День рождения мы отмечали в компании ребят из рабочей бригады слесарей- сборщиков, где во время годового "академического" отпуска от университета я энергично крутил гайки на конвейере шкафов электрических подстанций.
Так устроена жизнь: кто-то крутит, а кого-то закручивают.
Отпуск я успел взять в последний момент после однообразных фрикций пяти персональных собраний об изгнании из комсомола за " сионизм" и " политику". Перед приказом об отчислении из университета.Чудом.
Позже догнали еще раз, снова, уже перед лейтенантскими звездами и дипломом.
Но тогда, на втором курсе, мне было восемнадцать.
Замечательный возраст говорить то, что думаешь, не оглядываясь.
Никто в альма их матери не понял и не знал, что я отказался, уходя, сдать свой комсомольский билет и на заводе аккуратно платил членские взносы. Так и сказал на последнем собрании - Не вы меня принимали. И, если я - враг, то с кем вы тогда останетесь?
Они и остались благополучно жить дальше. А я пошел...
Расплачиваться и платить взносы. Глупо, но принципиально.
Что было, то было.
Через год, чуть больше, к двадцатилетию, после завода, подошло время возвращаться в университет. Тот же самый. Как и я.
У некоторых это на всю жизнь - возвращаться к тем же. Но тем же. И к тому же.
Во всех смыслах упорядоченного абсурда и беспорядочного правопорядка, который называется государством.
Что такое сионизм,в их понимании, и при чем здесь русские или белорусы мне совершенно не понятно и сегодня.
Сегодня я, вообще, понимаю меньше, чем в восемнадцать лет.
Но уже не "заморачиваюсь".
А "политика" - это , видимо, расплата за генетическую еврейскую привычку спрашивать " почему" и русскую,тоже генетическую, лично отвечать за всеобщее и вечное, как полярная звезда надежды, скотство власти.
Ребята из нашей бригады устроили мне тогда что-то вроде проводов и заодно день рождения. Они относились ко мне двояко: и с некой осторожностью, и бережно. Когда, вначале, я не успевал, потный, закручивать свои провода в большом железном ящике подстанций, они молча останавливали конвейер и ждали.
Но и косых взглядов или упреков не было. Догнал? Поехали дальше.
Так, вместе, мы приехали к проводам и к моему двадцатилетию.
Начали в рабочем общежитии, а потом у кого-то на квартире.
Молодые, а значит самоуверенные, мы с куцей, как зарплата, закуской быстро перебрали водяры, когда появились и девчонки.
Работяги позвонили своим знакомым - приходи с подружкой.
Они и пришли. А чего еще делать?
Тогда мы все любили друг друга. И даже накоротке - по взаимному влечению. Но бесплатно.
И, если не по любви, то обязательно по симпатии.
Так что секса в стране, в обмен на деньги, подарки или подношения, можно сказать, что не было. Но в остальном, его, бескорыстного, было даже больше, чем товаров в магазине.
Пусть на этот счет прибедняются убогие, на всю голову.
Девки, и валютные и вокзальные, конечно шастали, но где-то в другом для большинства мире неработающих алкашей, дешевых уголовников и дорогих иностранцев.
Уже за полночь хозяин квартиры, из наших, из бригады, выделил мне одну из трех комнат и приказал оставаться и не тратиться на такси. Я не спорил, а просто завалился туда с какой-то симпатичной, после обильного празднования, девушкой.
Все было хорошо, поначалу, но вслед за нами вдруг вползла и ее подружка.
- Я тоже хочу тебя поздравить и послушать стихи.
Ребята-то меня расхвалили за столом, как неживого. Но горячо и с гордостью - знай наших!
Девушки скинули летние платьица и затихли, в засаде.
Так, в целомудренных трусах, мы залегли вместе.
Причем я, и это самое страшное,между ними.
Почитав в ночной потолок малоизвестного тогда широким массам трудящихся Мандельштама и, скрывать не стану, себя, я стал лихорадочно соображать - а что мне с ними, двумя, делать?
Обе девушки лежали на спине, не двигаясь.
Они слушали и просили не останавливаться.
У одной была большая грудь, а у другой красивые ноги.
Девушки оказались совсем не глупыми, потому что молчали.
Я попробовал двигать рукой слева. Никаких проблем, но и ответа тоже. Вторая же может обидеться? - растерялся я - Подожду, кто отзовется. Правая рука потянулась в другую сторону, не на животе же их складывать. Рано еще.
Но и справа мне, распятому, обломилось то же самое.
Тихо и безответно.
Так мы провели время почти до утра.
Девочки слушали стихи, похоже, впервые , мои осторожные руки и чувствовали себя королевами.
А я - бурридановым ослом. В натуре.
Наконец мы молча и дружно заснули.
Мне снился секретарь комсомола университета, отпевавший меня наяву, как хорошо замаскированного врага. Но потом он вдруг появился в форме полицая с белой повязкой на рукаве.
А меня они, с эсэсовцами - " партайгеноссе", собирались расстрелять.
За маму- еврейку.
Стали выталкивать, одного, как на собрании, к стенке.
Я решил забрать этих уродов с собой.
Но спрятанная граната, где-то рядом, оказалась мягкой и упругой.
Пришлось проснуться от ужаса и в поту.
Липком, как глаза шлюх - интернационалисток.
Или трусы в двадцать лет.
Девочки спали спокойно и красиво.
У них была тяжелая ночь, насыщенная впечатлениями.
И мною.
На диване, в салоне, взасос храпел наш бригадир, вдвоем с чем-то женским.
- Надо же, - без зависти подумал я - Никогда своего не упустит. Потому и не женится.
Дверь в ванну была открыта, так что ничто не скрипело.
Ни вокруг, ни в голове.
Я пустил воду, не думая сколько ее вытекает, тогда об этом не думали. Умылся, где надо. Вернулся, накрыл девчонок простыней и, поцеловав их в лобик, сладких, тихо вышел на августовское светлое утро.
Там уже грохотал на рельсах в тишине первый трамвай.
Он знал куда ехать.
Пока не сломается или не постареет...