# Белый снег

Александр Юрьевич Ступников

Она была некрасива, если не сказать всю правду. Но какой же дурак станет ее говорить? Поэтому ,взглянув на ее, я воздержался от комплиментов.

- Хорошая у меня жена? - спросил пастух и разлил спирт в алюминевые кружки. Он был в малице до пят, как я рясе и радовался гостям,свалившимся с неба на вертолете. В тундре с неба всегда сваливается что-нибудь хорошее и полезное в хозяйстве.

Но пародокс в том, что от этого люди там не становятся верующими. Если не считать преклонение перед природой и разными духами, выделяющими человека из животных. Да и то, пока он сыт и здоров.


- Красивая жена? - переспросил пастух. Ему хотелось поделиться радостью. И это было очень по- человечески.

- Конечно, - честно соврал я и почувствовал губами кусачесть промерзлой кружки. Пряный запах оленьих шкур смешивался с густым привкусом хищного горячего спирта. Почти в два раз крепче водки. Рядом, за оленьей шкурой, отделяющей чум от тундры, стояло за 40 градусов мороза. Так что все уравновешивалось.


На снегу, белом, как небо, олени лениво косили глазом, а собаки, глянув, отворачивались. Не как от чужого, а как от своего.

У них, психически здоровых, от природы, было только два основных азарта: опасности и бега работы. На остальном они экономили энергию и не разбрасывались на злобу или суету. Остальное не имело значения.


Собственно, то же было и у живущих здесь людей. Не сдержанных, подавляющих в себе те или иные порывы и эмоции. А спокойных. Как вечная снежная тундра вокруг на сотни километров.

От человека - до неба.


- Как вы здесь живете? - по- возможности,оптимистичнее спросил я и отвел глаза от женщины, которую тянул за рукав, удеривая перед собой, напоказ, пастух. Мне не хотелось долго смотреть на нее, потому что я знал, что рефлекторно начну представлять ее раздетой. А это, судя по тому, что видел, испортит апетит и послевкусие крепкого спирта. На женщину нельзя долго смотреть. Как и в бездну.

- Живем... - в ответ растерянно взмахнул рукой хозяин. И я понял, что он об этом и не задумывался, счастливый. - За оленями надо все время присматривать, отводить стадо, где есть корм. И снова двигаться. Принимать роды , охотиться, рыбачить, отделять больных, разделывать. Есть, чем заниматься. Это и есть жизнь.


Я вдруг заметил, что не видел в чумах маленьких детей и стариков. Только молодые и средних лет мужчины. И такие же женщины. Сначала такое показалось противоестественным, но потом я подумал ровно наоборот. Как раз это очень естественно. Для людей, живущих среди природы и , по сути, ставшими ее частью. Только прежде здесь рождались и младенцы. Но сегодня их оставляют в интернатах, где есть и тепло, и безопасность, и врачи. Но нет настоящего чувства дома. И жжет одиночество.

Одиночество бывает только среди людей. В тундре его не знают. В тундре вокруг снег, южнее кустарник и пролески, холод, зайцы, олени, собаки, волки. Надо доставать и готовить еду. Принимать окружающее, как оно есть и преодолевать, если надо. Тоже, как данность. И как часть этого мира. Человеку из чума есть о чем и о ком задумываться в глубину. Снега, животных, духов, неба. Кроме себя, такого же. Обычного и понятного. Значит живого. Что еще надо?


- Будем снимать? - спросил оператор, прижимая сумку с камерой к себе, к теплу. Он беспокоился, опытный, что поземка сорвется в метель и "борт" не сможет забрать нас обратно. А мы застрянем, беззащитные перед снежной стеной вокруг на день - два. Бессмысленно.

- Надо бы, - отозвался я, отрезая на закуску очередной кусок мороженного хариуса. Пресного, но мясистого, как тоска. И пойманного подо льдом какого-то невидимого постороннему глазу присыпанного снегом озера, может и недалеко. С вяленой олениной , под спирт,в меру, он скатывался в глотку сам, неразжеванный.

- Давай еще немного, - уже подливал в кружки захмелевший пастух. Он же охотник. А другой нарезал примерзлый, привезенный нами, хлеб большими ломтями. Пока он не рассыпался от мороза.


Женщина поднесла ледяной, ударившей по зубам, воды для моей " запивки" и уселась у закоптелой небольшой печки. Она смотрела на нас с молчаливой радостью и спокойствием, похожим на равнодушие. Как смотрят на понравившуюся картину в галерее. Ей было красиво. Все притаились повернувшись ко мне, ожидая.


Я глянул на оленеводов с их простыми, рано морщинистыми и плоскими, как Земля, лицами. Открытыми и простыми, словно тундра. И жизнь. Если её не закручивать, внутри, в метель и не слушать никого со стороны. Даже метеорологов. Небо, звезды и животные сами подскажут, что будет потом. Надо просто видеть и их читать. Этого достаточно.


- Снимать будем? - повторил оператор. Его лицо уже раскраснелось и с пылу- с жару он уже рвался на простор. Отстеляться - и домой. Прогретый морозный дым валил из наших ртов, словно из пасти оленей, застоявшихся на житейском ветру.

Я спохватился, поднял кружку и пробежался по лицам, от оленеводов до оператора - Будем!


Мужчины, присоединяясь, облегченно выдохнули.

А за их спинами, у печки, утирая сопли, восхищенно смотрела на меня очумелая хозяйка...