Около Дворца Машиностроителей царило праздничное оживление. Подъезжали машины с гостями из ближнего и дальнего зарубежья, собралась элита города, толпилось множество зевак, желающих прорваться на торжество.
Прорваться было трудно - омоновцы оцепили Дворец кордонами, тщательно проверяли пригласительные билеты.
Марфа Ивановна и Агнесса Львовна построили первоклассников и подвели к турникету. Малыши радостно предъявляли на досмотр свои пакеты и старались переорать друг друга, чувствуя себя героями дня - как-никак они пришли поздравить шефов с юбилеем. Их осмотрели металлоискателем и пропустили во Дворец.
Среди взволнованных, нарядных участников праздника Марфа Ивановна чувствовала себя неуютно. В мыслях своих была далека от этого события, от этого Дворца, от дверей, в которые смотрела, а вроде и не смотрела, а просто ждала своего выхода на сцену.
В дверях неожиданно появился мужчина в белом свитере и "леопардовых" джинсах. Он бегло осмотрел собравшихся в гостевой комнате людей, задержал свой взгляд на Марфе Ивановне - их взгляды встретились.
Мужчина показался ей знакомым, а его глаза нашептывали о какой-то забытой любви, о чем-то важном, о чем она раньше помнила, но вот сейчас почему-то забыла. Время замедлило бег, а потом и вовсе остановилось.
"Господи! - проговорила Марфа. - Что происходит?"
Она хотела рассмотреть лицо мужчины, но это у нее не получилось - она могла смотреть ему только в глаза - все остальное перестало существовать.
Марфа Ивановна улыбнулась, но не ему, а самой себе, и подумала о том, что все, что было в ее жизни до сегодняшнего дня, было незначительным и ненужным.
Неожиданно громкие крики и смех вернули ее в реальные события:
"Борис Моисеев! Моисеев!" - истошно кричали дети.
-Где вы видите Бориса Моисеева? - строго спросила Марфа Ивановна.
-Вон он! Вон он! Там стоит! - наперебой кричали малыши и показывали пальцами на мужчину, глаза которого ее так взволновали.
Мужчина сорвался с места, быстро сбежал вниз по ступенькам. Чуть не сбил Марфу Ивановну с ног, но успел удержать за плечи.
От неожиданности она сказала: "Ой, здравствуйте!"
- А мы знакомы?
- Нет. Мы незнакомы.
Ей показалось, что коридорчик, в котором они стояли, и через который выходили на сцену и в обратном порядке участники праздника, закружился, и все в нем закружилось и завертелось, и зазвенели рождественские бубенчики.
-А почему мы незнакомы?
-Вы не можете меня знать! - оправдывалась она. -Я человек неизвестный.
-А я известный? Ну и чем же я так известен? - он как будто осуждал свою известность и завидовал ее неизвестности. - Ну и кто я по-вашему?
-Вы Игорь Моисеев! - она удивилась, почему он ее об этом спрашивает.
-Борис, - тихо подсказал он, внимательно рассматривая Марфу.
-Ой, простите, я ошиблась, - быстро-быстро проговорила она. - Мне показалось, что вы Игорь. Я почему-то всегда называю вас Игорем, а друзья меня поправляют и говорят, что вы Борис.
-Да? - улыбнулся он одними глазами. Его взгляд пробежался по ее лицу, погладил лоб, щеки и остановился на губах. Теперь он смотрел только на ее губы. -Поправляют, - повторил ее интонацией. - А когда вы говорите обо мне, вы все время смеетесь.
-Почему смеемся? Мы не смеемся!
-Сколько агрессии! - отметил он и опять впился взглядом в ее губы.
-Когда мы говорим о ваших песнях, - начала было она, но он перебил ее.
-А когда вы говорите о моих песнях, это значит, вы говорите обо мне.
Теперь он размышлял о том, кто же все-таки она такая. Наверное, одна из его фанаток, наверное, была на его концертах, наверное, знакома с его творчеством. Однако что-то не совпадало. Первая их встреча в фойе Дворца Машиностроителей перечеркнула все его доводы.
А было это так. Вместе с группой артистов он вошел во Дворец. Среди людей, толпившихся у гардероба, заметил Марфу Ивановну и направился ей навстречу. Она стояла в центре фойе и смотрела через парадные двери куда-то на площадь.
Он подошел к ней и громко сказал:"Здравствуйте!"
Она также весело и громко ответила: "Здравствуйте!" - и продолжала смотреть на площадь.
-Ну и куда же нам пройти? - он принял ее за администратора и удивился такому скромному приему.
- Туда! - она махнула рукой в сторону гардероба.
- Может, вы меня проведете и разденете, - вежливо предложил он.
- Почему я должна вас раздевать? - удивилась она, но, заметив, что он не шутит, спросила. - Я похожа на гардеробщицу?
Он виновато оглянулся на гардеробщиц, и как бы извиняясь за ее тон, ответил.
-На гардеробщицу вы не похожи, думаю, вы администратор.
-Правильно. Я замдиректора.
-Тогда почему вы не хотите меня раздеть?
-Вас раздеть? - язвительным тоном переспросила она. - Прямо здесь?
Он вдруг рассмеялся:
-А я думал вы меня ждете.
В этот момент кто-то крикнул: "Смотрите! Борис Моисеев!" - в толпе зашумели, заулыбались, стали подходить и окружать плотным кольцом.
-О ком это говорят? - удивилась она.
Он оглянулся и крикнул собравшейся толпе, как кричат случайно привязавшимся по дороге собакам и кошкам: "Где? Где Борис Моисеев? - и это прозвучало, как, - Брысь! Кто его видел?!" - и все разошлись, пристыженные, что могли так обознаться.
-Почему такой ажиотаж? Может, этот певец сегодня приедет? - она не назвала его по имени и не понимала, с кем разговаривает.
И тогда он спросил:
-А зачем нам нужен этот Борис Моисеев? Зачем он нам такой?
-Какой такой?
-Ну, вот такой!? - в его ответе звучал вопрос.
-Педрилла? - не поняла она.
Он отшатнулся от нее, как от удара.
-Вот, значит, как вы его...
-А он такой? - она смотрела так доверчиво и так наивно, что он не захотел ее обижать.
-Нет, он не такой. Хотя, слово "голубой" мне нравится больше.
-Почему?
-Посмотрим на это слово, видите, какое оно? - он произнес это слово по слогам. - Го-лу-бой!
И она неожиданно для самой себя увидела это слово. Оно было все воздушное, доброе, эфемерной легкости.
Марфа радостно заулыбалась.
-Нравитcя? - сердито спросил он.
-Да.
-И от чего же оно вам нравится?
-Небо голубое! - она вспомнила небо, речку и небо в речке и снова заулыбалась.
-А что еще голубое?
-Цветы!
-Где вы видели цветы голубые? - не унимался он.
-В поле. Колокольчики!
-Сорняки? Репей?
Марфе не понравилось, что колокольчики он сравнивает с сорняками.
-Это скромные цветы, неброские, их сразу не заметишь! Очень красивые! А вам, наверное, нравится все яркое, экстравагантное, дорогое?
Он задумался над тем, какое ему все нравится. Но тут подошел администратор Дворца Машиностроителей и прервал разговор:
-Извините, Борис Михайлович. Но вас уже ждут, - администратор сообщил ему программу дня. - Сначала торжественная часть, потом концерт, потом банкет.
-А я вот тут просил девушку, чтобы она меня раздела, - он заглянул Марфе в глаза, и она неожиданно спросила:
-Почему у вас шапка такая?
Он переглянулся с администратором:
-А какая у меня должна быть шапка?
-С дыркой на макушке.
-С чем? - усмехнулся администратор.
-Ну, вот здесь, - она указала на макушку артиста. - Могла бы быть дырка.
-А я, может быть, у себя самого на макушке дырку прикрываю, - улыбнулся он. - А почему вы так заинтересовались моей шапкой?
-Сейчас модно "хвостик" через дырку в шапке выставлять. Вот здесь и вот так, - она показала, где и как модно выставлять "хвостик".
-Хвостик? - переспросил в замешательстве администратор. - Хвостик, по-моему, в другом месте растет. - Он подмигнул Моисееву.
-Но у вас прическа такая!
Он опять увидел ее глаза. Она смотрела вроде на него, а вроде и не на него, а куда-то сквозь него.
-А я ведь в шапке.
-Ну, вот же, - она снова указала на его макушку. -Очень милый, светлый "хвостик"!
Администратор закашлялся и поспешно произнес:
-Идемте отсюда поскорее!
-Хорошо, - ответил он. - Идемте! - и снял шапку, и все, кто стоял рядом, засмеялись, - такая неожиданная оказалась у него прическа: весь затылок выбрит, как у японца, и только на макушке красовался озорной веселый "хвостик".
А Марфа Ивановна уже не увидела и не запомнила всего, что произошло.
Это был 'транзитный' эпизод в ее жизни. Всякое общение с людьми она воспринимала, как слепой дождик,- вроде есть и вроде нет, а в целом, и так хорошо, потому что всегда солнечно! Она всегда оставалась "Табула раза" - чистым холстом, на котором можно нарисовать ее портрет, каждый раз по-новому.
Он хотел улыбнуться ей на прощание, но она уже смотрела через парадные двери куда-то на площадь.
Но вот теперь они снова встретились и снова в дверях, и снова она смотрела на него так, будто общалась с кем-то через его глаза по ту сторону реальности.
Его насторожил этот взгляд, он подумал : "Врешь! Ты просто моя фанатка и хорошая актриса!"
-Вы были на моих концертах! - заявил он.
-У меня нет времени и денег на концерты! - возразила она.
-А сколько, по-вашему, стоит билет на мои концерты?
-Долларов двадцать или сто.
-Почему вы думаете, что сто? - он разглядывал ее как сувенир на рождественской елке.
Она не ответила.
-Тогда, где? - потребовал он ответа. - Где мы с тобой виделись?
-Нигде!
-Нигде?
-Никогда!
-Чувствуешь, слово-то какое? НИКОГДА?
Ее насторожило и испугало это слово. Ей показалось, этот мужчина мог материализовать любое слово, любой звук, цвет, движение души! Мог потрогать все это руками, пощупать, перебросить с ладони на ладонь, продемонстрировать, словно видеозапись, опробовать на вкус. Заставить других прочувствовать вместе с ним и увидеть все это его глазами.
-Интересно, -сказал он. - По каким приметам вы меня узнали? - взгляд его стал лукавым, обольстительным. Она ощутила идущую от него волну веселья и радости, ей показалось, кто-то, совсем рядом, проскандировал ответ: "По идущим в школу детям городов и деревень!"
Она оглянулась, увидела двух парней, похожих на близнецов, с черными, до плеч волосами. "Из группы Моисеева!" - отметила про себя и снова ощутила эфемерность, нереальность происходящего. Все вокруг закружилось, завертелось! Ей показалось, еще немного, и она упадет, схватилась руками за его свитер и не отпускала. Подбежали охранники, но он взглядом приказал: "Не подходить!" - и как-то очень ласково, очень нежно смотрел на нее.
-Простите, - испуганно проговорила она. - У меня закружилась голова.
-Я знаю, - ответил он. - Я все про тебя знаю.
Происходило то, чего она не понимала, и в чем не давала себе отчет. А потому решила немедленно уйти из Дворца Машиностроителей и забыть о том, что с ней приключилось. Подалась было к дверям, но он встал у нее на пути и почти сдвинул куда-то в коридор. Бесцеремонно и требовательно рассматривал всю - от макушки до пяток. Его взгляд пробирался куда-то под ее под свитерок, останавливался на губах и снова возвращался к глазам. Она отвернулась, подумала, что так он испепелит ее взглядом, испепелит всю, без остатка, а пепел развеет над городом, и в каждой пылинке этого пепла будет пульсировать ее любовь.
-Давай, убежим! Бог с ним, с концертом! - потребовал он.
-Куда?
-Неважно куда!
-Но зачем?
Зачем было куда-то убегать, если через пять минут они разбегутся, каждый в свою жизнь?
-Ты бы ушла со мной, если бы знала зачем? Тебе платят за это?
-За поздравление? Это моя работа.
-Эх ты, учителка, - вздохнул он. - Видно, плохо ты в школе училась. Ты была плохой ученицей.
-Неправда, - возразила она. - Я была первой ученицей в классе!
Он передразнил ее: "Я была первой ученицей!" - повернулся к ней спиной и стал одним из толпившихся у сцены людей - не смотрел на Марфу, не подходил, не обращал на нее никакого внимания.
"Хам какой - то!"- она обрадовалась, что ее реальность, ее восприятие жизни вернулись к ней. Стала слышать, видеть, ощущать и понимать себя, радостно улыбалась всему свету, так как снова стала самой собой - заместителем директора детского сада, железной леди, стойким оловянным солдатиком.
Но он опять подошел к ней и заглянул в глаза.
Она тяжело вздохнула и старалась не смотреть на него, - только так она могла защититься от этого человека.
-Где твой муж? - спросил он. - Здесь? Где он?
-Бывший муж живет в Питере. У меня нет мужа.
-Ничего бывшего не бывает. Ни в этой жизни, ни в прошлой, раз уж ты так за прошлое держишься.
-Но он бывший муж! - настаивала Марфа.
-Все, что было в прошлом, всегда идет рядом или за нами. И от этого никуда не деться.
Она не понимала, к чему он все это говорит, а он продолжал свои расспросы.
-Это твои дети? - указал на малышей. -У тебя есть дети? С кем они сейчас?
-Сын в Москве у бабушки.
-Муж в Питере, сын в Москве, а тебя что сюда занесло?
Она не ответила. Тогда он подошел к Агнессе Львовне и тихо спросил: "Она живет одна?"
-Да, - ответила Агнесса Львовна.
-Совсем-совсем одна? - он оглянулся на Марфу, будто каждый, кому вздумается, мог обидеть ее. А она, вот такая беззащитная, стоит сейчас перед ним и некому ее пожалеть.
-Многие так живут, - вздохнула Агнесса Львовна, вспомнив про свою одинокую жизнь. - А вас что сюда занесло, на юбилей?
-Случайность.
-Вот и ее сюда случайность занесла! - сообщила Агнесса Львовна.
-А случайность на случайность дают что? - спросил он у Агнессы Львовны, - и сам себе ответил, - а случайность на случайность дают событие. К тому же, рождественские дни, пятница.
Марфа подумала, что он суеверен и переспросила: "Какая пятница?"
-Стра-а-а-шная пятница, - ответил ласково и снова закружил, завертел ее своим взглядом.
Марфа отвернулась. Но он подошел с той стороны, куда она смотрела.
-Скажи, твой муж до Питера работал здесь? - постучал каблуком в пол. - В этом театре?
-Это не театр. Это Дворец.
-А ты в нем принцесса?
-Я не принцесса. Я работаю с детьми.
-А вы щелкунчик! - вмешалась в разговор Агнесса Львовна.
-А вы орешек! - отпарировал он. -Знаем мы такие орешки! - подхватил Марфу Ивановну под локоть и вывел из холла подальше от посторонних глаз. Она хотела возмутиться, но не успела.
-Согласитесь, - сказал он, - здесь гораздо спокойнее, чем там, в суматохе, когда об вас все толкаются и мешают разговаривать. Какие нахалы!
-Да! - согласилась она. - Нахалы! - хотела вернуться к детям, но он не пропустил ее.
-А где ты обычно сидишь в зале во время концерта?
-Не все ли равно, где я сижу? - рассердилась Марфа. - Где-нибудь сзади!
-Ох! - воскликнул он. - Как сказано! - и поморщился, как от кислого яблока и повторил как стишок, - А где ты сидишь в зале? А я сижу в заде!
-Я сказала сзади, а не в заде!
-Так ты любишь сзади, а спереди сидеть не любишь?
-Впереди сидеть я не люблю, - начала было она, но заметив его нахальный взгляд, возмутилась. - Не хамите мне!
Он развел руками: "Ну что вы? Ну, как можно?"
Теперь он смотрел на Марфу Ивановну и думал: "Да она никакая! Некрасивая! Смешная! Вот какая!" - и это его радовало, и он готов был спеть ей песенку про каких-то девчонок, которые сидят по домам, как камешки, и ничего в жизни не смыслят! Но она снова разгадала его мысли.
Ему показалось, она подсматривает за ним, подслушивает его мысли, различает мелодии и слова песен, которые постоянно вертелись в его голове.
-Ты не зритель, - заявил он. - Ты наблюдатель.
-Как это?
-Ты наблюдаешь, правильно ли актер играет свою роль, как режиссер выстраивает свой спектакль, соответствуют ли декорации и свет задуманному.
-А как надо смотреть? - не понимала она.
-Надо просто смотреть и слушать и получать от этого удовольствие.
-Расслабиться, когда тебя насилуют?
-С такими, как ты, наблюдателями, трудно общаться, трудно работать, - вздохнул он, - а сегодня на концерт, думаю, придут одни наблюдатели. - Он почувствовал себя неуютно и сожалел, что поделился с ней своими опасениями.
Она не ответила. У нее были свои мерки по отношению к искусству.
-Ну, и какой режиссер тебе нравится сейчас? - спросил мрачно.
-Тарковский! - ответила она, но ей хотелось ответить. - Вы.
-У, ностальжи! - недовольно протянул он.
"Ностальжи" было сказано про Марфу, и она обиделась за себя и за Тарковского.
-Кто тебе подсказал фильмы Тарковского посмотреть? - взгляд его был ироничным, тон насмешливым.
-Сама как-то определилась в своем выборе. Смотрела-смотрела разные фильмы и выбрала для себя Тарковского, Филлини, Бергмана.
-А после них тебе все неинтересно? Назови хотя бы две этикетки его фильмов. Понимаешь, о чем я говорю? Ну, вот, к примеру, к фильмам "Ностальгия" и "Жертвоприношение".
-Свеча в руке и Дерево.
-Чему тебя Тарковский научил?
-Не научил. Заставил. Заставил по-иному смотреть на такие понятия, как жизнь, смерть, душа. Объяснил суть этих явлений. Объяснил, что человек уязвим в этом мире, и что гордыня - великий грех, а смирение заключается в силе и мужестве человека.
Он смотрел на нее, как на послушную ученицу, а она оживилась, стала говорить еще что-то о своем понимании жизни, о душе, о святости, о сыне, о маме.
Он почти не слушал, о чем она говорила, так как знал все, что она могла сказать, он просто смотрел на нее, просто радовался, а глаза его по-прежнему говорили : "Давай убежим!"
А она смотрела куда-то в окно - вроде на небо, а вроде и не на небо, а куда-то дальше и выше неба... И он тоже смотрел на убегающие облака. Потом стал что-то нашептывать, она не сразу поняла, так тихо он говорил - это были стихи:
На свете все переменилось,
Даже простые вещи-
Таз, кувшин, вода...
Когда стояла между нами,
как на страже,
Слоистая и твердая вода.
Нас повело неведомо куда...
Пред нами расступались миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам было с нами по дороге,
И рыба подымалась по реке,
И небо развернулось пред глазами,
Когда судьба по следу шла за нами,
как сумасшедший с бритвою в руке...
Он говорил, а она смотрела на него и не могла насмотреться. Как если бы хотела пить и не могла напиться.
Лестничная площадка, где они стояли, была вся соткана из солнечных бликов, рекламных огоньков, теней и звуков, проникающих в здание через окна. И эти свет и тени вели между собой свою игру, появлялись над головой каруселью, уходили под ноги, забегали за спину и снова возникали впереди...И весь мир сосредоточился в этих звуках, игре света и теней...
Он загрустил, наверное вспомнил о чем-то о своем, очень болезненном и печальном.
- Почему ты ушла от мужа? Тебе было с ним неуютно?
- Мы не любили друг друга. Как говорит моя мама, мой муж был какой-то зомбированный тип!
-Как говорит твоя мама!- усмехнулся он, но вдруг ощутил слово ЗОМБИ, испугался за Марфу. - Зомби? Ты жила с Зомби? - в его глазах мелькнуло смятение и страх. Потом он оценил, что Марфа жива и невредима и вот сейчас стоит перед ним и что-то лепечет своим милым голоском. -Твой Зомби был голубой?
-Нет. Он не был голубым. Он был такой, какой есть.
-А если бы был голубым, ты бы от него ушла?
-Нет. Если бы любила.
-Если бы любила?
-Мужчина - не моя собственность. Он ничего не должен мне за мою любовь.
-Значит, ты допускаешь определенную свободу выбора для каждого человека?
-Конечно.
-Я спрашиваю об определенных свободах.
-Каждый вправе выбирать то, что ему нужно в жизни.
-Как ты считаешь, верность - чувство врожденное?
-Приобретенное. Если человек любит, он верен.
-А если любишь, не изменяешь? И никогда не изменяла?
-Однажды, - горестно вздохнула Марфа, вспомнив о чем-то печальном, - я бросилась в омут с головой от отчаяния...казалось, жизнь закончена и ничего уже не будет. Я потеряла любимого человека. Его уже нет.
-Тебе было так больно? - спросил с таким участием, что Марфе стало жаль себя.
Она не ответила - не захотела возвращаться в свое прошлое.
-И как последействие? Не стало еще хуже?
-Я спаслась.
-Спаслась, уйдя в омут с головой?
Она подумала о том, что у каждого омут свой, и как бы прогулялась рядом с его омутом, как бы слегка коснулась этого омута, но проникать туда не захотела, а только устрашилась бездны чувств, в которой так одиноко и горестно бьется его душа. Марфа улыбнулась ему так по-доброму, так по-домашнему, что им обоим стало тепло и уютно. Но он опять стал ее расспрашивать.
-И кто твой мужчина сейчас?
-У меня нет мужчины, - ответила Марфа, и он подумал, что она лжет. А она подумала, что в ее жизни нет никого, кто бы заполонил ее сердце, как послеоперационный шов, от которого все болит, и без которого уже никак нельзя.
-Как же ты живешь без мужчины? Как Маша Распутина? - и тут же пояснил. - Это Маши не касается, просто по аналогии с фамилией.
-Знаете такие стихи: "Приду домой и сразу упаду!"
-Упаду с кем?
-Упаду от усталости! Устаю так, что ничего от жизни не хочется.
-Тебе не хочется жить?
-Я сказала, ничего не хочу от жизни.
-Это одно и то же. Уходи немедленно со своей работы.
-Но у меня нет другого образования! Разве я могу работать где-то еще?
-Переучивайся! - взорвался он. - Я учусь и переучиваюсь всю свою жизнь! Если человек этого не делает, то превращается в...- он не сказал, в кого превращается человек, который не учится всю свою жизнь, не захотел обижать Марфу, которая явно не понимала, для чего ей нужно переучиваться и не хотела этого делать. - Моя работа, - объяснял он - Это моя жизнь! Я работаю по пятнадцать, шестнадцать часов в сутки! Вечные переезды, гостиницы, концерты, съемки на телевидении, репетиции до изнеможения! Но знаешь, - он заглянул Марфе в глаза. - Мне это нравится! Конечно, приходится от многого отказываться - у меня нет времени на то, чтобы просто расслабиться, поразмышлять, поваляться в постели. Нет времени, чтобы вдоволь пообщаться с близкими людьми. Но это плата за то, чтобы осуществлять мои самые безумные проекты и воплощать их потом на сцене.
Ты говоришь, твоя работа вампирит тебя? А я вампирю свою работу: чем больше я работаю, тем больший заряд энергии получаю. И знаешь, о чем я сожалею больше всего? О том, что в сутках только двадцать четыре часа, и я не успею сделать все, что задумал.
-Не путайте Судьбу с Профессией! - ответила Марфа, сообразив вдруг, как истово, как самозабвенно этот человек трудился. Как безоглядно, по-рыцарски, вел себя в простом общении, и каким жестким непримиримым становился, когда речь заходила о его творчестве.
-Скажите, - прервал он ее размышления, - а что вы делаете по вечерам, лежа "в" или лежа "на"? Где вы спите?
-В постели! - удивилась Марфа.
-Я знаю! Вы читаете! - он посмотрел на нее с сожалением. - Нет! Вы не читаете! Вы листаете журналы, курите папироски, пьете кофе.
-Я не пью кофе, предпочитаю молоко.
-Предпочитаете что? - переспросил он.
-Предпочитаю все, что вкусно, а все что вкусно - дорого! Поэтому не предпочитаю ничего! Но, когда замерзну или получу стресс, пью спирт.
- Вы говорите о стрессах, как о зарплате! - его всего передернуло от мысли, что Марфа Ивановна по вечерам и по праздникам, лежа в постели, пьет спирт. - А что, так холодно и голодно в вашей квартире, что вы все время под одеялом и пьете спирт?!
- Как в блокадном Ленинграде! - не задумываясь, ответила она, и он оттолкнул ее от себя взглядом, разве можно так шутить?
Марфа вдруг увидела Ленинград военных лет. В ее сознании отпечаталась картина каких-то улиц, каких-то серых зданий. Окна домов, заклеенные крест-накрест бумажными лентами. Черный от копоти снег. Вереницы голодных, измученных людей. Куда они все идут? Почему идут так медленно? Почему они все идут за водой, а не за хлебом? Почему за водой? И снова услышала его голос:
-А по каким признакам вы узнаете стресс? Руки дрожат?
Марфа обиделась.
-Руки не дрожат! Состояние такое, будто я неделю плакала!
-А плачете вы только, когда что-то НЕ ПОЛУЧАЕТЕ?
-Неправда! - она пыталась объяснить ему себя. - Во мне тогда все дрожит! Каждая частичка меня дрожит!
-А!!! - сказал он пренебрежительным тоном. - Вы вся дребежжите! - слово "дребезжите" произнес с московским выговором. - Примете рюмку и дребежжите!
-Ну, знаете! - разозлилась Марфа. - Вы прямо какой-то! Вы какой-то! Вы тип какой-то!
-Ну, вот такой я! - заявил он. - Моисеевская порода!