# Берег Бурых Медведей. Повесть. Полный текст

Владимир Дмитриевич Кабаков

Поход по дремучей и вместе красивой прибайкальской тайге оставил яркие впечатления на всю жизнь!

Перепечатываю здесь повесть, написанную более двадцати лет назад, с небольшими исправлениями и добавлениями.


Поход в одиночку, в самый красивый и дикий уголок Байкала.


"Для иных природа - это дрова, уголь, руда, или дача, или просто пейзаж. Для меня природа - это среда, из которой, как цветы, выросли все наши человеческие таланты..."

Пришвин Михаил Михайлович


...Я решил съездить в Байкало-Ленский заповедник, сокращенно БЛЗ, но известно, что в России без бумажки ты никто. Отправился в правление БЛЗ в Иркутске, за разрешительным документом.


...Встретил меня, среднего роста человек чиновной наружности, и я без лишних слов показал ему свое удостоверение сотрудника иркутского телевидения. Затем рассказал, что давно мечтаю побывать на севере Байкала, осмотреть места, поговорить с людьми, а потом сделать киноочерк или даже документальный фильм.

Директор, несмотря на свою внешность, оказался милейшим человеком: написал мне тотчас рекомендательное письмо, отпечатал его, вручил и пожелал легкого пути, но предупредил, что места глухие, медведи, дорог нет.

Я успокоил его и сказал, что я в тайге человек не новый, потому будем осторожны, ибо осторожность - доблесть храбреца. Директор этот афоризм записал, пожал мне руку, и повторил дружелюбно улыбаясь: "Хорошо сказано!"


В тот же день, я заехал в аэропорт, купил билет на завтра, до Онгурен - это бурятский посёлок на берегу Байкала -и приехав на дачу, стал собираться...

В общем, у меня обычно все готово: рюкзак, лесная одежда, резиновые сапоги, котелки, кружки, ложки, брезент, топор маленький и легкий...

По дороге, уже сойдя с автобуса, зашел в магазин и купил продуктов: рыбных консервов, крупы, сахару, чаю, хлеба, сухарей. В те времена в магазинах ничего больше и не было. Тушенка, мясо, масло доставались только по карточкам или по блату. Я довольствовался тем, что есть.


Придя на дачу, вскипятил на электроплитке чаю, долго сидел пил ароматный напиток сосредоточенно глядя в окно, на дачные домики внизу на склоне, на речной залив, обрамленный зеленым, сосново-березовым лесом. А в голове крутились разные мысли о вариантах и возможных встречах, в будущем путешествии с медведями...

Незаметно спустились сумерки, и из зарослей на берегу раздалось птичье пение - похоже, было, что соловей налаживает трели, хотя я знал, что здесь соловьи не живут.

Но видимо какой - то сибирский, природный "самородок" так наловчился исполнять весенние песни, что по силе чувств нисколько не уступал, европейскому "собрату" - соловью.

Когда надвинулась ночь, гулким эхом разнеслись негромкие разговоры из соседних домиков, а я, сосредоточившись, стараясь ничего не забыть собирал рюкзак, загружая в него продукты и снаряжение.

Потом проверил и вновь упаковал фальшфейер, - большую, запакованную в картон, "спичку", сантиметров тридцать длиной и диаметром сантиметра три.

На конце этой спички, был запал, который надо было чиркнуть о спичечной коробок - тогда появляется яркое белое пламя, как от фейерверка, только больше и ярче.

Этим приспособлением я собирался отпугивать медведя, если он бросится на меня, но беда была в том, что я ни разу не зажигал эту спичку и знал о ее работе только по описаниям. Конечно, тут больше был момент психологический - уверенность, что ты не безоружен - а эта часто для человека главное!

Лег спать рано, от невольного беспокойства долго ворочался, не мог заснуть - все последние годы я ходил по тайге один, но так далеко не забирался!

По карте я видел, что от Онгурен - бурятского села на берегу Байкала, до мыса Покойники не такое уже большое расстояние - всего километров семьдесят, но это ведь тайга и неизвестно, есть ли там хотя бы тропы?


Утром, я сел на первый автобус, разворачивающийся на конечной остановке, у ворот дачного поселка, и поехал в аэропорт.


Приехал за час до вылета, зарегистрировал билет, прошел досмотр и маленькая стюардесса в темно-синем форменном пальто, в шапочке с кокардой, провела нас почти через все взлетное поле, к двукрылому Ан-2, стоящему рядом с вертолетами.

Еще раз, проверив билеты, она пожелала доброго пути двум летчикам, уже сидевшим в крошечной кабине, и ушла...


Моторы взревели, летчик за штурвалом вырулил на взлетную полосу, получил разрешение на взлет и дал газу.

Самолетик, трясясь на стыках бетонки пробежал сотню метров, незаметно оторвался от земли, поднялся чуть выше и, сделав лихой разворот, повернул в сторону Байкала.

В окно я увидел далеко внизу накренившуюся землю, аэропортовские строения, большие серебристые самолеты около здания аэровокзала. Потом, внизу замелькали поля и зеленеющие листвой перелески, а где-то справа был виден морщинистый водоем иркутского водохранилища - дул сильный боковой ветер.


Пассажиров было немного...

Ещё в аэропорту я узнал, что предстоит посадка на острове Ольхон - это почти ровно посередине Байкала, километрах в трёхстах от Иркутска...

В полёте, самолет иногда потряхивало порывами ветра, а несколько раз он попадал в воздушную яму, и сердце казалось подпрыгивало к горлу, в противоположном направлении падению!

Руки при этом, судорожно вцеплялись в поручни тесных сидений.

Но я бодрился, иронично повторяя про себя объяснение этого страха: -Инстинкт. Инстинкт!

Когда-то, такие "падения" в полёте доставляли мне радость небольшого приключения - но те времена давно прошли.

Ближе к Байкалу, щетинящиеся деревьями холмы стали выше и круче, а где-то внизу иногда взблескивала змейкой вода небольших речек, бегущих к озеру.


И вот, справа показалось огромное озеро!

Байкал был велик, чист и холоден, как и полагалось быть самому большому хранилищу пресной воды в мире.

Мотор мерно гудел и потому казалось, что Ан-2 висит в воздухе, как елочная игрушка на невидимой ниточке.

Через время, незаметно приблизился, безлесный, каменистый остров Ольхон, заметно отличаясь от цвета воды, серо-белыми отвесами скальных берегов.

Перед посадкой, под днищем мелькнула гряда холмов с гранитными скалками среди редких сосен.

Дергаясь от встречного ветра, самолет снизился, стукнул колесами о землю, пробежал по полю, развернулся и моторы умолкли.

Штурман - он же стюард, открыл тонкие, словно игрушечные дверцы кабины и мы, поочередно спрыгнули на землю.

Было холодно, ветрено и неуютно...


- Дальше, полетим через пятнадцать минут - сообщил штурман, и летчики ушли в аэропортовский барак.

Я сел на рюкзак неподалеку от самолета, а почти все пассажиры - буряты, летели до Ольхона. Они, облегчённо вздыхая и улыбаясь ушли по направлению к посёлку и нас осталось двое.

Молодой бурят в полупальто, которое раньше почему-то называлось "москвичка", обратившись ко мне, показал крутые склоны ближнего к острову берега и сказал: - Онгурены там!

Я всматривался, угадывая где расположено село, пока он не добавил: - Отсюда не видно...


Сам Ольхон напоминал гористые степи Монголии, и я готов был поверить в легенду, что Чингисхан родился здесь и был ханом окрестных мест, перед тем как был избран на курултае, съезде монгольской знати где-то на реке Ононе, ханом всех монголов!

Этот большой остров, место ветреное, безлесное, с расстилающейся степью на скалистых холмах и я нвольно вспомнил Крым - там тоже есть это ощущение древности, присущее ранее очень обжитым и населенным местам.

Вскоре пришли летчики, мы влезли в Ан-2 и полетели...


Через полчаса приземлились в Онгуренах.

Когда я вышел из самолета, меня поразила теплая тишина вокруг, яркое, солнце и синева Байкала впереди, за деревенскими домами.

"Умели же раньше выбирать места для деревень" - вдруг невпопад подумал я.

В углу летного поля паслись коровы, а в другом углу стоял домик, который и был зданием аэропорта.

Узнав, когда через неделю самолетик улетает в Иркутск, я попробовал взять билет заранее, но бурятка-кассир наотрез отказалась это сделать и предложила прийти за билетом в день вылета.

У нее же, я пытался узнать, как мне идти до заповедника, но она ничего не могла сказать о дороге на мыс Покойники, только всплеснула руками и ответила загадочно: - Ой! Это очень далеко, туда можно только на моторной лодке попасть".

Потом посоветовала зайти в лесхоз.

Я насторожился!


Придя в контору лесхоза, застал там молодого бурята Витю, который коротко рассказал о том, что до Покойников идти дня четыре, но сегодня, через час он на мотоцикле поедет на хутор, стоявший в двадцати километрах от села, а дальше уже придется идти пешком!

Я был готов к этому.

Витя предложил мне ночевать в лесхозе на обратном пути и показал, где висит ключ от входных дверей - он был общителен и дружелюбен по характеру, а когда я показал удостоверение с иркутского телевидения, он уверился, что все делает правильно.

Я прошел главной улицей пустынной деревни из конца в конец и вышел за околицу, с другой стороны села, не встретив ни души на своем пути.

"Да! - думал я. - Это тебе не город, и даже не райцентр".

Отойдя от домов поселка метров триста, остановился, сбросив рюкзак осмотрелся, прилег на обочине дороги и стал ждать.

Я был один во всем мире, а те, кто скрывались в домах и работал где-то на фермах, не знали меня и не хотели знать - для них этот день был обычным, одним из сотен дней в году!


...Чуть погодя, в тишине тихого солнечного дня, где-то в деревне застрекотал мотоцикл и вскоре я увидел приближающегося Витю, мелькающего среди кустарников, растущих вдоль дороги. Затормозив около меня, он держал мотоцикл "Восходе" как норовистого коня, пока я садился на заднее сиденье.

Тронулись и понял я, что мотоцикл этот приспособлен для одного человека, а двое, да еще с тяжелым рюкзаком - это уже исключение.

Я пытался балансировать, помогая Вите удерживать равновесие и все равно, мотоцикл "рыскал" от одного края дороги до другого.

Но я всегда считал, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, да и Витя в конце концов, приспособился, и мы сообща удерживали "Восход" в колее.

Однако мне это стоило определенных усилий, и я не смотрел вокруг, вдоль дороги, а потому и не запомнил ничего...


Через полчаса мы въехали в небольшое поселение, которое казалось заброшенным хутором. Здесь тоже дул ветер как на Ольхоне, и тоже было безлюдно.

Остановились...

Витя, вместе со мной вошел в избу и что-то сказал женщине-бурятке на бурятском языке - я уловил только слово корреспондент и понял, что он представил меня.

Потом Витя заторопился, сказал, что он, только увидит здесь "фермеров" и уедет, попрощался со мной и ушел по направлению к другому дому.

Женщина, молча, долго смотрела на меня изучая, а потом, по-русски предложила чаю. Когда я согласился и подсел к столу, накрытому изрезанной клеенкой, из комнаты осторожно вышли маленькие дети-буряты, и блестя черными глазенками, не мигая, не отрывая взгляда смотрели на меня как на чудо.

Женщина налила мне чаю из чайника, долила молока, отрезала пару ломтей от домашнего круглого хлеба, и из шкафа достала чуть подсушенную соленую рыбину. Это был омул, и я с аппетитом все съел, расспрашивая женщину о здешней жизни. Она рассказала, что муж пастух, пасет здесь телят, потому что в Онгуренах большая животноводческая ферма...


Вдруг, в дом вошел русский мужик: рыжий, высокий и нескладный, в грязной куртке из болоньи - это доказывало, что в лучшие годы он жил в городе - сельские люди всюду ходят в фуфайках, иначе говоря, в ватниках.

Мужик поздоровался, назвал себя Сергеем и спросил куда хочу идти, и я сказал, что мне надо добраться до Покойников.

Сергей почесал голову и предложил подвезти меня к чабанам, на пастбище.

- Там ты заночуешь, а утром пойдешь дальше, но я смогу поехать туда только вечером, - добавил мужик.

Я согласился.

- Зайди ко мне часов в шесть вечера, и поедем...


Было три часа дня. Я поблагодарил и сказал, что ровно в шесть зайду. Сергей вышел, а чуть погодя, поблагодарив молчаливую хозяйку, я тоже вышел на улицу и подумал, что на Байкале вот уже несколько часов, а Байкала еще близко не видел.

У меня было три часа времени, и спросив хозяйку как пройти к Байкалу, я отправился по дороге навстречу ветру, дующему мне в лицо.

Здесь, как и везде вокруг была каменистая степь, с кое-где торчащими серыми камнями и зелено-серой травкой, чуть пробивающейся из этой скудной земли.

Слой гумуса здесь был очень тонок еще и потому, что траву за лето и осень начисто съедали овцы, коровы и лошади. Только в речных долинах, спускающихся с горных перевалов, видимых на горизонте, этот культурный слой достигал глубины до одного метра.

Даже на крутых склонах слой плодородной земли был толще и потому, там росли деревья, а не только трава.

Здесь же, кое-где торчал только дрожащий, чахлый кустарник, ёжившийся под порывами холодного ветра с Байкала.

Выйдя на берег, я увидел дугообразную линию прибоя, услышал мерный шум зеленоватых волн с пенно-белыми гребешками и почувствовал запах студёной, чистой воды. В маленьком затоне, спрятавшись от ветра, стояла моторная лодка, которую затащили сюда через широкую галечную косу.


Передо мной расстилался величественный и по-весеннему открытый всем ветрам Байкал - легендарное озеро-море, самый глубокий внутренний водоем в мире. Его глубина больше полутора километров и в пучине вод, где-то ближе к середине, под водой прячутся отвесные обрывы, покрытые слоем многолетнего ила.

От знакомого гидрогеолога я слышал, что несколько лет назад, во время крупного землетрясения, миллионы тонн ила обрушились с крутых склонов озера на дно и вот уже несколько лет, там, в глубине, стоит не осевшая ещё муть!

Я поежился, представляя этот глубинный мрак, поплотнее закутался в одежды и лег на прохладную, словно просеянную полукруглую гальку одного размера, промытую и обработанную за тысячу лет бурь и штормов!


Здесь, надо мной, раскинулось светло-синее небо, из бездонной глубины которого, равнодушно смотрело на меня, затерянного в просторах тайги, степей и воды, неяркое солнце.

"Как человек одинок! - думал я. - Но в обычное время он этого не замечает - жмется поближе к сородичам, сбивается в стаи и живет бок о бок с другими человеками в деревнях, в поселках, городках и в больших городах.

А вокруг дикая или полудикая природа, которой дела нет до человека - не было человека; появился человек; исчезнет человек!

Какое дело, ей вечной, до таких суетливых мелочей!?"


...Кажется, я задремал, потому что когда в очередной раз открыл глаза, то увидел, что солнце заметно опустилось из зенита к горизонту и почувствовал, что стало заметно холоднее.

"Надо возвращаться!" - подумал я и быстро зашагал назад...


...Сергей - мой новый знакомый и его жена Настя - приехали сюда из Качуга, - районного центра, стоящего на Лене, довольно далеко от озера. В доме их, почти не было вещей; на кухне стоял стол и обшарпанный шкаф, а во второй половине кровать, покрытая ватными одеялами без покрывал.

Я присел на шатающийся стул и Настя, с любопытством рассматривала меня чуть раскосыми глазами. Это отличительная особенность местных жителей - чуть бурятский разрез глаз, выдающиеся скулы и желтоватый цвет кожи.

Раньше в России говорили: "Поскреби русского и увидишь татарина". Здесь же, в Прибайкалье можно сказать: "Поскреби местного русского и увидишь бурята".

Со временем выработался особый генотип, который и стал называться - сибиряками.

Чего скрывать - я и сам такой...

Сергей, пока заливал бензин в бак, пока выводил мотоцикл на дорогу рассказал, что они здесь недавно, что "убежали" из Качуга спасаясь от пьянства; что здесь собираются разводить телят и вырастив, сдавать их государству.

Наконец мотор завелся, и мы поехали, но дорога была плохая, а кое-где ее совсем не было, и мне приходилось идти пешком, пока Сергей преодолевал такой участок!

Наконец выехали на край большой долины, раскинувшейся от предгорий высокого хребта до Байкала.

На просторной, зеленеющей ровной луговине, кое-где блестели большие лужи чистой, прозрачной воды.

Сергей показал мне деревянные корыта с высокими боковыми стенками, положенные одно в стык к другому - это подобие водопровода уходило к подошвам гор, на вершинах которых еще лежал снег.

- Снег тает - объяснил Сергей - вода по этим деревянным корытам бежит вниз на луга и стоит здесь до лета. Поэтому, здесь вырастает высокая сочная трава, на которой пасется скот.

Корыта делают, срубая большие, пустые внутри деревья. Таких "водопроводов" там много - он махнул рукой в сторону лесных склонов, и они тянутся на несколько километров, иногда почти до перевалов...

Тут мы увидели впереди избу, изгородь и несколько лошадей, привязанных к ней.

-Пастухи уже в доме - проговорил Сергей неуверенным голосом и остановил мотоцикл метрах в пятидесяти.

- Чтобы лошадей не беспокоить - добавил он, и мы пошли в избу.

Войдя внутрь, поздоровались и на нас изо всех углов, не улыбаясь смотрели пастухи-буряты.

Видно было, что они Сергея не очень уважали, а меня видели впервые и насторожились.

Обращаясь к широколицему, приземистому буряту, Сергей словно оправдываясь сказал:

- Вот корреспондент телевидения, добирается до БЛЗ, подбросил его, тем более что у меня дела.

Бурят спокойно выслушал, шагнул мне навстречу и протянул руку: - Алексей!


Я тоже представился и спросил, разряжая обстановку: - Могу я у вас переночевать?

Алексей, не торопясь ответил: - Конечно! Проходи, снимай рюкзак. Спать будешь здесь - он показал рукой на пустые нары у стены.

Пока я устраивался, снимал куртку и доставал спальник из рюкзака, Алексей и Сергей вышли, о чем-то переговорили, и Сергей уехал -

я слышал, как затарахтел мотоцикл.

Алексей вернулся и предложил мне: - Садись за стол, будем ужинать.

Я стал доставать продукты, но он махнул рукой: - Это спрячь.

Пастухи за это время завели генератор, стоящий где-то во дворе и мигнув пару раз, над столом зажглась яркая лампа.

В доме запахло яичницей - и действительно, скоро на столе стояла большая сковорода с жареной рыбой и разбитыми сверху яйцами и я вспомнил, что ел такое блюдо на Ангаре, когда в детстве гостил у бабушки в деревне.

Алексей нарезал ломтями большую круглую булку ржаного хлеба и поставил на середину большую алюминиевую тарелку с чем-то жирным: - Это жир нерпы - пояснил он - варёный.

Я попробовал. Жир припахивал рыбой, был солоноват, но вкусен, и конечно питателен.

Все молча стали есть, а я еще и говорил. Рассказывал, что давно хотел здесь побывать, что был на севере Байкала, на БАМе, что хочу сделать фильм об этих местах, но не знаю удастся ли...

Все слушали и молчали. Только Алексей поддерживал беседу.

- Места тут хорошие - начал он...

Кто-то убрал пустую сковороду, хлеб, жир и разлил по кружкам чай.

- И мы, всегда жили здесь хорошо и вольно. Климат тут хороший. Наш скот пасется на лугах почти до Нового года. Тайга тут хорошая. Есть зверь, есть орехи, есть ягоды. В Байкале много рыбы и нерпы. Мы всегда ели много жира, рыбы, мяса и потому были здоровы и сильны.

Но последнее время, нам стали все запрещать. Охотиться нельзя, рыбачить нельзя, нерпу стрелять нельзя. А что же можно? - Алексей сделал паузу и посмотрел на меня.


Все пастухи-буряты, внимательно слушали, но их скулистые, с раскосыми глазами лица, ничего не выражали - азиатская невозмутимость.

- И выясняется - продолжил Алексей - нам можно только работать скотниками и возиться в навозе, выращивая за гроши скот для государства...

Он посмотрел на лица вокруг, и закончил: - Это нехорошо... Это не по-человечески!


Я внимательно слушал и понимал, что он во многом прав, что к свободным людям так нельзя относиться.

- А теперь устроили еще заповедник - продолжал Алексей - закрыли, заняли наши самые лучшие пастбища, перегородили тайгу.

"Это заповедник, а это ваши угодья", - и снова получилось так, что все лучшее отошло государству, а все худшее оставили нам. Мы писали письма, жалобы, но нам никто толком ничего не объясняет, а говорят - это приказ сверху. Но тот, кто на верху, тот не знает наших нужд, наших забот. Почему он нас не выслушает!?

Алексей закончил и посмотрел на меня. Другие тоже повернулись ко мне. Надо было отвечать...


-Я во многом с вами согласен - вступил я. - Политика чиновников тут неумная, а может и хуже. Но ведь такое сейчас во многих местах происходит. Я сам охотник. И вижу, как у охотников отнимают все права, а остаются одни обязанности. Взносы надо платить, в охотничьих хозяйствах надо отрабатывать определенные дни. Путевки - если они есть, надо покупать, но придет время охоты и иногда, ни разу за осень в лес не выедешь. То-то не так, то это...

-А ведь кругом много инспекторов и охотоведов. Они тоже есть хотят, и им тоже надо деньги платить. И они за тобой охотятся как за зверем, и рады если поймали. Поэтому и браконьеров много.

Кому захочется через эти чиновничьи рогатки пройти. Зверя много, а охотиться нельзя. Вот и гибнет зверь от эпизоотий, потому что его расплодилось так, что уже и кормиться трудно. Два года назад кабаны, в тайге под Иркутском, вдруг все заболели, все вымерли, туши валялись в тайге почти в каждом распадке.

А ведь могли разрешить стрелять во время охоты. Ведь это не так просто к зверю подкрасться и убить. Это ведь не корова, в огороде привязанная... И потом, на охоте человек общается с природой и свободен, как нигде не бывает свободен!


Слушатели кивали мне, но иногда я ловил себя на мысли, что они не понимают, о чем я говорю, частью из-за плохого знания русского, частью потому, что были далеки от моей ситуации. Просто у них были другие проблемы.

Только Алексей был внимателен и вникал в сказанное...

Разговор сам собою закончился, и чабаны стали играть в карты переговариваясь по-бурятски. Я устал, начал зевать и Алексей, на правах хозяина, предложил мне ложиться спать, что я и сделал, не откладывая...

...Как только кто-то из пастухов утром зашевелился, а было около шести часов, я тоже проснулся, оделся, сходил на улицу, собрал рюкзак...


Алексей, на мои вопросы, как мне сейчас идти к мысу Покойники, ответил, что довезет меня на мотоцикле до берега, а там тропа.

Я поклонившись сказал всем спасибо, и мы вышли.

Над вершинами байкальского хребта плыли стада туманно-серых туч. Ветер подгонял их с востока на запад и я стал опасаться ненастья или дождя, но Алексей подбодрил меня:

- В это время года дожди здесь очень редки. С утра может быть иногда и сырой туман, потом все расходится и к вечеру солнце. А вообще, тут много солнца и весной особенно. В учебниках пишут, что как в Ницце. Он засмеялся...

- В Ницце не был? - шутливо спросил он, не ожидая ответа.

- Но погода здесь солнечная - это точно!

Я, с рюкзаком за спиной влез на заднее сиденье, и мы поехали, прямо по луговине, без дороги, объезжая водяные лужи...

Через несколько минут подъехали к берегу.

Алексей достал из кармана куртки мятую тетрадку в клетку и стал рисовать схему моего пути к Покойникам. Попутно, он комментировал нарисованное. Про первую речную долину он сказал, что это была хорошая площадка для выпаса телят и овец, но сейчас туда нельзя, там заповедник. Потом он нарисовал слева от берега озера круг и перечеркнул его поперек.

-Это - сказал он - древняя каменная стена или изгородь, давно разрушенная, но хорошо видимая с воды. Может быть это межевая изгородь, а может быть часть древнего загона...

Он глянул на меня: - Ведь здесь когда-то жили многолюдные племена...

На мой вопрос, откуда он все это знает, он ответил, что окончил исторический факультет в Улан-Удэ, в пединституте, и какое-то время преподавал историю в школе, а сейчас решил вернуться к пастушеству и стал колхозным бригадиром.


-Вы русские должны знать, что сделали для нас бурят много плохого, хотя я как историк понимаю, что не все русские виноваты, а только глупые чиновники в государственной власти!

Я кивнул, соглашаясь: - Это так.

Алексей продолжал чертить схему: - Следующая речка очень дикая. Там ущелье и придется часть пути идти берегом, прыгая с камня на камень. Ночевать будете - он почему-то перешел на вы - в зимовье. Оно тут. Ходу туда около восьми часов...

- Назавтра пойдете дальше, но там местами тропа пропадает, и надо обходить скалы и склон по берегу. Дальше начнется лес, который подходит прямо к берегу и там уже тропа.

Он посмотрел вдаль, вдохнул и закончил. - Ну, вот и все. Счастливого пути. Если пойдете обратно пешком, заходите!

Мы пожали друг другу руки, и я тронулся в путь, а он сел на мотоцикл и быстро уехал.

"Хороший человек Алексей" - подумал я, и стал вглядываться вперед, представляя, что меня ждет там.

А "там", меня ожидало уже буквальное одиночество!


На фоне громадного водного пространства и объема справа, и мощных, то заросших лесом, то засыпанных камнем горных склонов, я почувствовал себя букашкой, муравьем, ползущим по безлюдной земле!

Мне вспомнился рассказ моего соседа по самолету в Питер, который летел с Севера. Он рассказывал, что испытал психологический шок, когда впервые увидел северное сияние. Он говорил, что почувствовал себя одинокой мышью на гигантских пространствах тундры, не в силах объяснить, кто и как делает северное сияние - это чудо природы!

Я тоже был одинок, но это не было шоком, скорее констатация факта. И я не испугался, а скорее обрадовался.

Предыдущие годы, я много времени проводил в лесах и потому, знал чувство ответственности, но и чувство облегчения, которое испытываешь, оставаясь наедине с природой: равнодушной, настороженной или угрожающей, в зависимости от нашего внутреннего состояния.

И я привык подчиняться природным ритмам, погоде, условиям жизни, ситуациям при встрече с хищниками - и иногда, я испытывал чувство восторга и преклонения перед величием и соразмерностью природы!

А здесь и сейчас, все зависело от меня и потому, я стал внимательнее, осторожнее, приготовился к испытаниям.

Мой опыт лесного жителя подсказывал мне, что здесь, где сухо и солнечно, есть вода чтобы пить, есть лес чтобы сделать костер когда станет холодно, есть продукты чтобы есть, - нет причин для паники и беспокойства.

И неожиданно, я ощутил внутри себя чувство покоя и радости, связанной всегда с ощущением свободы, которое испытываешь в такие моменты единения с природой.!

Когда ты рядом с людьми или среди людей, ты чувствуешь, что они "другие", а ты отдельно - здесь, я был частью всеобщего, объединился со всем сущим!


И еще одна картинка всплыла в памяти - фотоплакат, на котором индеец стоит с копьем в руке, полуголый, настороженный, но какие же спокойные и уверенные у него глаза, как сосредоточенно и внимательно он смотрит на мир!

...Я пытаюсь описать мои чувства, а мое тело в тот момент двигалось, глаза всматривались в детали ландшафта, сердце работало ровно и сильно.

Я привык к лесному одиночеству и часто радовался, когда оставался один на один с природой - я был её сыном, а она - природа, моей матерью - создательницей и хранительницей!


Узкая тропка вилась по склону неподалеку от берега...

Часа через полтора, размеренной ходьбы, тропа свернула налево чуть в гору, и я понял, что здесь берег становится крутым и обрывистым и поэтому, тропка выбрала более легкий путь.

Чуть погодя, я попал на широкий горный луг и пройдя еще немного, перелез, перебрался через каменную преграду: это был вал из рассыпанных от высокой середины к краям, гранитных валунов и булыжников.

Направление этой разрушившейся стены шло вдоль луговины и она, исчезая впереди и позади меня, удалялась в обе стороны, к краям широкой поляны.

Я стал гадать, что это было когда-то:

"Может быть граница между владениями разных хозяев или даже разных племен? А может быть, это была часть древнего загона, в котором древние люди держали прирученных лошадей, коров и овец? А может быть - страшно вообразить - здесь, древние люди построили поселок и эти камни служили стеной, защищающей человеческое поселение..."

Тропа спустилась вниз и вышла на прибрежные луга, с торчащими из земли серыми валунами. Над лугом возвышались, заросшие кустарником и одинокими соснами склоны прибрежного хребта, а справа, расстилалась водная, темно-синяя равнина озера, морщащаяся небольшими волнами.

Противоположного берега из-за тумана не было видно. На траве, торчащей щеткой из земли, кое-где видны были тропинки, пробитые за многие годы пасущимся скотом, а чуть подальше, виднелись две овчарни - деревянные строения в форме восьмиугольников с низкой дощатой крышей, спускающейся от центра к краям. Я заглянул в одну из них и увидел, что овчарни на полметра заполнены навозом, засохшим и покрывающим всю поверхность помещений.

"Наверное буряты, десятилетиями пасли здесь много скота, а сейчас здесь заповедник" - понял я.

За большим лугом, теряясь в песчано-галечных отмелях, шумела чистая холодная речка. На берегу, под ветками сохнущего кустарника, я развел костерок, вскипятил чай, пообедал и немножко поспал, завернувшись в спальник - было прохладно.

Дальше тропа пошла почти рядом с береговым обрывом, и часа через два, я снова вышел на луг, а за ним снова была река. Речная долина уходила вверх, и там, превратившись в узкое ущелье, прорытое водой в скалах, скрывалась среди высоких утесов.


Место было таинственное, мрачное, неприветливое.

Тропа, неожиданно пришла на край обрыва, и внизу я увидел скачущую по камням воду. "О-го-го - подумал я. - Наверное, я шел по звериной тропе. Но как звери могли преодолеть этот обрыв? Страшно! Тут метров пять высоты".

Я пошел вправо, вниз по течению, и когда обрыв сошел на нет, по большим береговым валунам, незаметно перешел речку, шумно текущую где-то внизу, под камнями.

Погода переменилась. Появилось темно-синее небо, заблестело солнышко, заиграл отраженным блеском повеселевший Байкал.

Прибрежный хребет придвинулся к озеру, и казался мне гигантской театральной кулисой. Почти ровные луговины у воды, кое-где продолжающиеся на крутых склонах; гигантская кулиса гор, покрытая лесами, синеющими на гребнях и темнеющиими в затененных долинах - они напоминали мне фотографии Тибета.

"Очень похоже на тибетские святые места. Здесь, на Байкале, словно ожила малая копия Тибета..."


...Зимовье открылось мне неожиданно.

Я устало шагал по озерному пляжу, покрытому плоским, круглым, почти черным галечником, поднял голову и увидел в глубине бухточки, аккуратный домик, чуть приподнятый на сваях над землей. Я почти побежал, и с облегчением сбросив потяжелевший к вечеру рюкзак, вошел внутрь. Это был уютный, чистый сухой дом, с хорошей печкой и нарами, пристроенными к боку печки. В стеклянное окошко с видом на береговую линию, светило заходящее солнце. Крутой, береговой склон уходил вверх, почти сразу за домиком, а на берегу, на луговине, росла зелёная трава.

Было тихо. Ветер остался где-то за поворотом берега.

Я прогулялся по травке чувствуя после рюкзака летящую лёгкость в плечах и увидел выкопанные кем-то ямки в земле. Присмотревшись, увидел следы оленей-изюбрей, которые тут, на виду у зимовья устроили солонец!

"Дикие места - улыбаясь, радовался я. - Олени может быть и сегодня придут" - и сев на землю стал осматривать склоны...


Постепенно наступили сумерки. Я "внедрился" в избушку, набрав на пляже, замечательно красивом ровном и черном как городская мостовая, обломков веток и веточек, выброшенных штормами на берег.

Развел огонь в печке, вскипятил чай, сытно и вкусно поужинал и после, разложился на нарах и слушая потрескивание угольков в гаснущей печке, заснул крепко и надолго...

Проснулся на рассвете...

С озера, шумевшего волной за стенками дома, на берег наплывал серый туман. Я вылез из спальника, сходил на улицу, вернулся и снова растопил печку - в домике было прохладно. Поставив варить кашу, подрагивая всем телом прошел к озеру и умылся чистой холодной водой - назад уже вернулся бодрой рысью - сон помог восстановить силы, а ледяная вода пробудила их во мне!

Скоро каша была готова. Я поел, вскипятил чай, попил горячего и прилег на нары. И так мне стало тепло, свободно и уютно, что я задремал и проспал около часа...

Когда открыл глаза, то увидел в окошко яркий солнечный свет, услышал шум волн, почувствовал приятный запах сухого, теплого дерева в зимовье. "Да тут жить хорошо! - подтвердил сам себе, но надо идти. Сегодня может быть, я дойду до Покойников".

Идти было легко и приятно. Я любовался озером, солнечной дорожкой, на волнующейся, маслянисто-блестящей поверхности воды, вглядывался в линию горизонта впереди, задирая голову осматривал скалистые вершины на гребне склонов.


Тропа стала шире, натоптанной, но я понимал, что по этой тропе ходят только дикие звери. Вглядевшись, различил следы медвежьих лап. Чуть погодя я увидел медвежий помет прямо на тропе и понял, что здесь ходит медведица с двумя медвежатами.

Место было такое пустынное и дикое, что я вдруг испугался: может быть, медведица с детенышами идет где-то впереди меня и я, могу неожиданно выйти на нее!

"От такой перспективы никто не застрахован" - подумал я и на минуту остановился. Осмотревшись, достал из бокового кармана рюкзака фальшфейер и пошел вперёд, держа его в руке.

Тропа, то поднималась, то опускалась вниз, и каждый раз я ожидал, что с очередного гребня увижу перед собой зверей.


Но все обошлось. Тропа, вскоре разделилась надвое, потом еще и еще, и потерялась. Склон придвинулся к воде и становился все круче.

В поисках тропы я вдруг оказался очень высоко, почти над спускающимся вниз, обрывом. Пришлось осторожно сойти к воде и по большим валунам, вдоль реки долго обходить громадные скалы, уходящие вверх, в синее небо!

Валуны были в человеческий рост, идти по ним было тяжело. Приходилось прыгать, балансировать, хвататься руками за каменные выступы. Пройдя так, как мне показалось, несколько километров, я наконец вышел на тропу, идущую по краю леса, подступающего здесь почти к самой воде.

Солнце поднялось и растопило туман. Теплом повеяло сверху, от нагретых серых скал, то тут то там торчащих из склона.

А ниже, сосновый, чистый лес с моховой подстилкой поверх корней, запахом хвои и кустами багульника, с проклюнувшимися уже бутончиками розово-фиолетовых цветочков на тонких веточках.

- А что там за горными вершинами? - спрашивал я сам себя.

- Надо будет обязательно туда сходить, - ведь где-то там, за хребтом, берет начало одна из самых крупных рек России - Лена.

- Странно, но ее начало образовано природой, совсем рядом с громадным природным водохранилищем чистой пресной воды, в котором вместилась одна пятая всей пресной воды на земле. Это просто фантастика!


Я шел и рассуждал так про себя, когда вдруг, с озера раздался звук лодочного мотора, а вскоре появилась и сама лодка с людьми. Она шла вдоль берега навстречу мне и люди, вскоре заметили меня. Мотор сбавил обороты и лодка повернула к берегу.

Я помахал рукой. Лодка подошла к берегу метров на тридцать, но было мелко, и один из мужиков, в длинных резиновых сапогах, спрыгнул в воду и побрел ко мне. Я ждал. Достал рекомендательное письмо и свое ТВ-удостоверение.

Мужик, выйдя из воды, взобрался на метровый береговой обрыв и подошел ко мне. Представился: - Егерь заповедника Василий... (фамилию я сразу забыл).

Я показал документы, объяснил, что иду в заповедник и имею рекомендательное письмо директора заповедника.

Строгий тон Василия сменился на нормальный человеческий: - Вам тут немного осталось до базы, километров семь-восемь. Мы перегружены, поэтому взять вас не можем, но на обратном пути прихватим! - проговорил, переминаясь с ноги на ногу.

Я сказал, что пойду пешком. Василий, неловко повернулся, и прыгнув вниз зашел в воду, а подходя к лодке, начал что-то громко и неразборчиво объяснять сидящим в ней. Я не дослушал и зашагал по тропинке...


Действительно, через час, пройдя через лес, я вышел на галечный берег, поворачивающий далеко влево, и там, в глубине бухты увидел серые, дощатые крыши нескольких домов.

"Пришел!? - с облегчением констатировал я, и присел отдохнуть - надобно дождаться егерей" - подумал я, доставая из рюкзака спальник и лёг, завернувшись в него.

Солнце светило сквозь чистейший, прозрачный воздух. Байкал лежал у моих ног огромной глыбой холодного хрусталя, неподвижный, но живой, чуть дышащий глубинной прохладой...

Я заснул...


Проснувшись через час, полежал, слушая необычную, почти вечную тишину, рассматривая противоположный берег Байкала, закрытого высокой синей тенью от заходящего солнца.

Потом поднялся и пошел в сторону метеостанции, которая, наверное приютила и егерей. Кстати, судя по всему, место, где я дремал и было мысом Покойники...

... Метеостанция - несколько домов в глубине большого залива - стоит здесь уже давно - это поселение было крайней точкой проникновения человека на север байкальского побережья после Онгурен.

С другой стороны озера находился Нижнеангарск, а во времена БАМа появился Северо-Байкальск, - город железнодорожников.

В десятках километров от Северо-Байкальска, находится полузаброшенное село Байкальское, а промежуток между Байкальском и метеостанцией, составляющий около двухсот километров, никем не заселен.

Тут и располагается страна чудес, в которой все возможно: от появления инопланетян, до следов стоянок древнего человека, и остатков городищ скифов, или предшествующих им племен.


В этом заключен парадокс - географический и исторический - в конце двадцатого века людей, живущих далеко от городов и поселков, становится все меньше.

Еще раньше, путешествуя по таежным дебрям, я часто находил места поселений, покинутых людьми, а то и стены полуразрушенных домов, или отдельных изб.

Естественно вставал вопрос - куда и почему ушли люди из тайги?!

Эта тема отдельного рассказа, однако и по сейчас, сохранилась память о некогда существовавшей тесной связи жителей двух берегов Озера.

Тогда роднились, брали невест с берега на берег, были знакомы лично почти все жители противолежащих деревень и поселков - зимой переезжая Байкал на лошадях, а летом гребями или под парусом.

Тема эта чрезвычайно интересная. Она кроме всего прочего показывает понижение уровня социализации, несмотря на возрастание технических возможностей...

Но я отвлекся...


Встретил меня метеоролог Гордеев, - здоровенный молодой мужик, увидевший меня в окно своего дома и вышедший на крыльцо. Он поздоровался, я представился.

Мы немного поговорили о моем путешествии сюда. Потом Гордеев предложил мне располагаться по-хозяйски в маленькой избушке, стоящей поодаль от домов метеостанции и базы заповедника. Он показал где дрова, где топор-колун, сказал, что с вечера надо печь протопить, а то ночами бывает холодно.

Я вселился в темноватую избушку и вновь почувствовал себя одиноким.

Когда я рубил дрова, ко мне подошел новый человек - это был начальник егерей Матюхин, среднего роста мужик с рыжей бородой и насмешливыми глазами на круглом русском лице.

Я рассказал, как я добирался до метеостанции, сказал о фальшфейере, о медвежьих следах. Он качал головой, улыбался и когда я заговорил о следах и добавил:

- Да этого добра здесь хватает. Там - он показал рукой на безлесные поляны на склонах, темнеющего за предгорьями хребта, - иногда одновременно можно видеть по пять-шесть пасущихся медведей...


Он рассказал немного о себе: живет здесь с семьей - женой и маленьким сыном, что окончил пушной техникум в Иркутске, проработал до этого охотоведом в Забайкалье, в Читинской области, а здесь уже около года.

Я в свою очередь рассказал о себе: что прилетел из Ленинграда, что уже лет пять, работаю на иркутском ТВ внештатным автором, что по моему сценарию сняли фильм о глухарях, который очень часто показывали на всю страну...

Выслушав это, он проговорил: - Заходите вечером. Я вас познакомлю с ребятами егерями, с женой и сынишкой. Завтра у него день рождения, четыре года, и мы баню протопим, а потом пообедаем все вместе...

Я поблагодарил, сказал, что хочу в оставшееся время сходить в лес, осмотреться...

Разгрузив рюкзак, оставил все в домике и пошел в сторону горушки, торчащей чуть впереди высокого хребта, в верхней трети которого еще лежали поля белого снега, а на гребне виднелись толстые снежные сугробы.

Напомню, что когда я улетал из города, молодые березняки, окружающие дачный поселок распускали зеленые листочки.

Здесь же, весна, казалось, только начиналась - деревья стояли голые и потому, березово-осиновые рощи просматривались насквозь.

В окрестностях метеостанции весь лес был давно вырублен и заросли молоденьких лиственных насаждений чередовались с полянами.

...За полчаса, поднявшись довольно высоко, я взобрался на небольшую, плоско вершинную скалу и огляделся - зрелище было ошеломляющим. Воздух здесь был прозрачен, и абсолютно чист и потому, видно было все вперед и по сторонам на многие десятки километров.

Внизу, казалось совсем рядом, виднелись крыши метеостанции, дуга залива, а дальше, открывался огромный Байкал, раскинувшийся налево и направо на сотни километров. Где-то посредине озера из воды торчали спины Ушканьих островов, а дальше, виден другой берег, речные долины и баргузинский хребет, вершины которого, были укрыты глубокими снегами, доходящими до самой воды.

Панорама величественная, почти космическая!


Мой взгляд охватывал расстояния в сотню с лишним километров. Я вглядывался в бинокль в эти безбрежные пространства, пытаясь увидеть там следы деятельности человека и не находил их - видел только белые снега, да темнеющую, на громадных пространствах высоких склонов, тайгу.

Величие и масштабы увиденного подавляли меня.

"Это ведь надо же, какая она огромная земля! Какой маленький человек, и его следы на этих просторах. Сколько зверей больших и маленьких живут на этих склонах, в этих долинах, падях и распадках".

Байкал, полосой студеной, хрустально-чистой воды разделял два берега, протянувшись на шестьсот с лишним километров с севера на юг. Ширина его здесь было километров сорок-пятьдесят, а глубина около полутора километров.

"Если бы откачать всю воду, то на дне байкальской впадины я видел бы каждую морщинку, каждый камень!"

Я потряс головой приходя в себя и отделываясь от своих фантазий...


Часов около восьми вечера, я пошел в гости, в егерский дом. Меня встретила улыбающаяся, приветливая жена Матюхина. Она весело смеялась на мои слова о том, что я не ожидал встретить здесь женщин, а тем более детей.

- Ну что вы - говорила она - это ведь нормально. Это же не Северный полюс. Нас тут десять человек - общество - и снова засмеялась.

Она предложила мне чаю и я с удовольствием принял кружку из ее рук .

Егеря - а их было кроме Матюхина еще трое, - сидели чинно, чувствовали себя немного неловко, но вскоре мы разговорились и неловкость исчезла.

Василий рассказал, что он пошел сюда после армии, и что всегда хотел поработать егерем. Второй егерь Николай - средних лет мужчина - сказал, что он сам из Косой Степи, совсем недалеко отсюда, что у него жена и двое детей, и что раньше он работал лесником. Третий егерь отмалчивался, но я узнал, что он с побережья Байкала, и что у него какие-то проблемы с молодой женой. Детей он не имел.


Матюхин рассказал мне вкратце о заповеднике.

Их лесничество, которое называется "Берег Бурых Медведей" - только часть большой охраняемой территории, что создание заповедника, это попытка сохранить байкальскую природу в первозданном виде, что у них идет спор с бурятскими властями и местными жителями по поводу мест выпаса скота, и разрешения охоты на озере и в окрестных горах.

Власти заповедника уже заставили переехать отсюда, из заповедника, знаменитого на весь Байкал "Бурмистра" или Бурмистрова, - легендарную личность.

Я вспомнил, что мне о Бурмистрове восторженно рассказывал мой знакомый геолог, который бывал здесь и был с ним знаком.

Были проблемы и с туристами, которые прилетая в Онгурены, приходили сюда вдоль побережья, а потом, через Солнце - падь уходили на Лену. А там, спускались на плотах или на лодках до Качуга.

- Сейчас мы им дорогу перекрыли, делаем сторожевой пост в долине - Матюхин назвал речку, через которую я переходил на пути сюда. - Сегодня мы нашего человека туда переправили.

Пусть поживет там, пока в палатке, а потом, летом мы там кордон построим - работы очень много...

А я вспомнил грустные глаза Алексея-пастуха и подумал, что проблем тут тоже много, несмотря на такую удалённость от цивилизации!


Допив чай с вкусным голубичным вареньем, которое варила сама хозяйка из здешних ягод, я поблагодарил всех за встречу и пошел ночевать к себе в избушку.

В домике было тепло и даже жарко, поэтому пришлось на минуту приоткрыть двери.

Холодный воздух низом проник внутрь, а я, зевая расстелил на нарах спальник, приготовился, и перед тем, как лечь вышел на улицу.

Огни в домах уже погасли, а в темноте и тишине наступившей ночи, видны были темные силуэты человеческих построек.

Я загляделся на звездное небо, где посередине, хорошо была видна полоса звездных скоплений, протянувшаяся через небесный свод. Я знал, что это наша галактика "Млечный путь". Отыскав звездный Ковш, и отсчитав семь расстояний от края Ковша, нашел Полярную звезду и убедился в очередной раз, что Север находится на севере от меня.


"Все нормально - думал я. Жизнь продолжается. Люди живут везде, и здесь тоже. А проблемы и испорченные отношения между соседями, есть в любой точке мира - просто где-то их больше, где-то меньше, но они есть.

А у меня впереди столько интересных дел!

Я вернулся в зимовье, закрыл двери, дунул и погасил огонь в лампе-коптилке, влез в спальник, поворочался устраиваясь поудобнее, и вспоминая сегодняшний длинный день незаметно уснул, крепко и глубоко!


Проснулся я от детских голосов, доносящихся с улицы. В зимовье было темно, но когда я открыл дверь, то солнечный свет хлынул с улицы, почти ослепив меня. Увидев меня, двое мальчишек одного возраста остановились, настороженно наблюдая за мной. Я сказал: - Привет! - но они смущенно промолчали, не готовые к таким неформальным отношениям с взрослым, бородатым дядькой.

Я сходил на берег Байкала, увидел две лодки, стоящие далеко от воды, на деревянных полозьях, вошел в воду, помыл руки, лицо и шею и вытираясь, вернулся в дом. Дети сопровождали меня любопытными взглядами, и один из них, осмелев, спросил:

- А вы дяденька здесь живете? - и показал на избушку. - Да я здесь живу - в тон ему ответил - и буду еще жить несколько дней.

А тебя как зовут? - спросил я и он ответил: - Женька, а его... его зовут Юрка.

- А меня зовут дядя Володя - представился я.

Оба мальчика нерешительно приблизились к домику.

- Заходите, заходите - пригласил я, но Женька отказался, опасливо глянув в сторону дома.

Я не закрывая двери, стал собирать в рюкзак продукты и снаряжение для сегодняшнего похода, и вскоре услышал крик жены Матюхина: - Женька домой! Завтракать...


Оба мальчишки разошлись по домам, а я вспомнил годовалого Сашку на дальней сейсмостанции, расположенной далеко от поселка, на БАМе где я работал более года. С ним, с Сашкой, я играл в доме, зимой, когда приходил туда на охоту и жил у Сашкиных родителей - операторов сейсмологов.

Там, как и здесь, стояла глухая тайга, а молодая семья жила и радовалась независимости.

Но об этой части моей жизни, я расскажу в другой книге!


...Я решил сходить в первый раз в окрестности, познакомиться со здешней тайгой.

Перед уходом зашел предупредить жену Матюхина, что я ушел - самого Матюхина уже не было. Он ушел к егерям, которые жили в зимовье, метрах в двухстах поодаль, за лиственничным леском.

Вчера, проходя мимо, я заметил, что на веревке, около дома висели полуметровые, распоротые повдоль рыбины, полу высохшие и серые от соли. Несколько штук почему-то были наполовину оборваны, а то и вовсе осталась висеть одна голова - как позже выяснилось это были хариусы, пойманные в озере.

Жена Матюхина предложила мне такую же солёную рыбину, и я взял, поблагодарив.

С Байкала веяло прохладой, хотя солнце висело над озером и отражалось в темных его водах широкой дорожкой жидкого серебра.

Светило было за спиной, и я, по привычке, запомнил это, чтобы на обратном пути, в незнаком лесу, знать хотя бы приблизительно, в какой стороне света находится метеостанция, то есть "мой дом".


Идя немного в гору, я преодолел предгорья, обогнул горушку, на которую взбирался вчера вечером и вышел к речке, торопливо скачущей по камням, то растекаясь широко по светло-серому галечнику, то собираясь в омуты, просвечиваемые солнечными лучами до самого дна.

Смешанный лес, сменился кедрачом, а речная долина, поднималась зигзагами вверх, где на крутых склонах, то тут, то там, сквозь пушистую, зеленую хвою кедров, торчали серые скальные выступы.

Высоко над головой, виднелись края обрывистых, крутых склонов, с толстой снежной каймой на самом верху - там еще лежал снег.

На поворотах, река размыла берега и образовала широкие, галечные отмели.

Вглядевшись под ноги, я заметил широкую тропу, промятую среди круглых камешков, и догадался, что это медвежья тропа, переходящая иногда по мелким местам с одного берега на другой.


"Ага! - насторожился я - вот тут и ходят бурые медведи на кормежку, вниз, на луговины, а потом возвращались места днёвок, вверх".

- Или на-обо-рот протянул я вслух и тихонько рассмеялся, внимательно вглядываясь в прибрежные заросли.

Тропа была торная, то есть часто хоженая и я решил повернуть назад. От греха. Место было глухое и лесная чаща очень близко подходила к речному руслу...

Мелкая галька на берегу не сохраняла чёткие отпечатки следов, и потому, я видел, что проходили медведи, но какие они размерами, определить не мог: крупные или поменьше, медведицы, одиноко гуляющие по тайге, или это медведица с медвежатами.

А она, в это время, нападает на встречного человека без предупреждения!

Спустившись на километр-полтора вниз по берегу, я решил пообедать.

Остановился на берегу, под крутым склоном, спускающимся с другого берега речки.

На другом берегу речки, после зимней наледи, осталась громадная глыба, зеленовато-молочного льда, повисшая над рекой на стволе кедра, как на стержне.

Эта глыба обтаяла со всех сторон и получилось ледяное своеобразное эскимо, высотой метров в пять и толщиной в три-четыре метра. Любуясь на это чудо природы я развел костер, подвесил котелок с речной водой и увидев зеленую стрелку дикого чеснока на русловом обрыве, сорвал его, потом нашел второе, третье и попробовав на вкус, почувствовал чесночный запах.

Чай закипел, я заварил его ароматной цейлонской заваркой, снял с огня, и устроившись поудобнее, принялся есть...


В лесу иногда бывают удивительные минуты покоя и самоудовлетворения, которые приходят, как награды, за тяжелый труд и испытания в таежных походах.

Светило яркое солнце. Чистый, пьянящий ароматами весенний воздух освежал легкие. Пахучий чай, зеленые стрелки дикого чеснока, солоноватый вкус нежного хариуса вкупе с сухарем возбуждали аппетит. И потом главное - я был свободен, здоров и весел!

Я достиг своей цели, добрался до легендарного места - мыса Покойники, и чувствовал себя здесь как дома - согласитесь, что это немало и даже присутствие в округе сильных и опасных хищников не пугало меня, а лишь подбадривало!


После обеда, закинув рюкзак за плечи продолжил путь вниз по течению речки и вскоре, поток реки вывел меня из границ пади, где в лесные просветы я вновь увидел Байкал.

Тут, речка собралась в один поток, набрала скорость и плотной тяжелой струей спрыгнула с гранитной, плоской глыбы, преградившей ей дорогу и вспучиваясь пузырями, уже внизу, образовала омут под водопадом.

"Заметное место" - подумал я и посидел несколько времени на плоском гранитном валуне рядом, вслушиваясь в непрекращающийся шум падающей воды.

Можно сказать, что я медитировал здесь, на время отдалившись от сиюминутности и суеты происходящего.

Я думал о вечности, о временах, когда вся эта красота только рождалась, устанавливалась...

"Святое место - размышлял я - тут хорошо сидеть часами, думая о жизни и о судьбе!"

И как в воду глядел - позже я узнал, что этот водопад и был "святым" местом для бурят, которые раньше, раз в год, приплывали сюда на лодках и устраивали здесь свой праздник - буряты на севере Байкала, до недавнего времени были шаманистами.


Позже, сориентировавшись по солнцу, учтя, что солнце прошло определенный путь, я отправился в сторону озера, и вскоре вышел на берег.

Немного пройдя вдоль берега, увидел в начале небольшое болотце, образованное когда-то поднявшейся и затопившей береговую впадину, штормовой водой, а неподалеку, на трех деревьях сколоченную из жердей засидку-скрадок для охотников.

Я догадался, что это природный солонец, а в скрадке прячутся или прятались - поправился я, охотники.

Вспомнились рассказы байкальских охотников, которые говорили о десятках изюбрей, собирающихся на марянах ранней весной - в это же время, олени часто посещают солонцы, лижут соль и даже "едят" соленую землю.

С Байкала дул холодный ветер, солнце клонилось к закату, и я подумал, что мне пора на метеостанцию - там сегодня праздник...


На метеостанции было "многолюдно". Как только я вернулся, меня пригласили попариться в бане, стоящей во дворе дома Матюхиных.

Раздевшись в предбаннике, я открыл двери и нырнул в жаркую полутьму парилки. Василий, предложил мне березовый веник и плеснул в раскаленный зев печки ковшик горячей воды.

Жар волной ударил в лицо, заставлял отвернуться и инстинктивно затаить дыхание. Потом я стал хлестать себя пахучим веником по спине, по плечам, по ногам!

Я люблю париться и могу терпеть сильный пар долгое время. Василий пытался со мной соревноваться, но не выдержал, выскочил в предбанник, а я, еще несколько минут нещадно бил себя веником, задыхаясь в горячем аду, а потом, выскочив наружу увидел, что Василий, выскочив из бани голышом, приседая, погружается с головой в байкальские волны.

Я тоже, прикрывшись полотенцем побежал в воду, осторожно ступая по камням вошел в Байкал по пояс, и нырнул под набегающую волну, ощущая всем телом холодное жжение ледяной воды...


После освежающего купания, быстро помывшись мы оделись и вернулись в дом, где уже накрывали на стол, и суетились две разрумянившиеся женщины, а мужчины сидели и спокойно разговаривали.

Дети, радуясь празднику, пытались помогать матерям, но только путались под ногами.

Мужчины говорили о Бурмистрове, чей пустой, заброшенный дом стоял дальше к северу от метеостанции, километрах в двадцати.

Бурмистр - как его здесь называли, был личностью легендарной.


...Появился он на Байкале лет тридцать назад, откуда-то с Украины - большой, сильный, уверенный и веселый. Он охотился и рыбачил, и всегда делал это удачно.

Сколотив какой-то капитал, он привез жену с Украины, выхлопотал разрешение построить дом на берегу Байкала, далеко от поселений и с помощью нанятых на лето помощников, срубил громадную избу, в которую и вселился всей семьей.

Вскоре, его дом узнали все коренные байкальцы.

Он радушно и хлебосольно принимал гостей, налаживая хорошие отношения и связи с нужными, известными людьми.

Он выписал из Японии какие-то супер-сильные моторы на лодку, имел какие-то очень дорогие ружья и лучших охотничьих собак на побережье. Он развел скот, поставлял мясо в районный центр, в ресторан и в столовые, выделывал шкуры овечьи и звериные, по каким-то новейшим технологиям, иначе говоря, он стал настоящим предпринимателем.


Но времена переменились, открыли заповедник, заставили Бурмистра переехать в Онгурены, где его не очень любили буряты - удачливым людям нередко завидуют. Так было и с Бурмистровым.

Слушая эти рассказы, я подумал, что на обратном пути обязательно зайду к Бурмистрову и поговорю с ним.

"Такие люди - думал я - нынче очень редко встречаются. Обычно они либо попадают в тюрьму, либо их сживают со свету завистливые соседи".

Между тем, стол был накрыт, и нас всех пригласили к столу.

Была на столе и бутылка водки, но главное, были соленые и маринованные грибы, соленые огурцы, моченая брусника и пирог с черникой.

Мы выпили по рюмке за здоровье именинника Женьки и начали закусывать.

Матюхин вспомнил, как на их свадьбе с Леной - так звали жену, в Забайкальской тайге, в егерской избушке ели и пили из пластмассовой посуды, а гости сидели на самодельных лавках.

- Зато потом, Лена ходила со мной в тайгу, и когда попадался браконьер, то видя молодую женщину рядом со мной, нарушитель стеснялся вести себя грубо.

Матюхин засмеялся: - Когда появился Женька, все конечно изменилось, но я надеюсь, что скоро, когда сынок подрастет, мы снова, все вместе будем ходить по тайге!

Все смеялись.


Незаметно разговор перешел на отношения с бурятами. Матюхин разгорячился:

- Они хотят жить так, как они жили до заповедника. Они жалуются, что у них отняли лучшие места, но ведь и тогда они бывали здесь очень редко. По весне стреляли нерпу на ледяных полях, да на солонцах зверя добывали. А сейчас они обвиняют нас в том, что мы не даем им пасти скот в лучших местах, пишут письма во все инстанции.

Сейчас, пользуясь тем, что нас мало они проникают на территорию БЛЗ, охотятся там, но я этому положу конец - закон для всех закон!


Я был с ним не согласен.

"Заповедник дело хорошее - думал я - но надо было с людьми посоветоваться, где-то уступить и жить мирно, как добрые соседи. Вражда будет мешать всем".

Я так подумал, но молчал - мне хотелось посмотреть и услышать обе стороны.

Гордеев - метеоролог - рассказал, как он скучал здесь, когда приехал сюда, еще без жены и сына.

- Мне кажется - говорил он задушевно, - что иметь семью - это счастье. Сейчас, когда мы вместе, метеостанция стала моим домом, а не только работой. У нас есть корова, есть молоко для детей, заведем овец, будем иметь мясо и шерсть. А много ли человеку надо?!

Он помолчал, обводя взглядом присутствующих:

- Погода здесь хорошая, исключая штормы, а уж такого чистого воздуха я нигде не видел. Конечно, жить здесь всю жизнь трудно!

Он вздохнул: - Через четыре года наши сыновья пойдут в школу, и надо будет что-то решать...

Один из егерей, самый старший по возрасту, засмеялся.

- Дети должны привыкать к самостоятельности - я слышал что в Англии, аристократы отдают детей своих в интернаты, чтобы приучить к мужской самостоятельности.

-Но мы не аристократы - вмешалась жена Гордеева, и все снова засмеялись.

За разговорами время шло незаметно. Когда попили чай и съели горячий пирог, за окнами спустилась ночь. Егеря ушли к себе в зимовье, Гордеевы ушли еще раньше.

Я поблагодарил хозяев и тоже пошел к себе и перед уходом, я сказал Матюхину, что завтра собираюсь на перевал, взглянуть на Лену. Матюхин рассказал мне путь, сказал, что там наверху, стоит автоматическая метеостанция - чтобы я не удивлялся.


Придя к себе, я растопил печку и долго лежал на нарах, вспоминая все услышанное.

Мне показалось, что Матюхин немного "тянет одеяло на себя".

"Ведь буряты жили здесь давно, они охотились, рыбачили, но главное, их дело - скотоводство.

И потом, я вспомнил как Матюхин ругал туристов и подумал, что туристы, в большинстве народу хороший и что они с маршрутом, проложенным через заповедник, никому не будут мешать. Они ведь не охотники. Они даже не любят охотиться.

Следить за порядком в заповеднике это одно, а запрещать и стоять на страже запретов - это другое".

Незаметно я заснул и когда проснулся, то в домике было темно - дрова в печке прогорели.

Я встал, сходил на улицу, полюбовался на звездное небо, поеживаясь вернулся в домик и залез в теплый спальник и засыпая, вспомнил засидку и солонец на берегу Байкала. Может быть сейчас там олени. Им здесь хорошо, их здесь никто даже не пугает!


...Проснулся я рано. Собрал рюкзак, оделся и вышел на улицу. Было тихо и солнечно. В домах, наверное, еще спали. Я в первый раз увидел корову, которая паслась за домом Гордеева в огороженном пространстве. Когда я проходил мимо изгороди, она подняла голову и долго смотрела мне вслед.

Я направился в сторону Солнце-пади, по которой шла тропа на перевал и войдя в устье пади, залюбовался скалистыми склонами, круто поднимающимися к синему небу.

На скальных уступах, тут и там росли пушистые кедры и сосны, а из под снежника, языком спускающегося с кручи, вытекал пенистый поток талой воды и беззвучно падал с большой высоты, скрываясь среди стволов хвойных деревьев, стоящих на обрывистом склоне.

Воздух был так чист и прозрачен, поэтому очень трудно было определить расстояния до скал или отдельно стоящих в вышине, заметных деревьев.


Чуть погодя, склон пади по которому шла тропа, начал подниматься вверх. Загрохотал справа, в каменистом русле ручей и по пути, я насчитал несколько пяти - шестиметровой высоты водопадов, с шумящей, сильной белопенной струей.

Еще выше, начался крупно-ствольный кедровый лес с деревьями в два обхвата. Под деревьями лежали глубокие сугробы тающего снега, и на этом снегу, тут и там, виднелись громадные вытаявшие следы медведей. Они были больше, чем, поставленные вместе два моих сапога!

Но так мирно светило солнце, так беззаботно посвистывали маленькие птички в кронах хвойных гигантов, что я почти не обратил внимание на опасность встречи с весенним медведем.

Держась поближе к речному руслу, пройдя через лес, я снова вышел на голый склон, а ближе к вершине перевала, тропа пошла по обнаженным гранитным глыбам, с хрустящей под сапогами, корочкой мхов.

Стало заметно холоднее, появился кедровый стланик и карликовые березки, пробивающиеся сквозь каменные щели.

Я устал, захотел есть и решил пообедать.

Подойдя к очередному водопаду, набрал воды, неподалеку развел костер из сухих веток стланика, и поставил кипятить воду. Пламя, почти без дыма, оранжевой занавесью поднималось вверх, лизало закопченный чайник, но тепла давало очень мало.

Однако, вода в котелке закипела быстро, я заварил чай и расположился обедать.

Съев рыбные консервы с маслом и сухарями, попив горячего чаю согрелся, полюбовался скачущим по крутой каменистой горке водным полноводным ручейком и отправился дальше...


Немного не доходя до перевали, тропинка вышла на голое место, обдуваемого ветерком.

Здесь, кроме ползучих мхов ничего не росло, а рядом, со склонов верха пади, ещё сползали глубокие снежники...

Взойдя на перевал, я долго стоял осматриваясь, но Байкала уже не было видно. Кругом лежали заснеженные вершины. Впереди располагалось плоскогорье, поросшие чахлыми деревцами лиственниц.

Достаточно далеко впереди, на северной стороне хребта, я увидел большой речной поток, по цвету напоминающий холодный свинец.

"Это Лена! - понял я. - И она здесь уже широкая".

Над рекой, на дальнем берегу поднимался холм, лишенный растительности, и укрытый метровым слоем белого снега.

Я поднялся на километровую высоту над озером и здесь, был уже типичный пейзаж приполярной тайги: мох, карликовые деревца, холодно...


Жить здесь было бы очень неудобно. Тут еще только самое начало весны, а внизу, на берегу озера, теплее градусов на десять и совсем другая природа.

Пройдя по заснеженной тропе, вдруг увидел столбы метеостанции, огороженную металлической проволочной сеткой - оградой.

"Это от диких зверей - подумал я. - А может от туристов".

Тропа, обогнув метеопункт терялась в зарослях стланика, а под ногами, похрустывал мокрый, недавно выпавший снег, который укрыл все следы, припорошил мох и конечно тропу.

Я глянул на солнце прикинул время и подумал, что могу заблудиться в незнакомом месте, и тогда придется ночевать здесь.

Конечно, хотелось помыть лицо в вершинной Лене, в самом ее истоке, но я решил не рисковать и отложить дальнейшее знакомство с Леной до следующего раза.

"Ничего - подбадривал я сам себя. - Я ее видел и это главное! А знакомство с истоками - это дело не одного дня".


Я стал осторожно спускаться по своим следам - вниз идти было легче, да и заметно быстрее. Вскоре, пересек кедровый лес посредине подъема, потом миновал ворота Солнце - пади, со скалистыми кряжами с двух сторон и попал в предгорный лес, с лесной дорогой, петляющей среди неровностей спуска к берегу озера.

В один момент, слева в чаще, которую дорога огибала стороной, я услышал медвежий рык, рявканье.

После этого стал идти осторожнее, тщательно вглядываясь в заросли, но медведя не увидел.

Времени оставалось еще достаточно, и я решил немного пройти по лесной дороге, вглубь тайги.

Заросший смешанным лесом холм, плавно спускался к озеру, продольными волнами, похожими на заросшие овраги с пологими склонами.

Спустившись на дно такой "волны" - я видел только верх гребня и когда поднимался, то видел и дно, и противоположный борт.

Вот так поднимаясь из низины вверх, я вдруг увидел, что впереди из-за гребня появились движущиеся лошадиные головы с серыми длинными гривами и хвостами.

Я застыл неподвижно и лошади, а среди них были и два жеребенка, с крупную собаку величиной, подошли очень близко.

Но стоило мне пошевелиться, как лошади резво развернувшись, с топотом, быстро ускакали в лес, почти мгновенно скрылись из глаз в чаще.


"О-го-го - думал я - ведь это мустанги - дикие лошади. Они когда-то и где-то отбились от людей и одичали, стали жить в тайге, как жили их далекие предки.

Нечто подобное я видел в Крыму, путешествуя по яйле.

Там я видел настоящего красного коня с черной гривой и с черным же длинным хвостом до земли! Это был настоящий "Красный конь" художника Петрова-Водкина".

"А все-таки это красиво - рассуждал я, повернувшись и уже шагая в сторону метеостанции.

- Эти дикие лошади живут табуном. Они уже боятся людей, как, наверное, боятся и медведей - для них медведи в здешних местах - главные враги. Если, конечно, здесь нет волков!"


...Придя на метеостанцию засветло, сходил к егерям в избушку, увидел оцинкованную ванну полную только, что пойманной рыбы - крупных хариусов-черноспинников.

Егеря пожаловались, что рыба - эта главная пища здесь - кругом полно зверя, но стрелять не разрешают.

- Если бы не рыба, хоть с голоду подыхай - невесело вздохнул старший по возрасту егерь.

"Ого! - подумал я.- А Матюхин поддерживает здесь дисциплину!"

Эту ночь я спал, как убитый - после похода на перевал сильно устал...

Назавтра утром, я поговорил с Матюхиным о том, как мне выбираться в Онгурены. Он сказал, что может быть завтра, а может быть послезавтра, они поплывут на лодке в Онгурены по делам и подбросят меня.

Однако, меня тревожило то, что мне надо было вылетать в Ленинград из Иркутска через четыре дня. Если я не уйду завтра пешком, то мне надо будет ждать лодку. Если же Матюхин не поплывет в Онгурены, я опаздываю на самолет в Питер!


Матюхин и "команда" в этот день, садили картошку, на плохо вспаханном поле, за метеостанцией, и когда я, после беспокойных размышлений, все-таки решил остаться и ждать лодку, то ненадолго собрался в лес.

Я проходил мимо работающих егерей, когда Матюхин подозвал меня и показывая в сторону склонов сказал: - Там, на маряне медведи!

Я долго всматривался в коричневые, едва заметные точки на горном лугу, когда Матюхин подозвал Женьку и попросил его принести двадцатикратный бинокль.

Когда я, подкрутив фокусировку глянул через окуляры бинокля, то хорошо увидел медведицу и годовалого медвежонка, копающего что-то в земле, на травянистой луговине.

Вдруг медведица забеспокоилась, задвигалась и бросилась по направлению к кустам, окружающим поляну.

Переведя взгляд, я заметил там в кустах третьего медведя - его напугал злой выпад медведицы, и он стал убегать под гору, а потом видя, что медведица остановилась, продолжил свой путь к следующей поляне.


- Мы их там, на марянах, часто видим, сразу по несколько штук - подтвердил Матюхин. Он сам посмотрел в бинокль и добавил: - Да! Хорошо видать!

Работники устроили перекур, а Матюхин стал мне рассказывать:

- Чуть раньше, в начале мая, когда лед на Байкале разойдется, буряты начинают добывать на ледяных полях нерпу. Они подплывают, подкрадываются к льдинам на лодках и стреляют, часто только подранив нерпу. Она какое-то время плавает, а потом, погибшую ее пригоняет ветром к суше и волнами выбрасывает на берег.

Медведи в это время, спускаются с гор и ночами ходят вдоль берега, а найдя мертвую нерпу, гужуются всю ночь...

Иногда, от мертвой нерпы, к утру только обрывки шкуры, да пятно жира на гальке остается - закончил он свой рассказ.


Матюхин помолчал, посмотрел в даль. Он в душе был охотником, а вместо того, чтобы добывать зверя, садил картошку и охранял этого зверя от браконьеров - думаю, что это в конце концов становится невыносимо!

Размышляя над этим, не торопясь пошел в северную сторону берега, по торной тропе туда, где раньше жил Бурмистров.

Часа через два вышел на широкую поляну, посреди которой стоял большой дом. Часть крыши уже прохудилась и была видна большая дыра. Окна были выбиты и осколки стекла захрустели под ногами, когда я обходил дом вокруг.

За домом был большой огород и небольшая полянка, покрытая травкой, где стоял длинный деревянный стол, за которым иногда обедала вся семья, а может быть и гости.


...Мне стало грустно.

Здесь жили люди: любили, работали, рожали и растили детей, принимали гостей. Темными вечерами, нарушая тишину пустынного берега, стучал мотор генератора и в окнах горел электрический свет...

Сейчас все это в прошлом. Берег вечерами пуст и молчалив. Под ветром, печально дребезжат стеклом разбитые окна бывшего жилого и весёлого дома...


К вечеру я вернулся на базу.

К тому времени подул сильный ветер и на берег, из озерных просторов побежали крутогривые, полутораметровые волны, с гулом обрушиваясь на галечный берег.

У себя в избушке, я пораньше протопил печь, поужинал и лег спать - настроение почему-то испортилось...

Утром я проснулся от солнечного света, проникающего в маленькое окошко домика. Сходил к озеру помылся, и когда проходил мимо Матюхинского домика, он сам вышел на крыльцо, и сказал:

- Через час двинем в Онгурены, собирайтесь...

Я обрадовался, потому что немного устал от одиночества, здесь среди людей занятых своим делом, а у меня такого дела не было.

Я, конечно, делал записи всего того, что видел и слышал, но я был один и, может быть, мешал обыденной жизни этих людей.

Иначе говоря, я был здесь посторонним и потом, я был не новичок в тайге и меня трудно было чем-то удивить.

Может быть поэтому, видя, что я человек самостоятельный, независимый, меня никто не опекал - тут, у всех были какие-то работы, заботы.

Я до последнего не верил, что мы поплывем, даже когда лодку по полозьям скатили на воду, даже когда я со своим рюкзаком сел в лодку, даже когда я услышал, что мотор завелся и лодка, сделав плавную дугу, стала удаляться от домов.


Все оставшиеся махали нам руками и я тоже махал, хотя уже рвался всей силой желания назад, в Онгурены, на Ан-2 и обратно в город.

С воды, открывалась великолепная панорама гор - лодка, словно плоский камень брошенный твердой рукой, скользила по тихой, холодной, прозрачной воде.

Я не видел дна, но понимал, что глубина под нами - это сотни метров и что под водой, тоже "горы", которые наверху, поднимались перед нами круто вверх, а в воде могли так же круто уходить вниз!

Прошли устья горных речек, через которые я переходил по берегу. Проплыла мимо большая поляна, посреди которой, вдоль, протянулась длинная, разрушенная временем стена или изгородь из валунов, которые издалека смотрелись как песчинки...


Чуть погодя, пристали к берегу и пошли к палатке, которую установили здесь в день моего прихода на мыс Покойники - когда я проходил здесь, ее еще не было.

В ней жил еще один егерь, с которым я тоже познакомился. Матюхин о чем-то поговорил с этим человеком, и мы снова поплыли, теперь уже в Онгурены...

Часа за три-четыре, на быстрой лодке преодолели много километров и после полудня, пришвартовались на краю Онгурен...


Я попрощался с егерями, пожал руку Матюхину и пошел в начале в правление колхоза, на встречу с председателем.

Не доходя до правления, я встретил Витю на мотоцикле и он, не заглушая мотор поприветствовал меня подтвердил, что я могу ночевать в лесхозе, в конторе, сообщил что он спешит - в бригаде у Алексея, где-то на склоне холма, медведь, поймал и задрал колхозного телка и он едет собирать охотников для подкарауливания медведя, которого надо убить...

Закончив рассказывать, он вскочил в седло мотоцикла, мотор взревел, и Витя быстро укатил.

В правлении я застал председателя, который молча повертел перед глазами мое удостоверение и стал рассказывать, что дела в колхозе идут неважно, что пастбищ стало меньше, и если раньше можно было до декабря кормить скот на вольных пастбищах в устьях рек, то теперь там заповедник и приходится на зиму готовить вдвое больше сена.

- Люди уезжают в Бурятию - говорил он.

- Здесь даже охоту запретили. Люди не хотят так жить. А природу мы и сами могли бы охранять - если бы тайга и земля были наши, то кто бы тогда уничтожал зверей и лес. Мы сами себе не враги! - закончил председатель.

Я записывал его монолог, но сам ничего не говорил...


Напоследок, я спросил адрес Бурмистрова, и председатель объяснил мне, где его дом.

- Но Бурмистрова сейчас нет - пояснил он. - Бурмистр, где-то язву лечит. А дочка дома, зайдите - и на прощанье пожал мне руку.

Встретила меня дочь Бурмистрова.

Когда, я показал удостоверение она усадила меня за стол, показала фотографии, и даже подарила несколько. На одной, вся семья сидела за столом в палисаднике; Бурмистров, дети, жена, какие-то гости и рядом лежали крупные белые лайки. На другой, сама дочь с молодым человеком в штормовке с ружьем за плечами, на фоне горного кряжа...


После я пошел в лесхоз, в контору, нашел ключ, висевший на гвоздике, под крышей. В конторе было еще тепло и печь была горячей.

Я подбросил на уголья несколько поленьев, сварил картошки, которую взял из ящика под кухонным столом, как и объяснил мне Витя.

Поужинал, немного почитал старый журнал, который нашел на маленькой книжной полке в углу. Потом, дождавшись, когда прогорят дрова, закрыл печную трубу и лег спать. Кругом все так же было пусто и одиноко...


Утром, пораньше я ушел на аэродром, закрыв дом и ключ повесил на обычное место.

В домике аэропорта еще никого не было, и сев на рюкзак около дверей, стал ждать.

"А вдруг все билеты проданы, а мне надо улететь отсюда обязательно, потому что скоро мне улетать в Ленинград" - беспокоился я, но виду не подавал.

Самолет по расписанию улетал из Онгурён в двенадцать дня. Женщина-кассир пришла в десять часов...

К тому времени у дверей скопилась очередь. Небольшая, но все-таки - Ан-2 - самолет маленький.

Кассир недружелюбно глянула на меня, и сказала, что в начале она будет продавать билеты местным жителям. Я возмутился, стал показывать свое удостоверение, говорить, что пойду жаловаться председателю.

Наконец, кассир, сердито ворча выписала мне билет, и я с облегчением отошел от домика и под прохладным солнцем прилег на травку.


В половине двенадцатого, точно по расписанию, где-то далеко я услышал шум мотора, а потом разглядел и сам самолетик - Ан-2 сделал вираж, снизился, и коснувшись земли резко заскакал по полю.

Из самолета вышло несколько пассажиров и летчики. Они о чем-то поговорили с кассиром и пригласили всех на посадку. Когда все разместились на своих местах, оказалось, что два сиденья были пусты. "Мог бы так не нервничать" - подумал я о себе и приготовился к полету.


...Самолет, снова загремел двигателями, тронулся, ускорил бег по взлётной полосе и наконец взлетев, сделал правый поворот над крышами посёлка и выровнявшись, стал набирать высоту.

Солнце светило жарко, небо было голубое, прогревшийся воздух поднимался от земли неравномерно, мы несколько раз "падали" в воздушные ямы, некоторые женщины взяли бумажные пакеты - их начало тошнить.

Я сидел сцепив зубы, играя желваками и терпел, хотя в каждое такое падение, сознание было атаковано инстинктивным страхом потери силы притяжения. Организм бил тревогу и неведомая опасность, непроизвольно заставляла сжиматься все мышцы тела.

Каждая такая воздушная яма, следовала после того, как Ан-2 словно наткнувшись на мягкую, неподатливую стену воздуха, взбирался, поднимался вверх, при этом оставаясь параллельно земле, а потом вдруг встречный напор исчезал и самолет некоторое время "падал", ни за что не держась...


Ближе к городу самолет успокоился, и я стал рассматривать леса и болота внизу, кое-где прорезанные узкими, прямыми просеками, визирками.

Наконец, под крыльями биплана замелькали домики поселков и деревень ближних к городу. Слева хорошо было видно водохранилище...

Наконец, мы благополучно приземлились, и я с облегчением вздохнул - все удачно закончилось и я не только слетал в Онгурены, но и добрался до мыса Покойники, жил там несколько дней, увидел чудесные горы и молчаливо - громадный Байкал, познакомился со многими людьми и самое главное, живой и невредимый вернулся назад.


Я ехал в рейсовом автобусе, щупал загоревшее лицо и думал, почему люди смотрят на меня так внимательно?

Сойдя с автобуса, быстро дошел до дачи, скинул рюкзак и случайно глянул на себя в зеркало. Лицо было темным от загара, а кожа на носу и щеках начала шелушиться - байкальское солнце такое яркое, а воздух так чист, что я загорел как кинематографический герой из американского боевика.

...Пока готовил еду, пока ел, солнце спустилось к горизонту, затем сумерки и тишина опустились на залив, на дачный поселок...

Я сел на крыльцо, слушал звонкие птичьи трели в болотце, в конце залива и вспоминал свое одиночество в походе, настороженно сосредоточенный Байкал, дикие горы, изрезанные ущельями и каменистыми долинами, с пенными, бегучими потоками речек и ручьев.

Мне казалось, что за эти дни я узнал о таежной жизни что-то новое, интересное и грустное одновременно!


Еще, я представлял себе пустынную бурятское село Онгурены.

Витя, наверное, сел в засаду на медведя у полу съеденной телушки, а на мысе Покойники, жена Матюхина растопила печку и готовила ужин, изредка тревожно взглядывая в окно в ожидании мужа, который по неизвестным причинам задерживался...

Сумерки надвигались на метеостанцию со стороны гор, оставляя светлое небо над темно-синей, почти черной водой. Наконец она услышала шум знакомого мотора, и с облегчением вздохнула...


Я тоже вздохнул, поднялся, вошел в дом и включив свет, который проявил темноту за порогом и оглянувшись, ничего уже кроме ночи не увидел и осторожно прикрыв дверь, на всякий случай накинул крючок в скобу.


Чувство тревоги, срабатывающее на Байкале, прилетело вместе со мной в город и пройдет еще время, пока инстинктивная осторожность рассеется, исчезнет во мне...


Январь 2003 года. Лондон


Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal