признания вины, повторенные несколько раз – в том числе, как следует заметить, в написанном уже после процесса и адресованном в Верховный Совет ходатайстве о помиловании.

Но верно также и то, что Поспелов исходил из невиновности Бухарина и Рыкова, предвосхитив тем самым их «реабилитацию», которая состоялась спустя 25 лет, в годы горбачевской перестройки.

Но доказательств ложности выдвинутых обвинений как не было, так и нет. Хрущев и его приспешники просто декларировали невиновность многих из осужденных. Мошенническая природа «реабилитационных» справок теперь очевидна, – по крайней мере в отношении лиц, осужденных на московских показательных процессах. А, кроме того, сегодня имеется множество архивных свидетельств, подтверждающих фактическую виновность этих подсудимых.

Уместно спросить: почему Коэн или многие другие историки в некоторых случаях берут «просто на веру» то, что говорит Советское правительство? Бывало ли так, что они «доверяли» правительству Сталина? Конечно, нет! Тогда почему они «верят» режиму Хрущева?

Ответ очевиден и мог бы звучать, к примеру, так: «Принимайте за истину хоть заявления Советского правительства, хоть выдуманные мемуаристами небылицы, хоть иные измышления, главное – чтобы они оставались в рамках приемлемой парадигмы». Такие исследования и не предполагают поиска, собирания и беспристрастного анализа исторических свидетельств. В таких случаях мы имеем дело, скорее, просто с подбором подходящих документов, способных подкрепить чьи‑то предвзятые представления о прошлом. Можно, например, решить заранее, что Бухарин ни в чем не виноват, и какие‑то подтверждения тому обязательно да найдутся.

По словам Гетти, некоторые мемуаристы утверждали, что оппозиционные Сталину группировки действительно существовали, что осужденные и расстрелянные командиры Красной Армии были на самом деле виновны и что кое‑кому из заговорщиков удалось избежать разоблачения и ареста. Но все эти источники используются историками крайне редко.

Почему? Трудно избежать впечатления: потому лишь, что такие мемуарные свидетельства плохо согласуются с господствующей парадигмой и не только сильно усложняют ее, а грозят поколебать самые основы.


«УМЕРЕННЫЕ» В ПОЛИТБЮРО


Вдобавок к бездоказательным заявлениям о невиновности лиц, осужденных на московских процессах, Коэн то и дело принимает за истину другие ложные положения. Вот одно из них: долгое время Сталину‑де противостояла группа «умеренных» лидеров в Политбюро.

В действительности до сих пор так и не появилось доказательств наличия в Политбюро некоего «блока умеренных», который якобы противостоял Сталину. Доказательств существования «умеренных» не было и тогда, когда Коэн писал свою книгу. Сама же идея такого «блока» позаимствована у Бориса Николаевского и стала стержнем интерпретаций событий 1930‑х годов.233

Конечно, и Николаевский толком ничего не знал об «умеренных». Здесь он либо сам нафантазировал, либо пересказал слухи, циркулировавшие в эмигрантской среде Западной Европы. Отличались бы сведения Николаевского хоть какой‑то надежностью, ему не пришлось бы колебаться между взаимно противоречивыми предположениями:

«Николаевский (через все «Письмо») навешивает на Кирова ярлык «умеренного», но в то самое время, когда Бухарин завершал свой визит в Париж (в 1936 году. – Г.Ф., В.Б.), Николаевский печатает в «Социалистическом вестнике» свидетельство, согласно которому Киров и Каганович образовали «бескомпромиссный» блок, противостоящий «либерализму» Сталина, Молотова, Ворошилова и других членов Политбюро! Есть и другие рассказы о том, сколь Киров был «консервативен».234

Говоря об «умеренных», Коэн ссылается на них без какой‑либо конкретики: «Отношения Бухарина с появившейся в руководстве умеренной фракцией…»235 Или: «За три месяца до этого, во время дела Рютина, умеренные члены Политбюро продемонстрировали…»236 И т. п.

Но как только Коэн пытается приписать «блоку умеренных» какое‑нибудь конкретное действие, каждый раз оказывается, что само утверждение неверно, причем нередко это удается доказать документально. Так, по словам Коэна, назначение Бухарина главным редактором «Известий» стало‑де «красноречивым свидетельством успехов умеренной фракции».237

Но на самом деле получение Бухариным ответственной должности – лишь одно из проявлений сталинской линии в отношении Зиновьева, Каменева, Преображенского, Угланова и других оппозиционеров, восстановленных в партии вскоре после XVII съезда ВКП(б) (январь 1934 года), на котором, заметим, дали слово и в прошлом «опальному» Бухарину. В августе 1935 года Сталин рассматривал возможность назначения Бухарина и Радека редакторами газеты Наркомата иностранных дел «Le Journal de Moscou».238


ЕЩЕ ОБ УМЕРЕННЫХ: ОРДЖОНИКИДЗЕ


Коэн утверждает:


«Противники террора в Политбюро, главным образом Орджоникидзе и, по всей видимости, украинцы Косиор, Чубарь и П. Постышев, сделали последнюю попытку к сопротивлению… Они принялись спасать Бухарина и Рыкова…»


Тут нет ни слова правды. Известно, что после ареста Пятакова с ним говорил Орджоникидзе и вынес из той беседы твердую убежденность в виновности своего бывшего заместителя по Наркомтяжпрому.239

Вот как жена Бухарина вспоминает рассказ своего мужа о разговоре Пятакова и Орджоникидзе:

«Следующим на очную ставку с Бухариным привели Пятакова. Юрий Леонидович Пятаков за принадлежность к троцкистской оппозиции был исключен из партии, но вскоре восстановлен. На XVI и XVII съездах ВКП(б) избирался в члены ЦК, в котором и состоял вплоть до ареста. В последние годы работал заместителем Серго Орджоникидзе в Наркомтяжпроме. Нарком‑ тяжпром занимался вопросами индустриализации. Исходя из профиля работы основной темой показаний Пятакова было вредительство. Внешний вид Пятакова ошеломил Н.И. еще в большей степени, чем его вздорные наветы. Это были живые мощи, как выразился Н.И., «не Пятаков, а его тень, скелет с выбитыми зубами». Ленин в «Письме к съезду» характеризовал Пятакова как человека не только выдающихся способностей, но и выдающейся воли. Очевидно, выдающаяся воля и привела его в такое состояние: потребовалось много усилий, чтобы сломить Пятакова. Во время очной ставки рядом с Пятаковым сидел Ежов как живое напоминание о том, что с ним проделали, опасаясь, как бы Пятаков не сорвался и не отказался от своих показаний. Но он не отказывался. Он признавал себя членом контрреволюционного центра, связанного с Бухариным. Эту связь Пятакову якобы облегчала совместная работа в Наркомтяжпроме.

Пятаков говорил, опустив голову, стараясь ладонью прикрыть глаза. В его тоне чувствовалось озлобление – озлобление, как считал Н.И., против тех, кто его слушал, не прерывая абсурдный спектакль, не останавливая неслыханный произвол.

Юрий Леонидович, объясните, – спросил Бухарин, – что вас заставляет оговаривать самого себя?

Наступила пауза. В это время Серго Орджоникидзе, сосредоточенно и изумленно смотревший на Пятакова, потрясенный измученным видом и показаниями своего деятельного помощника, приложив ладонь к уху (Серго был глуховат), спросил:

Неужто ваши показания добровольны?

Мои показания добровольны, – ответил Пятаков.

Абсолютно добровольны? – еще с большим удивлением спросил Орджоникидзе, но на повторный вопрос ответа не последовало. Только лишь на процессе в своем последнем слове Пятаков сумел сказать: «Всякое наказание, какое вы вынесете, будет легче, чем самый факт признания», чем и дал понять, что его показания вынужденные».240

На совещании начальников главков Наркомтяжпрома 5 февраля 1937 года Серго Орджоникидзе выступил с речью и публично подтвердил свое полное согласие с признанием, что не сомневается в истинности признания Пятаковым своей вины.241


ЕЩЕ ОДИН «УМЕРЕННЫЙ»: ПОСТЫШЕВ


Человек, слишком далекий от какой бы то ни было «умеренности», Постышев, наоборот, показал себя одним из наиболее кровавых убийц своих соратников по партии. Гетти и Наумов в капитальном труде «Дорога к террору» много места отводят документам, подтверждающим этот тезис.242

Касаясь рассуждений Коэна про «умеренных», стоит заметить, как он называет Постышева среди «противников террора в Политбюро» и причисляет его к тем, кто «сделал последнюю попытку к сопротивлению».243 Речь здесь идет о февральско‑мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б), о котором теперь известно довольно много и который представлен в книге Коэна в ложном свете. О чем в дальнейшем мы поговорим подробнее.


МАРТЕМЬЯН РЮТИН


Как утверждает Коэн, именно Сталин добивался кровавой расправы над Рютиным:

«Он потребовал, чтобы Рютина (и, возможно, его союзников) расстреляли. Сначала дело слушалось в ЦКК – дисциплинарном органе… ЦКК отказалась выносить решение и передала дело на рассмотрение Политбюро. И там Сталин снова потребовал расстрела Рютина».244

Нет ни единого документального доказательства, которое могло бы подтвердить справедливость утверждений Коэна, почерпнутых им из «Письма старого большевика» Николаевского. Известный своими антисталинскими убеждениями О.В. Хлевнюк со ссылкой на материалы РЦХИДНИ (ныне РГАСПИ) отмечает, что никаких следов требований Сталина расстрелять Рютина, в сущности, не обнаружено:

«Рютин был приговорен к 10‑летнему тюремному заключению коллегией ОГПУ 11 октября 1932 года. Произошло это после обсуждения дела на пленуме ЦК ВКП(б) 2 октября и на Президиуме ЦКК 9 октября 1932 года… ОГПУ поручалось принять против организаторов и участников этой «контрреволюционной группы» судебно‑административные меры, «отнесясь к ним со всей строгостью революционного закона». Это постановление Президиума ЦКК от 9 октября было утверждено опросом членов Политбюро 10 октября 1932 года. Сталин сделал в тексте решения Президиума ЦКК лишь незначительные поправки и поставил резолюцию: «Согласен».245

Говоря о «Письме старого большевика», Гетти подчеркивает:

«Предполагаемое содержание «рютинской платформы», высказанное на Политбюро сталинское требование вынести Рютину смертный приговор (и противодействие ему со стороны Кирова и других), а также общая «умеренность» Кирова и других (в сравнении со Сталиным) – все это берет начало в том документе» [т. е из «Письма» Николаевского].246

В примечании к этому проходу продолжает Гетти:

«В интервью с Северином Бьялером (Severyn Bialer) и Джейн Загория (Jane Zagoria) Николаевский и не указал, какие части «Письма» взяты из Бухарина, Шарля Раппопорта (французского коммуниста), из иных источников или принадлежат самому Николаевскому. Тем не менее Коэн и другие [авторы] считают «Письмо» надежным источником».247

Вот, кстати, тот самый фрагмент «Письма»:

«Рютин, который в то время находился не то в ссылке, не то в изоляторе (где и была написана его платформа), был привезен в Москву – и на допросе признал свое авторство. Вопрос о его судьбе решался в Политбюро, так как ГПУ (конечно, по указанию Сталина) высказалось за смертную казнь, а Рютин принадлежал к старым и заслуженным партийным деятелям, в отношении которых завет Ленина применение казней не разрешал.

Передают, что дебаты носили весьма напряженный характер. Сталин поддерживал предложение ГПУ. Самым сильным его аргументом было указание на рост террористических настроений среди молодежи, в том числе и среди молодежи комсомольской. Сводки ГПУ были переполнены сообщениями о такого рода разговорах среди рабочей и студенческой молодежи по всей стране. Они же регистрировали немало отдельных случаев террористических актов, совершенных представителями этих слоев против сравнительно мелких представителей партийного и советского начальства. Против такого рода террористов, хотя бы они были комсомольцами, партия не останавливалась перед применением «высшей меры наказания», и Сталин доказывал, что политически неправильно и нелогично, карая так сурово исполнителей, щадить того, чья политическая проповедь является прямым обоснованием подобной практики, только с советом не размениваться на мелочи, а ударить по самой головке. Ибо платформа Рютина, утверждал Сталин, является не чем иным, как обоснованием необходимости убить его, Сталина.

Как именно разделились тогда голоса в Политбюро, я уже не помню. Помню лишь, что наиболее определенно против казни говорил Киров, которому и удалось увлечь за собою большинство членов Политбюро. Сталин был достаточно осторожен, чтобы не доводить дело до острого конфликта. Жизнь Рютина тогда была спасена».248

Если принять за чистую монету намеки Николаевского, что источником слухов стал сам Бухарин, последний, как справедливо указывает Гетти, все равно не мог участвовать в обсуждении рютинской участи.249 Решение, как стоит напомнить, принималось опросом членов Политбюро.

Теперь известно: «рютинская платформа» готовилась на основе более раннего и подготовленного Бухариным программного документа, поэтому истинным автором платформы был, конечно, не Рютин. В первых же своих признательных показаниях от 2 июня 1937 года Бухарин писал:

«Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей «правой» организации в целом: это был псевдоним, под коим выступала организация «правых», псевдоним, обеспечивавший от ударов центр и организацию в целом».

В тех же показаниях Бухарин отмечал, что еще до его визита к Николаевскому «рютинская платформа» была уже известна последнему от Рыкова. Не только Бухарин, но также Рыков, Зеленский, Икрамов и другие подсудимые подтвердили эти сведения на мартовском процессе 1938 года.

Коэн далее пишет: «Именно в связи с рютинским делом Сталин принял твердое решение избавиться от всех ограничений…».

О чем говорится и в посвященном Рютину сборнике, написанном с откровенно антикоммунистических позиций. Но в отличие от многих других утверждений данный тезис ничем не документирован и опубликован, как если бы речь шла о чем‑то общеизвестном. Гетти справедливо указывает, что слух необоснован; что он появился, по‑видимому, где‑то в Париже и пересказан Николаевским в сборнике «Власть и советская элита» (1965).250


УБИЙСТВО КИРОВА


Коэн подчеркивает:


«Не приходится больше серьезно сомневаться в том, что это покушение подготовил с помощью своих агентов сам Сталин».251


Дело обстоит ровным счетом наоборот: не вызывает вообще никаких сомнений полная непричастность Сталина к убийству Кирова.252 Ныне даже приверженцы господствующей «антисталинской» парадигмы начинают отходить от изложенной Коэном версии хотя бы и ценой оскорбительных сравнений с отрицателями «холокоста», выдвигаемых такими деятелями, как Роберт Конквест и Эми Найт.253

В одной из недавних публикаций Игорь Пыхалов подготовил краткий обзор главнейших мифов, связанных с убийством «Мироныча». Пыхалов осторожен; его главный вывод состоит в том, что убийца Кирова Николаев совершил свое преступление в одиночку. Однако есть свидетельства, что за спиной Николаева стояли подстрекатели, жаждавшие смерти Кирова. Именно такие показания были получены от тех, кто проходил по делу об убийстве, хотя российские власти доныне рассекретили ничтожно малую часть следственных материалов. Встречу Николаева и Кирова в коридоре Смольного, быть может, следует признать роковой случайностью, однако ненависть, какую убийца испытывал к будущей жертве, не была случайной. На следствии и в суде Котолынов и ряд других подсудимых отрицали, что Николаев действовал по чьей‑то указке, но одновременно признались в собственном подстрекательстве. И нет причин считать, что такие заявления не заслуживают доверия.254

А вот еще одно коэновское заявление, достойное нашего внимания:

«В ближайшие годы десятки тысяч людей будут расстреляны за участие в покушении на Кирова».

Не ясно, какие именно первоисточники легли в основу данного утверждения, причем неизвестны они до сих пор. Хотя, разумеется, помимо Николаева, чья вина ни у кого не вызывает сомнений, были и другие пострадавшие за причастность к преступлению.

Ни советские, ни нынешние российские власти так и не предали огласке следственные материалы дела об убийстве Кирова, отказано в доступе к ним даже тем немногим избранным и наделенным доверием ученым‑историкам. Однако после развала СССР малая толика источников все же просочилась через глухую стену секретности.255 И те немногие преданные огласке документы указывают на реальную связь Николаева с подпольными группами зиновьевцев, включая тех нескольких людей, которые были осуждены и казнены вместе с убийцей.

Из письма осведомительницы Волковой 1956 года известно, что о подготовке убийства ей стало известно заранее и сведения об этом фигурировали в следственном деле 1934 года, хотя ни одним из ее донесений того времени мы не располагаем.256 Одного такого факта достаточно, чтобы понять, как много нераскрытых тайн могут содержать материалы дела об убийстве Кирова.

Но мы пока не рассматривали показаний на московском процессе 1938 года и части материалов предварительного следствия, связанных непосредственно с Г. Г. Ягодой. Признания последнего весьма разнородны. Сознавшись в согласии на подготовку убийства и мероприятий по его сокрытию, он настаивал, будто не знал, что речь идет о Кирове. Кроме того, Ягода утверждал, что необходимость убийства Кирова он обсуждал с Енукидзе и обещал тому не стоять на пути. Но Ягода снова и снова повторял, что не принимал активного участия в совершении преступления. Наконец, есть стенограммы допросов Каменева (10 августа 1936 года) и Зиновьева (28 июля 1936 года), в каждом из которых подследственные подтвердили, что заранее знали о подготовке убийства.257

Есть ли хоть какой‑то толк от таких признаний? Не получены ли они в результате принуждения – пыток, угроз и тому подобных методов? Доказательства, с помощью которых можно было бы подтвердить такого рода предположения, отсутствуют.

В начале своей карьеры Коэн выступил соредактором англоязычного переиздания стенограммы «бухаринского» процесса, на котором среди прочих подсудимых выступал Ягода. Ученый никак не мог пройти мимо материалов процесса Зиновьева‑Каменева (19–24 августа 1936 года), значительная часть которых тоже была посвящена разработке подсудимыми плана убийства Кирова. С точки зрения научной этики Коэн поступил бы корректно, если после исследования указанных свидетельств заявил бы: из того, что известно, не исключена возможность получения таких показаний по принуждению, а следовательно, наивно‑де было бы им верить.

Но свидетельствам нельзя просто «верить». Но и «не доверять» им тоже нельзя, если только не представлены доказательства их подложности. Между тем Коэн не имел ни малейших оснований для недоверия, никаких доказательств подложности показаний на процессах не появилось до сих пор.

Пренебрегать такими источниками – значит считать, что историкам дозволяется придерживаться собственных предвзятых представлений, и на основе недоказанных подозрений в фальсификации сеять сомнение в отношении любого «неудобного» свидетельства или, наоборот, относиться с доверием к таким из них, что соответствуют их пристрастным взглядам и концепциям. Исторические свидетельства должны рассматриваться во всей их целостности. Коэн же даже не попытался поступить таким образом.


АВЕЛЬ ЕНУКИДЗЕ


Как утверждает Коэн, вину за исчезновение Енукидзе с политической сцены следует возложить целиком на Сталина:

«Один за другим исчезали со сцены видные представители умеренной фракции: в 1935 году пал жертвой сталинских интриг А. Енукидзе…258»

Между тем после развала СССР достоянием гласности стали документы, связанные с Енукидзе, и многие из них свидетельствуют в пользу его виновности. Юрий Жуков, автор наиболее авторитетного исследования «кремлевского дела», доказывает причастность Енукидзе и ряда других высокопоставленных лиц к антиправительственному заговору.259

В распоряжении историков оказались две стенограммы допросов с признательными показаниями Енукидзе, а также показания бывшего шефа НКВД Ягоды с обвинениями в преступных деяниях Енукидзе и участников трех московских показательных процессов.260 Эти материалы будут рассмотрены далее.


СМЕРТЬ КУЙБЫШЕВА И ГОРЬКОГО


Вместе с Енукидзе Коэн обвиняет Сталина в умерщвлении Куйбышева (январь 1935) и Горького (июнь 1936):

«В том же месяце (когда был отстранен Енукидзе. – Г.Ф., В.Б.) умер при таинственных обстоятельствах Куйбышев; пользовавшийся немалым влиянием Максим Горький был, по‑видимому, умерщвлен в июне 1936 года…261»

В опубликованных показаниях Ягоды последний признается в подготовке убийств Куйбышева, Горького, его сына Максима Пешкова и бывшего начальника ОГПУ Менжинского:

«Я заявляю, что, кроме Макса, тем же путем по моему заданию были умерщвлены В.Р. Менжинский, В.В. Куйбышев и A.M. Горький. Я хочу записать, что если в смерти Менжинского виноват только я, то смерть В.В. Куйбышева и A.M. Горького была организована по прямому постановлению объединенного центра правотроцкистской организации, которое (постановление) было мне лично передано членом этого центра А. С. Енукидзе…

Левин явился ко мне на следующий день после своего разговора с Енукидзе с заявлением, что теперь ему все ясно, что он просит меня еще раз вызвать Плетнева, чтобы избавить его от лишних разговоров с ним. Енукидзе сообщил мне об этом разговоре следующее: он спросил Левина, кого он лечит и кто из членов Политбюро болен. Выяснилось, что Левин наблюдает за здоровьем Куйбышева. Енукидзе предложил Левину приступить к подготовке смерти Куйбышева.

Кроме того, тогда же Енукидзе сообщил мне, что центр организации считает необходимым подготовить таким же образом смерть A.M. Горького и что задание в отношении его Левину также дано. Я должен в интересах правдивости сказать, что это заявление Енукидзе меня огорошило. «При чем тут Горький?» – спросил я.

Из ответа Енукидзе я понял следующее: объединенный центр правотроцкистской организации в течение долгого времени пытался обработать Горького и оторвать его от близости к Сталину. В этих целях к Горькому были приставлены и Каменев, и Томский, и ряд других. Но реальных результатов это не дало. Горький по‑прежнему близок к Сталину и является горячим сторонником и защитником его линии. При серьезной постановке [вопроса] о свержении сталинского руководства и захвате власти правотроцкистами центр не может не учитывать исключительного влияния Горького в стране, его авторитет за границей.

Если Горький будет жить, то он подымет свой голос протеста против нас. Мы не можем этого допустить. Поэтому объединенный центр, убедившись в невозможности отрыва Горького от Сталина, вынужден был вынести решение о ликвидации Горького. Выполнение этого решения поручено было мне через врачей, лечащих Горького. Мои попытки возразить не возымели своих результатов: Енукидзе предложил принять к исполнению решение центра. Через несколько дней я вызвал к себе Левина и вновь подтвердил ему то, что до меня было сказано ему Енукидзе».262


СМЕРТЬ ОРДЖОНИКИДЗЕ


С именем Сталина Коэн связывает и уход из жизни Григория («Серго») Орджоникидзе:

«Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством в феврале 1937 года, а возможно, был убит».

Даже такой ярый антисталинист, как Олег Хлевнюк,263 в своих книгах показал: все утверждения о причастности Сталина к смерти, тем более к убийству Серго, несостоятельны:

«Как отмечается в исследовании О.В. Хлевнюка, наиболее правдоподобная причина самоубийства Г. К. Орджоникидзе связана с его плохим здоровьем. Долгое время Серго мучили болезни, но работа в последний день жизни у него «протекала в достаточно привычном русле».

Серго покончил жизнь самоубийством в ночь с 17 на 18 февраля 1937 года. Относящийся к Сталину весьма неприязненно Хлевнюк попытался было отыскать свидетельства сталинской причастности к смерти Серго и даже предпринял попытку некой «реконструкции» телефонной размолвки между ними, но в конце концов все его попытки оказались тщетными».

В 2008 году один из авторов настоящего исследования изучил доказательства, которые лежат в основе истории самоубийства Орджоникидзе.264 Выяснилось, что все свидетельства, которые могли бы подтвердить факт насильственной смерти, сводятся к выступлениям Хрущева на XX и XXII съездах КПСС, к его т. н. «диктовкам» накануне «закрытого» доклада и зависимым от них свидетельствам, в том числе к мемуарам того же Хрущева. Таким образом, на сегодняшний день версию о самоубийстве Орджоникидзе следует считать недоказанной, и в отсутствие иных аргументированных сомнений единственно верной признать трактовку его ненасильственной смерти от «паралича сердца».265

Дж. Гетти, имея в виду вымышленную «размолвку» Сталина и Орджоникидзе как возможную причину ухода последнего из жизни, отмечал:

«Орджоникидзе, кажется, вообще не возражал против террора, в том числе в отношении Зиновьева, Каменева и Бухарина; по сути дела именно к нему Сталин обратился с просьбой выступить с основным докладом на февральском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года, посвященном вредительству в промышленности…

Черновой вариант речи Орджоникидзе, готовившейся для февральского Пленума в качестве основного доклада по поводу вредительства в промышленности, получил одобрение Сталина и соответствовал жесткой [политической] линии тех времен».266

Вслед за версией о самоубийстве Орджоникидзе Коэн вновь поднимает вопрос об «умеренных»:

«Последней отчаянной попыткой умеренного крыла предотвратить террор явились его усилия зимой 1936–1937 годов отстоять Бухарина…»267

Мы уже касались вопроса об «умеренном крыле Политбюро и ЦК», и у нас еще будет возможность затронуть эту тему далее. Поэтому здесь лишь отметим: в отношении Бухарина все обстоит прямо противоположно тому, что написано у Коэна, ибо не кто‑нибудь, а Сталин, и именно он, представлял «умеренное крыло» и в Политбюро, и в ЦК и предлагал самые мягкие меры взыскания для провинившихся Бухарина и Рыкова, полагая, что последних нельзя мешать в одну группу с троцкистами.


БУХАРИН И «КУЛЬТ СТАЛИНА»


По Коэну, Бухарин будто бы публично дистанцировался от славословий в адрес Сталина:

«Интересным примером публичного поведения Бухарина был его отказ присоединиться к ритуалу восхваления Сталина и признать его вождем и вдохновителем всех достижений страны».268

Коэн подчеркивает, что по некоторым причинам он говорит только о 1930–1932 годах. Вероятно, появление такой оговорки объясняется тем, что в январе 1934 года Бухарин выступал на XVII съезде ВКП(б) с речью, насыщенной щедрыми похвалами Сталину «как наилучшему выразителю и вдохновителю партийной линии». И много чего еще в том же духе:

«Ясно, далее, что товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксистско‑ленинскую диалектику, целый ряд теоретических предпосылок правого уклона, формулированных прежде всего мною… Ясно наконец, что обязанностью каждого члена партии является… сплочение вокруг ЦК и сплочение вокруг товарища Сталина как персонального воплощения ума и воли партии, ее руководителя, ее теоретического и практического вождя».269

И, наконец, в завершение своего выступления Бухарин произносит торжественную здравицу в честь «побед под руководством славного фельдмаршала пролетарских сил, лучшего из лучших – товарища Сталина»!

Как главный редактор «Известий» Бухарин рекомендовал корреспондентам из числа бывших оппозиционеров поступать таким же блюдолизским образом. На очной ставке с журналистом‑литератором Л.C. Сосновским он нашел оправдания для явления, обозначенного им как «культ Сталина», при том, что сам Сталин относился к такого рода восхвалениям отрицательно.

«СТАЛИН – Сервилистические чувства, сервилизм.270

БУХАРИН – Вы не знаете современной газетной жизни. Мы очень часто вставляем соответствующие слова в те или иные статьи, потому что считаем, что для бывших оппозиционеров, каким являюсь, в частности, я, это абсолютно необходимо.

ЕЖОВ – Кто тебя, ЦК, что ли, заставлял это делать?

СТАЛИН – Для партийца это оскорбительно.

БУХАРИН – Я припоминаю один такой эпизод. По указанию Климента Ефремовича я написал статью относительно выставки Красной Армии. Там говорилось о Ворошилове, Сталине и других. Когда Сталин сказал: что ты там пишешь, кто‑то возразил: посмел бы он не так написать. Я объяснил все эти вещи очень просто. Я знаю, что незачем создавать культ Сталина, но для себя я считаю это целесообразной нормой.

СОСНОВСКИЙ – А для меня вы считали это необходимым.

БУХАРИН – По очень простой причине, потому что ты бывший оппозиционер. Ничего плохого я в этом не вижу».271


СОВЕТСКАЯ КОНСТИТУЦИЯ (1936)


По словам Николаевского, Бухарин ему рассказывал, будто им самим написана вся советская Конституция 1936 года. Но в данном случае даже Коэн высказывает законные сомнения, правда, тотчас оговаривается:

«Вполне вероятно, что Бухарин подготовил или отредактировал окончательный ее (Конституцию. – Г.Ф., В.Б.) вариант… Он играл ключевую роль в разработке этого документа…»272

В действительности в подготовке проекта Конституции роль Бухарина была второстепенной. Его имя фигурирует среди руководителей одной из двенадцати подкомиссий, работавших под общим началом Сталина.273 Одиннадцать подкомиссий направляли результаты своей работы редакционной подкомиссии в составе А.И. Стецкого (зав. отделом агитации и пропаганды ЦК), Б.М. Таля (зав. отделом печати и издательств) и Я.А. Яковлева (зав. сельскохозяйственным отделом).274 В апреле 1936 года сам Сталин активно включился в редактирование переданного редакционной подкомиссии «чернового наброска» Конституции.275 И только пятый вариант проекта Основного закона был вынесен на всенародное обсуждение.

Вот что Гетти пишет о роли Бухарина:

«Один из устойчивых слухов советской истории гласит: бывшие оппозиционеры Николай Бухарин и Карл Радек сыграли решающую роль в подготовке проекта новой Конституции. Говорится, будто Бухарин и Радек были «активными членами комиссии» и в особенности Бухарин «нес главную ответственность» за документ».276

Далее ученый обращается к Роберту Конквесту, который в свою очередь цитирует Бориса Николаевского. Затем Гетти приводит мнения авторов, которые считают «Письмо старого большевика» очень неточным источником, после чего возвращается к будто бы активному участию Бухарина и Радека в разработке проекта Конституции:

«Архивными документами это утверждение не подтверждается. Хотя Бухарин и Радек возглавляли подкомиссии по закону и по выборам, в документах их имена встречаются не слишком часто. Их близость к редактору «Правды» Мехлису наряду с последующими публикациями в «Правде» и других изданиях наводит на мысль, что Бухарин и Радек отвечали, скорее, за воздания похвалы, нежели за написание «самой демократической конституции в мире». Акулов, Крыленко, Вышинский, Стецкий, Яковлев, Таль и Сталин – все они, как представляется, сыграли гораздо более важные роли в подготовке [Основного закона]. Более того, проекты, подготовленные подкомиссиями Бухарина и Радека, были отклонены или затем почти сразу же заменены редакционной подкомиссией (куда не входили ни тот, ни другой) на другие редакции. Наконец, ни Бухарин, ни Радек не входили в специальную группу (Яковлев, Стецкий, Таль), которая вместе со Сталиным создала вариант, ставший официальным.

Сталин, несомненно, играл в процессе главную роль и уделял ему значительную часть своего времени».

Остается лишь сказать, что исследование Гетти совпадает с результатами, полученными Юрием Жуковым и опубликованными в его книге «Иной Сталин».


БУХАРИН, ЗИНОВЬЕВ И КАМЕНЕВ


Со ссылкой на Роберта Конквеста Коэн отмечает:

«Когда другие бывшие оппозиционеры, включая Рыкова, в 1936 году призвали суд не щадить Зиновьева и Каменева, Бухарин к ним не присоединился».277

Но тут Коэн вновь попадает впросак, ибо независимо от не зафиксированных в источниках заявлений на публике в своей частной переписке Бухарин, – как доподлинно известно из его писем, написанных после процесса Зиновьева–Каменева, – выражался по адресу обоих лидеров с грубой неприязнью.

Так, в письме от 27 августа 1936 года на имя Сталина Бухарин писал:

«Что мерзавцев расстреляли – отлично: воздух сразу очистился».278

В письме Ворошилову, написанном несколькими днями позже – 31 августа 1936 года – Бухарин пишет о Каменеве как о «цинике‑убийце», «омерзительнейшем из людей, падали человеческой», тут же добавляя: «Что расстреляли собак (т. е. Зиновьева и Каменева) – страшно рад».279

Такая отборная брань – куда забористей всех выражений и словечек, что зафиксированы в бумагах Сталина! Заметно, как Бухарин откровенно перебарщивает в клятвенных уверениях своей кристальной честности и незапятнанности. Совершенно ясно: здесь он изо всех сил хочет убедить Сталина и его соратников в несправедливости обвинений, которые Каменев и Зиновьев выдвинули против Бухарина во время процесса. Но, как выяснилось позднее, истина лежала где‑то неподалеку от тех обвинений.


СОВЕТСКО‑ГЕРМАНСКИЙ ПАКТ


Советско‑германский пакт о ненападении 1939 года Коэн пытается представить как «договор о сотрудничестве» с нацистами, да еще пишет, что Сталин чуть не «предвидел» возможность его заключения в 1934 году:

«Неясно, предвидел ли Сталин уже в 1934 году возможность договора о сотрудничестве типа заключенного в 1939 году пакта между нацистской Германией и Советским Союзом».

Сегодня вопрос разносторонне исследован во многих работах, поэтому не вызывает сомнений, что СССР был вынужден пойти на заключение пакта с Германией из‑за непрекращающихся попыток англичан и французов подтолкнуть Гитлера к войне на Востоке и как прямое следствие отказа делегации Великобритании, возглавляемой адмиралом Р. Драксом – вплоть до самой последней минуты – от серьезных переговоров с целью заключения оборонительного союза.280

Фактически же «договор о сотрудничестве» был заключен в сентябре 1938 года в Мюнхене, где лидеры Великобритании и Франции пожертвовали территориальной целостностью и суверенитетом Чехословакии ради «умиротворения» Германии, хотя в действительности они тем самым стремились склонить Гитлера к нападению на Советский Союз. В одностороннем порядке Франция отступилась от своих союзнических военных обязательств перед Прагой. Польша и Венгрия тоже прирезали себе части чехословацких земель, хотя ничего подобного мюнхенские документы не предусматривали. Но ведь и Великобритания с Францией не возразили!..


САМОУБИЙСТВО НАДЕЖДЫ АЛЛИЛУЕВОЙ


Затрагивая тему жертв сталинской политики, Коэн относит к ним и Н.С. Аллилуеву, которая, по его словам, свела счеты с жизнью «в знак протеста»:

«Некоторые коммунисты… включая жену самого Сталина, Н. Аллилуеву, в знак протеста покончили жизнь самоубийством».281

Само утверждение приводится Коэном без ссылок на источники, что, по‑видимому, связано с тем, что здесь пересказаны какие‑то слухи. Впервые в печати они появились в книге «Большой сталинский секрет» известного журналиста‑популяризатора Исаака Дон Левина. Остается лишь сказать: тот самый «большой секрет» – версия о работе Сталина на царскую охранку – давно разоблачен как фальшивка.282

По словам Артема Сергеева, воспитывавшегося и выросшего в сталинской семье, жена Сталина Надежда Аллилуева постоянно болела и страдала от невыносимых головных болей. За несколько дней до трагедии она была в хорошем настроении и с нетерпением ждала дня, когда можно будет отметить окончание учебы во Всесоюзной промышленной академии Наркомлегпрома СССР. Все обстоятельства дела говорят о том, что роковой выстрел был произведен самой Аллилуевой, когда ночью в комнате находилась она одна.

В 1998 году медицинское заключение о смерти Надежды Аллилуевой наконец было опубликовано:


«Сего 9 ноября 1932 года нами был осмотрен труп Надежды Сергеевны Аллилуевой. Труп находился в ее квартире в ее комнате на кровати. Положение тела покойное, голова лежит на подушке, немного повернута в правую сторону. Рядом, около подушки, лежал маленький револьвер. Лицо совершенно спокойное, глаза полуоткрыты, по всей правой половине лица, шеи синеватые трупные пятна. В области сердца, в 5‑м межреберье небольшое огнестрельное ранение с обожженными краями от выстрела в упор с целью самоубийства. Ранение сквозное. Акт сей написан в 13 час. 15 мин. дня 9 ноября нами, вызванными для осмотра и констатирования смерти т. Надежды Сергеевны Аллилуевой.

Заключение. На основании изложенного приходим к заключению, что смерть последовала моментально от сквозного ранения сердца. Ввиду трупного окоченения, выраженного очень определенно, и трупных пятен, можно сказать, что смерть последовала 8–10 часов тому назад.

Профессора Розанов, Кушнер. 9 ноября 1932 года 13 час. 15 мин».


В комментариях к публикации журналист Елена Лебедева опровергает некоторые из домыслов и слухов, имевших хождение в связи со смертью жены Сталина. А среди прочего вспоминает про Плетнева и Левина:


«Документ не только дает возможность установить реальную причину смерти – выстрел в сердце – вопреки расхожему мнению, что ранение было в висок. Он начисто опровергает еще одну легенду: кремлевские врачи, профессора Плетнев и Левин погибли в сталинских застенках якобы за отказ подписать заключение, где говорилось о том, что причиной смерти стал аппендицит. Как видим, на самом деле врачебное заключение не было фальсифицировано».


Узнав о случившемся, Сталин был убит горем. Вот как Екатерине Глушик об этом рассказал А. Сергеев:

«Трагедия с мамой Василия случилась уже во второй кремлевской квартире…

Нам с Васей, помню, тогда очень хотелось после парада 7 ноября поехать за город, покататься на лыжах. Самое главное для нас в то время на даче было – на лыжах покататься. По‑моему, Каролина Васильевна Тиль, помощница по дому, домоправительница, сказала Надежде Сергеевне накануне: «Ребята попразднуют, поедут кататься на лыжах». А Надежда Сергеевна отвечает: «Я заканчиваю Академию, и скоро мы по‑настоящему отпразднуем – устроим праздник по поводу ее окончания». Она училась в Промышленной академии на факультете текстильной промышленности, специализировалась по искусственному волокну. Ее узкой специальностью были бы искусственный шелк и вискоза. Ну, мы уехали на дачу на лыжах кататься. По‑моему, 9‑го утром позвонили, чтобы мы срочно с Василием приехали в Москву. Вернулись в Москву, я заехал домой. Только мы с мамой расположились для расспросов, обмена новостями – вдруг звонок. Мама взяла трубку, заохала, заахала: «Ой, Надя умерла». И мы туда пошли. У меня записано, как и что было на похоронах.

Надо сказать, что у Надежды Сергеевны были постоянные, очень сильные, совершенно невыносимые головные боли. Она часто держалась за голову и вскрикивала: «Голова, голова!». Она нередко ездила в Германию якобы к работавшему там старшему брату. Но в действительности, чтобы показаться немецким профессорам. И накануне 7 ноября, и в день парада она тоже держалась за голову – ее вновь мучили боли. Парады раньше длились 4 часа: с 8 до 12. Мы вместе с Надеждой Сергеевной стояли перед входом в Мавзолей. Потом она, держась за голову, ушла раньше, а мы после парада уехали на дачу. Ну и вот такое горе случилось.

Гроб с телом стоял в здании ГУМа. Там примерно в центре есть со стороны Красной площади такая ниша, в ней – лестница на второй этаж. Там дверь, за ней помещение, где и был выставлен гроб. Сталин буквально рыдал. Василий все время висел у него на шее и уговаривал: «Папа, не плачь, не плачь». Сталин склонялся над гробом и рыдал.

Когда гроб вынесли, Сталин шел сразу за катафалком. Потом оркестр, мы шли за оркестром. Процессия шла к Новодевичьему монастырю. У могилы Сталин стоял с одной стороны, мы с Васей – с другой. И между нами никого не было. Сталин был убит горем. Взял горсть земли, бросил в могилу. Нам сказали тоже взять землю и бросить. Мы спросили, для чего. Нам ответили, что так надо».283


ПРОЦЕСС

ЗИНОВЬЕВА‑КАМЕНЕВА


Как утверждает Коэн, показания лиц, представших на скамье подсудимых первого московского показательного процесса, были заранее подготовлены и затем «хорошо отрепетированы» самими подсудимыми: «Процесс Зиновьева, Каменева и 14 обвиняемых начался 19 августа… Хорошо вышколенные его следователями подсудимые незамедлительно дали показания… Вышинский, дирижировавший на суде хорошо отрепетированными признаниями1…»

Между тем вплоть до настоящего времени в распоряжении историков не появилось ни одного доказательства принуждения Зиновьева или Каменева к признательным показаниям на суде. Зато хорошо известно вот что:

– несколько протоколов допросов Зиновьева и Каменева, которые получены от них на предварительном следствии и где они сознаются в совершении преступных деяний, в том числе в причастности к убийству Кирова;

– признания, полученные от некоторых других обвиняемых в ходе предварительного следствия;

– признательные показания Авеля Енукидзе и Генриха Ягоды с обвинениями в преступной деятельности Каменева, Зиновьева, Бухарина и ряда других лиц;

– заявление М.П. Фриновского, из которого ясно следует: группа Зиновьева–Каменева – часть крупномасштабного заговора, в котором он сам участвовал наряду с Ежовым, Бухариным и многими, многими другими;

– прошения о помиловании, которые Зиновьев и Каменев направили в Верховный суд СССР и которые до поры до времени оставались секретными и не предназначались для чужих глаз. При наличии сделки, по условиям которой подсудимые соглашались дать клеветнические признания, следы или намеки на такую договоренность непременно там бы обнаружились1. Или где‑то еще! Но таковых как не было, так и нет;

– стенографические материалы по делу троцкистско‑зиновьевского террористического центра (в сокращении) опубликованы в советских газетах2; последние, конечно, доступны были и Коэну;

– наконец, из частной переписки Сталина и Кагановича становится ясно: советское руководство черпало свои сведения из материалов допросов обвиняемых (а не наоборот), а полученная таким образом информация в дальнейшем подлежала проверке следственными органами.

Так, в одном из писем, написанном по горячим следам процесса Зиновьева–Каменева, читаем:

«Сталин – Кагановичу.

23 августа 1936 года.

Москва. ЦК ВКП.

Кагановичу.

…Из показания Рейнгольда видно, что Каменев через свою жену Глебову зондировал французского посла Альфана насчет возможного отношения французского правительства к будущему «правительству» троцкистско‑зиновьевского блока. Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов. Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско‑троцкистском «правительстве». Это – попытка Каменева и его друзей заключить прямой блок с буржуазными правительствами против советского] правительства]. Здесь же кроется секрет известных авансовых некрологов американских корреспондентов. Очевидно, Глебова хорошо осведомлена во всей этой грязной области. Нужно привести Глебову в Москву и подвергнуть ее ряду тщательных допросов. Она может открыть много интересного».284

Как недвусмысленно следует из текста письма, Сталин не знал, что именно Рейнгольд собирался говорить на суде, и лишь делал выводы на основе полученных показаний. Иными словами, Сталин пытался понять и разобраться в происходящем, и не более того.

Процитируем еще несколько фрагментов из упомянутых выше свидетельств. Вот Фриновский:

«Во время процесса ЗИНОВЬЕВА, КАМЕНЕВА и других, когда было опубликовано в печати о БУХАРИНЕ, перед концом процесса, ЕВДОКИМОВ был в Москве. Он очень волновался и в разговоре со мной говорил: «Черт его знает, как удастся выкрутиться из всего этого дела. Никак не понимаю ЯГОДУ, что он там делает, зачем расширяет круг людей для репрессий, или у этих поджилки слабы – выдают. Но можно было бы поставить таким образом ход следствия, чтобы всячески обезопасить себя».285

Ягода: «Я могу признать, что лично у меня после убийства Кирова была попытка, вернее намерение, дело это «потушить» и ограничиться арестами только в Ленинграде. Но неослабленный контроль со стороны ЦК и участие в следствии Ежова этому помешало. Как известно, были арестованы Зиновьев, Каменев, Бакаев и др. в Москве…

По отношению к Зиновьеву и Каменеву у меня была двойственная политика.

Я не мог допустить, чтобы следствие по их делу далеко зашло. Я боялся их откровенных показаний. Они могли бы выдать весь заговор…

Я принял все меры к тому, чтобы создать Зиновьеву и Каменеву наиболее благоприятные условия в тюрьме: книги, бумагу, питание, прогулки – все это они получали без ограничения. Но чем черт не шутит? Они были опасными свидетелями.

Поэтому, докладывая дело в ЦК, я, чтобы покончить с ними, предлагал Зиновьева и Каменева расстрелять…

Летом 1936 года из политизоляторов в Москву для привлечения к следствию по делу центра троцкистско‑зиновьевского блока были доставлены Зиновьев и Каменев. Мне, как я уже говорил, нужно было с ними покончить: они все равно были уже провалены, третий раз привлекались, и я очень беспокоился, чтобы они где‑нибудь на следствии не болтнули лишнего. Поэтому я счел необходимым поговорить с ними. Ясно, что ни на допросах, ни вызывать их в кабинет для разговора я не мог. Поэтому я стал практиковать обход некоторых камер арестованных во внутренней тюрьме. Почти во все камеры я заходил вместе с начальником тюрьмы Поповым. К Зиновьеву и Каменеву (в отдельности к каждому) я тоже зашел, предупредив Попова, чтобы он остался за дверью.

За время 5–10 минут я успел предупредить Зиновьева и Каменева о том, кто арестован, какие имеются показания. Заявил им, что никаких данных о других центрах, принимавших участие в заговоре, тем более об общем центре, следствие не знает.

«Не все еще потеряно, ничего не выдавайте сами. Центр заговора действует. Вне зависимости от приговора суда вы вернетесь ко мне», – говорил я им. И Зиновьев, и Каменев на следствии и на суде, как вы знаете, выполнили мои указания. А после приговора они были расстреляны. Это было в августе 1936 года».286

На допросе 25 апреля 1937 года Буланов, один из подручных Ягоды, признался:

«Весной 1931 года Ягода открыто и прямо сказал, что политика ЦК ВКП(б) неправильна, что эта политика приведет к гибели, что насаждением колхозов и совхозов ЦК разоряет крестьянство и что единственно правильная линия в такой отсталой стране – это линия «правых». Ягода сказал, что он сам связан с центром «правых» и что если я хочу жить, то я должен разделять его линию, помогать ему, и, конечно, не болтать. Он говорил, что все сподвижники Ленина – Томский, Рыков, Бухарин, Каменев, Зиновьев – полностью разделяют платформу «правых» и что он тоже с ними.

Я ответил Ягоде, что он может полностью мною располагать…

После убийства Кирова, когда была выявлена роль Каменева и Зиновьева в подготовке этого убийства, Ягода поручил арест Каменева мне и Паукеру, а арест Зиновьева – Молчанову и Воловичу. При этом он указал, чтобы их только доставили в ГПУ, а обыска не производить».287

Как очевидно, признание кого‑то виновным в преступлении следует считать в высшей степени проблематичным, если основой для этого служат только собственные признания подозреваемого или подсудимого. Но многократные, независимые обвинения, добытые у различных обвиняемых различными следователями, в любой из судебных систем считаются довольно веским доказательством. Вот почему показания Фриновского, Ягоды и Буланова, полученные против Зиновьева и Каменева, когда тех давно уже не было в живых, необходимо признать важными свидетельствами, изобличающими виновность последних.


САМОУБИЙСТВО ТОМСКОГО


По словам Коэна, М.П. Томский покончил жизнь самоубийством, поскольку «хотел избежать оскорблений и унижений, которым подверглись Зиновьев и Каменев».288

Однако мотивы самоубийства Томского здесь сильно искажены. В чем легко убедиться, если прочитать выдержку из его предсмертной записки, увидевшей свет в 1996 году.289 Верно, впрочем, то, что сам Томский не желал оказаться на скамье подсудимых и выражал крайнюю степень презрения к Зиновьеву и Каменеву, называя их «контрреволюционным отребьем, докатившимся до подлой роли фашистских убийц»:

«Я с презрением смотрел, как Зиновьев и Каменев трижды каялись и трижды предавали.

Извини, что я так длинно излагаю все это, но я хочу лишь одного, чтобы ты понял мое негодование и боль, когда мне снова приходится видеть в документе ЦК свое имя в какой‑то связи с этими контрреволюционными отребьеми (так в тексте. – Г.Ф., В.Б.), докатившимися до подлой роли фашистских убийц».290

Нужно подчеркнуть: предсмертное письмо ни в коем случае не свидетельствует о недоверии Томского к выдвинутым против Зиновьева и Каменева обвинениям. Совсем наоборот! Свое предсмертное письмо Томский написал после того, как на партийном собрании он публично покаялся в «преступных связях» с лицами, осужденными на «процессе 16», что подтверждало правоту обвинителей и обвинений, выдвинутых против него самого.291

И то же самое верно в отношении Бухарина: нет ни малейших признаков, что он считал несостоятельными либо сфабрикованными обвинения против подсудимых процесса по делу троцкистско‑зиновьевского террористического центра, а признания самих подсудимых на суде – ложными. Но дело даже не в их субъективных оценках, ибо нет вообще никаких доказательств фабрикации показаний тех, кто наряду с Зиновьевым и Каменевым предстал на скамье подсудимых, включая, разумеется, их самих.


БУХАРИНЕЦ ПРОТИВ БУХАРИНА: СВИДЕТЕЛЬСТВА ВАЛЕНТИНА АСТРОВА


Как утверждает Коэн, сторонников Бухарина просто принудили дать обличительные показания против своего гуру:

«В течение следующих недель несколько менее видных бухаринцев были «подвергнуты соответствующей обработке» в подвалах НКВД, а «показания» их были доставлены Бухарину с целью своего рода «душевной пытки».

В развитие мысли Коэн далее обращается к сочинениям Конквеста и Медведева. Но известно, что последние и тут наводят тень на ясный день: один из видных бухаринцев В.Н. Астров дал в НКВД подробные показания против «правых», принимал участие в одной из очных ставок с Бухариным, но дожил до 1990‑х, оставил воспоминания о прожитых годах и умер незадолго до своего 95‑летия.

29 марта 1989 года «Литературная газета» опубликовала статью Валентина Астрова «Как это произошло», где среди прочего отмечает, что не подвергался пыткам и не сталкивался с плохим обращением. Следователи НКВД, по словам Астрова, ни разу даже не назвали его на «ты»:


«Меня не били, не пытали, даже на «ты» меня никто не называл… но от меня настойчиво изо дня в день, из ночи в ночь требовали «рассказать о террористической деятельности «правых», упорно не желая слушать, что ничего я об этом не знаю!»292


Он только подчеркнул, что самого слова «террор» от Бухарина ему слышать, в сущности, не доводилось. Вряд ли этим словам можно верить: в 1936 и 1937 годах Астров, судя по всему, говорил нечто совсем иное. Но верно и то, что Бухарин всегда следил за своей речью, тщательно подбирал слова в разговорах:

«Я спросил (Слепкова. – Г.Ф., В.Б.), в чем дело. Слепков ответил, что Бухарин ему сказал: хорошо если бы Сталин вдруг умер. Я спросил, как это вдруг умер, так не бывает, может быть, Сталин болен? Слепков ответил: нет, этого, кажется, нет. Так, значит, чтобы Сталина убили? Слепков ответил: понимай как хочешь. Я спросил: значит, Бухарин предлагает нам заниматься террором? Слепков ответил: нет, прямо этого он не говорил. Я спросил, что, может быть, Бухарин хочет, чтобы мы занимались террором, но не хочет этого прямо сказать? Слепков ответил: должно быть, так.

Бухарин, как говорил Слепков, не в первый раз со мной заговаривает на эту тему, но я до сих пор думал, что это случайно. Теперь я вижу, что эта мысль упорно преследует Бухарина».

Заметим: на допросе, проходившем двумя днями раньше, Астров говорил почти то же самое293 (о чем ниже).

На очной ставке с Бухариным 13 января 1937 года Астров припомнил слова Томского, который хвастался: когда «правые» придут к власти, с партийными лидерами они церемониться не будут. Астров понял так, что речь идет об их физическом устранении:

«Томский сказал… что в серьезной борьбе за власть, которую мы ведем, без арестов обойтись нельзя, что сейчас они нас арестовывают, а потом мы их будем арестовывать. Когда мы придем к власти, мы церемониться не будем. Это высказывание Томского было принято собравшимися, как сами собой разумеющиеся вещи».294

Дополнительно Астров заявил, что Бухарин тоже разговаривал с ним о «терроре», то есть об убийстве:

«Бухарин мне сказал, что я имею основания уцелеть от ареста… Он сказал, что мне важно сохраниться на свободе, потому что мне придется продолжать террористическую деятельность Слепкова по подготовке убийства Сталина».295

За два дня до очной ставки – 11 января 1937 года – Астров дал признательные показания в НКВД, в которых категорически заявил, что Бухарин говорил именно об убийстве:

«Я вспоминаю мою беседу с БУХАРИНЫМ, состоявшуюся летом 1931 года или 1932 года, во время которой БУХАРИН на сей раз уже в прямой форме заявил о необходимости убить СТАЛИНА. Развивая дальше эту мысль, БУХАРИН подчеркнул, что при отсутствии СТАЛИНА никто не сможет сплотить партию, и это даст возможность нам захватить руководство в свои руки».296

От обвинений в «терроре» Астров отрекся в 1989 году, когда уже никто (включая его самого) не мог сопоставить его слова с тем, что было на самом деле сказано им в показаниях 1937 года. Но от всех остальных своих антибухаринских обвинений Астров не отказался даже в годы горбачевской перестройки и гласности.

Вряд ли кто‑то стал бы возражать или удивляться, если бы в 1989 году или позднее Астров солгал, что его жестоко пытали или издевались над ним. Он тем не менее настаивал, что его не били, не пытали, а вместо этого корректно вели себя с ним на допросах!

Свидетельство Астрова в любом случае нужно признать веским доказательством вины Бухарина, даже в отсутствие других подтверждений. Но такие свидетельства есть, и их немало. К примеру, за один лишь день 16 февраля 1937 года Бухарин получил увесистую пачку с двадцатью стенограммами допросов, в которых ему инкриминировались различные преступления.297 Если не считать показаний Астрова, никакие другие архивно‑следственные материалы исследователям по‑прежнему недоступны.


ФЕВРАЛЬСКО‑МАРТОВСКИЙ (1937) ПЛЕНУМ ЦК ВКП(Б).


Полный стенографический отчет февральско‑мартовского (1937) Пленума ЦК ВКП(б) был опубликован в 1992–1995 годах в журнале «Вопросы истории». В 2006 году те же материалы появились в Интернете в доступном для контекстного поиска формате.298 Таким образом, возможность ознакомиться с одним из важнейших источников по советской истории 1930‑х годов появилась у самого широкого круга исследователей.

Коэн со ссылкой на Конквеста утверждает, что на Пленуме «намечалось обсудить несколько вопросов, однако «на самом деле в повестке дня был всего лишь один пункт – исключение Бухарина и Рыкова».299

Здесь почти все неправда. Пленум – самый или один из самых продолжительных за всю историю СССР – начался вечером 23 февраля и завершился 5 марта 1937 года. Конечно, дело Бухарина‑Рыкова стало важной частью повестки дня, но рассматривалось оно на вечерних сессиях 23 и 24 февраля, на утренней и вечерней сессиях 25 февраля и, наконец, на утренней сессии 26‑го и части сессии 27 февраля, т. е. значительно менее половины срока, отведенного на работу Пленума. Далее там рассматривались другие важные вопросы: подготовка к выборам в Верховный Совет СССР в соответствии с новой Конституцией, разбор уроков вредительства и диверсий в свете недавно (конец января 1937 года) завершившегося процесса и ряд других.

Развивая свою мысль, Коэн далее отмечает:

«Сталин и его приспешники выступили с требованием их (Бухарина и Рыкова. – Г.Ф., В.Б.) ареста как «наемных убийц, вредителей и диверсантов, находящихся на службе фашизма».300

С документальной точностью теперь можно убедиться: ничего подобного Сталин не говорил. Его позиция по отношению к Бухарину и Рыкову оказалась самой миролюбивой среди всех участников Пленума. Что блестяще показано в фундаментальном исследовании Гетти и Наумова «Дорога к террору», одна из глав которого подробнейшим образом – полнее, чем где бы то ни было в мировой научно‑исторической литературе, – рассматривает данный вопрос.301

Вдобавок ко всему Коэн воспроизводит почерпнутый у Медведева обмен резкими репликами Бухарина и Молотова. Однако в многостраничной стенограмме Пленума опять нет хоть чего‑то похожего. Здесь самое время напомнить: Медведев и «факты» из его пухлой и ненадежной книги – это и есть главный из источников у Коэна. На той же странице (с. 439) он упоминает «гневное, эмоциональное заявление» Бухарина, которого последний на самом деле не произносил. Сей «факт» почерпнут Коэном у Уралова (Авторханова), Медведева, Троцкого и Конквеста.


ПИСЬМО «К БУДУЩЕМУ ПОКОЛЕНИЮ РУКОВОДИТЕЛЕЙ ПАРТИИ»


Коэн приводит довольно большую цитату из письма Бухарина к «будущему поколению руководителей партии», которое впервые увидело свет на страницах книги Медведева «К суду истории» в 1970‑е годы. По словам вдовы Бухарина Анны Лариной, письмо‑обращение муж написал незадолго до своего (и Рыкова) ареста, санкционированного февральско‑мартовским Пленумом ЦК ВКП(б).

В 1961 году Ларина передала то самое письмо на рассмотрение Комитета партийного контроля при ЦК КПСС вместе с ходатайством о реабилитации мужа, которое тогда так и осталось без последствий. По словам вдовы Бухарина, она заучила письмо наизусть, затем уничтожила его, как просил супруг, и лишь после выступления Хрущева с «закрытым» докладом в 1956 году воспроизвела и записала по памяти текст послания. Однако Марк Юнге считает маловероятным, что Ларина воспроизвела текст в первозданном виде, т. е. именно тот текст, что надиктовал ей Бухарин:

«Мы не можем решить, соответствует ли рукописному оригиналу 1937 года это письмо, которое Анна Ларина записала после XX съезда и которое было опубликовано только в начале 70‑х годов. Тем не менее обращает на себя внимание то обстоятельство, что анализ 30‑х годов, содержащийся в письме, следует обычной для середины 50‑х годов схеме аргументации, т. е. секретному докладу Хрущева, и позволяет предположить, что Ларина‑Бухарина осуществила тактическое приспособление письма к политике 50‑х годов».302

Содержание письма с его жесткой критикой личности Сталина хорошо вписывается в то, что составляет самую суть десятой главы книги Коэна, – в «антисталинскую парадигму», разработка которой была начата Хрущевым и затем подхвачена Горбачевым с намерением оправдать «реабилитацию» Бухарина в 1987–1988 годах.

Но на фоне других бухаринских текстов, получивших известность после распада СССР, письмо к «будущему поколению руководителей партии» выделяется такими подробностями, что стоит иначе взглянуть на проблему авторства самого послания. Хотя по содержанию оно очень близко к видению Коэна, согласно которому Бухарин на Пленуме, дескать, бросил вызов Сталину, все другие источники, в том числе стенограммы выступлений и написанные после ареста письма, рисуют совершенно иную картину случившегося.

Во всех своих тюремных письмах к Сталину Бухарин клялся в абсолютной преданности, дружбе и даже личной привязанности. В хорошо известном послании от 10 декабря 1937 года, где он, в сущности, отрекается от всех ранее сделанных признаний, Бухарин пишет о своей «великой, безграничной любви»:

«И тут я говорю абсолютную правду: все последние годы я честно и искренне проводил партийную линию и научился по‑умному тебя ценить и любить.

Но я готовлюсь душевно к уходу от земной юдоли, и нет во мне по отношению ко всем вам, и к партии, и ко всему делу – ничего, кроме великой, безграничной любви».303

Одновременно Бухарин восхваляет целесообразность политических чисток, хотя, по его же собственным словам, их жертвами могут стать не только «виновные», но и «потенциально подозрительные», включая его самого (!):

«Есть какая‑то большая и смелая политическая идея генеральной чистки а) в связи с предвоенным временем, Ь) в связи с переходом к демократии. Эта чистка захватывает а) виновных, Ь) подозрительных и с) потенциально подозрительных. Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так‑то, других – по‑другому, третьих – по‑третьему».304

Если надиктованное Лариной послание считать подлинным, тогда получается, что нельзя верить ни одному слову Бухарина. Его «двурушничество» (о чем говорили многие из выступавших на февральско‑мартовском (1937) Пленуме) следует считать доказанным. Вот лишь некоторые из характерных цитат:

Ежов: «Продолжая стоять на своих правооппорту‑нистических позициях, центр «правых» в целях сохранения своих кадров от окончательного разгрома встал на путь двурушнической капитуляции. В надежде, что удастся в ближайшее время начать новую атаку против партии, центр обсуждает целый план, всю тактику двурушничества. Здесь учитываются ошибки троцкистов, ошибки зиновьевцев и разрабатывается буквально до деталей план двурушнической подачи заявлений».305

Шкирятов: «Но, по‑видимому, трудно услышать от них правду после всей их двурушнической работы, обмана партии и Центрального Комитета».306

С.В. Косиор: «Двурушники».

А. А. Андреев: «Правые» избрали уже давно, начиная с 1929 года, ту же тактику обмана партии путем двурушничества. Это теперь с полной ясностью вскрывают такие показания, как показания Шмидта, Угланова, Радина и всех остальных, что они придерживались той же тактики обмана партии, двурушничества, какой придерживались и троцкисты…

Чего же, спрашивается, стоят ваши заявления в 1929, 1930 годах о том, что вы полностью порвали с оппозицией и перешли на позиции партии? Этот факт говорит о двурушнической подаче этих самых заявлений. (Голос с места: правильно.)

…Злоупотребили всем этим отношением партии к вам и вместо того, чтобы полностью разоружиться и сжечь за собой мосты, использовали методы двурушничества и обманов партии, вместо того, чтобы помочь партии разоблачить троцкистов, зиновьевцев».307

И.Д. Кабаков: «Разрешите спросить вас, кто создал школу двурушничества в партии?»308

Молотов: «То, что они сами могут делать, это только то, что каждый может сделать из‑за угла, исподтишка, как двурушник, как человек, который делает что‑нибудь, пряча свое лицо».309

Я. Б. Быкин: «Товарищи, самые злейшие враги партии и рабочего класса – это двурушники».310

И так далее. Поскольку двурушничество стало одним из главных обвинений Бухарина (а тот, напомним, клялся в преданности Сталину и партии, но одновременно тайно готовил переворот против обоих), письмо к «будущему поколению руководителей партии», таким образом, не только не опровергает, а скорее, наоборот, служит одним из ярких доказательств бухаринского лицемерия.311


РЕЧЬ ПАВЛА ПОСТЫШЕВА.


Как отмечает Коэн, П.П. Постышев взял слово на Пленуме и выступил против Сталина «от лица противников террора». Постышев действительно выступал на Пленуме, но в его выступлении не было того, что ему приписывают. Отрывок, процитированный Коэном, взят им из «закрытого» доклада Хрущева на XX съезде КПСС. Но, как теперь видно из опубликованной стенограммы, цитата была вырвана из контекста, исказив смысл постышевской речи. В действительности, тот и не помышлял противиться «террору», а, наоборот, соглашался и поддерживал его. Вот как выглядит выступление Постышева без хрущевских искажений и изъятий:

«Я вот так рассуждаю: прошли все‑таки такие крутые годы, такие повороты были, где люди или ломались, или оставались на крепких ногах, или уходили к врагам, – период индустриализации, период коллективизации, все‑таки жесткая была борьба партии с врагами в тот период. Я никак не предполагал, что возможно пережить все эти периоды, а потом пойти в лагерь врагов. А вот теперь выясняется, что он (зав. отделом пропаганды и агитации Киевского обкома ВКП(б) М.М. Карпов. – Г.Ф., В.Б.) с 1934 года попал в лапы к врагам и стал врагом. Конечно, тут можно верить этому, можно и не верить. Я лично думаю, что страшно трудно после всех этих годов в 1934 году человеку, который прошел на крепких ногах путь ожесточенной борьбы, в 1934 году пойти к врагам. Этому очень трудно верится. (Молотов. Трудно верить тому, что он только с 1934 года стал врагом? Вероятно, он был им и раньше.) Конечно, раньше. Я себе не представляю, как можно пройти тяжелые годы с партией и потом, в 1934 году, пойти к троцкистам. Странно это. Какой‑то у него червь был все время. Когда этот червь у него появился – в 1926 ли году, в 1924‑м ли, в 1930 году, это трудно сказать, но, очевидно, червь какой‑то был, который какую‑то работу проделал для того, чтобы он попал в стан врагов».312

Само собой разумеется, Сталин не «прерывал его», как о том написано у Коэна, тем более «угрожающим тоном», поскольку не было попытки помешать выступлению Постышева как таковой. Здесь же надо обратить внимание на любопытную странность: автор «Бухарина» готов безоглядно и беспрекословно верить даже коммунистическим лидерам (в данном случае Хрущеву), лишь бы те говорили что‑нибудь в духе «антисталинской парадигмы».

Продолжая нагнетать жуть, Коэн далее повествует:

«Сталин, увидев, что перевес на его стороне, перешел к своей знакомой тактике: изображая нейтралитет, он предоставил нападать на Бухарина и Рыкова своим подручным по террору и назначил для решения их судьбы комиссию, где заправляли те же самые его приверженцы».313

Судя по ссылке, вся насыщенная драматизмом история почерпнута автором у Конквеста. А тот, как известно, зарекомендовал себя незаурядным выдумщиком. Зато благодаря опубликованным стенограммам мы теперь точно можем установить: Сталин не препоручал ничего «своим подручным», а самолично принял участие в работе комиссии.

Вот как представлены результаты ее работы у Коэна:

«Комиссия сообщила свое заключение на заседании, состоявшемся 27 февраля: «Арестовать, судить, расстрелять».314

Гетти ссылается на этот же самый отрывок, указывая, что утверждение Коэна не соответствует истине.315

Сохранился и опубликован протокол заседания комиссии Пленума ЦК ВКП(б). И, как показал Гетти, среди всех членов комиссии именно Сталин придерживался самой либеральной точки зрения. Принятое в конце концов решение предусматривало не расстрел, а только арест Бухарина и Рыкова и расследование их дела. Но сам Сталин предлагал ограничиться ссылкой, без предания обвиняемых суду и без передачи их дела в НКВД. Однако под нажимом сторонников жестких мер компромиссное решение стало выглядеть иначе, хотя и в измененном виде оно не имеет ничего общего с «заключением», представленным в книге Коэна.


БУХАРИН ПОД АРЕСТОМ


Одна из важных частей разбираемой главы посвящена процессу по делу правотроцкистского блока (март 1938 года) и показаниям Бухарина на нем. Коэн как минимум должен был объяснить, почему подсудимые, – а среди них особенно выделяются Бухарин, Рыков и Ягода, – признали свою вину за совершение тяжких преступлений в одних случаях и категорически отказывались от таких признаний – в других.

Вместо этого Коэн только и отмечает:

«Показания их были вырваны под пыткой и подогнаны под совершенно фантастическое обвинительное заключение. Снова все было хорошо отрепетировано…»316

В процитированном фрагменте и «вырванные под пыткой» показания, и «отрепетированный» процесс – все это ни к чему не обязывающие словеса, с помощью которых автор стремился создать у читателя впечатление, что ему известно гораздо больше, чем это есть на самом деле. Под стать Коэну и переводчики его книги на русский, сделавшие еще одну подмену: выражение «вымученное признание» («painfully extracted confession») они заменили на показания, «вырванные под пыткой». Но главное здесь не в манипуляторских злоухищрениях: перед нами яркий пример вопиющей непорядочности Коэна. Судите сами.

Коэн ничего не знал о «вымученных», а тем более «вырванных под пыткой» признаниях. Годы спустя ему самому пришлось признать, что к Бухарину такие методы не применялись:

«В отличие от многих других жертв репрессии, в том числе командиров Красной Армии, к нему, похоже, не применяли физических пыток в тюрьме».317

Реабилитационная Комиссия ЦК КПСС горбачевского времени хотя и приложила немало сил, но так и не сумела отыскать доказательств применения к Бухарину пыток, фактов оказания на него какого‑либо давления или посулов сохранить жизнь в обмен на лживые показания.318 Что касается «репетиций», Коэн, когда писал свою книгу, не располагал о них никакими сведениями и до сих пор знает о них не больше нашего.

В следственном изоляторе у Бухарина нашлось время, чтобы написать книгу стихов, научно‑теоретические работы, первую часть автобиографического романа, несколько писем. Ясно, что благоприятные условия для литературного творчества предоставляются далеко не всем заключенным, а только тем из них, кто, как Бухарин, находился на привилегированном тюремном содержании.

Ссылаясь на Медведева, Коэн отмечает:

«Примерно 2 июня он, наконец, уступил «лишь после угрозы следователя уничтожить его жену и только что родившегося сына»… Чтобы спасти ее и новорожденного сына… ему пришлось «сознаться» и выступить на суде».

В самой книге Медведева никаких доказательств сказанного нет и в помине, а вместо них автор голословно заявляет, будто «имеются свидетельства, что…» Причем таковые не преданы гласности вплоть до настоящего времени.

Что касается утверждений о запугивании, они тоже бездоказательны. Даже в письме от 10 декабря 1937 года на имя Сталина, где Бухарин отрекся от предыдущих показаний (правда, очень скоро вновь подтвердил их справедливость), нет ни слова, ни намека (!), что отвергнутые им признания получены с помощью угроз или каких‑то иных недозволенных методов следствия. Из письма к супруге хорошо заметно отсутствие у Бухарина страха за членов своей семьи, которые из‑за него могли бы подвергнуться преследованию со стороны властей. Судя по всему, единственное, что действительно его тревожило, – это судьба рукописей, которые, как он считал, обязательно должны быть сохранены для потомков.319

Исследователи теперь могут обратиться и к упомянутым выше показаниям Бухарина от 2 июня 1937 года. Довольно осторожное исследование этого документа показывает: нет никаких причин считать показания неподлинными или не принадлежащими лично Бухарину.320 Гетти дает понять, что время появления признательных показаний может быть связано с докатившимися до Бухарина известиями об аресте Тухачевского и других высокопоставленных командиров Красной Армии.

Бухарин утверждал, что состоял вместе с ними в одной из переплетающихся между собой заговорщических группировок. По всей видимости, следователи НКВД были убеждены, что Бухарин рассчитывал на Тухачевского и других военных, что те помогут вызволить его из заключения. Вот, к примеру, что написано в воспоминаниях Анны Лариной:

«И позже, в сентябре 1939 года, во внутренней тюрьме на Лубянке, один из следственных работников Матусов сказал мне:

– Вы же думали, что Якир и Тухачевский спасли бы вашего Бухарина. А мы работаем хорошо. Поэтому это не удалось!»321

Кстати, впоследствии Коэн стал придерживаться похожей точки зрения.322

Вполне возможно, что как только Бухарину стало известно, что несколько крупнейших военачальников арестованы и дают против него показания, сам Николай Иванович тотчас пошел на сотрудничество с «органами», чтобы «выторговать» себе некие «условия». Но как во множестве других случаев, утверждения про «торги» и «условия» опять остались у Коэна недокументированными.

Еще одно утверждение Коэна тоже неверно:

«В течение нескольких недель после его ареста жена Бухарина была сослана… в Астрахань в июне 1937 года».323

Напомним: арест Бухарина состоялся 27 февраля 1937 года по решению Пленума ЦК ВКП(б) передать расследование его (и Рыкова) дела в НКВД. Но семья Бухарина лишилась элитной квартиры в Кремле только после первых признательных показаний главы семейства 2 июня, т. е. через три месяца с небольшим. И лишь 19 июня Сталин принял решение о высылке из Москвы жен Бухарина, Радека, Тухачевского и других. Таким образом, Ларина отправилась в ссылку не «в течение нескольких недель», а спустя несколько месяцев после ареста ее супруга. Любопытно, что в русскоязычном переводе фраза «в течение нескольких недель» выброшена, а вместо нее (наверное, чтоб не смущать читателя противоречиями с воспоминаниями Лариной‑Бухариной) написано просто про ссылку в Астрахань «в июне 1937 года».324 В тех же мемуарах говорится, что арестована она была еще позже – 20 сентября 1937 года.

Таким образом, истина опять не на стороне Коэна, ибо Ларина‑Бухарина отправилась в ссылку не сразу, а спустя довольно продолжительное время после ареста мужа. Вместе с сыном она продолжала пользоваться кремлевской квартирой Бухарина, пока тот не стал давать показания о своей преступной деятельности. И, как можно предположить, если бы он и дальше хранил молчание, семью, возможно, вообще никогда бы не выслали из Москвы.


БУХАРИН НА ПРОЦЕССЕ


Одно из утверждений Коэна состоит в том, что от Бухарина‑де не удалось получить никаких конкретных признаний:

«В действительности же, как некоторые понимали в то время и как в конце концов поняли многие другие, Бухарин не сознался в предъявленных ему обвинениях».325

Перед нами один из главных тезисов Коэна или по меньшей мере самое известное утверждение во всей его книге. Даже на заседании «реабилитационной» комиссии горбачевского времени один из ее членов высказал мнение, будто в своих показаниях на процессе Бухарин «по сути дела от всего отказался».326 Тогда реплика не привлекла внимания, но в отличие от членов комиссии мы не вправе оставить ее без внимания. Ниже мы уделим ей больше внимания, чтобы показать ошибочность такого рода представлений. Ибо Бухарин не только много раз признавал свою несомненную виновность, но и указывал содеянные им конкретные преступления.

Коэн отмечает, что, принимая ответственность за «блок», Бухарин имел в виду нечто совсем иное. Государственный же обвинитель подразумевал блок «правых» и троцкистов‑зиновьевцев. Но, как представляется Коэну, такого блока не существовало и в помине. Говоря о линии поведения, которую Бухарин будто бы продумывал перед процессом, автор пишет:

«Он (Бухарин. – Г.Ф., В.Б.) возьмет на себя символическую роль обобщенного большевика: «Я несу ответственность за блок», то есть за большевизм».327

Коэн и здесь неправ: из материалов архива Троцкого в Хоутонской библиотеке в Гарварде следует, что правотроцкистский блок все же существовал. Правда, в 1937‑м Троцкий отрицал его наличие, но главным образом в связи с расследованиями комиссии Дьюи. Зато теперь стало известно: его отпирательства – преднамеренная ложь. В архиве Троцкого в Хоутонской библиотеке Гарвардского университета в Бостоне Дж. Арч Гетти обнаружил следы переписки Троцкого с некоторыми видными деятелями в СССР, в том числе с Радеком и Сокольниковым, которые в январе 1937 года предстали на скамье подсудимых процесса по делу антисоветского троцкистского центра:

«Во время московских показательных процессов Троцкий отрицал то, что он имел какие‑то связи с осуждаемыми со времени его высылки в 1929 году. В то же время теперь понятно, что в 1932 году он послал личные секретные письма бывшим лидерам оппозиции К. Радеку, Г. Сокольникову, Е. Преображенскому и др. Содержание этих писем неизвестно, но есть основание думать, что в них содержалась попытка убедить адресатов вернуться к оппозиции».328

Гетти также отмечает:

«Встреча со Смирновым состоялась в 1932 году в Берлине. Смирнов проинформировал Седова, что в СССР сформирован «блок» троцкистов и зиновьевцев с остававшимися пока в стороне «правыми». Седов передал это Троцкому».329

Ученый‑троцкист Пьер Бруэ, несмотря на неприкрытую враждебность к Сталину, тем не менее доказывает: «блок» действительно существовал, а Троцкий лгал, когда пытался уверить в обратном.330 Поэтому, когда Бухарин тоже упомянул «блок», нет никаких оснований считать, что в это слово он вкладывал какой‑то иной смысл.

Еще одно вздорное утверждение почерпнуто Коэном у Александра Орлова:

«Увидев сталинские исправления в тексте своего первоначального признания, о котором они договорились в июне с Ежовым и сталинским эмиссаром Ворошиловым, Бухарин от него отказался».331

Как, напомним, отмечал Гетти, Орлов в силу своего положения просто не мог ничего знать ни про договоренности, ни про отказ от них. Все его сведения из «Лубянских подвалов» – чистой воды фальсификация. Понятно, впрочем, почему именно эти сведения привел в своей книге Коэн: они блестяще вписываются в принятую им концепцию.


ТАК В ЧЕМ ЖЕ ПРИЗНАЛСЯ БУХАРИН?


В изложении самого Коэна его «теория опровергательных признаний» выглядит так:

«Вкратце, выбранная им (Бухариным. – Г.Ф., В.Б.) тактика должна была состоять в том, что он разом признается в «политической ответственности» за все на свете, тем самым спасая семью и подчеркивая символичность своей роли, и в то же самое время будет категорически отрицать или тонко опровергать свою причастность к какому‑либо конкретному преступлению, и действительный политический смысл обвинений станет тогда ясен для «интересующихся».332

Коэн очевидным образом выдает желаемое за действительное. Невозможно даже представить, что кто‑то, проштудировав стенограмму процесса, не смог бы вдруг заметить многократные покаянные признания Бухарина в совершении конкретных преступлений! И раз уж Коэн умудрился «не заметить» ни одного из них, нам придется немного злоупотребить терпением читателя, чтобы процитировать ряд характерных фрагментов бухаринских показаний на процессе.

В начале допроса подсудимого Бухарина им сделано было следующее заявление:

«Бухарин… Я признаю себя виновным в том, что я был одним из крупнейших лидеров этого «правотроц‑ кистского блока». Я признаю себя, следовательно, виновным в том, что вытекает непосредственно отсюда, виновным за всю совокупность преступлений, совершенных этой контрреволюционной организацией независимо от того, знал ли я или не знал, принимал или не принимал прямое участие в том или ином акте, потому что я отвечаю, как один из лидеров, а не стрелочник контрреволюционной организации».333

По мнению Коэна, «вторая часть этого заявления превращает первую в бессмыслицу». Но в том‑то и дело, что такое суждение ошибочно. Во многих юрисдик‑ циях, – что, например, часто встречается в судебной практике современных Соединенных Штатов, – все участники преступной группы считаются виновными в преступлениях, которые совершены отдельными сообщниками.


КОНКРЕТНЫЕ ПРИЗНАНИЯ


Бухарин признался в подготовке планов свержения Советской власти насильственным путем при поддержке иностранных держав и в расчете на вовлечение СССР в войну на поражение:

«Вышинский. У вас ставилась задача организовать повстанческое движение?

Бухарин. Повстанческая ориентация была.

Вышинский. Ориентация была? Вы на Северный Кавказ посылали Слепкова для организации этого дела? Посылали вы в Бийск Яковенко для той же цели?

Бухарин. Да».334

«Бухарин. Я использовал легальные возможности для антисоветских, нелегальных целей. Пятаков рассказал в этой беседе, которая происходила летом в 1932 году, о встрече с Седовым, относительно установки Троцкого на террор. В то время мы с Пятаковым считали, что это не наши идеи, но мы решили, что очень быстро найдем общий язык и что разногласия в борьбе против Советской власти будут изжиты. Томский и Рыков, может быть, я ошибаюсь, говорили с Каменевым и Сокольниковым. Мне помнится, что в тот период Томский особенно настаивал на осуществлении государственного переворота и на концентрации всех сил, тогда как члены правого центра ориентировались на повстанческое движение».335

«Бухарин. Это уже относится к следующему периоду. Может быть, вы разрешите рассказывать в хронологическом порядке, как у меня расположен материал: сначала о «дворцовом перевороте», затем переходе к восстанию, от восстания к собственно государственному перевороту.

Вышинский. Скажите, какова была основная задача группы заговорщиков в этой области?

Бухарин. Даже в этот период главной задачей было свержение Советского правительства насильственным путем».

«Вышинский. Вот вы и скажите, как готовились к свержению Советского правительства насильственным путем.

Бухарин. В этот период мы уже обсуждали вопрос о свержении Советского правительства насильственным путем, с помощью группы военных участников заговора.

Вышинский. Группы?

Бухарин. Да.

Вышинский. Группы участников вашего заговора?

Бухарин. Совершенно верно.

Вышинский. В лице Тухачевского, Примакова и некоторых других?

Бухарин. Там была еще группа Енукидзе».

«Бухарин… Я могу здесь сказать еще об одном факте, который не упоминался. Тогда я говорил относительно самого себя. Я послал Слепкова для подготовки кулацкого восстания на Кубани, Рыков послал на Кавказ Эйсмонта, который вступил в связь с правым Пивоваровым и троцкистом Белобородовым, о чем говорилось на судебном следствии».

«Вышинский. Вы хотите так изобразить дело, что вы практического отношения к этим преступлениям не имели.

Бухарин. Как же не имел, когда я послал в Сибирь Яковенко для организации вооруженных кулацких восстаний, посылал на Северный Кавказ Слепкова для той же цели».

«Бухарин. Слепкова я посылал как квалифицированного человека по организации повстанческого движения. Но Слепков на месте мог, сориентировавшись и узнав, какие там имеются организации, мог предпринять некоторые шаги помимо меня».

«Бухарин. Что Слепкова я посылал, я не отрицаю. Я посылал его, чтобы он связался с белогвардейскими казацкими кругами».

«Вышинский. Я вас спрашиваю, обвиняемый Бухарин, вы посылали Слепкова для организации белогвардейских кулацких восстаний?

Бухарин. Да».

«Вышинский. Перехожу к первому вопросу. Следовательно, Карахан вел переговоры с немцами. Видимо, это происходило с ведома вашего блока. Бухарин об этом знал?

Рыков. Томский об этом сказал мне и Бухарину.

Вышинский. Значит, Бухарин знал об этом? Подсудимый Бухарин, вы знали об этом?

Бухарин. Гражданин Прокурор, я два раза уже сказал, что знал».

«Председательствующий. Подсудимый Бухарин, продолжайте.

Бухарин. В 1933–1934 годах кулачество было уже разгромлено, повстанческое движение перестало быть реальной возможностью и поэтому в центре «правой» организации снова наступил период, когда ориентация на контрреволюционный заговорщический переворот сделалась центральной идеей. Таким образом, от «дворцового переворота», комбинации переворота с массовыми восстаниями и ориентация на массовые восстания и соответствующая практика дела перешли к голому контрреволюционному заговорщичеству, и в центре стали идеи государственного переворота, осуществляемого путем вооруженного заговора.

Сила заговора – это силы Енукидзе плюс Ягода, их организация в Кремле и НКВД, причем Енукидзе в то время удалось завербовать, насколько мне помнится, бывшего коменданта Кремля Петерсона, который, кстати сказать, был в свое время комендантом поезда Троцкого. Затем – военная организация заговорщиков: Тухачевский, Корк и другие.

Вышинский. В каком году это было?

Бухарин. Я считаю, что это было в 1933–1934 годах».336

«Бухарин. Я с Ходжаевым говорил первый раз в жизни политически. Это объясняет характер разговора. Я с ним говорил относительно того, что необходимо быть готовым к свержению Советской власти насильственным путем, и для этого необходимо использовать возможные массовые движения, которые бы могли быть там».

«Вышинский. Вы с Ходжаевым разговаривали о свержении Советской власти, подготовлявшемся вашей заговорщической группой?

Бухарин. Говорил в закрытых туманных формулах.

Вышинский. В таких, однако, формулах, чтобы он понял вас?

Бухарин. Совершенно верно.

Вышинский (к Ходжаеву). Вы поняли?

Xоджаев. Абсолютно.

Вышинский. Значит, речь идет не о словах, а о содержании. Говорили вы о том, что нужно ориентироваться во внешних отношениях на различные иностранные государства, исходя из внутренних противоречий и международных противоречий в интересах борьбы вашей группы заговорщиков против Советской власти?

Бухарин. Так точно.

Вышинский. Говорили?

Бухарин. Говорил».

«Бухарин…Должен сказать, что еще в гораздо более ранний период я лично давал поручения Семенову об организации террористических групп, причем докладывал об этом в нашем правом центре. Это было принято. Таким образом, я более чем кто‑либо другой из членов центра ответственен за организацию террористических групп Семенова…

Что касается моей непосредственной практической деятельности в то время, а не только теоретически‑установочной, то я должен по этому поводу показать, что через нескольких лиц я пытался устанавливать, и я сам лично, такого рода связь. Я давал также поручение эсеру Семенову, о котором речь шла третьего дня на допросе – связаться с подпольными членами эсеровского ЦК, которые, если не ошибаюсь, находились тогда в ссылке (но это дела не меняет), и, следовательно, несу за это уже непосредственную, даже не только как член «правого» центра, но и непосредственно, в самом узком смысле слова, ответственность.

Во‑вторых, я пытался установить связь с заграничными организациями и группами эсеров через некоего Членова. Это один из работников нашей дипломатической службы, который был мне известен еще с очень давних лет, еще по гимназическим временам, когда он был в социал‑демократической организации тогдашних времен. Я это говорю не для того, чтобы в экскурс исторический пускаться, а для того, чтобы объяснить и показать, для чего я к нему, невзирая на конспиративность тогдашней работы, возымел такое доверие. И он пытался установить связь с ЦК эсеров, причем, когда он возвратился, то он не успел со мною переговорить на этот счет подробно, но я из этого разговора выяснил, примерно следующее. Эсеры принципиальным согласием ответили на поддержание блока и контакта с правыми, троцкистами, зиновьевцами и прочими. Но они потребовали формальных гарантий, чуть ли не в письменной форме. Условия, которые они поставили, сводились к изменению крестьянской политики в духе кулацкой ориентации и затем к легализации партий эсеров и меньшевиков, из чего, само собой разумеется, вытекал и коалиционный состав того правительства, которое имеет возникнуть в случае успеха заговора».337

«Бухарин. Летом 1934 года Радек мне сказал, что от Троцкого получены директивы, что Троцкий с немцами ведет переговоры, что Троцкий уже обещал немцам целый ряд территориальных уступок, в том числе Украину. Если мне память не изменяет, там же фигурировали территориальные уступки и Японии. Вообще, Троцкий вел себя в этих переговорах уже не только как заговорщик, который в будущем имеет надежду на то, чтобы путем вооруженного переворота стать у власти, но уже сам чувствует себя хозяином Советской земли, которую он хочет превратить из советской в несоветскую».338

«Вышинский. Разрешите мне предъявить показания Бухарина, том 5, листы дела 95–96: «Томский сказал мне, что обсуждались два варианта: случай, когда новое правительство организуется во время мира», а значит, заговорщики организуют во время мира новое правительство, и «случай, когда оно организуется во время войны, причем для последнего случая немцы требуют больших экономических уступок», уступки, о которых я уже говорил, – «и настаивают на территориальных уступках». Скажите, правильно это или нет?

Бухарин. Да, это все правильно.

Вышинский (читает дальше). «Я спросил Томского, как же мыслится в этой связи механика переворота? Он сказал, что это дело военной организации, которая должна будет открыть фронт немцам».

Бухарин. Да, правильно (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.)».


ОТРЕКСЯ ЛИ БУХАРИН ОТ СВОИХ ПРИЗНАНИЙ?


Взирая на процитированные выше стенографические фрагменты, остается лишь теряться в недоуменных догадках: как это можно не заметить никаких конкретных признаний Бухарина в совершенных преступлениях?

Складывается впечатление, что в какой‑то момент Коэн просто поменял свое утверждение на противоположное, приписав Бухарину, что он будто бы «отказался» от своих показаний:

«Бухарин позднее полностью обесценил все свои признания одним‑единственным замечанием: «Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».339

Здесь Коэн вырвал бухаринские слова из контекста, исказив их смысл. Вот как выглядит неискаженный сокращениями текст:

«Дело, конечно, не в этих раскаяниях и в том числе не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип. Но здесь налицо и внутренний разгром сил контрреволюции. И нужно быть Троцким, чтобы не разоружиться (выделено нами. – Г.Ф., В.Б.)».340

Нетрудно заметить: никакого отрицания вины здесь нет. Бухарин ничего не говорит здесь и про «средневековую» сущность признаний обвиняемых как таковых. И правильно делает: было бы глупо с его стороны утверждать нечто подобное. Личные признания – важная часть судебного разбирательства, именно их судьи принимают во внимание, когда решают вопрос о вине или при назначении меры пресечения подсудимым. В США, как и в некоторых других странах, большинство уголовных дел разрешается на основе соглашения о признании вины, в соответствии с которым в обмен на признание обвиняемым вины наказание ему квалифицируется по более «мягким» статьям уголовного закона. Словом, в данном случае мы, судя по всему, имеем дело с рассуждениями Бухарина о том, что обвинения подследственного могут быть выдвинуты на основе улик и других показаний независимо от отсутствия или наличия его личных признаний.

Трудно, конечно, не согласиться с Бухариным, когда он говорил о необязательности признаний обвиняемых для вынесения им приговора. В конце концов те, кто предстал на скамье подсудимых, вправе защищать свою жизнь и свободу любым из способов, в том числе отказываясь от признания вины. Только принуждение подсудимого к обязательным показаниям и есть средневековый принцип. Очень может быть, что Бухарин думал в тот момент о предрассудках, типичных для Средних веков, но изредка встречающихся и сегодня, согласно которым обвиняемый может спасти душу только через признание своих прегрешений. Но, даже если он подразумевал что‑то иное, бухаринские слова ни в коем случае не «обесценивают» и не «отрицают или тонко опровергают» показания, в которых он подтверждал вину за содеянное.

Смысл бухаринских слов сводится к тому, что сами его личные признания не так уж важны в свете разоблачения заговора:

«Я обязан здесь указать, что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки – террор, разведка, расчленение СССР, вредительство – шли в первую очередь из этого источника»1.


ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО БУХАРИНА


Напомним раз уже процитированное утверждение Коэна:

«В ходе дальнейшего процесса он (Бухарин. – Г.Ф., В.Б.) не забывал (ради семьи) подчеркивать нелепое признание своей ответственности за «все преступления блока», но в то же самое время так или иначе отрицал свое участие в каком‑либо из них конкретно».

Как отмечалось, сопоставление с тем, что действительно происходило на процессе, не оставляет камня на камне от «главной теории» Коэна. Ее необычайная живучесть – своеобразная дань догматической приверженности «антисталинской парадигме» советской истории со стороны тех, кто боится или не хочет признать, что «король‑то голый» и что ключевое и самое знаменитое утверждение всей книги Коэна полностью несостоятельно.

В последнем слове на суде, не прибегая к какому‑либо условному или эзопову языку, Бухарин энергично отрицал некоторые из выдвинутых против него обвинений, например участие в 1918 году в заговоре с целью убийства Ленина, Сталина и Свердлова, или личную причастность к шпионской деятельности иностранных спецслужб, или, наконец, свою заблаговременную осведомленность о планах убийства Кирова и жертв других терактов 1930‑х годов.

Но, быть может, фразой «в ходе дальнейшего процесса» Коэн пытался сказать, что какие‑то «опровержения» последовали уже после допроса всех подсудимых. Что бы там ни было, можно быть твердо уверенным в том, что вплоть до последнего слова на процессе Бухарин не раз и не два признал ответственность не за какие‑то абстрактные «преступления блока», а за свои вполне конкретные деяния.

К числу последних, как мы видели, относится и участие в организации заговора. Но Бухарин действительно отвергал ответственность за часть «преступлений блока»:

«Бухарин. Я категорически отрицаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова. Киров, по показанию Ягоды, был убит по решению правотроцкистского блока. Я об этом не знал…»

«Бухарин… Я категорически отрицаю, что был связан с иностранными разведками, что они были хозяевами надо мной и я действовал, выполняя их волю».

«Вышинский. Говорят, что вы подготовляли, как изменник революции, арест Ленина, Сталина, Свердлова.

Бухарин. Это я признаю.

Вышинский. А к этому они добавили, что вы готовили и убийство.

Бухарин. А с этой добавкой я абсолютно не согласен, я это категорически отрицаю».341

«Бухарин. Я отвергаю обвинение в покушении на Владимира Ильича…»342

Раз за разом Бухарин категорически отрицал свою причастность к планам убийства Ленина или Ленина, Сталина и Свердлова. Но здесь мы сталкиваемся с таким случаем, когда одно из очень серьезных обвинений было выдвинуто (и в конце концов осталось в приговоре суда), несмотря ни на какие бухаринские протесты и опровержения.

Сам факт протестов и опровержений противоречит популярному, но документально не подтвержденному утверждению Коэна, будто Бухарин дал признательные показания вследствие угроз его семье. Коэн, когда пишет об этом, пытается усидеть сразу на двух стульях. Ибо, с одной стороны, он пишет, что Бухарин «признавался в «политической ответственности» за все на свете, тем самым спасая семью», а с другой, – одновременно он будто бы «категорически отрицал или тонко опровергал свою причастность к какому‑либо конкретному преступлению».343

Но если Бухарин дал признательные показания, чтобы «спасти семью», тогда почему так упорно отказывался принимать на себя вину за другие предъявленные ему обвинения? Почему бы ему не признать все подряд без разбора? Реабилитационная комиссия горбачевского времени в 1988 году столкнулась с той же самой проблемой.344

Могут возразить: заговор с целью убийства Ленина, Сталина, Свердлова не связан с «преступлениями блока». Быть может, Бухарин чувствовал, что от него требуется принять на себя вину именно за это? Но, как мы видели, Бухарин с равным упорством отрицал такие «преступления блока», как убийство Кирова или личную связь с иностранными спецслужбами.

Если Бухарин согласился дать ложные показания, чтобы спасти семью, избежать пыток или в силу каких‑то других соображений, почему же он тогда отрицал некоторые из наиболее важных обвинений? Вышинский потратил уйму времени, чтобы доказать причастность «любимца всей партии» к заговору с целью убийства Ленина, но в препирательствах по данному эпизоду Бухарин решительно опроверг все обвинения в свой адрес. Один этот факт довольно ясно свидетельствует: бухаринские показания, в том числе отказ от одних преступлений и признание вины за другие, следует считать, несомненно, искренними.

Коэн ссылается на статью в «Нью‑Йорк таймс», в которой корреспондент газеты Харольд Дэнни так отозвался о последнем слове Бухарина на процессе:


«Это блестящее выступление… обладало громадной убедительной силой. Он… производил впечатление просто великого человека, не испытывающего никакого страха, а лишь пытающегося поведать миру свою версию событий».


И далее:


«Следует, однако, отметить (хотя объяснить этого нельзя), что тот же самый корреспондент, Харольд Дэнни, написал затем о процессах: «В широком смысле они не инсценировки».


И тут нужно заметить: странной следует считать не репортаж Дэнни, а позицию Коэна. Корреспондент сообщил лишь то, чему стал свидетелем: Бухарин сознался во множестве преступлений, но изложил свою собственную версию событий, когда, например, пытался убедить судей в непричастности к заговору с целью убийства Ленина или планам физического устранения Горького. Описание Дэнни здесь безупречно точно.

Подведем итог: Бухарин действительно неоднократно признавался в совершении конкретных и очень серьезных преступлений. Но в то же время он решительно опровергал какую бы то ни было причастность к другим.


БЫЛО ЛИ СФАЛЬСИФИЦИРОВАНО ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО БУХАРИНА?


Когда полный текст неправленой стенограммы мартовского (1938) процесса был обнаружен в архиве Президента РФ, ряд ученых выступили с утверждениями, будто опубликованный вариант в силу множества поправок и изменений следует признать «фальсификацией».345 Но сама стенограмма до сих пор так и не предана гласности.

Зато каждый теперь может прочесть текст бухаринского последнего слова и своими глазами увидеть, что он не претерпел сколько‑нибудь существенных изменений. Как выразился один из авторов антикоммунистического толка, дело обстояло так:

«Известны отличия между подлинной стенограммой и стенограммой, «исправленной» Сталиным, которая была опубликована в 1938 году. Сталин действительно внес изменения, но это как раз доказывает, что то, что говорил Бухарин, исходило именно от него, а не от НКВД. Кроме того, эти изменения весьма незначительны. «Корректировка» Сталина ничего существенного не изменила.

Посредством «корректуры», сделанной Сталиным собственноручно или по его поручению судьями Ульрихом, Матулевичем и др., Сталин выделил его признания и ослабил возражения. Основное содержание осталось прежним до того, как за текст взялись «редакторы». До вмешательства Сталина и его служак показаний Бухарина полностью хватало, чтобы признать его тяжким преступником…

Есть еще более поразительная вещь: «Я также признаю себя виновным в подготовке заговора, «дворцового переворота», в подготовке государственного переворота», – сказал Бухарин суду. Судьи вычеркнули слова «в подготовке государственного переворота». Для этого не только не было достаточных оснований, но даже, наоборот, эта купюра шла вразрез с их прямой политической задачей: в их интересах было бы удалить термин «дворцовый переворот», а не «государственный переворот», так как всякое сравнение советского центра власти с «дворцом» представляло дерзкую провокацию официального сознания».346

Каковы бы ни были причины внесения тех или иных поправок, из стенограммы не было выброшено ничего, чего Бухарин не говорил в действительности. Правда, при этом выброшенным оказалось одно из добровольно сделанных им признаний, на что и обратил внимание Игнатов.


ПОСЛЕ ПРОЦЕССА


Говоря об исполнении приговора суда, Коэн пишет:


«Достоверного описания расстрела Бухарина не существует. Согласно рассказу, ходившему по Москве, «Бухарин и Рыков умерли с проклятьями Сталину на устах. И они умерли стоя, не ползая по полу подвала и не умоляя с рыданьями о пощаде».347


В данном случае редакторы и переводчики русскоязычного издания решили немного «улучшить» Коэна, выбросив из оригинального текста упоминание, что именно Зиновьев и Каменев и были теми, кто ползал по полу подвала и с рыданьями молил о пощаде.348 Но это, что называется, к слову, ибо нет никаких достоверных сведений о поведении на казни Бухарина, Рыкова, Зиновьева и Каменева. Все известное на сей счет – слухи и только слухи. В любой другой области знаний они будут считаться таковыми. И лишь в работах по истории СССР приходится сталкиваться с частым использованием столь сомнительных источников как очень ценных свидетельств. И если не сам Коэн, то его переводчики, выкинувшие слова про метания по полу Зиновьева и Каменева и их мольбы с рыданиями, нехотя признают никчемность сведений, почерпнутых из сплетен.

Бухарин, Рыков, Зиновьев и Каменев после вынесения им приговоров написали прошения о помиловании. Причем Бухарин обратился в Верховный Совет СССР дважды, и в каждом из ходатайств подтвердил свои признания вины на процессе. Одно из бухаринских писем (более пространное) гласит:

«У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было бы расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов понести заслуженную мною кару и умереть, окруженный справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил».349

Ходатайства Рыкова, Зиновьева, Каменева написаны менее изысканно, но и в них просители полностью подтверждают свою причастность к совершению антигосударственных преступлений. Для тех, кто считает Бухарина, Рыкова и всех остальных подсудимых московских процессов невиновными жертвами следовательских фальсификаций, такие признания таят в себе большую проблему. Ведь в случае какого‑либо торга с НКВД и признаний вины, полученных от невиновного подследственного из‑за страха за собственную жизнь или членов семьи, пытки и т. п., разве авторы ходатайств не должны каким‑либо образом напомнить о заключенной сделке?

Если бы признания были получены в обмен на обещания не применять пытки, сохранить жизнь или подсудимому, или членам его семьи, тогда правомерно ожидать, что в прошении о помиловании будет написано примерно так: «Что ж, я выполнил свою часть соглашения, признавшись в преступлениях, которых никогда не совершал, и теперь за вами очередь выполнить данные ранее обещания». Но в том‑то и дело, что в письмах и прошениях Бухарина и Рыкова нет даже намека на что‑то подобное.

Напротив, все авторы ходатайств (и в их числе Бухарин) пишут о раскаянии и признании вины за тяжкие преступления, взывают к милосердию со стороны властей. И тут, надо заметить, мы имеем дело с такими документами, которые отнюдь не предназначались для предания огласке; осужденные могли не стесняться сказать правду, откровенно написав обо всем, что считали нужным.


ИСТОРИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА


Свидетельства, которыми мы располагаем сегодня, согласуются с одной‑единственной точкой зрения: Бухарин действительно виновен в преступлениях, в совершении которых он признавался на предварительном следствии и в суде. Тем не менее среди читателей обязательно найдутся те, кто будет продолжать считать его невинной жертвой и несмотря ни на что настаивать: Бухарин, дескать, все равно должен быть признан невиновным.

Последняя точка зрения мало отличается от той, что мы находим у Коэна. Он, как мы видели, исходит из невиновности Бухарина, не считаясь ни с какими историческими доказательствами. Но вместо них у него есть только слухи и совершенно беспочвенные инсинуации хрущевского времени. И пусть Роберт Конквест характеризовал слухи как «наилучшие, хотя и не безупречные источники», ученые‑историки хорошо знают: такого рода свидетельства не годятся ни для одной из областей интеллектуальной деятельности – и они действительно везде немыслимы и нетерпимы, за исключением лишь работ по советской истории.

С научно‑исторической точки зрения фигура Бухарина представляет большой интерес в силу самых разных причин. Одна из них такова: обо всем, что случилось с ним после ареста, мы знаем гораздо лучше, чем о любом другом подсудимом.

Доказать, что чего‑то не было, невозможно в принципе. Следы остаются только от тех событий, которые действительно произошли. Вот почему важно отметить: нет ни свидетельств, ни каких‑то косвенных признаков, позволяющих считать, что полученные от Бухарина признания ложны и что они получены в результате пыток или запугиваний. Наоборот, Бухарину были предоставлены такие условия тюремного содержания, что почти год пребывания под стражей он посвятил очень плодотворной литературной и научной работе.

Еще известно, что кроме признаний на процессе по делу правотроцкистского блока Бухарин давал показания следствию по меньшей мере четырежды: 2 июня 1937 года;35014 июня 1937 года (процитированы в справке реабилитационной комиссии Шверника 1964 года351), 1 и 25 декабря 1937 года (упоминались Вышинским на процессе 1938 года).352 Причем последние по времени показания были получены уже после широко теперь известного письма Сталину от 10 декабря 1937 года, где Бухарин настаивает на невиновности в преступлениях, в совершении которых он сознался на следствии. И если бы в распоряжении историков оказался текст этих признательных показаний, то они стали бы основой для оценки правдивости того письма. Пока же мы знаем, что все названные здесь документы существуют, и в той части, которая нам известна, Бухарин подтвердил на процессе истинность изложенных там сведений.

Известны показания Бухарина, датированные 20 февраля 1938 года, т. е. совсем незадолго до процесса.353 Правда, «признаниями» их назвать нельзя, ибо почти целиком они посвящены опровержению обвинений в соучастии Бухарина в заговоре с целью убийства Ленина в 1918 году.

Стенограммы допросов и признательные показания Бухарина до сих пор остаются неизвестными и неисследованными источниками. На их рассекречивание наложено табу. И тот факт, что один из таких документов все‑таки был предан огласке, ничего не доказывает: публикация стала возможна благодаря случайному стечению обстоятельств, а не вследствие каких‑либо решений российских властей, которые доныне предпочитают хранить такие документы в глубокой тайне.

Конечно, исторических свидетельств гораздо больше. Виновность Бухарина подтверждается значительным и все растущим числом материалов, уже известных сегодня. И все они, взаимно подкрепляя друг друга, непротиворечиво согласуются только с представлениями о серии реально существовавших и связанных между собой заговоров, подобных тем, что описаны в советских документах сталинского времени и подтверждены в показаниях Бухарина и других подследственных.


ИСТОРИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА И ГОСПОДСТВУЮЩАЯ ПАРАДИГМА


Все, кто придерживается мнения, будто приведенные выше свидетельства сфальсифицированы, признания сфабрикованы, а сами обвиняемые ни в чем не повинны, должны ясно отдавать себе отчет, что доказательств в пользу такой точки зрения попросту не существует. Но именно она по‑прежнему остается исключительно влиятельной, «ортодоксальной» и господствующей системой взглядов. И лишь неясно, как такое вообще возможно!

Историческое свидетельство приобретает значение доказательства, когда оно противостоит чему‑то более основательному: гипотезе или, как в рассматриваемом случае, – концепции, парадигме. Предмет нашего исследования – «антисталинская парадигма» советской истории и политики 1930‑х годов. Проблема, с которой мы сталкиваемся, состоит в следующем: что случится, если будет накоплена критическая масса свидетельств, ставящая под сомнение парадигму?

«Антисталинская парадигма» (она же троцкистско‑хрущевско‑горбачевская, или концепция «холодной войны»), когда речь заходит о подсудимых московских показательных процессов, а среди них о Бухарине, гласит: все они, несмотря на их признательные показания, ни в чем не повинны. Некоторые отличия проявляются лишь при попытках объяснить причины появления таких признаний. Сама же по себе парадигма не допускает ни малейших колебаний в вопросе о вине осужденных.

Но нет лишь главного – собственно исторических доказательств, подтверждающих одно из ее ключевых положений, – что подсудимые, и в том числе Бухарин, невиновны. Сторонники и последователи парадигмы, таким образом, сталкиваются с серьезной проблемой. С одной стороны, вряд ли справедливость «антисталинской» концепции в их глазах подлежит сомнению. А тот факт, что доказательств как не было, так и нет, объясняется ими тем, что в конце концов вожделенные свидетельства когда‑нибудь да появятся.

Куда менее завидно положение тех, кто считает, что доказательства когда‑то существовали, но еще во время оно уничтожены по приказу Сталина. Конечно, такое предположение «спасает» положение, но дорогой ценой. Свидетельство не может исчезнуть совсем и навсегда. Чем большее число исследователей встает на такую точку зрения, тем менее разумными и менее научными становятся их умозаключения.

Объективный исследователь не может не признать, что существует иное объяснение событиям, и тем самым «антисталинская парадигма» не обладает монополией на истину и, следовательно, единственно верной считаться не может. Все, что известно о московских процессах, и в особенности о Бухарине, непротиворечиво согласуется с альтернативной исторической концепцией. Что же мешает исследователям принять ее? Вот некоторые из очевидных причин.

Рассуждения о «фальсификации московских процессов» лежат в основе «антисталинской парадигмы». Последняя полностью исключает саму мысль, что лица, осужденные на процессах, могут быть в чем‑то виновны. Но стоит только отказаться от такого допущения, как аксиомы, как от всей парадигмы не остается и камня на камне.

«Антисталинская парадигма» как таковая уходит корнями в «закрытую» речь Хрущева на XX съезде КПСС (1956) и с того времени приобрела значение основополагающей исторической концепции сталинского периода. Ее троцкистская предшественница появилась еще раньше – в конце 1920‑х годов. Таким образом, признать несостоятельность «антисталинской парадигмы» значит перечеркнуть труды нескольких поколений исследователей, посвященные московским процессам. И более того, потребуется переосмыслить и переписать заново всю историю СССР 1920‑х – начала 1950‑х годов.

Словом, у всех приверженцев «антисталинской парадигмы» – концепции советской истории, доминирующей по крайней мере с хрущевских времен, – есть веские основания считать ни в чем не повинными жертвами всех, кто в 1936–1938 годах был осужден на открытых московских процессах.

Как ясно из сказанного выше, с именем Бухарина связано довольно много первичных сведений. Но все они плохо укладываются в прокрустово ложе «антисталинской парадигмы» и полностью совместимы с концепцией, согласно которой на Бухарина следует возложить вину за преступления, в совершении которых он сознался на предварительном следствии и то же самое подтвердил в суде. В тех его показаниях изобличаются все ключевые фигуры двух предыдущих процессов, командиры Красной Армии, осужденные по делу Тухачевского, а также Троцкий – заочный подсудимый открытых московских судов. Таким образом, руководствоваться тем, что говорят первоисточники, что Бухарин виновен как минимум в признанных им самим преступлениях, – значит отрицать и «антисталинскую парадигму».

Последнее в свою очередь означает необходимость переосмысления советской истории в рамках совершенно иной концепции. Какой именно? Ниже мы попробуем в нескольких абзацах сформулировать главные из черт такой парадигмы, опирающейся на доступные первичные свидетельства.


БОЛЕЕ ТОЧНАЯ ПАРАДИГМА СОВЕТСКОЙ ИСТОРИИ


В 1930‑х годах СССР столкнулся с чередой заговоров в высших эшелонах государственной власти, которые охватили генералитет Красной Армии и получили всесоюзный размах. Заговорщические группы не гнушались ни убийств, ни актов саботажа, ни изменнических контактов с эмиссарами враждебных держав. Перед лицом таких событий руководители государств (независимо от типа их социально‑политического устройства) прибегают к решительным силовым действиям.

Когда внезапно раскрывшаяся измена пронизывает самые верхи, тогда преодоление опасных для страны тенденций «нормальными» конституционно‑бюрократическими методами практически неосуществимо. В ситуации кризиса государственной власти становятся понятны (если не неизбежны) крупномасштабные отступления от норм уголовного и процессуального права, многие связанные с этим невинные жертвы и какое‑то число тех, кому, несмотря ни на что, удалось избежать ответственности за совершенные государственные преступления.

Но массовым репрессиям суждено было стать не только реакцией на угрозу национальной безопасности. В обстановке паники, естественным образом возникшей вследствие неожиданно раскрытой цепочки заговоров, Ежов с группой первых секретарей ВКП(б) воспользовался обстановкой и направил острие репрессивной политики против тех, кто не имел никакого отношения к антигосударственной деятельности. К их числу, как отмечает Юрий Жуков, а с ним ряд других исследователей, принадлежали именно те, кто в случае проведения альтернативных выборов в Верховный Совет по новой Конституции 1936 года не стал бы голосовать за кандидатов от партии. Историк подчеркивает:

«Широкое руководство – члены ЦК, первые секретари обкомов, крайкомов, ЦК национальных компартий – это как раз те, кто не желал альтернативных выборов. Почему? Да потому, что за все, что они сделали за несколько лет коллективизации и индустриализации, означало одно: что при тайном голосовании никто за них не проголосует. Когда за них не проголосуют как за депутатов Верховного Совета, в ЦК им, несомненно, скажут: тебя население твоей области, твоего края не поддерживает. Как ты можешь возглавлять партийную организацию? И это было бы бескровное отстранение полуграмотной партноменклатуры от рычагов власти… Развязав репрессии, партократия и создала ту ситуацию, при которой альтернативные выборы были уже невозможны. Они бы неизбежно привели к гражданской войне. Поэтому тогда пришлось от них отказаться».354

Известно также, что Ежов и его подручные из НКВД с помощью пыток, запугивания и фальсификации уголовных дел на многих невинных граждан (в том числе на членов партии) добивались от них самооговоров и лживых признаний в участии в антисоветских организациях и заговорах. Впоследствии сам Ежов и его заместитель по Наркомату внутренних дел Фриновский признавались, что, прибегая к фальсификациям уголовных дел, они стремились скрыть подготовку своего собственного государственного переворота.

В соответствии с вырисовывающейся новой парадигмой Сталин и его ближайшие соратники следовали принципам советской демократии и пытались воплотить их через систему всеобщих и равных, прямых и тайных выборов с выдвижением (что особенно важно) 2–3 кандидатов на одно место. Однако многие партийные руководители не хотели таких выборов и в случае их проведения готовились не допустить выдвижения и голосования за альтернативных кандидатов. Попытки повернуть СССР в демократическое русло предпринимались неоднократно: в конце Великой Отечественной войны, затем в 1947 году и, наконец, на XIX съезде КПСС (октябрь 1952). После смерти Сталина приверженность тем же идеалам – отстранить партию от управления страной и передать власть выборным Советам – продемонстрировал (по крайней мере на словах) Лаврентий Берия. Но после отстранения и убийства Берии при пособничестве Хрущева и подстрекательстве других членов Президиума вопрос больше не поднимался.

Впрочем, перед нами не стоит задача изложить, какой могла быть новая концепция истории сталинского времени. Значительно большее внимание уделялось нежеланию ученых‑антикоммунистов отказаться от устаревшей и изжившей себя «антисталинской парадигмы».

И речь здесь надо вести не о каком‑то чисто академическом консерватизме. Идеология «холодной войны», равно как легитимность существования стран, возникших после распада СССР на постсоветском пространстве и в Восточной Европе, в значительной степени возлежат на «антисталинской парадигме», в том числе на экстремистской концепции «мирового зла», приравнивающей Советский Союз к нацистской Германии, Сталина к Гитлеру. Нет сомнений, что отказ от парадигмы ведет к подрыву этой легитимности.


ЕЩЕ ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ СВИДЕТЕЛЬСТВАХ


Существующие парадигмы не исчезают сами по себе. Они рушатся под весом исторических свидетельств, когда их количество и значимость возрастают настолько, что исследователи начинают отказываться от старого ради иной или иных исторических концепций. Часто так поступают более молодые ученые или те, кто в отсутствие обязательств по отношению к старым парадигмам, способен бросить им прямой вызов. В конечном итоге сила доказательств неизбежно перевешивает. И рано или поздно одерживает верх.

Всех, кто не испытывает сомнений в невиновности Бухарина, резонно было бы спросить: (а) какие свидетельства могут разумно существовать и (б) обладать достаточной убедительной силой, чтобы считать Бухарина виновным в признанных им самим деяниях, или, говоря короче, в организации крупномасштабного антиправительственного заговора?

Вопрос об исторических доказательствах важен еще и потому, что связан с рациональной природой человеческого мышления. Если никакое из потенциально возможных свидетельств не способно убедить кого‑то, скажем, в существовании заговора, тогда собственные представления такого человека будут как бы «заморожены», в принципе непоколебимы никакими доводами. То есть, если из всего множества предположительно существующих свидетельств нельзя отыскать хотя бы одного приемлемого доказательства ошибочности чьих‑то представлений, тогда эти последние зиждутся исключительно на предубеждении, а не на разумно построенных умозаключениях.

В нашем случае вопрос о свидетельствах не так‑то прост. В случае существования заговоров, о которых говорилось на московских процессах или подобных им, не приходится рассчитывать, что они надлежаще документированы, а их описания помещены в какой‑то из архивов.355 Что особенно справедливо в отношении возможного сотрудничества Бухарина, Троцкого или Тухачевского с немцами, поскольку оно (опять‑таки предположительно) осуществлялось НЕ с эмиссарами Гитлера или нацистского правительства, а с представителями германского Генштаба, которые не сходились во взглядах со своим фюрером, хотя и работали на него долгие годы.

Все, кто не думает не только отбросить, а хотя бы засомневаться в истинности «антисталинской парадигмы», обычно избегают обсуждать проблему исторических свидетельств. Вот одно из их типичных суждений: «Известно, что НКВД использовал на допросах пытки и издевательства, принуждая подсудимых к ложным показаниям, выдуманным самими следователями. Поэтому нельзя верить ни одному слову ни одного из подследственных».

В той или иной форме возражения такого рода были высказаны тремя известными учеными, которые специализируются на советской истории и пользуются заслуженным авторитетом. Нелишне поэтому уделить их доводам чуть больше места и времени.

Процитированный выше тезис низводит историческую науку до уровня «веры». Ну в самом деле, что в таком случае будет происходить с принципами построения научно обоснованных выводов и сохраняется ли тут примат исторических свидетельств? «Вера» не нуждается в доказательствах; без участия или влияния оных она восходит к парадигме, которая существует лишь за счет «религиозной» преданности ее идеям. Таким образом, вопрос о «вере» связан не столько с сутью обсуждаемой темы, сколько с умонастроениями самих «верующих».

У приверженцев «антисталинской парадигмы» вопрос о пытках стал идолом, превратился в некий священный объект, магические чары которого позволяют избавиться от тени или даже призрака исторических свидетельств. Ибо и в тех случаях, когда (как нередко бывает) по данному конкретному делу нет вообще никаких подтвержденных доказательствами фактов истязаний, все равно говорят: как же, дескать, можно судить, что не было «ничего такого»; откуда‑де им знать, что подследственный признался не из страха физического насилия или опасения за жизнь членов своей семьи?

Взяв на вооружение порочную логику такого пошиба, можно затем отбросить любые улики против каких бы то ни было обвиняемых. После чего, как водится, следуют заявления об их невиновности – ведь никаких инкриминирующих фактов теперь нет! И кому придет в голову говорить о чьей‑то виновности, если никаких доказательств совершения преступных деяний больше не существует?

Конечно, встречаются документальные доказательства иного сорта. Упоминавшиеся выше Гетти и Бруэ обнаружили в переписке Троцкого документы, которые доказывают реальность существования «блока троцкистов и «правых», хотя в период горбачевских реабилитаций он без каких‑либо оснований был объявлен сталинской фальсификацией.356 Другой пример – воспоминания швейцарского коммуниста и близкого соратника Бухарина Жюля Эмбер‑Дро, в которых через четыре десятилетия из благополучной Западной Европы мемуарист поведал, что в 1928 году «любимец всей партии» настаивал на необходимости физического устранения Сталина. Тем самым, кстати, Эмбер‑Дро свидетельствует, что Бухарин лгал в своем известном письме от 10 декабря 1937 года, где клятвенно заверял, что никогда не замышлял ничего похожего на убийство Сталина.357

Хотя исследователям по‑прежнему недоступны архивно‑следственные материалы, положенные в основу московских показательных процессов и закрытого суда по «делу Тухачевского», кое‑какие доказательства просочились, несмотря ни на какие запреты. Причем такие, что их относят к категории вещественных:

Таково, например, покаянное письмо командарма И.Э. Якира от 9 июня 1937 года, в котором он признает вину в одном из тягчайших преступлений – в измене Родине. Весь текст письма до сих пор не предан огласке, однако обширные выдержки из него в начале 1990‑х годов были опубликованы среди реабилитационных материалов хрущевского времени.358

Другое пример – опубликованная в тех же материалах т. н. «телеграмма Арао», которая документально подтверждает контакты некоего «представителя Тухачевского» с японской военной разведкой.

И еще: в архивах чехословацкого правительства кануна Второй мировой войны хранятся документы, согласно которым в 1937 году Гитлер ждал, что в Москве произойдет военный переворот против Сталина, и информировал о том посланника из Праги.359

В новейших увесистых и, как надо думать, заслуживающих доверия книгах о Тухачевском ни один из вышеназванных документов даже не упоминается.360 Нет там ни слова или хотя бы ссылки на крупные работы по советской истории 1930‑х годов. Трудно представить, чтобы кто‑то из современных исследователей‑историков был в таком дремучем неведении о научных изысканиях своих коллег. Ясно, причина тут в ином: факты и документальные свидетельства игнорируются, поскольку противоречат господствующей парадигме.

Но только этим дело не исчерпывается. В других случаях ради соответствия той же парадигме фальсифицируются сами факты и свидетельства. Одна из иллюстраций ухищрений такого сорта – в недавней биографии Сталина Роберта Сервиса, где среди прочего натыкаемся на такое его утверждение:

«Тухачевского расстреляли 11 июня [1937 года]; признание он подписал после чудовищного избиения запачканной кровью рукой».361

Сервис здесь просто лжет, ибо почти все сказанное – его выдумки. На какой‑то из страниц одного из экземпляров машинописных показаний Тухачевского действительно есть какие‑то бурые пятна. Исследователи хрущевского времени признали в них следы крови. Но, если так оно и есть, все равно неясно, как и почему они там появились. Не исключено, что следы оставлены кем‑то из следователей НКВД или из‑за оплошности машинистки. Или Тухачевский поранил себе палец?

Пятнышки совсем небольшие. Может, их оставили те, кто копался в архивах в годы хрущевских реабилитаций? Ведь кому‑кому, а им‑то хорошо было известно: от них требовалось не искать истину, а только подобрать подходящие материалы для реабилитации Тухачевского и других командиров, невиновность которых была определена задолго до изучения архивно‑следственных дел. Пятна не выглядят как отпечатки пальцев. Не прослеживается какой‑либо связи и с подписью маршала на той же странице.

Впрочем, про пятна, оставленные на бумаге, у Сервиса нет ни слова. Он пишет только о «запачканной кровью руке» и «чудовищном избиении» Тухачевского. Ведь каждодневные пытки не так эффектны; нужно, чтобы битье обязательно было «чудовищным»! Иначе и Сталин не будет выглядеть столь ужасающе, хотя, быть может, крови от таких истязаний на листах его показаний осталось бы значительно больше, чем пятен, обнаруженных на одной‑единственной странице.

Вообще же, утверждение Сервиса – типичный пример ложного или «заколдованного» круга в рассуждениях. Посудите сами: небольшие пятнышки крови (если, конечно, то была кровь) служат для обоснования тезиса о применении пыток против Тухачевского; а те, в свою очередь, используются для объяснения, откуда на бумаге взялись сами пятна. Словом, с помощью «а» доказывается «б», а с помощью «б» втолковывается «а»!

Подчеркнем: немалое число свидетельств взаимно подтверждают друг друга, и все они говорят о виновности лиц, осужденных на московских процессах, и Троцкого в том числе. Но зачастую им не придают какого‑либо значения или под воздействием такого волшебного слова, как «пытки», отбрасывают прочь.

И уж коли само понятие «пыток» так долго и в такой степени парализует рациональность мышления, здесь уместно будет напомнить некоторые прописные истины:

Тот факт, что многие лица стали жертвами истязаний, не означает, что физическому воздействию подвергались все подследственные.

Люди, испытавшие пытки, могут быть как виновными, так и не иметь за собой вины; они могут давать показания или наотрез отказываться от них.

Скажем еще раз: если утверждения, что кого‑то, может быть, пытали, когда для этого нет достаточных оснований, а, наоборот, есть множество фактов, указывающих на обратное; если эти утверждения ставят перед собой цель отклонить или исключить из рассмотрения чьи‑либо признательные показания, тогда мы имеем дело с точкой зрения, которая на самом деле подразумевает, что доказательной силой не может обладать ни одно свидетельство. Что, как очевидно, выходит за рамки разумного.

Нет никаких рациональных оснований считать Бухарина невиновным в преступлениях, в которых он сознался на следствии. Но такое суждение чревато неприятными последствиями: тогда получается, что нет разумных причин причислять к невиновным жертвам и остальных подсудимых московских процессов, а также лиц, осужденных по делу Тухачевского, – ведь всех их тоже нужно будет признать виновными в преступных деяниях, в совершении которых они сами признались.

Если даже оставить в стороне вопрос, подвергались ли остальные подсудимые пыткам или нет, то Бухарин один изобличил чуть не всех! И стоит только признать достоверными бухаринские показания, тотчас придется согласиться, что и другие подсудимые процессов были тоже виновны независимо от того, подвергались ли они избиениям, запугиваниям или иным «методам» следствия. Здесь уместно напомнить об отсутствии сколько‑нибудь надежных свидетельств, подтверждающих применение пыток или угроз в отношении лиц, осужденных на московских процессах (хотя не исключено, что в деле Тухачевского по меньшей мере один из подследственных, по‑видимому, испытал на себе методы физического воздействия).

Вот почему тем, кто отказывается от серьезного пересмотра «антисталинской парадигмы», ничего не остается, как отбрасывать (или замалчивать) доказательства бухаринской вины. Что влечет за собой отказ от рациональных подходов в научно‑исторических исследованиях. Ведь если «антисталинская парадигма» и все от нее зависящее подлежат обязательному сохранению, неприемлема будет сама мысль о возможной виновности Бухарина, причем независимо от силы и числа доказательств, ее подкрепляющих. Или, говоря иначе, нет НИКАКИХ исторических свидетельств, которые могли бы оказаться приемлемыми для адептов «антисталинской парадигмы».

Что это значит? Одно из следствий состоит в том, что лишь теперь мы можем начать серьезное изучение истории СССР, его успехов и неудач. Каковы бы ни были формы причастности антисталинской оппозиции к убийствам, террору, сотрудничеству с германским фашизмом и японским милитаризмом, на сегодня накопленных исторических материалов вполне достаточно, чтобы убедиться: ни троцкистам, ни «правым» не удалось предложить никакой позитивной альтернативы политике Сталина.


СМЕНА ПАРАДИГМ


История сталинского СССР в интерпретации Хрущева, равно как и родственная ей троцкистская трактовка, в течение полувека лежала в основе основ антикоммунистических догм периода «холодной войны», но сегодня показала свое банкротство. Конечно, для всеобщего признания факта столь масштабного фиаско потребуется еще какое‑то время. Процесс начат и продолжает активно идти в современной России. Но на Западе он встречает сильное сопротивление со стороны ученых‑антикоммунистов. Демонизация СССР остается проверенным средством в арсенале противников коммунизма.

В России наших дней историография Советского Союза четко поделена на сторонников версии, демонизирующей СССР при Сталине, и на тех, кто, не соглашаясь с такой интерпретацией, отстаивает правоту новых парадигм. Для исследователей, отвергающих историческую концепцию «холодной войны», существенным подспорьем служит то, что миллионы граждан России с душевным трепетом и почтением оглядываются на время Сталина, когда, несмотря на множество прорех и пороков, потерь и неудач, СССР достиг потрясших весь мир успехов.

Помимо растущего числа новых документальных свидетельств есть еще один могучий стимул, побуждающий многих в России отказаться от проеденной молью концепции советского прошлого, – понимание того, что сторонники «антисталинской парадигмы» служили и продолжают служить интересам бывшей партийной номенклатуры, которая, как и раньше, продолжает контролировать политическую и экономическую жизнь в странах бывшего СССР. Оправдание ею т. н. перестройки – политики ползучего демонтажа социалистических завоеваний, уничтожившей сбережения миллионов граждан и катастрофически понизившей жизненный уровень трудящихся, – шло бок о бок с разнузданной клеветой на Сталина, притом еще более оголтелой, чем в годы правления Хрущева и его клики.

Нужно оглянуться и по‑новому взглянуть на советское прошлое, проникнуться уважением к большевикам за их удивительный, хотя и неудавшийся эксперимент по построению общества, свободного от капиталистической эксплуатации. Но во имя объективной оценки нужно будет отбросить антикоммунистическую ложь и предвзятые толкования «правых» и «леваков». Потребуется еще очень много усилий, чтобы изучить уроки советского эксперимента, но без шор лживой исторической концепции, которая в конечном счете нацелена на то, чтобы капиталистическая эксплуатация воспринималась всеми как нечто незыблемое и благотворное.

Огромный массив документов хранится в засекреченных архивах бывшего СССР, и все они когда‑нибудь будут преданы гласности. Их появление неизбежно, и мы ожидаем этого времени с большим нетерпением. Банкротство «антисталинской парадигмы» будет хорошим подспорьем на этом пути.


Приложение


Личные показания Н. Бухарина


В настоящих показаниях я хочу дать историческое развитие контрреволюционной организации «правых», начиная с ее зародышевых форм и включая в анализ ее идейные и организационные истоки и предпосылки.


I. ОБЩИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АНТИЛЕНИНСКИЕ МОИ ВЗГЛЯДЫ


Я прежде всего хочу остановиться на своих собственных теоретических антиленинских и антимарксистских ошибках, чтобы дать известный общий теоретический фон для последующего изложения и чтобы не повторяться при рассмотрении частных вопросов.

1. Непонимание диалектики и замена марксистской диалектики т. н. теорией равновесия. Известно, что в «завещании» Ленина указано, что я не понимал диалектики и серьезно ее не изучал. Это было совершенно правильное указание. В чисто философской области я шел от изучения т. н. «новейшего позитивизма», находился под влиянием А. БОГДАНОВА, которого хотел лишь интерпретировать на материалистический лад, что неизбежно вело к своеобразному эклектизму, попросту теоретической путанице, где механический материализм соединялся с пустыми схемами и абстракциями. Абстрактный схематизм гонится за «последними обобщениями», отрывая их от многообразия быстро текущей жизни, и в этом мертвом подходе к процессам истории и исторической жизни лежит корень огромных моих политических ошибок, при определенной обстановке переросших в политические преступления. Можно привести много примеров этой стороны дела. Когда на VI съезде партии я недооценивал роль крестьянства, а еще ранее национального вопроса, это означало непонимание конкретной исторической обстановки и конкретных этапов развития; когда я во время брестского мира вел борьбу против Ленина, я не понимал, что конкретнейшим из конкретнейших вопросов о «мужике» и был именно вопрос о том, чтобы дать массе «передышку», и подменял живые потребности момента общелитературными рассуждениями о том, что пролетарское отечество должно быть защищаемо; когда в профсоюзной дискуссии я занимал антиленинскую позицию и шел вместе с Троцким, я не понимал, что через вопрос о профсоюзах решается и вопрос о нэпе в одной из его конкретных сторон: и наоборот, много позднее та же антидиалектическая позиция приводила к правым ошибкам: когда уже намечалась полоса обостренной классовой борьбы, из обшей схемы о движении к бесклассовому обществу я делал вывод о невозможности на данном этапе обострения классовой борьбы и т. д. и т. п.

Замена диалектической гибкости и величайшей конкретности абстрактными схемами подновленной «теории равновесия», при всех уверениях о подвижном равновесии, на деле означала фиксацию мертвой абстрактности и статики, что мешало мне видеть конкретные изменения во всем их многообразии и сложном переплете явлений.

Теория государства и теория пролетарской диктатуры. Известно, что В.И. Ленин обвинял меня в том, что я концентрирую все внимание на разрушении буржуазного государства – с одной стороны и на бесклассовом обществе – с другой, не уделяя достаточного внимания переходному периоду пролетарской диктатуры. Мне это совершенно правильное замечание Ленина казалось вопиющей несправедливостью, ибо – полагал я – я отнюдь не страдаю этим грехом. Однако, совершенно очевидно, что именно здесь лежал один из корней позднейшей идеологии правых. В самом деле, в основе нашей идеологии лежала недооценка организационных возможностей пролетарской диктатуры, переоценка рыночной стихии и свойственных ей «экономических законов»: все наши взгляды на рынок, образование цен, формы государственного вмешательства, пропорции народного хозяйства, соотношение между индустрией и сельским хозяйством, вопрос об индивидуальном крестьянском хозяйстве и т. д. и т. п. – теоретически упирались и в этот вопрос, вопрос об организационных возможностях изменить «экономические законы» нажимом пролетарской диктатуры. То, что было уместно в первых фазах нэпа, антидиалектически переносилось нами на другие условия, и этот перенос опирался на недооценку мощи государственного аппарата возросшей и укрепившейся диктатуры пролетариата.

Теория классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры. Здесь я делал совершал ту коренную ошибку, что из общего соображения о движении к бесклассовому обществу, я делал вывод, что после сокрушения помещиков и капиталистов наступает этап «равновесия» между пролетариатом и крестьянством, «двухклассовое общество», в котором классовая борьба постепенно затухает. Я опирался здесь на антидиалектическое и антиленинское толкование всех мест из Ленина, где последний говорит о мирном и реформаторски‑культурном характере нашей работы вообще и в деревне – в частности и в особенности. Я «проглядел» поэтому и нарастающее сопротивление кулачества, и неизбежное в таких условиях колебание части середняка, т. к. обстановку развертывающихся диалектических противоречий нэпа и тот факт, что продвижение социализма, сужая базу его классовых врагов, приводит к обострению методов борьбы их против социализма. Эта об'ективная закономерность вменялась поэтому мною в вину партийному руководству, тогда как задача заключалась в преодолении этого сопротивления всеми мерами. Сущностью и теоретической основой моих взглядов в этой области было представление о мирной эволюции с затуханием классовой борьбы. Это, в связи с вышеизложенным положением о переоценке рыночной стихии, привело и к антиленинской трактовке ленинского «кооперативного плана», что играло большую роль в последующей идеологии правых. По этому представлению, главный путь, магистраль развития социализма в деревне, лежит не через производственное об'единение крестьянских хозяйств, а через процесс обращения, через втягивание их через рынок, через торговую кооперацию, кредит, систему банков и т. д… при чем «кулацкие гнезда» будут мирно врастать в социализм. Таким образом, важнейший вопрос о соотношении между пролетариатом и крестьянством трактовался мною в корне неверно. Вместо воздействия государства – самотек: вместо обострения классовой борьбы – ее затухание: вместо теоретической базы для производственного кооперирования – рынок: вместо сокрушения кулачества – перспективы его мирного врастания и лозунг «обогащайтесь». Здесь складывались предпосылки позднейшей прямой борьбы с партией и контрреволюционных выводов как в идеологической, так и в практически‑политической области.


4. Теория организованного капитализма.


Несколько особняком стоит, но является порождением той же самой антидиалектичности мышления и абстрактной схоластики, так называемая теория организованного капитализма.

По этой теории капитализм в своих собственных рамках преодолевает анархию производства и рыночного отношения. То обстоятельство, что капиталистическая монополия существует рядом с свободной конкуренцией и еще более запутывает все отношения; то обстоятельство, что и внутри самих капиталистических монополий идет ожесточенная конкурентная борьба; наконец, то обстоятельство, что государственно‑капиталистические формы никогда не могут полностью покрыть всех производственных отношений капитализма, – все это выпадает из поля зрения моей теории организованного капитализма, которая совпадает с теоретическим взглядами теоретиков социал‑демократии.


II. ЗАРОЖДЕНИЕ «БУХАРИНСКОЙ ШКОЛЫ»


Зарождение т. н. «бухаринской школки» относится еще к 1919–1920 г.г. Я читал тогда курс лекций /а равно и эпизодические лекции/ в Свердловском университете, и среди моих слушателей стал постепенно отбираться кружок, с которым я вел семинарские занятия. При этом с рядом участников этих занятий у меня установились и весьма близкие личные отношения: я заходил к ним на квартиру /напр. в общежитие в Страстном монастыре, где жил А.СЛЕПКОВ и другие/, помогал им в нужде и т. д.

Из наиболее близких тогда ко мне лиц могу назвать А. СЛЕПКОВА, Д. МАРЕЦКОГО, Д. РОЗИТА.

На этих занятиях, а равно и в разговорах на дому, которые тогда носили обычно теоретический характер, я развивал им свои антиленинские взгляды, шедшие в основном по линии проблем философии, теории исторического материализма и экономики.

В те годы /кажется в 1919 или 1920 г./ я писал большую книгу под названием «Теория исторического материализма» и каждую из написанных глав прочитывал в своем кружке, при чем эти главы горячо обсуждались. Здесь и была развита и полностью сформулирована вышеупомянутая антимарксистская теория равновесия, при чем диалектическая триада рассматривалась, как равновесие, его нарушение и восстановление; все процессы общества рассматривались именно с этой точки зрения.

Здесь же была развита и антидиалектическая концепция механического материализма, сводившая все процессы природы и общества к механическому движению материи.

Но так как эти в корне неверные теоретические установки сопровождались вовлечением в обсуждение и изложение большого количества литературы, в том числе и иностранной, то слушателям импонировала моя «эрудиция», а я был в восторге от того, что нахожу таких благодарных «учеников». Так складывалось превознесение моей особы, известная замкнутость кружка, как «своего», на основе антиленинских и антимарксистских теоретических установок, а обсуждение всех теоретических вопросов в этой, как мы тогда говорили, «мыслительной лаборатории» развивалось таким образом на базе антиленинских взглядов.

Росла связь между людьми, рос своеобразный кружковой патриотизм. Разумеется, дело отнюдь не ограничивалось вышепомянутой362 книгой: обсуждение различных теоретических вопросов шло по широкому фронту и мало‑по‑малу стало переплетаться и с обсуждением вопросов текущей политики.

В 1921–1923 г.г. участники кружка в своем ядре поступили в ИКП, где я продолжал посещать их на дому /в общежитии ИКП/.

Состав группы был тогда примерно таков: А. СЛЕПКОВ. Д. МАРЕЦКИЙ, Г. МАРЕЦКИЙ, Д. РОЗИТ, И. КРАВАЛЬ, А. ТРОИЦКИЙ, А. ГУСЕВ, Ф. БОГДАНОВ, А. ЗАЙЦЕВ, Н. СТРЕМОУХОВ; близко к ним стояли МОНОСОВ, РАДИН. Не помню, когда появился А. СТЕЦКИЙ, П. ПЕТРОВСКИЙ, К. РОЗЕНТАЛЬ, Т. ЛЕВИНА, В. МЕЖЛАУК, а затем Я. СТЭН.

Нужно заметить, что к этому времени группа икапистов уже превратилась в организованную фракцию и выступала на выборах в организациях ИКП. намечала свои кандидатуры и проводила их на выборах.


III. ПЕРЕХОД «БУХАРИНСКОЙ ШКОЛКИ» К ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ


Из вышеописанного понятно, что группа рано или поздно должна была перейти к политической деятельности и перерастать в особую фракцию «идеологов» внутри партии. Так это и случилось. Я лично считал, что одной из причин моих прошлых поражений в борьбе против Ленина было отсутствие преданных мне кадров‑единомышленников и поэтому из школки вербовал себе такие кадры, которые по своему формированию обеспечивали такую преданность.

В самом начале борьбы с троцкизмом мною был написан т. н. «меморандум», который был зачитан в узком составе группы /этот меморандум не был внесен в ПБ ЦК ВКП/б/. На нем следует остановиться, так как он содержал ряд совершенно антипартийных и антиленинских установок.

Основные идеи его, насколько память мне не изменяет, сводились к следующему.

В «меморандуме» ставились вот какие вопросы: После смерти Ленина начнется кризис в верхушке партии и будет отсечена известная часть руководства. Это повлечет за собою дальнейшее углубление кризиса и новое отсечение. Получится группа в самом руководстве, где каждый вождь имеет своих людей, подобно штабам белых армий, в которых не было никакого единства. Не мыслимо ли у нас в системе пролетарской диктатуры двух партий, сменяющих одна другую, как республиканцы и демократы в США, где они, будучи партиями по существу одного класса, периодически меняются местами? Или: не мыслимы ли у нас организация ВКП/б/ по типу английской «Рабочей партии» /или «партии труда»/ с широким охватом?

Меморандум этот был мной подписан когда Троцкий после смерти Ленина, выступил против ПК ВКП/б/.

Смысл меморандума, таким образом, заключался в том, что борьбу с троцкизмом надо вести таким образом, чтобы не доводить до отсечения Троцкого от руководства, и это нашло свое отражение в определенной фразе в меморандуме по отношению к Троцкому: «нужно ужиться, борясь».

Так я и поступал.

В развернувшейся борьбе с троцкистами моя группа приняла участие, но борьба велась в смягченных /«джентельменских»/ формах и имела своим основанием специфические установки.

Коротко говоря, борьбу с троцкизмом мы вели, как фракция внутри ВКП/б/. бывшая, если позволено будет так выразиться, в блоке с партией. Примерно к этому времени моя группа пополнила свой состав. Туда вошли: АЙХЕНВАЛЬД, Э. ГОЛЬДЕНБЕРГ, А. АЛЕКСАНДРОВ, В. КУЗЬМИН, П. САПОЖНИКОВ / ЦЕТЛИН появился, кажется, только в 1926 г./.

Так уже тогда я начал создавать себе кадры для последующей борьбы с партийным руководством во главе со Сталиным. Налицо были специфические идейные установки, налицо были люди, налицо была их сплоченность. Замкнутость, фракционный патриотизм, зазнайство. антипартийные разговорчики об, якобы, низком теоретическом уровне Сталина, мелкое критиканство, сплетни и анекдотцы, касающиеся руководства партии усугублялись тем, что я преступным образом посвяшал ядро этой фракции во все самые внутренние дела партруководства, знакомил это ядро с секретными партийными документами ЦК. Политбюро. Исполкома и Президиума Коминтерна: воздавал похвалы этому молодняку и тем самым развращал его политически, сеял такие семена, которые принесли свои преступные плоды.

Я претендовал на роль руководителя партии при Ленине, активно боролся в партии против Ленина и был разбит. Смерть Ленина развязала мне руки и я начал готовить преданные мне кадры, на которых я мог бы опереться в борьбе за захват руководства в партии. Участники созданной мной Фракции, «школки» были такими именно кадрами, уже получившими известный партийный вес и они стали впоследствии активом антипартийной и антисоветской борьбы против руководства партии, против Сталина.


IV. ОФОРМЛЕНИЕ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРАВОЙ ОРГАНИЗАЦИИ


Примерно около 1928 г. в стране пролетарской диктатуры обозначились известные элементы кризиса в отношении между пролетариатом и крестьянством, и руководство партии, во главе с И.В. Сталиным стало намечать пути преодоления этих элементов на основе дальнейшего победоносного продвижения к социализму.

Я стал в оппозицию к ряду мероприятий, намечавшихся И.В. Сталиным, и эта антипартийная установка быстро перерастала в данной исторической ситуации, при все более обостряющейся классовой борьбе – в установку антисоветскую и по существу контрреволюционную.

Излишне здесь повторять, что вышеизложенные антиленинские теоретические взгляды сыграли в идейном формировании идеологии правых свою крупную роль.

В 1928 году я, вместе с моим тогдашним фактическим секретарем Е.В. ЦЕТЛИНЫМ, посетил ЯГОДУ в его кабинете в ОГПУ. Я стал спрашивать его о настроениях среди крестьянства. ЯГОДА вызвал соответствующего работника /кажется, АЛЕКСЕЕВА/, который сделал мне подробный доклад, с цифрами и фактами, акцентируя на кулацких восстаниях в ряде районов, на террористические акты по отношению к советским работникам деревни. Я спросил ЯГОДУ: «Что же вы не докладываете обо всем этом в ПБ?» На что он мне ответил: «Это ваше дело, Н.И. – вы докладывайте, а я материалами всегда вам помогу». Помню, что после этого я пошел в Реввоенсовет к К.Е. Ворошилову, где был в то время Бубнов /кажется, он был тогда начальником ПУРа/ и взволнованно стал рассказывать о слышанном.

Ворошилов меня изругал, сказал, что я впадаю в панику и истерику, а затем, как мне стало очевидно из последующего, передал о моих настроениях Сталину.

После этого у меня стали происходить все более острые конфликты с руководством партии, то‑есть я становился на все более и более антипартийные пути, пути активной борьбы с партией. Отсюда и постепенное сближение с РЫКОВЫМ и ТОМСКИМ, из высказываний которых на закрытых заседаниях ПБ я видел, что и они держатся, примерно, тех же взглядов, что и я, хотя и без отчетливой теоретической формулировки.

Одновременно я систематически держал свою группу в курсе всех интимных дел ПБ рассказал обо всех конфликтах и таким образом воспитывал их на антипартийных установках.

Примерно к тому же времени начались нелегальные совещания ряда членов ЦК, помимо упоминавшихся РЫКОВА, ТОМСКОГО и меня самого. Если не ошибаюсь, первое такое совещание было на даче у М. ТОМСКОГО, где я выступил с тезисами, формулировавшими мои взгляды. Там был я, ТОМСКИЙ, не помню, был ли РЫКОВ, некоторые члены ЦК – профсоюзники /помню УГАРОВА/, был, кажется СМИРНОВ /«Фома»/, В. ПОЛОНСКИЙ, Н. АНТИПОВ. ДОГАДОВ, возможно, что и УГЛАНОВ./В. ПОЛОНСКИЙ скоро отошел/.

Совещания эти продолжались, обычно концентрируясь хронологически перед пленумами ПК или какими‑либо важными партийными собраниями и имели своей непосредственной целью организацию фракционных выступлений на этих пленумах. Важную роль на этих совещаниях играли т. н. «москвичи»: УГЛАНОВ, КОТОВ, КУЛИКОВ, В. МИХАЙЛОВ, РЮТИН, ЯКОВЛЕВ /бывш. секретарь Хамовнического района в гор. Москве/.

На этих совещаниях бывали многие т. н. рыковские «ученые секретари» /С.РАДИН, НЕСТЕРОВ, <Не разб.>/ и мои сторонники: СЛЕПКОВ, МАРЕЦКИЙ, Е. ЦЕТЛИН и другие, при чем они играли роль подсобного аппарата /по собиранию материалов для речей, при формулировании тех или иных положений и т. д./. Совещания эти обычно происходили в Кремле, на квартирах у ТОМСКОГО, РЫКОВА или у меня.

Наряду с этими совещаниями следует отметить продолжавшееся чуть ли не два дня бдение профсоюзников у ТОМСКОГО во время известного с'езда профсоюзов, куда приходил и я. Здесь было очень много народу, но я не могу вспомнить людей с полной определенностью: УГАРОВ, ДОГДДОВ, УДАРОВ, В. ШМИДТ, МЕЛЬНИЧАНСКИЙ, ЯГЛОМ /одна из крупных фигур правых профсоюзников/, кажется, КОЗЕЛЕВ, ФИГАТНЕР. В общем из людского состава, который ложился в основу складывавшейся правой организации, следует отметить такие основные силы:

М.П. ТОМСКИЙ и группа профсоюзников;

А.И. РЫКОВ, его секретари и связи с людьми советского аппарата;

Н.И. БУХАРИН и его ученики;

«Москвичи» во главе с УГЛАНОВЫМ /помянутые выше, плюс группа в Промакадемии, плюс группа молодежи во главе с МАТВЕЕВЫМ/.

В общем в то время складывавшаяся организация правых была более или менее тем, что немцы называли в старые времена «lose Organisation», но мало‑по‑малу отсеивалась своеобразная, хотя формально не зафиксированная организационная иерархия: 1/ оппозиционные члены ЦК, 2/ над ними фактическое руководство из «тройки» / БУХАРИН, РЫКОВ, ТОМСКИЙ/, естественно выделившееся и благодаря своему удельному весу и благодаря своему положению, что и стало правым центром. Ближайше к нему стоял Н.А. УГЛАНОВ, который, будучи ранее секретарем МК, имел за собой «москвичей».

Для полноты картины еще следует сказать несколько слов относительно Коминтерна. Естественно, что т. н. «русский вопрос» имел свое отражение и здесь. Из русских работников Коммунистического Интернационала точку зрения правых разделяли Е.ЦЕТЛИН. ГРОЛЬМАН, ИДЕЛЬСОН, СЛЕПКОВ /А./, которые имели связи, прежде всего, с т. н. немецкими «примиренцами» /группа Эверта‑Гергардта/: ей сочувствовала часть американцев /Ловстон и K°/, часть шведов /Чильбум/ и некоторые другие.

Наиболее видной фигурой в то время из этих кругов был ЭВЕРТ, с которым встречался и я лично, при чем в разговорах налицо была явная «антисталинская», т. н. антипартийная ориентация.

Таково было оформление контрреволюционной правой организации.

Идеологическое ее оформление развивалось в ходе выступлений, прежде всего, на пленумах ЦК, предварительно обсуждавшихся на вышеупомянутых нелегальных совещаниях, где вырабатывался и план речей, и распределение выступавших, и очередность выступлений.

Особо острое и контрреволюционное <Неразб.> в тех выступлениях нашло свое выражение в тезисе о военно‑феодальной эксплуатации крестьянства, что при тогдашней политической обстановке обобщило антисоветское сопротивление капиталистических классов. Эти выступления общеизвестны, и на них здесь не стоит останавливаться. Необходимо, однако, отметить факт написания мной большой и подробной платформы правых, которая была обсуждена на совещании правых членов ПК плюс некоторых из «школки»: здесь давалась резкая антисоветская критика политики партии и правительства по всему фронту вопросов общеполитического порядка, от экономики до политики Коминтерна, от внутрипартийной политики до проблем партийного руководства.

Особо следует отметить злостную критику т. н. «партийного режима». Далее, мне кажется, останавливаться на этом не следует, ибо мне известно, что самый текст платформы имеется в распоряжении следствия.


V. ПОИСКИ БЛОКА С КАМЕНЕВЫМ‑ЗИНОВЬЕВЫМ


Так как мы, правые, в своей борьбе против партии не надеялись на одни свои силы, то начались поиски союзников среди других антисоветских групп и организаций и. прежде всего, с группой Каменева‑Зиновьева, за которыми было когда‑то довольно значительное количество сторонников в ленинградской организации.

К относящимся сюда фактам причисляются:

1. Мое свидание с Каменевым на квартире КАМЕНЕВА.

2. Мое свидание с ПЯТАКОВЫМ в Кремлевской больнице, где был и КАМЕНЕВ.

3. Мое и ТОМСКОГО свидание с КАМЕНЕВЫМ на даче В.ШМИДТА.

Для следствия, конечно, неинтересны различные «психологические переживания», коими вызывались эти встречи, **а** важен политический смысл и значение этих фактов, как попыток еще в то время установить политический блок между контрреволюционной организацией правых и контрреволюционной группой КАМЕНЕВА‑ЗИНОВЬЕВА, а также с троцкистами через ПЯТАКОВА.

Наиболее важное значение, кажется мне, имеет свидание на квартире КАМЕНЕВА. Фактическая сторона этого дела такова: ко мне зашел СОКОЛЬНИКОВ /которого я знал, как правого среди зиновьевцев и повел меня к КАМЕНЕВУ, от которого вскоре ушел. Я был в очень возбужденном состоянии и в весьма резких выражениях критиковал политику партии, политику Сталина, характеризуя ее, как политику гражданской войны, политику организации голода, политику отлучения старых деятелей партии и т. д.

КАМЕНЕВ держался выжидательно, давал мне «выговариваться» и ограничивался короткими репликами, так сказать, «мотал себе на ус» мои антипартийные высказывания. Как известно, он далее передал запись разговора троцкистам, а они выпустили соответствующую прокламацию. Хотя это свидание и не привело тогда ни к каким непосредственным политическим результатам, но это была первая попытка установления политического контакта между контрреволюционной организацией правых в моем лице и контрреволюционной организацией зиновьевско‑каменевского толка.

Вторым свиданием было свидание в Кремлевской больнице, где лежал ПЯТАКОВ /до этого я заходил к нему на квартиру в «доме Нирензе», но там были «домашние» разговоры и ПЯТАКОВ послал даже свою дочь меня провожать: «Отведи Колю»/.

Я пришел в больницу с платформой правых, о которой речь шла выше. В больнице у ПЯТАКОВА оказался и КАМЕНЕВ, я вслух прочитал экономическую часть платформы и спрашивал присутствовавших относительно их мнения по поводу соответствующих положений платформы. И здесь оба лица проявили осторожность и ничего не ответили по существу, хотя с видимым внимание [м] относились к зачитывавшемуся мною документу.

Наконец, третьим свиданием было свидание на даче у ШМИДТА /около дачи М.П. ТОМСКОГО/. Самого ШМИДТА не было. Инициатива этого свидания принадлежала ТОМСКОМУ /я оговариваюсь, что не помню хронологии двух последних свиданий/.

Я приехал туда вместе с Е. ЦЕТЛИНЫМ. Таким образом, там присутствовали КАМЕНЕВ, ТОМСКИЙ, я, ЦЕТЛИН. Это было перед одним из пленумов ЦК и, как мне помнится, усилия /правда, весьма тягучие/ КАМЕНЕВА были направлены на то, чтобы узнать, будем ли мы, т. е. правые, выступать на пленуме ЦК и предупредить возможность невыступления.


VI. ПЕРЕХОД К ДВУРУШНИЧЕСКОЙ ТАКТИКЕ


К 1930–31 г.г. политическая ситуация в стране крайне обострилась в силу отчаянного сопротивления кулачества и его союзников в городах /часть буржуазной старой интеллигенции и т. д./. Трудности возрастали, и началась со стороны правых политическая спекуляция на этих трудностях.

Мы собирали всевозможные сведения о сопротивлении коллективизации, о разнообразных проявлениях крестьянского недовольства, об убое скота, об отсутствии хлеба, о росте дороговизны, о различных экономических парадоксах /это называлось «экономика дыбом»/, тщательно подбирались такие факты, что извозчики кормят лошадей печеным хлебом, ибо это дешевле и т. д. до бесконечности. Расчет на использование этих трудностей стал главной темой соответствующих разговоров и обсуждений в среде членов правой контрреволюционной организации на квартирах у РЫКОВА, у меня, у ТОМСКОГО в разговоре с членами правой группы на квартире у СЛЕПКОВА, АСТРОВА и др.

Но здесь предварительно необходимо сказать несколько слов о т. н. «капитуляции» правых, происшедшей в несколько приемов.

Нам было совершенно очевидно, что дальнейшее продолжение открытой борьбы приведет к полному разгрому всего кадрового состава организации, к потере всякого авторитета лидеров ее, к ряду репрессий и т. д. Мы, правые, в открытых выступлениях – на пленумах ЦК и на некоторых собраниях парторганизации – были идейно биты: не было и речи о каком‑либо завоевании большинства. В профсоюзах где, казалось бы, авторитет ТОМСКОГО был непререкаем, в московской организации /еще ранее/, коей управлял УГЛАНОВ, в соваппарате, где были связи у РЫКОВА, даже в Коминтерне, где работал я – повсеместно партия одерживала победы, и наши сторонники были изолированными кучками. Отсюда мы пришли к мысли о необходимости «капитуляции» и о переходе к двурушнической тактике.

Пожалуй, интересно отметить, что и ранее того <Неразб.> нашей /правой/ среде т. н. «нефракционной фракции» <Неразб.> таких методов проведения своих взглядов, которые /методы/ в то же время предохраняли бы правых от разгрома, /а это был вывод из опыта борьбы троцкистов и зиновьевцев против партии/ – послужили основой для формулирования двурушнической тактики.

Это был переход к двойной бухгалтерии, то‑есть к маскировке, т. е. к нелегальщине, как принципу работы, т. е. к нарушению не только партийной, но и общесоветской, конституционной, государственной легальности.

Этот переход к нелегальным методам борьбы неизбежно привел, в силу логики продолжения борьбы, к исключительно тяжким последствиям и к все возрастающей вредности организации правых. Прежде всего, «тройка», формально капитулировавшаяся,363 превратилась теперь в нелегальный центр правой организации.

Близко к этому центру стоял и А.С. ЕНУКИДЗЕ. ЕНУКИДЗЕ был известен, как человек либерально‑обывательского склада и в то же время, как человек, сочувствовавший правым. ТОМСКИЙ неоднократно с ним беседовал и сообщал ему <Неразб.> соответствующих настроениях по отношению к экономической политике, и по отношению к вопросам «внутрипартийного режима». У меня были тоже встречи с ЕНУКИДЗЕ, во время которых он высказывал явное сочувствие ко мне, РЫКОВУ и ТОМСКОМУ, как к «обиженным». ТОМСКИЙ рекомендовал его, как человека «своего», который в силу своего служебного положения, связей и возможностей может пригодиться. Таким образом, ЕНУКИДЗЕ оказался вовлеченным в орбиту внимания правого центра и через ТОМСКОГО стал в близкие к нему отношения.

Далее. К этому времени в порядке партийной репрессии многие участники организации раз'ехались по разным городам: в Воронеж, Самару, Ленинград, Новосибирск и т. д. и т. п. Предварительно, до их от'езда, по этому поводу имело себе место обсуждение вопроса членами правого центра, и мы решили, что «нет худа без добра», и что факт рассылки этих людей на места может быть использован по разным направлениям, в первую очередь, по линии сбора информации о положении дел на местах /ибо официальным статистическим данным мы уже ни в коем случае не верили/, а затем – и это главное – для сколачивания новых кадров на периферии, для вербовки новых сторонников в целях продолжения борьбы с партией и расширения <Не разб.> кадров контрреволюционной правой организации.

Эта работа и проводилась на местах, причем время от времени люди наезжали в Москву, сообщали о настроениях на местах, о местных работниках, о своих «успехах» в деле подбора кадров контрреволюционной правой организации. Обычно эта информация передавалась не на совещаниях центра, а другими путями: эти приезжавшие заходили ко мне или к ТОМСКОМУ или к РЫКОВУ и рассказывали о положении дел, а тот, кто получал сведения, при встречах с другими передавал в свою очередь о них. Я лично продолжал бывать на квартире у СЛЕПКОВА, МАРЕЦКОГО, АСТРОВА и получал иногда информацию и таким путем. Не могу вспомнить, было ли совещание всей «тройки» с докладом кого‑либо из приезжавших, но не исключено и такого случая. В свою очередь мы, т. е. члены правого центра, всецело одобряли эту деятельность, давали советы, рекомендовали сугубую осторожность и тщательный подбор людей, предостерегали от провалов, говорили о собирании особо интересовавших нас сведений, давали новые импульсы к продолжению антисоветской работы на местах.

Вербовка людей шла таким образом непрерывно. Из вопросов, имевших особое значение, следует отметить информацию РЫКОВА о ЯГОДЕ. РЫКОВ, который был в свое время связан с ЯГОДОЙ /вернее, наоборот/ однажды сообщил, что ЯГОДА заявил себя нашим сторонником, но что он, ЯГОДА, желает держаться на особо конспиративном положении в силу рода своей службы, и что это особо‑конспиративное положение нужно тщательнейшим образом оберегать.


VII. ПЕРЕХОД К ТАКТИКЕ НАСИЛЬСТВЕННОГО СВЕРЖЕНИЯ РУКОВОДСТВА


В начале лета 1932 года вновь стал вопрос о платформе правых. Платформа 1929 г. устарела: за это время многое уже изменилось в стране, что требовало политического учета.

На совещании центра правых, если не ошибаюсь, на даче у ТОМСКОГО, было решено приступить к выработке новой платформы, причем договорились, что для этой новой платформы могли быть использованы те части платформы 1929 года, которые еще не устарели и сохраняют свою силу. Критика партийного режима, «диктатуры Сталина», переход к методам насильственного свержения руководства стали тут в порядок дня.

На этом совещании тройки, где присутствовал и УГЛАНОВ было решено, что платформу будут вырабатывать «ребята» УГЛАНОВА. УГЛАНОВ принял это поручение, и через некоторое время платформа была выработана, причем в основу ее легли вышеуказанные установки. Она получила известность под именем рютинской платформы, однако была платформой всей правой контрреволюционной организации в совокупности: ее идейные основы – критика экономической политики партии и правительства, критика внутрипартийного режима и т. д.; ее теоретические предпосылки, – <Неразб.> это представлял лишь дальнейшее историческое развитие наших взглядов.

Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей правой организации в целом: это был псевдоним, под коим выступала организация правых, псевдоним, обеспечивавший от ударов центр и организацию в целом.

Платформа эта была выпущена под руководством УГЛАНОВА. Техническая сторона дела мне неизвестна, и я с ней в готовом виде не успел ознакомиться, так как к моменту ее выпуска уехал в отпуск, а установочные ее моменты я знал, как видно из предыдущего изложения.

Уехал я в отпуск, предварительно дав от имени центра правых согласие на созыв совещания из периферийных работников контрреволюционной организации правых, инициатива созыва коего принадлежала, если не ошибаюсь, А.СЛЕПКОВУ, летом 1932 года приехавшему из Самары в Москву и являвшегося главной организаторской силой т. н. «школки».

Эта конференция и состоялась в конце лета 1932 года в мое отсутствие, причем связь ее с центром правых поддерживалась через М.П. ТОМСКОГО, который был связан со СЛЕПКОВЫМ и другими через посредство одного из ближайших друзей А. СЛЕПКОВА, ЖИРОВА, работавшего в ОГИЗ'е, во главе которого работал ТОМСКИЙ.

За это же время была обсуждена на совещании у ТОМСКОГО, где присутствовали, как мне после рассказывал ТОМСКИЙ или РЫКОВ, сам ТОМСКИЙ, РЫКОВ, УГЛАНОВ и, кажется В. ШМИДТ, рютинская платформа, как платформа всей контрреволюционной организации правых в целом: здесь она получила таким образом свою официальную санкцию от имени руководства правых. Центр утвердил также и решения конференции, где, помимо докладов с мест и информации, обсуждалась и рютинская платформа со всеми ее выводами, а именно, курсом на «дворцовый переворот», террор и блок с троцкистско‑зиновьевской организацией.

Когда я приехал из отпуска, большинство участников конференции было уже арестовано.

Здесь уместно остановиться более подробно на некоторых вопросах, связанных с конференцией. Прежде всего, идея «дворцового переворота». Эта мысль всплывала и **много раньше**, сперва со стороны ТОМСКОГО, который был связан с ЕНУКИДЗЕ и, очевидно, натыкался на мысль о возможности использовать служебное положение этого лица, в руках которого сосредотачивалась охрана Кремля, в том числе и школа курсантов ЦИК'а. К тому же в бытность РЫКОВА пр. Совнаркома, можно было говорить и об использовании служебного положения последнего.

На первых порах эта идея носила скорее теоретический характер. Я не могу, припомнить, какие лица, когда и где говорили в ту пору о дворцовом перевороте, но не исключаю того, что я сам вел такие разговоры с кем‑либо из участников моей группы.

Однако, логика борьбы, закрытие путей для легального получения большинства в партии, полное поражение в открытой борьбе, переход к двурушнической тактике и нелегальным методам борьбы сделали свое дело, и эта идея получила уже серьезный смысл. Связь ТОМСКОГО с ЕНУКИДЗЕ и связь РЫКОВА с ЯГОДОЙ.

О чем речь была выше, послужили практической основой для соответствующих практических выводов.

ТОМСКИЙ рассказал мне однажды, уже после моего приезда, что ЕНУКИДЗЕ согласен на то, чтобы возглавить этот переворот, что ЯГОДА тоже принимает в этом участие и что ЕНУКИДЗЕ завербовал для этого дела и коменданта Кремля, ПЕТЕРСОНА, который был раньше, как известно, начальником т. н. поезда ТРОЦКОГО. Так созрел план государственного переворота.

Далее. Первоначальные попытки установления блока с другими контрреволюционными организациями /зиновьевцами и троцкистами/ не прекращались. Из информационных сообщений периферийных работников контрреволюционной организации правых я, равно как и другие члены центра, знал, что на местах есть большая тяга к установлению контакта между правыми, троцкистами и зиновьевцами. Это рассказывал СЛЕПКОВ о Самаре, МАРЕЦКИЙ о Ленинграде, это рассказывал АЙХЕНВАЛЬД о Москве и т. д., причем, если не ошибаюсь, речь шла, главным образом, о молодежи. Известно было всем также и о так называемом «праволевацком блоке», – СЫРЦОВА ЛОМИНАДЗЕ, блоке, который выражал по существу ту же самую тенденцию.

Таким образом, поиски союзников со стороны правых на местах послужили до известной степени новой базой для поисков верхушечных контактов и соглашений.

При этих соглашениях, связях и контактах на местах тогда почти выявлялась та тенденция, что зиновьевцы, **и** в особенности троцкисты, ориентировались на террор и видели в нем альфу и омегу тактики, тогда как участники правой контрреволюционной организации, признавая террор как метод борьбы с партией, центр тяжести все же видели в массовых действиях, /крестьянские восстания/, в серьезных политических выступлениях. Идея же государственного переворота на первых порах не имела массового распространения по причинам понятного свойства и обсуждалась в центре организации и в близких к нему кругах.

Эта связь контрреволюционных группировок на местах послужила добавочным стимулом очень сильного свойства и для верхушечного соглашения. Оно, это соглашение, произошло не в виде какого‑либо единого и однократного формального акта, а в виде ряда контактных разговоров между представителями различных контрреволюционных группировок.

Я разговаривал с ПЯТАКОВЫМ. ТОМСКИЙ и РЫКОВ с СОКОЛЬНИКОВЫМ и КАМЕНЕВЫМ. С ПЯТАКОВЫМ у меня происходил разговор в НКТП /примерно летом 1932 г./. Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. ПЯТАКОВ сообщил мне о своей встрече в Берлине с СЕДОВЫМ о том, что ТРОЦКИЙ настаивает на переход к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии». Я говорил ПЯТАКОВУ, что консолидация вещь хорошая, но нужна общая основа для такого об'единения. ПЯТАКОВ **напирал** на террор, я весьма скептически относился к этому методу борьбы, считая его специфическим порождением троцкистского бешенства и озлобленности при малом политическом разуме. Но в общем и целом мы сошлись на необходимости координации действий, полагая, что разногласия так или иначе изживутся в ходе совместной борьбы и при сближении «старых кадров».

ТОМСКИЙ и РЫКОВ договоривались364 с КАМЕНЕВЫМ и СОКОЛЬНИКОВЫМ, не помню уже в какой комбинации и кто именно с кем: мне запомнились лишь эти имена. Помню, что ТОМСКИЙ особенно энергично защищал идею блока, гораздо решительнее высказывался за необходимость свержения советской власти и доказывал необходимость того блока, между прочим, и тем, что для совершения государственного переворота нужна концентрация всех серьезных сил. При этом указывал снова и на роль ЕНУКИДЗЕ и ЯГОДЫ, о чем говорил и РЫКОВ.

Речь шла таким образом о свержении правительства и создании своего правительства, состав которого тогда ближайше не намечался.

Итак, к концу 1932 года сложился блок между контрреволюционными организациями правых, зиновьевцев и троцкистов в обшем на основе т. н. рютинской платформы, со всеми ее установками, идущими по линии террора, восстания, государственного переворота.

Среди участников контрреволюционной организации правых были к тому времени /1932 год/ террористические настроения: они прорывались и в «школке» /КУЗЬМИН, САПОЖНИКОВ/, и у группы МАТВЕЕВА /углановцы/, и у сторонников РЫКОВА /РАДИН, НЕСТЕРОВ/ и среди профсоюзников /КОЗЕЛЕВ/; эти настроения получили свое оформление на основе т. н. рютинской платформы; нельзя, мне кажется, представить себе организацию правых, как террористическую в собственном смысле слова, ибо не здесь лежал центр тяжести контрреволюционной тактики правых; но внутри организации росли террористические группы, которые заложили твердую базу в основных установках «рютинской платформы», санкционированной правым центром.

К этому периоду времени надо отнести и создание **другой** Группы заговорщиков в Красной Армии. Мне об этом известно из двух источников: от ТОМСКОГО и ЕНУКИДЗЕ, которые говорили мне, что в Красной Армии в верхушке командного состава, произошло об'единение тропкистско‑зиновьевских элементов с правыми. Из лиц, которые были ими названы помню ТУХАЧЕВСКОГО. КОРКА. ПРИМАКОВА и ПУТНА.

Связь руководства военной организации с нашим **центром** осуществлялась через ЕНУКИДЗЕ.

Из важнейших фактов контрреволюционной и заговорщической деятельности к концу 1932 года – началу 1933 года следует остановиться на создании общего центра, куда входили правые ТОМСКИЙ и РЫКОВ, зиновьевцы – КАМЕНЕВ. СОКОЛЬНИКОВ, троцкисты – ПЯТАКОВ, военные – ТУХАЧЕВСКИЙ. КОРК и ЯГОДА. Об образовании такого центра мне сообщил в свое время ТОМСКИЙ, который был ближайшим образом связан с ЕНУКИДЗЕ и лучше меня ориентировался в соответствующих кругах.

Я с большим внутренним скрипом согласился на то, чтобы правые послали туда своих представителей. Не помню конкретно той обстановки, в которой происходило соответствующее решение центра правых и не могу сказать, собирался ли когда‑либо этот объединенный центр: члены этого центра говорили друг с другом порознь и связь между ними была спорадической. Центр этот ставил своей задачей об'единение всех антисоветских сил в стране для свержения правительства. В этих целях была создана группа ЕНУКИДЗЕ в Кремле, военная организация с участием троцкистов и правых.

Перед 17 партийным с'ездом в центре правых стоял, по инициативе ТОМСКОГО, вопрос о возможности ареста Сталина и приурочения государственного переворота к этому моменту. Я решительно возражал против этого. Вопрос **не был** вынесен на обсуждение общего центра и, как мне говорил ТОМСКИЙ, против этого возражали троцкисты и зиновьевцы. Здесь необходимо остановиться на связях с меньшевиками и эсерами. Прежде всего, нужно отметить, что у РЫКОВА были стародавние связи с меньшевиками через НИКОЛАЕВСКОГО видного русского меньшевика, родной брат которого – В. НИКОЛАЕВСКИЙ, женат на сестре А.И. Рыкова. РЫКОВ поддерживал через НИКОЛАЕВСКОГО связь с заграничными меньшевиками и держал их в курсе советских дел вообще и контрреволюционной деятельности организации правых – в частности и в особенности. В свою последнюю поездку заграницу (весна 1936 года) мне удалось встретиться и долгое время быть с НИКОЛАЕВСКИМ, с которым я и В.В. АДОРАТСКИЙ (на службе у последнего по делам ин‑та М [аркса‑] Э[нгельса] НИКОЛАЕВСКИЙ состоял) ездили из Парижа в Голландию и Данию, при чем, в Коопенгагене все мы жили в одной гостинице. Здесь я, по указанию Рыкова, до связи его с НИКОЛАЕВСКИМ, рассказал последнему о «рютинской» платформе и о блоке с троцкистами и зиновьевцами, при чем обнаружилось, что НИКОЛАЕВСКИЙ об этом уже знал, и что меньшевики согласны быть в контакте на данной основе с об'единенными контрреволюционными группировками.

Много ранее, до лета 1932 г. я пытался установить через СЕМЕНОВА, эсера, с которым у меня сложились хорошие отношения, контакт с эсерами в СССР. При этом мы – правые исходили из того, что в случае кулацких движений необходимо использовать несомненно имеющиеся эсеровские связи в этой среде, что блок с эсерами допустим так же, как он был допустим в свое время, когда партия входила на базе крестьянского вопроса в блок с левыми эсерами.

Поэтому СЕМЕНОВУ были даны мною указания об установлении контакта с крупными эсерами и эсеровскими группами на местах.

Нужно также заметить, что связи с эсерами были у Фомы СМИРНОВА, который имел их, эти связи, – среди работников НКЗема.

Наконец, я должен показать, что в мае 1934 г. ко мне заходил С.Б. ЧЛЕНОВ, которого я знал еще по очень стародавним временам (1905–1906–1907 г.г.), а затем по работе в Свердловском университете, где он читал лекции. Последнее время я его встречал редко, т. к. он к тому же почти все время работал заграницей. В конце разговора я сказал ему об об'единении антисоветских сил, а затем стал спрашивать его – не приходится ли ему заграницей сталкиваться с лидерами партий, меньшевиками и эсерами, и не может ли он прощупать их настроения на предмет установления контакта с их организациями.

ЧЛЕНОВ обещал проделать эту работу. Но в следующий приезд он только глухо успел сказать, что эсеры требуют каких‑то формальностей, но в принципе не возражают против контакта.

После убийства С.М. Кирова, в связи с тем, что ЦК обратил серьезное внимание на работу НКВД, создалась опасность всеобщего разгрома всех контрреволюционных организаций. Однако ЯГОДА все‑же удалось направить удар только на троцкистов и зиновьевцев (хотя и не до конца), прикрыв организации правых. Провал ЕНУКИДЗЕ (1935 г.) перенес роль последнего по подготовке переворота в Кремле на самого ЯГОДУ, в руках которого очутилась непосредственная охрана Кремля.

За последние годы (1934–1935 г.г.) у ТОМСКОГО была непосредственная связь с ПЯТАКОВЫМ и СОКОЛЬНИКОВЫМ, как членами параллельного центpa, с которым М. ТОМСКИЙ находился в контакте, я же был связан с К.РАДЕКОМ.

С РАДЕКОМ у меня были многочисленные встречи. Эти встречи легко было об'яснить нашей совместной работой в редакции «Известий» и в силу соседства на даче.

Летом 1934 г. я был у РАДЕКА на квартире при чем РАДЕК сообщил мне о внешне‑политических установках Троцкого. РАДЕК говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет терр[ит]ориальных уступок (немцам – Украину, японцам – Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.

Я говорил, что в крайнем случае могла бы итти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских **союзников**, в том числе и правых, т. к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР.

Не помню точно в каком м[еся]це 1934 г. я зашел к РАДЕКУ на квартиру, чтобы прочитать ему написанную мною статью. Там я неожиданно застал человека, о котором РАДЕК сказал, что это МРАЧКОВСКИЙ. МРАЧКОВСКИЙ, зная о моей роли в блоке, с места в карьер поставил вопрос о терроре, стал допытываться, что делается в этом отношении у правых, но я уклонился от этого разговора в его конкретной части, заявив ему, что он знает о т. н. рютинской платформе и, следовательно, об общих установках правых. Вскоре после этого я ушел.

Летом 1935 г. я сидел на веранде радековской дачи, как вдруг на машине приехали к нему три немца, которых РАДЕК рекомендовал мне, как немецких фашистских профессоров. С моей стороны разговор состоял в нападении на т. н. «расовую теорию», а РАДЕК сделал очень резкий выпад против Гитлера, после чего я вскоре ушел. Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним, по поручению Троцкого, дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско‑зиновьевском блоке и о правых, но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговоаривать365 вообще не желает.

Затем у меня с РАДЕКОМ был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики, где я говорил, что многие в СССР, напуганные теорией организованного капитализма, не видит реальных мероприятия, в первую очередь, экономического характера, идущих по линии государственного капитализма (в Италии и Германии прежде всего), и что нельзя недооценивать этих мероприятий. Политический вывод, который я здесь делал, состоял в том, чтобы решительнее вести курс на удовлетворение массовых потребностей, и опять повторил, что ни о каких территориальных уступках не может быть речи, а о торговых можно говорить, и что не исключены возможности уступок при поставках сырья.

Вспоминаю еще один важный разговор, в котором РАДЕК глухо рассказывал, что получены какие‑то новые директивы от Троцкого и по внешней и по внутренней политике. Помню, что меня возмутил вообще этот модус каких‑то приказов Троцкого, к которомуым троцкисты относились, как чуть ли ни к военным приказам единоличного полководства. РАДЕК намекнул мне на то, что речь шла о каких‑то новых переговорах Троцкого с Германией или с Англией, но этим ограничился, рассказав о директиве Троцкого на вредительство.

После моего приезда из‑за границы я тоже имел неоднократные встречи с РАДЕКОМ. РАДЕКУ я рассказал о том, что видел «того Дана», а также о своих разговорах с НИКОЛАЕВСКИМ, о чем я показал уже выше. РАДЕК заявил, что он вполне одобряет контакт с меньшевиками и что это может пригодиться и в случае каких‑либо провалов. Я сообщил на это, что НИКОЛАЕВСКИЙ **говорил** о соответствующей компании за границей в случае нашего провала.

Вскоре после пленума ЦК, где ЯГОДА делал доклад об арестах троцкистов и зиновьевцев, я подробно информировал РАДЕКА о пленуме и докладе ЯГОДЫ, при чем говорил, что ряд лиц – в том числе БУСЫГИН и КОШЕЛЕВ – никогда не были, насколько я знаю, троцкистами, а были правыми.

Я также отметил, что о правых в докладе ЯГОДЫ не было сказано ни слова, из чего я заключал, что ЯГОДЕ на этот раз удалось вывести из‑под удара нашу организацию, т. е. правых.

Кроме этих, так сказать, концентрированных разговоров, были более короткие и более случайные встречи, где происходил короткий обмен мнениями. Из этих разговоров наиболее, насколько помнится, существенными моментами являются следующие:

1. РАДЕК сообщил, что ТРОЦКИЙ все время форсирует террор;

РАДЕК говорил о том, что он связан с военными (ПРИМАКОВ. ПУТНА, насколько я вспоминаю):

РАДЕК говорил, что ему от ПЯТАКОВА и СОКОЛЬНИКОВА известно о существовании об'единенного центра и военной организации:

РАДЕК рассказывал мне также о своих поездках в Тулу и Горький, где он связывался с тамошними троцкистскими кружками, при чем внешним поводом для этих поездок ему служили доклады о международном положении. В частности в Горький РАДЕК ездил для встречи с участником троцкистской организации ШМИТОМ, работавшим, если не ошибаюсь, культпропом Обкома.

Настоящие показания дают общую картину развития контрреволюционной деятельности правых и их союзников, при чем, если понадобится эти показания могут быть детализированы и уточнены показания будут <…> детализированы, уточнены и дополнены. <Неразб>.

Н.И. БУХАРИН /подпись/

2 июня 1937 г.


Библиография


I. Документы из «Архива Волкогонова»


Постановление № 10–88. Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года.


Публикации документов


«…Ни разу не говорилось относительно террора». Стенограмма очной ставки Н.И. Бухарина с В.Н. Астровым в Политбюро ЦК ВКП(б) 13 января 1937 года. // Источник. 2001, № 2.

«Всюду и везде я буду настаивать на своей полной и абсолютной невиновности…» (Письма Н.И. Бухарина последних лет). Август – декабрь 1936 года. // Источник. 1993, № 2.

«Мое последнее слово на суде, вероятно, будет моим последним словом вообще». Кто и как правил речь Н.И. Бухарина. // Источник. 1996, № 4.

«Но я‑то знаю, что я прав». Письмо Н.И. Бухарина И.В. Сталину из внутренней тюрьмы НКВД. // Источник. 2000, № 3.

«Прости меня, Коба…» Неизвестное письмо Н. Бухарина. // Источник. 1993, № 0.

«Прости меня, Коба…» Неизвестное письмо Н. Бухарина. // Родина. 1993, № 2.

«Я знала, что предстоит убийство Кирова». // Источник. 1994, № 2.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М: Партиздат, 1934.

Борис Савинков на Лубянке. Документы. / Сост.: В.К. Виноградов, АА. Зданович, В.И.Крылов, А.Л. Литвин, Я.Ф. Погоний, В.Н. Сафонов. М.: РОССПЭН, 2001.

Врачебное заключение о смерти товарища Григория

Константиновича Орджоникидзе. // Известия. 1937, 19 февраля.

Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно‑педагогический кадров по историческим наукам. 18–21 декабря 1962 года. М: Наука, 1964.

Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР, Генеральный комиссар государственной безопасности. Сборник документов. / Сост.: В.К Виноградов, АА Зданович, В.И. Крылов, A.Л. Литвин, Я.Ф. Погоний, В.Н. Сафонов. Казань: 1997.

ГУЛАГ (главное управление лагерей), 1917–1960. / Под ред. А.Н. Яковлева; сост. А.И. Кокурин, Н.В. Петров; науч. ред. В.Н. Шостаковский. М.: МФД, Материк, 2000.

Жертвы политического террора в СССР. На 2 дисках. Диск 2. База данных о жертвах политического террора в СССР. М.: Звенья, 2004.

К вопросу об отношении В.И. Ленина к И.В. Сталину в последний период жизни Владимира Ильича. // Известия ЦК КПСС. 1989, № 12.

Лубянка. Сталин и ВЧК‑ГПУ‑ОГПУ‑НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. М.: МФД, 2004.

Лубянка. Сталин и НКВД‑НКГБ‑ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. – М.: МФД, 2006.

Материалы февральско‑мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. // Вопросы истории. 1992, № 2–3, 4–5, 6–7, 8–9, 10, 11–12; 1993, № 2, 5, 6, 7, 8, 9; 1994, № 1, 2, 6, 8, 10, 12; 1995, 2, 3, 4, 5–6, 7, 8, 10, 11–12.

Мозохин О. Б. Статистические сведения о деятельности органов безопасности. 1930–1938, см.: http: //mozohin.ru/ article/r‑8.html.

Мозохин О. Б. Статистические сведения о деятельности органов безопасности. 1939–1947, см.: http: //mozohin.ru/ article/r‑9.html.

Первые признания Н.И. Бухарина на Лубянке. // Клио. 2007, № 1.

Письма Н.И. Бухарина последних лет. Август – декабрь 1936 года. // Источник. 1993, № 2.

Последнее письмо Бухарина жене. // Родина. 1992, № 8–9.

Предсмертное письмо Томского. // Родина. 1996, № 1.

Протест (в порядке надзора) по делу Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, А.П. Розенгольца, М.А. Чернова, П.П. Буланова, Л.Г. Левина, И.Н. Казакова, В.А. Максимова‑Диковско‑ го, П.П. Крючкова, Х.Г. Раковского. // Известия ЦК КПСС. 1989, № 1.

Процесс антисоветского троцкистского центра (28–30 января 1937 года). // М: НКО СССР, Юриздат, 1937.

Справка комиссии Президиума ЦК КПСС «О проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами тт. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родины, терроре и военном заговоре». // Военно‑исторический архив. Выпуск 1 и 2. М., 1997.

Справка комиссии Президиума ЦК КПСС «О проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами тт. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родины, терроре и военном заговоре». // Военные архивы России. 1993, № 1.

Сталин и Каганович. Переписка 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001.

Стенограммы очных ставок в ЦК ВКП(б). Декабрь 1936 года. // Вопросы истории. 2002, № 3, 4.

Судебный отчет [по делу антисоветского правотроцки‑ стского блока]. М.: Международная семья, 1997.


Другие источники

На русском языке:


Астров В.Н. Как это произошло. // Литературная газета. 1993, 29 марта.

Астров В.Н. С меня следователи требовали показания. // Известия. 1993, 27 февраля.

Боль людская. Книга памяти репрессированных томи‑ чей. Том 5. Томск: Изд. Томского университета, 1999.

Бюллетень Верховного суда СССР. 1985, № 3.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5‑е изд. М.: ИПЛ, 1967–1975.

Викторов Б.А. Без грифа «секретно». Записки военного прокурора. М: Юридическая литература, 1990.

Гетти Дж. А. Троцкий в изгнании: основание IV Интернационала. // Вопросы истории КПСС. 1991, № 5.

Дюков А.Р. «Пакт Молотова – Риббентропа» в вопросах и ответах. М.: Фонд «Историческая память», 2009.

Жуков Ю.Н. Жупел Сталина. // Комсомольская правда. 2002, 5, 6, 12, 13, 14, 16, 19, 20 и 21 ноября.

Жуков Ю.Н. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933–1937 годы. М.: Вагриус, 2003.

Жуков Ю.Н. Наследие И.В. Сталина в политической сфере и его преодоление. В: 50 лет без Сталина: наследие сталинизма и его влияние на историю второй половины XX века. Материалы «круглого стола» 4 марта 2003 года. М.: ИРИ РАН, 2005.

Жуков Ю.Н. Он понимал, что демократию навязать сверху нельзя. // Красная звезда. 2006, 20 сентября.

Жуков Ю.Н. Подлинная история Иосифа Сталина? // Литературная газета. 2007, 28 февраля.

Жуков Ю.Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 года. // Вопросы истории. 2002, № 1.

Жуков Ю.Н. Сталин: иной взгляд. // Наш современник. 2004, № 12.

Жуков Ю.Н. Тайны «кремлевского дела» 1935 года и судьба Авеля Енукидзе. // Вопросы истории. 2000, № 9.

Земское В.Н. ГУЛАГ: историко‑социологический аспект. // Социологические исследования. 1991, № 6.

Земское В.Н. Судьба «кулацкой ссылки». // Отечественная история. 1994, № 1.

Игнатов А. Революция пожирает своих вундеркиндов. Случай Бухарина с психологической точки зрения. // Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры (Katho‑ lischen Universitat Eichstatt‑Ingolstadt). 2005, № 1.

Кантор Ю.З. Война и мир Михаила Тухачевского. М.: Издательский дом «Огонек», Время, 2005.

Кантор Ю.З. Заклятая дружба. Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930‑е годы. М. – СПб.: Питер, 2009.

Кирилина А.А. Неизвестный Киров. М: ОЛМА‑ПРЕСС, 2001.

Книга памяти жертв политических репрессий на орловщине. / Сост. Ю.Н. Балакина и др. Т.1. Орел: Администрация Орловской области, Управление МБ по Орловской обл., 1994.

Конквест Р. Большой террор. В 2 тт. Рига: Ракстниекс, 1991.

Коэн С. Бухарин на Лубянке. // Свободная мысль.

№ 3.

Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888–1938. М.: Прогресс, 1988.

Кульчицкий С.В. Сколько нас погибло от голодомора 1933 года? // Зеркало недели. 2002, № 45, 23–29 ноября.

Ларина A.M. Незабываемое. М.: Изд. АПН, 1989.

Ларина A.M. О предсмертном письме Николая Ивановича Бухарина. // Известия. 1992, 13 октября.

Максименков Л.В. Очерки номенклатурной истории советской литературы. Западные пилигримы у сталинского престола (Фейхтвангер и другие). // Вопросы литературы.

№ 2.

Медведев Ж.А., Медведев Р.А. Избранные произведения в 4 тт. Т. 1. Рой Медведев. К суду истории. О Сталине и сталинизме. М.: Права человека, 2002.

Медведев Ж.А., Медведев Р.А. Избранные произведения. В 4 тт. М.: Права человека, 2002.

Медведев Ж.А., Медведев Р.А. Неизвестный Сталин. М.: ACT; Харьков: Фолио, 2004.

Медведев Р.А. Личная библиотека «корифея всех наук». // Вестник РАН. 2001, № 3.

Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. М.: Прогресс, 1990.

Микоян А.И. Так было. М.: Вагриус, 1999.

Мозохин О.Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М. – Жуковский: Кучково поле, 2006.

Монтефиоре, Симон Себаг. Сталин: двор Красного монарха. М.: ОЛМА‑ПРЕСС, 2005.

Мурин Ю.Г. Как фальсифицировалось дело Бухарина. // Новая и новейшая история. 1995, № 1.

Орлов А. Тайная история сталинский преступлений. М.: Всемирное слово, 1991.

Павлюков А.Е. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007.

Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД. 1934–1941. М.: Звенья, 1999.

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М.: РОССПЭН, 2008.

Полянский А. Ежов. История «железного» сталинского наркома. М.: Вече, 2001.

Пыхалов И., Бобров В. Якир и Бухарин: сплетни и документы. // Российский колокол. 2005, № 1

Пыхалов И.В. Великая оболганная война. М.: Яуза, Эксмо, 2005.

Пыхалов И.В. Время Сталина: Факты против мифов. 2‑е изд. СПб.: Неотек Электро, 2001.

Рассказ о десяти расстрелянных. // Известия. 1992, 2 сентября.

Реабилитация: Как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 томах. Т. 2. Февраль 1956 – начало 80‑х. М.: МФД, 2003.

Реабилитация: Как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 томах. Т. 3. Середина 80‑х годов – 1991. М.: МФД, 2004.

Реабилитация: политические процессы 30–50‑х годов. / Под общ. ред. А.Н. Яковлева. М.: Политиздат, 1991.

Реабилитирован посмертно. Вып. 2. М.: Юридическая литература, 1989.

Роговин В.З. Партия расстрелянных. М.: Аргументы и факты, 1997.

Русский архив. Советско‑японская война 1945 года: история военно‑политического противоборства двух держав в 30–40‑е годы. Документы и материалы. В 2 тт. Т. 18 (7–1). М.: ТЕРРА, 1997.

Рютин М.Н. На колени не встану. / Сост. Б.А. Старков. М.: Политиздат, 1992.

Сейерс M., Кан А. Тайная война против Советской России. М.: Гос. изд‑во иностр. лит‑ры, 1947.

Сергеев А., Глушик Е. Беседы о Сталине. М.: Крымский мост‑9Д, 2006.

Сойма В.М. Запрещенный Сталин. М.: OЛMA‑Пресс, 2005.

Фелыитинский Ю.Г. Разговоры с Бухариным. М.: Изд‑ во гуманитарной литературы, 1993.

Ферр Г. Антисталинская подлость. М.: Алгоритм, 2007.

Ферр Г., Бобров В. Первые признания Н.И. Бухарина на Лубянке. // Клио. 2007, № 1.

Хаустов В.Н. Некоторые проблемы деятельности органов госбезопасности в 1920–1930‑е годы. // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. Отечественные спецслужбы в 20–30‑е годы. М., 2000.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930‑е годы. М.: РОССПЭН, 1996.

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 1930‑е годы. М.: Россия молодая, 1993.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания.) В 4 книгах. Книга 2. Часть III. М.: Московские новости, 1999.

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии. М.: Международные отношения, 1995.

Черушев Н.С. Удар по своим. Красная Армия, 1938 1941. М.: Вече, 2003.

Черчилль У. Вторая мировая война. Том III. Великий союз. М.: Воениздат, 1991.

Юнге М. Страх перед прошлым. Реабилитация Н.И. Бухарина от Хрущева до Горбачева. М.: АИРО‑ХХ, 2003.


На других языках:


Agamben, Giorgio. State of Exception (Chicago: University of Chicago Press, 2005).

Berman, Paul. Under the Bed of the Reds. // New York Times. 1999, March 28.

Carley, Michael Jabara. 1939: The Alliance That Never Was And the Coming of World War II (Chicago: I.R. Dee, 1999).

Cohen, Stephen F. Bukharin and the Bolshevik Revolution.

A Political Biography 1888–1938 (New York: A.Knopf, 1973), P. 375.

Cohen, Stephen F. To Be Preserved Forever. // The Nation. 1995, November 27.

Conquest, Robert. The Great Terror. Stalin's Purge of the Thirties (London, Melbourne: Macmillan, 1968).

Coox, Alvin. Lesser of Two Hells, Parts I and II. // Journal of Slavic Military Studies. 1998, vol.11, No.3 and 4.

Dames R.W., Wheatcroft C.G. Stalin and the Soviet Famine of 1932–1933: A Reply to Ellman.// Europe‑Asia Studies. 2006, vol. 58, No. 4, P. 629.

Ellman, Michael. Churchill on Stalin: A Note. // Europe‑ Asia Studies. 2006, Vol. 58, № 6.

Ellman, Michael. The Soviet 1937–1938 Provincial Show Trials Revisited. // Europe‑Asia Studies. 2003, vol.55.

Fischer, Louis. Russia Revisited. A Look at Russia and Her Satellites (Garden City, NY: Doubleday, 1957.

Furr, Grover. Stalin and the Struggle for Democratic Reform // Cultural Logic. 2005, см.: http: //clogic.eserver.org/ 2005/furr.html and http: //clogic.eserver.org/2005/furr2.html.

Getty, John Arch The politics of repression revisited, in Chris Ward ed., The Stalinist Dictatorship. London: Arnold, 1998.

Getty, John Arch, Naumov, Oleg V. The Road to Terror: Stalin and Self‑Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939. (New Haven: Yale University Press, 1999).

Getty, John Arch, Rittersporn, Gabor Т., Zemskov, Viktor N. Victims of the Soviet Penal System in the Pre‑war Years: A First Approach on the Basis of Archival Evidence. // American Historical Review. 1993, Vol. 98, Issue 4.

Getty, John Arch. Excesses are not permitted: Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s. 11 The Russian Review. 2002, Vol. 61.

Getty, John Arch. Origins of the Great Purges. The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938 (Cambridge: Cambridge University press).

Getty, John Arch. State and Society Under Stalin: Constitutions and Elections in the 1930s. 11 Slavic Review. 1991, Vol. 50, Issue 1 (Spring).

Getty, John Arch. The Great Purges Reconsidered. The

Soviet Communist Party 1933–1939. Unpublished Ph.D. dissertation (Boston College, 1979).

Getty, John Arch. The Politics of Repression Revisited, в: The Stalinist Dictatorship, Chris Ward, ed. (London, New York: Arnold, 1998).

Gregory, Paul. Terror By Quota. State Security from Lenin to Stalin (An Archival Study). (Yale University Press, 2009.

Haslam, Jonathan. The Soviet Union and the struggle for collective security in Europe, 1933–1939. (St. Martin's, 1984).

Humbert‑Droz, Jules. De Lenin a Staline, Dix Ans Au Service de L'lnternationale Communiste 1921–31. NeuchBtel: A la Baconniere, 1971.

Junge, Marc. Bucharins Rehabilitierung. Historisches Gedachtnis in der Sowjetunion 1953–1991. Berlin: BasisDruck, 1999.

Khlevniuk, Oleg V. In Stalin's Shadow. The Career of 'Sergo' Ordzhonikidze. (Armonk, London: M.E.Sharp, 1995).

Knight, Amy. US POWs and Russian Archives. 11 Perspective. 1998, vol. IX, No. 3 (January – February).

Leigh, David. Death of the department that never was. // The Guardian. 1978, January 27.

Lenoe, Matthew. Did Stalin Kill Kirov and Does It Matter? // The Journal of Modern History. 2002, vol. 74.

Lukes, Igor. Czechoslovakia Between Stalin and Hitler: The Diplomacy of Edvard Benes in the 1930s. (London: Oxford University Press, 1996).

Medvedev, Roy A. Bukharin. The Last Years. /Тг. A.D.P.Briggs (Norton, 1980).

Medvedev, Roy. Let History Judge: the Origins and Consequences of Stalinism. (NY: Knopf, 1971).

Merritt, Steven Edward. The Great Purges in the Soviet Far East, 1937–1938. Unpublished Ph.D. dissertation, U. Cal. Riverside, March 2000.

Orlov, Alexander. The Secret History of Stalin's Crimes (NY: Random House, 1953).

Pierre Broue. Trotsky et le bloc des oppositions de 1932. // Cahiers Leon Trotsky. 1980–1981, № 5.

Rigby, Т.Н. Communist Party membership in the U.S.S.R., 1917–1967. (Princeton: Princeton University press, 1968).

Roberts, Geoffrey К. The Unholy Alliance: Stalin's pact with Hitler (Indiana U.P. 1989).

Sayers, Michael and Kahn, Albert E. The Great Conspiracy. The Secret War Against Soviet Russia (New York, 1946).

Service, Robert. Stalin. A Biography (Cambridge: Belknap Press 2005).

Shane, Scott. C.I.A. Is Still Cagey About Oswald Mystery. // New York Times. 2009, October 11.

Stalin's Terror. High Politics and Mass Repression in the Soviet Union. Edited by Barry McLoughlin and Kevin McDermott (NY: Palgrave Macmillan, 2003).

Starkov B. Narkom Ezhov // Stalinist Terror: New Perspectives. (Cambridge: Cambridge University Press, 1993).

Thurston, Robert W. Fear and Belief in the USSR's 'Great Terror': Response to Arrest, 1935–1939. // Slavic Review. 1986, vol. 45.

Thurston, Robert W. On Desk‑Bound Parochialism, Commonsense Perspectives, and Lousy Evidence: A Reply to Robert Conquest. // Slavic Review. 1986, vol. 45.

Thurston, Robert. Life and Terror in Stalin's Russia, 1934–1941. (New Haven: Yale University Press, 1996).

Wheatcroft, Stephen G. Glasnost' and Rehabilitations, in Takayuki Ito, ed., Facing Up to the Past. Soviet Historiography under Perestroika. Sapporo, Japan: Slavic Research Center, Hokkaido University, 1989.


Именной указатель


Агамбен, Ж. (Agamben, Giorgio) 177

Агас B.C. 153 Агранов Я С. 54, 148

Адоратский В.В. 360

Айхенвальд А.Ю. 42, 342, 356

Акулов И А. 259

Александров А. 342

Алексеев 343

Аллилуева Н.С. 262–266

Альтман 153

Альфан, Э (Alphand, Herve) 56,268

Андреев А А. 28, 282

Антипов Н.К 344

Арао 327

Артнау 146

Астров В.Н. 22–24, 27–35, 273–277, 350, 352

Бабулин А.Н. 148, 150

Бакаев И.П. 270, 271

Баум 115, 126, 363

Белобородое А.Г.298

Белов И.П. 69, 143

Берия Л.П. 6, 35, 54, 58, 91, 131, 141, 182, 233,322

Берман, П. (Berman, Paul) 186

Бессонов С.С. 64

Биннер, P. (Burner, Rolf) 128,137,138

Бобров В.Л. 36, 99, 114–118, 127,

149, 245,289,315, 326

Богданов А.А. 335

Богданов Ф. 340

Болдин В.И. 73

Бордюгов Г.А. 128, 137, 138

Брежнев Л.И. 17

Бронштейн О.Д. 57

Бруэ, П. (Broue, Pierre) 22,293,326

Бубнов А С. 344

Буденный С М. 109

Буланов П.П. 59, 68, 70, 72, 77, 129,

135, 142, 145, 156, 189, 271,272

Бусыгин 364

Бухарин Н.И. 6–9, 13–50, 54, 55,58–65, 68, 70–91, 94, 95, 98–114, 116–127, 129, 130, 134, 135, 137, 138, 140, 142, 144–147, 149–152, 156–169, 183–191, 195–200, 204, 207, 208, 215–218, 220, 222, 223, 225, 227, 229, 232–239,244–246,253–261,263,267, 269,271–282,285–292,294–319,324, 326, 330, 345, 346, 365

Быкин Я Б. 283

Бьялер, С. (Bialer, Severyn) 243 Викторов Б.В. 128, 130, 135, 136, 142, 173–175

Волкова M.H. 248

Волкогонов Д.А. 38,40,49,65,66,97, 98, 101, 110, 113, 124, 129, 248,316

Волович З.И. 271 Володичева М.А. 93 Волынский 54

Ворошилов К.Е. 28,47,53,107,108,109, 110, 140, 218,237, 260, 294, 344

Вышинский А.Я. 14,26,100,173,174, 259,267,296–298, 300, 301, 303,307, 309,315

Гамарник Я.Б. 37,110, 157 Гейман 153 Гергардт 346

Гетти, Дж. A. (Getty, John Arch) 21, 22, 36,37,42,84,96,141,159,167,175, 177, 182, 188, 190, 202,203,209–216, 228,229,236,239–242,244,245,254, 258,259, 278,279,286,289, 292–294, 326

Гитлер, А.115,127,261,262,323,324, 327, 363

Глушик Е. 265, 266

Гольденберг Э. 342

Гольцман Э.С. 21

Горбачев М.С. 8, 17, 18, 30, 61, 62, 81–83, 94, 118, 175, 185, 191, 195, 197, 198, 199, 280

Горький A.M.76,251, 252, 307, 310

Грегори, П. (Gregory, Paul) 128

Гринько Г.Ф. 218

Грольман М.Г. 346

Гусев А. 340

Давыдов 153

Дагин И.Я. 148

ДанФ.И. 215, 364

Демичев П.Н. 73

Дзержинский Ф.Э. 76

Дмитриев Д.М. 54, 55, 57

Догадов А.И. 344, 345

Дон Левин, И. (Don Levine, Isaac) 263

Драке, P. (Drax, Reginald) 262

Дьюи, Дж. (Dewey, John) 292

Дэвис, Р.У. (R.W. Davies) 224

Дэнни, X. (Denny, Harold) 219, 309, 310

Дюков A.P. 262

Евгеньев[‑Шептицкий] E.A.I53

Евдокимов 154

Евдокимов Е.Г. 269

Ежов Н.И. 9,35,54,55, 58,59,67–73, 77, 90, 113, 129–133, 135–138, 140–156, 158, 161, 162, 165, 166, 170–175, 177, 179,182, 186, 189, 190, 220, 228, 239, 250, 257, 270, 282, 294, 321

Ельцин Б.Н. 30, 185

Енукидзе А.С. 38, 51–53, 61, 105, 107, 108, 110, 111, 114, 139, 149, 167, 207,250–252,267,297, 299,300, 351, 355, 356, 358, 359, 361

Жданов А.А. 28,218

Жиров 354

Жуков Ю.Н. 23, 52, 53, 139, 141, 167, 169, 170, 185, 186, 190, 191, 207, 250, 258,259, 273, 320

Жупахин С.Г. 153

Загория, Дж. (Zagona, Jane) 243

Зайцев А.Д. 340

Заковский Л.М. 70, 145

Зеленский И.А. 245

Земсков B.H. 227–229

Зиновьев Г.Е. 16, 25, 26, 38, 43, 47,

146, 221, 222, 238,248, 249,254, 260, 261, 266–270, 272, 273, 312, 313,346, 346

Зубарев П.Т. 218

Иванов В.И. 54, 55

Игнатов А. 312

Идельсон 346

Икрамов А.И. 15,218, 245

Кабаков И.Д. 283

Каганович Л.М. 26, 28, 52–53, 56,

140,218, 237, 268, 269

Казаков И.Н. 68, 129

Каменев Л.Б. 25, 26, 38, 43, 47, 56,

100, 108, 114, 148, 222, 238, 248, 249, 252, 254, 260, 261, 266–273, 296, 312, 313, 346, 348, 349, 357– 359

Каменев С.С. 109

Каменева‑Глебова Т.И. 54, 56, 57, 268, 269

Кан, A (Kahn, Albert Е.) 63

Кантор Ю.З. 109, 327

Карахан Л.М 299

Карелин В.П. 153

Карлей, М. (Carley, Michael Jabara) 262

Карпов М.М. 284

Кеннеди Дж. (Kennedy, John F.) 324

Керзон 153

Кестлер A (Koestler, Arthur) 15

Кирилина А. А 246

Киров С.М. 31, 106–108, 149, 222, 237, 242, 244, 246–249, 306–309, 361

Козелев Б.Г 345

Козлов Ф.Р. 17 КокуринА.И. 155

Конквест, P. (Conquest, Robert) 6,168, 191,196,203, 209,211–214, 224,228, 246, 258, 260, 274,278,285,315

Конторин Д.А. 54

Корк А.И. 114, 300, 359

Косиор С.В. 157, 238,282

Костелло, Дж. (Costello, John) 214

Котов В.А. 345 Котолынов И.И. 247

Кошелев 364

Коэн, С. (Cohen, Steven) 6, 7, 17, 20, 21,36,37,46,112, ИЗ, 118,191,195–198, 200, 203–205, 208–210, 214–218, 222–225, 227–230, 232–238, 241–246, 249–253, 255, 257, 260–263, 267, 268, 272–274, 278–280, 283, 285–288, 290–292, 294, 295, 303, 304, 306, 308–310, 312, 314

Краваль И. 340

Крестинский Н.Н. 13, 72, 134, 144

Крупская H.K. 86, 88, 90,91

Кручинкин H.K. 70, 145

Крыленко Н.В. 259

Крючков П.П 68, 129

Кузьмин B.B. 32,342, 358

Куйбышев B.B. 251, 252, 307

Куке, Э. (Соох, Alvin) 164

Куликов Е.Ф. 27, 28, 345

Кульчицкий С.В. 226

Кушнер 264

Ларина А.М.(Бухарина) 40,45,48,98, 239,279, 280, 282,289,291

Лебедева Е. 264

Левин Л.Г. 68, 129, 251, 252,264

Левина Т.Р. 340

Лей, Д. (Leigh, David) 213

Ленин В.И. 8,13,31, 38,48,49,62,82,

86, 88, 90, 91, 93, 94, 122, 176, 191,

198, 243, 271, 306, 308–310, 316,

334–337, 341, 342

Ленно, М. (Lenoe, Mathew) 246

Леплевский И.М. 153

Листенгурт М.А. 153

Литвин М.И. 146, 148, 153

Лобов С.С. 54

Ловстон, Дж. (Lovestone, Jay) 346

Ломинадзе B.B. 157, 356

Лукеш, И. (Lukes, Igor) 327

Лукьянов А.И. 73, 326

Люшков Г.С. 164, 165, 166

Макдермот, К. (McDermott, Kevin) 310

Маклохлин, Барри (McLoughlin, Barry) 310

Максименков Л.В. 222 Максимов‑Диковский В.А. 68, 129 Марецкий Г. 340, 345 Марецкий Д.П. 339, 340, 352, 356 Маркс, К. (Marx, Karl) 176 Матвеев Д.И. 345 Матулевич И.О. 311 Матусов Я.М. 289 Медведев Ж.А. 87–89, 196 Медведев Р.А. 86–93, 95–97, 191, 196, 203, 210, 211, 274, 279, 288 Межлаук В.И. 54, 340 Мейерхольд В.Э. 121 Мельничанский Г.Н. 345 Менжинский В.Р. 54, 76, 251, 307 Меррит, С. (Merritt, Steven Edward) 165

Мехлис Л.З.

Микоян А.И. 16, 17, 28, 84, 91, 119, 120, 157

Минаев[‑Цикановский] A.M. 153 Миронов Л.Г. (?) 148 Миронов С.Н. 178–181 Михайлов В.

Мозохин О.Б. 155,230,231 Молотов B.M. 16,28, 52, 54,110, 140, 187,218, 237, 279, 283,284 Моносов 340

Монтефиоре, С. (Montefiore, Simon Sebag) 86

Мрачковский С.В. 362

Мурин Ю.Г. 310

Найт, Э. (Knight, Amy) 246

Наумов О.В. 36, 37, 42, 84, 141, 167,

182, 188, 239–241, 245, 278, 279,289

Нестеров Б.П.345, 358 Николаев Л.B. 246 Николаев[‑Журид] Н.Г. 144, 152 Николаевский Б.И. 196,214,215,236, 242, 243, 245, 257, 258, 360, 364 Николаевский В.И. 300 Орджоникидзе Г.К. 27, 28, 53, 110, 140, 238–240, 253–255 Орлов A.M. 196,214,294 Осепян Г. А. 109 Островский И.М. 148 Павлов 155

ПавлюковА. 137–138

Патрушев Н.П. 140

Паукер К.В. 271

Петерсон Р.А. 38, 51, 300, 356

Петров H.B. 128, 131, 136, 138, 140,

142,155,171, 174

Петровский П.Г. 340

Пешков M.A.76, 251,307

Пивоварсв 298

Пирожков В.П. 74, 76, 78, 118, 119 Плетнев Д.Д. 64, 251,264 Познер, Дж. (Posner, Gerald) 324 Полонский В. 344 Полянский А.И. 146 Попов 270

Поспелов П.Н. 232–234 Постышев П.П. 141, 182, 183, 238, 241,283–285

Преображенский Е.А. 21, 238,293 Примаков В.М.114,117,125,297,359, 365

Прокофьев Г.Е. 148

Путна В.К. 114, 117, 125, 359, 365

Пыхалов И.В. 246, 262,263

Пятаков Г.Л. 27, 28, 38, 50, 107, 108,

113,117,125,127,238–240,296,346,

348, 349,357,361,365

Радек К.Б. 21, 22, 25, 27–29, 34, 37,

104, 106, 114–117, 124–127, 159,

238, 258, 259, 290, 292, 293, 302,

362–365

Радзинский Э.С. 97 Радин С.Н.340, 345, 358

Разумовский Г.П. 73 Раковский Х.Г. 64, 68, 129, 218 Рапопорт, Ш. (Rappoport, Charles) 243 Рейнгольд И.И. 26, 56, 58, 100, 148, 268, 269

Рекунков A.M.67,74, 128, 133, 134 Ригби, Т. (Rigby, Thomas H.) 230,231 Риттершпорн, Г. (Rittersporn, Gabor) 228, 229

Роберте, Дж. (Roberts, Geof&ey К.) 262 Розанов 264

Розенгольц А.П. 13, 68, 129, 218 Розенталь К. 340 Розит Д. 339

Росситер, К. (Rossiter, Clinton L.) Руденко Р.А. 17 Рухимович МЛ. 55 Рыков А.И. 13, 16, 25–28, 32, 35, 45, 49, 54, 55, 68, 70–72, 84, 100, 101, 106,107,110, 113, 119,129,134,135, 138, 142, 144, 146, 147, 156, 167, 214, 218, 220,233–235, 238,245,255,271, 278,279,285,286,290,296,312–314, 344, 345, 350–355, 357–360 Рютин M.H. 24,32,237,241–245,345 Свердлов Я.М. 122, 306, 308 Седов Л.Л. 22, 39,114, 293, 296 Сейерс, М. (Sayers, Michael) 63 Семенов Г.И. 301, 360, 361 Сервис, P. (Service, Robert) 85, 86, 328,329

Сергеев А.Ф. 263, 265, 266

Скрыпник H.A.157

Слепков A.H 275, 276, 298, 299, 339,

340, 345, 346, 350, 352, 354, 356

Смирнов А.П. 344,361

Смирнов Г.Л. 73

Смирнов И.Н. 22, 109,293

Снегов А.Н. 86–93, 95–97

Сойма B.M. 47, 260

Сокольников Г.Я. 21,26, 37, 114, 117,

292, 293, 296, 348, 357–359, 361, 365

Соломенцев М.С. 73, 77, 118, 119

Сосновский Л.С. 27, 28, 256, 257

Сталин В.И. 265, 268, 269, 275, 276, 278,281

Сталин И.В. 6, 10,13–15, 17, 20, 24, 26–29, 32–34,36, 39, 41^8, 52–57, 60–63, 81, 83–91, 93–101, 103, 107, 108, 110 117, 120–122, 124, 134, 139, 140, 151, 152, 156–158, 160–162,165, 166, 169–173, 181–183, 186–188, 190–192,195,196,200,204,205,207–209,215,216,218,221,223–227,232– 239,242–244,246, 250,252,253,255–261, 263–266,285, 286, 288, 306, 308, 311, 316, 318, 322, 323, 326, 328, 331, 332, 342,343,344,359 Старков Б.А. 24, 36, 245 Стецкий А.И. 258, 259, 34 °Cтремоухов Н. 34 °CтэнЯ. 34 °Cуслов М.А. 17 Сырцов С.И. 356 Такер, P. (Taker, Robert) 223 Таль Б.М.

Теребилов В.И. 74, 134, 326 Тиль К.В. 265

Тингстен, Г. (Tingsten, Herbert) 177 Тито, И.Б. (Tito, J.B.) 86, 95, 97, 99 Титулеску, H. (Titulescu N.) 108 Томский М.П. 24–26, 32, 51, 54,107, 110, 114, 156, 157, 163,252,271,272, 273, 275, 276, 296, 299, 303, 344, 345, 348–362 Троицкий А. 340

Троцкий Л.Д. 9, 21, 22, 27, 29, 34, 38, 39, 51, 57, 58, 60, 64, 104, 110, 114–117, 126, 127, 189, 195,215,216, 222, 292, 293, 296, 300, 302, 305, 319, 324, 326, 329, 335, 341, 342, 356, 362, 364 Тухачевский M.H. 9,37, 50,54,60, 61, 105–111,114,117,136,137, 139,140, 157, 167, 169, 175, 183, 206, 207, 220, 221,289,290,297,300,319,324,326–330, 359

Тэрстон, P. (Thurston, Robert) 168 Угаров 344, 345

Угланов H.A. 24, 32, 238, 344–346, 350, 353–355 Ударов 345

Уиткрофт, С. (Wheatcroft, Stephen) 224

Ульрих В.В. 311

Уралов А. (Авторханов А.) 279

Урицкий С.П. 69, 143, 144

Ушаков Д.Н. 104

Ушаков З.М. 153

Фейхтвангер, Л. (Feuchtwanger, Lion) 221

Фельдман Б.М. 109

Фелынтинский Ю.Г. 244

Ферр, Г. (Furr, Grover) 36, 46, 86, 99,

114–118,127,149,167,210,213,245,

253,289,315, 322, 326

Фигатнер Ю.П. 345

Фишер, Л. (Fisher, Louis) 119, 120

Фридрих, К. (Friedrich, Carl J.) 177

Фриновская H. 131

Фриновский М.П. 58, 59, 67–73, 77,

78, 80, 127–148, 150, 152, 172, 184,

185,269, 272, 321

Фриновский O.M. 131

Фурер В.Я. 156, 157

Ханджян А.Г.157

Хаустов В.Н. 128, 130, 136

Хеделер, В. (Hedeler, Wladislaw) 310

Хлевнюк О.В. 242, 253

Ходжаев Ф. 218, 300

Ходжанов C.X. 54

Хрущев Н.С. 6, 8,15,16,22,45,61,62, 81, 86–89, 91, 92, 94, 120, 185, 191, 195, 196, 204, 210, 220, 221, 232, 235, 254,280,284,285, 318, 322, 331, 332 Хэзард, Дж. (Hazard John N.) 213 Хэслам, Дж. (Haslam, Jonathan) 262 Царев 0.214

Цейтлин (Цетлин) Е.В. 35, 342, 343, 345, 346, 349

Чебриков B.M. 73, 75, 77, 118, 119 Чернов М.А. 68, 129 Черток Л.И. 57

Черушев H.C. 128,131,133,136,137,142

Черчилль, У. (Churchill, Winston) 225–227

Чильбум, К (Kilbom, Karl) 346 Членов С.Б. 361 Чубарь В.Я. 238 Шарангович В.Ф. 218 Шверник Н.М. 17, 21, 22, 37, 315 Шелепин А.Н. 17 Шкирятов М.Ф.172, 282 Шмидт В.В. 345, 348, 349, 355 Шмит 365

Шостаковский В.Н. 155 Эверт, A. (Ewert, Arthur) 346 Эйдеман Р.П. 109 Эйсмонт Н.Б. 298 Эйхе Р.И. 169, 183

Эллман, М. (Ellman, Michael) 140, 141,226

Эмбер‑Дро, Ж. (Humbert‑Droz, Jules) 43–45,48, 188, 326

Юнге, M. (Junge, Marc) 17,62,81,128, 137, 138, 197, 280 Яглом Я.К. 345

Ягода Г.Г. 13, 18, 22, 25, 26, 38, 51, 53–55, 58, 70, 72, 77, 105–111, 114, 122, 134, 144,145,147–150,156, 167, 189,248–250, 252,267,269,271, 272, 286, 299, 307, 343, 344, 353, 355, 356, 358, 359, 361,364 ЯкирИ.Э. 109, 289, 327 Яковенко 298 Яковлев 345

Яковлев А.Н. 24, 51, 66, 73,155 Яковлев Я.А. 187, 258, 259 ЯмницкийМ.С. 153 Янсен, M. (Jansen, Marc) 128, 131, 136, 138, 140,142, 171, 174


97856994500602


Лубянка‑2, с. 19–39.

1 Вот в каких обстоятельствах была произнесена эта фраза: «Перед отъездом я зашел, чтобы увидеть Бухарина, не зная, смогу ли по возвращении увидеться с ним вновь. У нас состоялась длинная и откровенная беседа. Он поставил меня в известность о связях его группы с фракцией Зиновьева–Каменева, чтобы координировать борьбу против власти Сталина. Я не скрыл от него, что не одобряю эту связь с оппозицией. «Борьба против Сталина – это не политическая программа. Мы резонно боролись с программой троцкистов по важнейшим вопросам, с кулацкой опасностью в России, с теми, кто выступал против объединенного фронта с социал‑демократами, с проблемами Китая, с крайне близорукой революционной перспективой и т. д. На следующий день после победы над Сталиным политические проблемы разделят нас. Этот блок – блок без принципов, которые разрушатся задолго до достижения каких‑либо результатов».

Еще Бухарин сказал мне, что они решили использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина. По этому вопросу я тоже выразил свое замечание: превращение индивидуального террора в средство политической борьбы, порожденное русской революцией, способно обернуться против тех, кто его использовал. Терpop никогда не был революционным оружием. «По моему мнению, мы должны продолжать идеологическую и политическую борьбу против Сталина. В ближайшем будущем его линия приведет к катастрофе, которая раскроет глаза коммунистам и приведет к изменению ориентации. Фашизм угрожает Германии, и сопротивляться ему наша партия болтунов будет неспособна. Перед разгромом Коммунистической партии Германии и до распространения фашизма в Польше и Франции Интернационал должен изменить политику. Тот момент и станет тогда нашим часом. Необходимо соблюдать дисциплину, принимать сектантские решения, борясь и выступая против левацких ошибок и поступков, но продолжать борьбу, оставаясь в строго политических рамках». Бухарин, несомненно, понял, что я не буду вслепую присоединяться к его фракции, единственная программа которой сводилась к тому, чтобы заставить Сталина исчезнуть. Это была наша последняя встреча. Ясно, что он не был уверен в предложенной мной тактике» (Jules Humbert‑Droz De Lenin a Stali‑ ne, Dix Ans Au Service de L'Internationale Communiste 1921–31. Ne‑ uchatel: A la Baconniere, 1971. P. 379–380).

1 Межлаук. В письме от 2 июля 1937 Молотову Межлаук сообщает, что его заместитель Волынский во время одной из встреч на охоте с Бухариным в 1931 году слышал, как тот заявил: «У нас с Рыковым имелась полная договоренность с Ягодой по всем пунктам, и лишь в последний момент он нас предал». Волынский заявил, что тогда же сообщил об услышанном начальнику Секретного отдела ОГПУ Я.С. Агранову, а Агранов, как очевидно, не дал делу ход (ибо Ягода не только не получил никакого взыскания, а, наоборот, стал после смерти В.Р. Менжинского наркомом внутренних дел) (Лубянка‑2. С. 234). Пометки Сталина столь же важны, как и само письмо Межлаука. Сталин проницательно отмечает: дело не столько в Волынском (который, в конце концов, сообщал об услышанном «куда следует»), сколько в Агранове, в отношении поведения которого нужно начать проверку. 20 июля того же года, т. е. меньше чем три недели спустя, Агранов был арестован. Ясно, что Сталин в данном случае не принуждал НКВД к каким‑либо фальсификациям, а лишь реагировал на поступающую к нему информацию (подробнее см.: Thurston, Robert. Life and Terror in Stalin's Russia, 1934–1941. (New Haven: Yale University Press, 1996). Берия, в то время (20 июля 1937 года) первый секретарь ЦК Компартии Грузии, в письме Сталину отмечал, что следственные «органы» выявили связь националистических и антипартийных группировок Закавказья с Рыковым и Бухариным, с военными заговорщиками во главе с Тухачевским, с представителями нацистской Германии и другими оппозиционными группировками (там же, с. 252–255). Ходжанов. На допросе 31 июля 1937 года С.Х. Ходжанов (зам. уполномоченного Комиссии советского контроля Узбекской ССР) признался, что состоит в пантюркистской националистической организации, действующей рука об руку с блоком троцкистов и «правых» и непосредственно в контакте с Бухариным, Рыковым, Томским (там же, с. 289). Конторин. 7 ноября 1937 года Ежов направил Сталину заявление Д.А. Конторина (первого секретаря Архангельского областного комитета ВКП(б)), в котором тот признался в причастности к заговору «правых» и в связях с В.И. Ивановым, бывшим первым секретарем Северного краевого комитета ВКП(б). Конторин утверждал, что Иванов был в контакте с Бухариным, Рыковым и Лобовым. В 1938 году Иванов предстал на скамье подсудимых на процессе по делу правотроцкистского блока и дал показания, Бухарин в 1932 году связал его с Лобовым (Судебный отчет [по делу антисоветского правотроцкистского блока]. М.: Международная семья, 1997. С. 110); на том же процессе Бухарин этот факт подтвердил (там же, с. 116) (Лубянка‑2. С. 422). Рухимович. До ареста в октябре 1937 года М.Л. Рухимович возглавлял Наркомат оборонной промышленности. 8 февраля 1938 года Ежов послал Сталину стенограмму допроса Рухимовича, в ходе которого он сознался в причастности к подготовке «террористического акта», намеченного на 7 ноября 1937 года. Рухимович признал, что находился в контакте с Рыковым и Бухариным, равно как с Пятаковым и многими другими (там же, с. 471–484).

1 Народному комиссару внутренних дел Союза Советских Соц. Республик… с. 47.

2Известны и другие, пусть и не столь циничные подтасовки. Так, в течение десятилетий считалось, что февральско‑мартовский (1937) Пленум ЦК ВКП(б) стал краеугольным камнем в развязывании массовых репрессий, которыми Сталин воспользовался для расправы со своими политическими оппонентами.

Однако после публикации полного текста материалов Пленума в журнале «Вопросы истории» стало очевидно: Сталин в общей сложности выступил три раза, но ни одно из его выступлений даже отдаленно не напоминало призыва к массовым репрессиям. Наоборот, в действительности он выступал против такой политики. Суть его предложений по преодолению развития опасных общественно‑ политических тенденций в стране сводилась не к массовым арестам и казням, а к необходимости… усилить работу внутри ВКП(б), сделав упор на развитии демократии, партийном образовании и идеологической переподготовке кадров на ленинских курсах.

1 Ферр Г., Бобров В. Первые признательные показания… С. 52.

1 Alvin Соох. Lesser of Two Hells, Part I. // Journal of Slavic Military Studies. 1998, vol. 11, No. 3. P. 145.

'Лубянка‑З. С. 48–49.

2Цит. по: Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец». С. 367–379 (док. 21. «Из протокола допроса обвиняемого Ежова Николая Ивановича от 4 августа 1939 года»); процитированный фрагмент напечатан на с. 377–378. См.: http: //chss. montclair.edu/english/furr/re‑ search/ ezhovQ8Q439ru.html.

1 Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. М.: Прогресс, 1988.

1Robert Conquest. The Great Terror. Stalin's Purge of the Thirties (London, Melbourne: Macmillan, 1968); русскоязычное издание: Роберт Конквест. Большой террор. В 2 тт. Рига, Ракстниекс. 1991.

1 Getty. Origins. P. 218; cf. Dissertation. P. 40–42.

хКоэн С. Бухарин. С. 413–414.

1 См.: Jonathan Haslam. The Soviet Union and the struggle for collective security in Europe, 1933–1939. (St. Martin's, 1984), P. 195–229, Chapter 10 The collapse of collective security; Geoffrey K. Roberts. The Unholy Alliance: Stalin's pact with Hitler (Indiana U.P. 1989), P. 141; Michael Jabara Carley. 1939: The Alliance That Never Was And the Coming of World War II (Chicago: I.R. Dee, 1999), P. 209, 258; Пыхалов И.В. Великая оболганная война. М.: Яуза, Эксмо, 2005 (гл. «Надо ли стыдиться «пакта Молотова–Риббентропа»?», см.: http: //milite‑ ra.lib.ru/research/pvhalov i/04.htmD: Дюков А.Р. Пакт Молотова– Риббентропа» в вопросах и ответах. М.: Фонд «Историческая память», 2009.

2Там же. С. 364. См.: http://www.hropo.ru/dokum/1938buharin/ut‑ ro7‑5‑38.html.

'Судебный отчет. С. 661. См.:http: //www.hrono.ru/do‑ kum/1938buharin/vec 12‑5‑38. html#buh.

1 50 лет без Сталина: наследие сталинизма и его влияние на историю второй половины XX века. Материалы «круглого стола» 4 марта 2003 г. М.: ИРИ РАН, 2005. С. 42.

'Документ цитируется по первой публикации (Первые признания Н.И. Бухарина на Лубянке. // Клио. 2007, № 1) с сохранением оригинальной орфографии и пунктуации. Условные обозначения:

III.Курсив – рукописная вставка.

V.<Неразб.> – текст неразборчив.

1 Свободное объединение (нем.).

1 Подписью Бухарина заверена каждая из страниц документа, однако заверяющих подписей следователей нет.