# 22 июня 1941 года

Роман Михайлович Трахтенберг

Главы из книги "ПРОЗРЕНИЕ", гл. 9

22 июня 1941 года


Тёплое тихое воскресное утро. Дома небольшая суматоха: сегодня мы всей семьёй идём в театр на дневной спектакль Горьковской оперы. Это, конечно, событие небывалое. Опера в Иванове! Не помню, чтобы родители были особыми театралами, а мы с Лёней интересовались музыкой. Но, видимо, решили, что пора. Мама хлопочет, надо всех одеть в выходные костюмы и успеть вывести на улицу прежде, чем потребуется их снова чистить и гладить.

До драмтеатра минут 20 хода. Новое уникальное здание построено совсем недавно на высоком берегу у реки. Говорят, раньше на этом месте стоял главный ивановский собор. Он был красивым, величественным и надоедливо напоминал народу, о чём не надо. Его взорвали. Естественно было на территории хранилища опиума воздвигнуть для народа нечто конкурентоспособное. Театр строили много лет. Оказалось, что здесь стекают в реку подземные ручьи. Уже готовое здание пришлось достраивать, охватывать дополнительными ярусами, переходами и балконами. Получился театр, какого не знали столицы. Снаружи, на большой высоте, можно было путешествовать по таинственным галереям, скрываться от ветра и нежелательных прохожих.

И всё-таки каждый год трещины разрывали стены, их части незаметно разъезжались в стороны. Архитекторы объясняли это коварством плывунов. Некоторые старые жители города шепотом сомневались в научном характере причин: "Собор-то стоял!"


Большущий зал заполнила публика. Настоящий оркестр загремел увертюрой к "Ивану Сусанину".

Я честно пытался изобразить из себя оперного слушателя (или зрителя - ещё не знал точно). Помню только, что и много позже удивлялся, когда мой товарищ, который был старше на четыре года, иногда вдруг приникал к нашему репродуктору, слушая какую-то арию. Только году в 47-ом, уже учащимся техникума, премированный экскурсией в Москву, я случайно попал на "Травиату" с Лемешевым и Масленниковой и на балет молодой Плисецкой. Вот тогда чудо музыки и танца таинственным образом проникли в меня и уже навсегда заполнили, видимо, специально созданные, но пустовавшие до этого отделы организма.

Спектакль закончился часа в четыре. Народ, не спеша, расходился. Довольные мамы пытались разобраться в детях, которые, наконец, освободились от трудных обязанностей и неудержимо перепутывались, разбегаясь в разные стороны.

Мы шли в постепенно редеющем потоке театральной публики. Город жил обычной жизнью, только почему-то посредине площади Революции стоял милиционер, регулируя движение редкого транспорта, и на боку его висела сумка... явно с противогазом. Не сдержав любопытства, мы подошли и спросили его об этом. Он спокойно ответил: "Вы не слышали? Германия начала против нас войну".

Не помню, чтобы это известие вызвало какой-то переполох. Спокойно шли домой. Слово "война" давно уже звучало по радио. Мне казалось, что произошло что-то интересное. Теперь-то наша славная Красная Армия доберётся до этих фашистов. Ещё в годы войны в Испании Лёня с папой горячо спорили о правильной тактике. Лёня с увлечением переставлял флажки на вырезанной из газеты карте, отмечая победы республиканцев. Война с "белофиннами", по газетам, тоже состояла из одних побед, и в городе не было слышно о погибших или раненных. Вот опубликованное в октябре 40-го стихотворение Лёни:

О друге

Был обычнейший день, как бывает зимой,

Неприятный морозящий ветер...

Я случайно в тот день, возвращаясь домой,

По дороге товарища встретил.

Он бежал, доставая письмо на ходу,

Протянул, из бумажника, вынув:

- Ну, поздравь, Леонид, добровольцем иду,

Понимаешь ли - бить белофиннов!

Он был весел, и счастьем блестели глаза,

Снег на щёки садился и таял...

Мы дошли до угла и вернулись назад,

Оживлённо смеясь и болтая.

Я немного завидовал, честно сказать, -

Гром орудий, атак ураганы...

Но мне надо ещё на учёбу нажать,

Да потом... говорят ещё рано.

А недавно я снова увидел его:

Тот же взгляд - и весёлый и зоркий,

Только скромный лишь орден горит боевой

На защитной простой гимнастёрке.

И опять, как в тот раз, мы бродили вдвоём,

Вспоминал он о вражеских минах,

О суровых боях, об отряде своём,

О попавших к ним в плен белофиннах...

Я немного завидовал, прямо сказать, -

Шутка ль - орден носить на груди!

Но в стране моей каждому можно дерзать...

Что же - время ещё впереди.


Мы вернулись из театра домой, был обычный вечер. Я не помню какой-либо тревоги или грозных предчувствий. Хотя уже узнали от соседей о выступлении Молотова.


А ведь это было последнее воскресенье и последний вечер, когда вся наша семья была "в сборе".

Никогда уже после я не шёл по улице рядом с мамой, папой и Лёней.

Никогда уже после мы не чувствовали себя "как все", как законные граждане своей страны, как обыкновенные люди, подобно всем окружающим.