# Bечная Сказка Привоза

Владимир А.Kiegel Кигель

Кигель Владимир А. Kiegel

Bечная Сказка Привоза

Origin: http://world.lib.ru/k/kigelx_w_a/taledoc.shtml

Создан: 02/09/2026, изменен: 02/09/2026, 70k

Рассказ: США

_______________________________ _____________________________________

BЕЧНАЯ СКАЗКА ПРИВОЗА

Магазин тканей "Лоскут" не должен был существовать.

Вообще.

Во-первых, потому что продавал не ткани, а всего лишь их остатки.

Обрезки.

Куски.

Лоскуты.

То, что другие магазины обычно выбрасывают.

Во-вторых, потому что сам магазин был так спрятан, что найти его мог либо постоянный покупатель, либо человек, который заблудился на Привозе окончательно.

Он ютился в маленькой аллейке слева от рыбного ряда, затёртый между магазином красок и мастерской по заточке ножей.

Каждый день мимо проходили тысячи людей.

И почти никто его не замечал.

Там работали всего двое.

Ваня и Ефим Борисович.

Директором магазина считался Ваня.

В тканях Ваня понимал мало.

Можно даже сказать - ничего.

Зато Ваня был партийный.

А Ефим Борисович был еврей.

Когда-то, ещё до войны, Ефим Борисович обшивал весь Украинский театр.

Во всяком случае, так говорили на Привозе.

А на Привозе не всё было правдой, хотя всё было правдоподобно.

Ефим Борисович мог определить ткань на ощупь.

Мог назвать состав, не глядя на этикетку.

Мог сказать, как поведёт себя материал через десять лет носки.

И почти никогда не ошибался.

Покупатели приходили к Ефиму Борисовичу.

Ткани выбирали с Ефимом Борисовичем.

Советов спрашивали у Ефима Борисовича.

Но директором всё равно был Ваня.

Ванин закуток был маленьким.

Стол.

Стул.

Сейф.

И стена, сплошь увешанная грамотами.

Грамоты благодарили Ваню за успехи в торговле.

За социалистическое соревнование.

За выполнение плана.

За перевыполнение плана.

За успешное выполнение социалистических обязательств.

За активное участие в социалистическом соревновании.

Ваня относился к ним серьёзно.

Каждую новую грамоту он аккуратно вешал рядом с предыдущими.

Там же висела фотография молодого лейтенанта с лихо закрученными, как у Будённого, усами.

А между грамотами и фотографией висел старый термометр Фаренгейта с буквой F в самом верху.

Его Ваня привёз с войны.

Откуда именно - никто толком не знал.

Сам Ваня рассказывал разные истории.

То из Германии.

То из Австрии.

То вообще с виллы какого-то барона, который настолько испугался Красную Армию, что убежал раньше, чем Ваня успел спросить его разрешения.

Термометр показывал непонятные цифры.

То есть сами цифры были понятные. А что они значат - нет.

Ефим Борисович утверждал, что нормальный человек такую температуру понимать не может.

Но Ваня термометр не снимал.

Во-первых, жалко.

Во-вторых, красиво.

А в-третьих, он был единственным предметом в магазине, который намекал, что где-то существует другой мир.

Враждебный, империалистический.

Но врага надо знать в лицо.

Пусть повисит, пока...

Если бы кто-нибудь сказал Ване в сорок пятом году, что молодой младший лейтенант с лихо закрученными, как у Будённого, усами однажды станет директором магазина "Лоскут" на Привозе с окладом восемьдесят рублей в месяц, он бы зарубил такого человека своей именной шашкой.

Но это были именно восемьдесят рублей.

И то грязными.

Почти каждый вечер ему приходилось объяснять Кате, что он делает всё возможное, но больше пока не платят.

Что его вот-вот заметят там, наверху.

Что, может быть, переведут из "Лоскута" заведовать настоящим магазином.

Например, "Галантереей".

Или - тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, - даже "Пиво-Воды".

И тогда уж он обязательно купит Кате новую шубу.

В общем, как выразился бы Ефим Борисович, ему было нышгит.

Пока Ваня сидел в своём закутке и размышлял о несправедливой судьбе, Ефим Борисович в очередной раз пересчитывал наличие товара.

Некоторые рулоны у него превращались в лоскуты.

Некоторые лоскуты неожиданно становились рулонами.

В этом была сложная бухгалтерия, понятная только самому Ефиму Борисовичу.

И его маленький гешефт.

Потому что какой же одессит без собственного гешефта?

И, кстати. Если бы в том же сорок пятом кто-нибудь обвинил Ефима Борисовича в том, что он ещё в 1914 году "сделал себе грыжу", чтобы не идти в армию, и потом всю жизнь носил бандаж - пружинистую металлическую полоску с мягкой загогулиной на конце, подпирающей эту грыжу, - он бы горько вздохнул и ответил:

- Молодой человек! Специально? А Наполеон специально сделал себе геморрой, да? А Поль Робсон специально перекрасился в чёрный цвет, да? И всё это ради того, чтобы потом стоять в очереди за колбасой и мечтать получить звание ударника социалистического труда? Молодой человек, вы сильно переоцениваете выгоды моей грыжи.

Иногда Ефим Борисович приводил в магазин внука.

Ваня иногда приводил сына.

Мальчишки были примерно одного возраста.

И, чтобы скоротать время, они играли за магазином в маялку.

Что такое маялка, сегодня уже мало кто помнит.

Да и тогда не всякий мог толком объяснить.

Небольшой тряпичный мешочек с дробью внутри.

Подбрасываешь его внутренней стороной стопы и считаешь.

Раз.

Два.

Три.

Десять.

Пятнадцать.

Двадцать.

Кто собьётся - проиграл.

Кто набьёт больше - чемпион.

Остальные правила придумывались по ходу дела.

Внук Ефима Борисовича - Додик.

Сын Вани - Ваня.

Национальности взрослые придумали для себя.

Впрочем, ни Додик, ни Ваня-младший обо всём этом не задумывались.

У них были дела поважнее.

Например, выяснить, кто сегодня чемпион по маялке.

Или сбегать к рыбным рядам посмотреть, как огромные серебристые карпы лениво шевелят хвостами в жестяных корытах.

Или уговорить кого-нибудь из продавщиц угостить их черешней.

Или просто болтаться по Привозу до тех пор, пока кто-нибудь из взрослых не вспомнит, что детей вообще-то неплохо бы покормить.

Привоз был отдельным государством.

И тогда.

И сейчас.

Со своими законами.

Со своими министрами.

Со своими академиками.

Правда, академики там торговали селёдкой.

Министры продавали помидоры.

А профессора могли целый день точить ножи в соседней мастерской.

Додик этого ещё не понимал.

Он был уверен, что весь мир устроен именно так.

Что Ефим Борисович знает всё на свете.

Что Ваня всегда сидит в своём закутке.

Что Катя всегда недовольна зарплатой.

Что на Привозе все друг друга знают.

И что так будет всегда.

Дети вообще свято верят в слово "всегда".

Потому что ещё не знают, как быстро оно заканчивается.

А потом всё начинает исчезать.

Для тебя.

Нет, не сразу.

Никто не просыпается однажды утром и не обнаруживает, что исчезла целая жизнь.

Если ты, конечно, ещё не умер.

Как говорят в Одессе:

- Умер-шмумер, лишь бы был здоров.

Сначала пропадает какая-нибудь мелочь.

Потом ещё одна.

Потом оказывается, что человека, которого ты видел каждый день, уже несколько лет нет.

Потом закрывается магазин.

Потом сносят двор.

Потом кто-то уезжает.

Потом оказывается, что и вспомнить уже почти не с кем.

Когда умер Ефим Борисович, Додик был ещё слишком мал, чтобы понять, что произошло.

Взрослые говорили тихо.

Зеркала в комнате завесили чёрной тканью.

Потянулась череда соседей по коммунальной квартире.

Покупателей, знавших его по Привозу.

Продавцов из соседних магазинов.

Бывших сослуживцев по Украинскому театру.

Они подходили к бабушке Мане, делали соответствующее лицо, жали руку и что-то шептали, наклонившись совсем близко.

Ваня с Катей стояли у изголовья гроба торжественно и начальственно.

Потом люди ушли.

Гроб занесли в автобус с надписью КБО - Комбинат бытового обслуживания.

Оставшаяся группка ближайших родственников села в этот раздолбанный автобус и затряслась на кладбище.

Липа, старый еврей в ермолке, прочитал на непонятном Додику языке молитву.

Пьяные гробовщики в полуразорванных ватниках резво опустили гроб в могилу и, ловко орудуя лопатами, быстро присыпали его землёй.

Бабушка Маня неловко совала им смятые рубли.

А они, шмыгая носами - дело было в январе, - обиженно говорили:

- Хозяйка, дай ещё. Мало...

Тогда мама Додика вынимала руки из муфточки, доставала красную десятку и давала её гробовщикам.

Те немедленно переставали обижаться.

Все расходились.

А жизнь продолжалась.

По крайней мере, так Додику казалось.

Потому что дети плохо понимают смерть.

Им кажется, что человек просто куда-то вышел.

И скоро вернётся.

Только годы спустя Додик начал замечать странную вещь.

Чем старше он становился, тем больше людей оставалось в прошлом.

Сначала исчез Ефим Борисович.

Потом Ваня.

Потом Катя.

Потом бабушка Маня.

Потом многие другие.

Постепенно выяснилось, что память устроена очень несправедливо.

Она охотно хранит имена царей.

Помнит генералов.

Помнит знаменитых писателей.

Но почему-то всё время норовит забыть человека, который продавал лоскуты на Привозе.

А ведь именно такие люди и составляют город.

Люди, которые каждое утро открывают свой магазин.

Каждый день делают свою работу.

Каждый вечер идут домой.

И даже не подозревают, что когда-нибудь от них останется только чья-то память.

А иногда не останется и её.

Наверное, именно тогда Додик впервые начал понимать одну простую вещь.

Если память не защищать, она исчезает.

Сначала по кусочку.

Потом целиком.

Точно так же, как исчезают старые ткани.

Сначала истирается край.

Потом рвётся нитка.

Потом остаётся только маленький лоскут.

А потом пропадает и он.

Вот теперь мы подошли к главному.

Неизвестно, как Додик узнал обо всём этом.

Но узнал. И рассказал мне.

А я - расскажу вам.

Было это... однажды.

Когда над ночной Одессой в очередной раз прозвучали куранты городской Думы, а знаменитая мелодия из "Белой акации" ненадолго соединила прошлое, настоящее и будущее, кто-то тихо постучал в дверь старого закутка на Привозе, где когда-то помещался магазин "Лоскут".

Хотя самого магазина уже давно не было.

А дверь была.

Некоторое время было тихо.

Потом из-за двери спросили:

- И кто там?

- Это я.

- Кто я? Я ж вас не вижу.

- Потому что дверь закрыта.

- Это верно.

За дверью немного подумали.

- Тогда скажите, кто вы.

- А вы как думаете?

- Я думаю, что если человек приходит ночью к несуществующему магазину и отвечает вопросом на вопрос, то он либо свой, либо сумасшедший.

- А если и то, и другое?

- Тогда тем более свой.

За дверью уже совсем удовлетворённо хмыкнули и продолжили.

- А пароль знаете?

- Знаю. У вас есть скумбрия?

- Да вы шо, с ума сошли? Последний раз скумбрию видели в Одессе ещё до холеры.

Щёлкнул дверной замок.

И дверь открылась.

-- Проходите. Наше вам.. Теперь я таки вижу нормального человека, а не тока-тока слышу.

- Или.

Кстати, о слове "или".

В Одессе поговаривали, что первым это слово произнёс Васька Шмаровоз.

Прозвище своё он получил потому, что работал извозчиком и возил шмар.

Так в те времена называли дам определённой профессии.

Однажды несколько таких дам попросили Ваську отвезти их в гостиницу "Лондонская" "на визави".

Васька долго думать не любил.

Тем более - перед дамами.

Тем более, что он не знал, что такое "на визави".

- Или! - сказал он и широким жестом пригласил дам в повозку.

Всех восьмерых.

В гостинице их встретил какой-то напудренный хухэм, одетый так, словно собирался лично представлять Одессу английской королеве на файв-оклоке.

Посмотрел на дам и спросил:

- Девочки, вы будете пить шампанское или?..

На что девочки дружно ответили:

- Мы профэссионалки. Сначала или. Шампанское потом. Хотя можно одновремённо.

Господин удивился.

Потом засмеялся.

А через несколько дней уже сам говорил "или".

Потом стали говорить его друзья.

Потом знакомые.

Потом знакомые знакомых.

А потом слово разошлось по всей Одессе.

Оно звучало везде.

- Выйдешь за меня замуж?

- Или!

- Ты сегодня был на Ланжероне?

- Или!

- Мы таки будем лечиться, а то если нет, так скажите?

- Или!

В общем, это слово говорили все.

Почему - никто толком не знал.

Но это всем было до лампочки.

Или, как сказал бы Ефим Борисович:

- Та заради бога. Мне от этого ни холодно, ни жарко. Делайте себе шо хотите.

Человек, стоявший снаружи, вошёл, оглянулся на дверь.

Он видел её много раз.

И каждый раз она выглядела иначе.

Иногда казалась тяжёлой банковской дверью.

Иногда дверью купе первого класса.

Однажды она вообще напоминала вход в почтовую карету.

А несколько раз выглядела как дверь общественного туалета с буквами "М" и "Ж" в Аркадии.

И тогда он подолгу стоял перед ней, пытаясь вспомнить, какую именно букву ему следует выбрать.

Сегодня дверь выглядела почти обыкновенной.

Дверь как дверь.

Если не считать того обстоятельства, что самого магазина за ней уже давно не существовало.

Он шагнул внутрь.

И только теперь стало ясно, что это был граф Воронцов.

Только не смешите мои тапочки и не говорите, что вы не знаете, кто это такой.

Воронцов прошёл дальше.

В помещении было полутемно.

Время от времени пролетала моль.

Настоящая, наглая, зажравшаяся от сытой, лоскутной жизни моль.

Пахло старой тканью.

Дустом.

Пылью.

И ещё чем-то таким, что бывает только в магазинах, которые закрылись много лет назад, но почему-то не желают об этом знать.

Первое, что он увидел, была старая вешалка. С рогами, торчавшими в разные стороны.

На одном из рогов уже висели чьё-то демисезонное пальто и чья-то фетровая шляпа.

Значит, кто-то пришёл раньше.

Со стен глядели грамоты, раньше украшавшие только Ванин закуток.

"За высокую культуру обслуживания населения".

"Победителю социалистического соревнования".

"Лучшему магазину района".

Рядом висели благодарности.

От райкома партии.

От секретаря профкома швейных работников - "Иванову И.И." лично!

А чуть ниже - старый термометр Фаренгейта.

Тот самый.

Который Ваня когда-то привёз с войны.

Шкала показывала какую-то совершенно непонятную температуру.

Но выглядела уверенно.

Как и положено настоящему импортному фаренгейтовскому термометру.

Из глубины комнаты донёсся голос:

- Вы шо, один?

Воронцов улыбнулся.

Голос показался знакомым.

Но узнать его сразу он не смог.

- Пока один.

- А где Дюк?

- Опять задерживается.

- Француз.

- Именно.

- На этот раз где?

- Говорит, что на приёме.

- У кого?

- У французского короля.

Из темноты хмыкнули.

- Какого? Их там столько было, что можно уже перестать ходить.

- Я ему примерно так и сказал.

- И шо?

- Не послушал.

- Француз.

- Именно.

В этот момент дверь снова открылась.

В помещение вошёл невысокий старик в потёртой кепке.

Остановился.

Снял кепку.

Аккуратно стряхнул с неё несуществующую пыль.

И повесил на свободный рожок.

После чего уселся на стул возле стены.

Будто сидел на нём последние лет семьдесят.

- Добрый вечер, - вежливо сказал Воронцов.

Старик кивнул.

- И вам не болеть.

- Простите, мы знакомы?

- Конечно нет.

- А меня знаете?

- А вас вся Одесса знает. Вы же памятник!

- Вообще-то я был человеком.

- Это временно. И как я однажды в кино слыхал: у каждого свои недостатки.

- Но я вас не знаю.

- Это нормально.

Воронцов внимательно посмотрел на старика.

Лицо казалось знакомым.

Очень знакомым.

Но вспомнить он не мог.

- Мы точно раньше не встречались?

- Встречались. Таки да.

- Где?

- На Привозе.

- И кем же вы были?

Старик пожал плечами.

- Да никем особенным. Бычками торговал.

- Просто бычками? - переспросил Воронцов.

- А шо вы так удивляетесь? Кто-то же должен был.

Из темноты донёсся смешок. Потом лёгкое покашливание.

Остальные уже начинали собираться...

Дверь снова открылась.

На этот раз даже без стука.

Будто пришедший считал, что имеет на это право.

Впрочем, возможно, так оно и было.

В помещение вошёл невысокий человек, напомаженные чёрные волосы, светлый костюм в полоску. Под пиджаком - шёлковая жилетка.

Костюм сидел на нём безупречно.

Словно был сшит вчера.

Или лет сто назад.

У Альпера. На Среднефонтанской.

Под руку его держала женщина.

Красивая настолько, что даже старая моль, пролетавшая под потолком, на секунду сбилась с курса и чуть не упала, перестав махать крылышками.

- О! - сказал старик с бычками. - А вот и неприятности пришли.

- Почему неприятности? - удивился Воронцов.

- Потому что если Беня пришёл один, это ещё ничего.

А если с Розой - значит, будет шумно.

Человек снял шляпу.

Улыбнулся.

Оглядел помещение.

Так, словно проверял, всё ли осталось на своих местах.

И только потом произнёс:

- Добренький вам вечерочек, господа хорошие.

- Беня, - сказал кто-то из темноты.

- Он самый.

- А это Роза?

- А куда я без неё?

Женщина улыбнулась.

- Иногда ему очень хочется, - сказала она - Но пусть он мине только попробует. Я ему мотобейцале откручу и сделаю из них форшмак.

- Видите? - развёл руками Беня. - И так уже лет сто.

- Сто? - переспросила Роза.

- Хорошо. Сто пятьдесят.

- Врёшь.

- Конечно.

- Вот теперь похоже на правду.

Воронцов смотрел на них и пытался понять, кого они ему напоминают.

Пожалуй, всю Одессу сразу.

Беня тем временем огляделся по сторонам.

Увидел термометр Фаренгейта.

Увидел грамоты.

Увидел старую вешалку.

И удовлетворённо кивнул.

- Хорошо.

- Что хорошо? - спросил старик с бычками.

- Всё на месте.

- А шо могло пропасть?

- В Одессе? Всё.

- Тоже верно.

Дверь продолжала работать дверью.

Открылась снова.

И сразу запахло рыбой.

Не сильно.

Совсем чуть-чуть.

Так, словно где-то неподалёку только что разгрузили лодку с уловом.

На пороге стоял невысокий крепыш.

Тельняшка.

Широкие клёши.

Сбитые каблуки.

Руки человека, который всю жизнь имел дело с сетями, канатами и рыбой.

Он остановился на пороге.

Огляделся.

Потом сказал:

- Ша. По-моему, здесь раньше была пивная.

- Ошибаетесь, - отозвался старик с бычками.

- Да?

- Здесь раньше был магазин "Лоскут".

- Жалко.

- Почему?

- В пивной было смешнее.

- Смотря после какой кружки.

- Тоже верно.

Вошедший усмехнулся.

И Воронцов вдруг понял, кто перед ним.

- Костя?

- Или! А кто же ещё?

- Тот самый?

- Другого у них для вас нет.

- А шаланды?

- Полные кефали.

- Врёшь.

- Или!

- Тогда действительно Костя.

Костя сел на свободный стул.

Потом посмотрел по сторонам.

Будто кого-то искал.

- Соня ещё не пришла? - спросил он.

- Пока нет.

Костя кивнул.

И на секунду улыбнулся чему-то своему.

Может быть, морю.

Может быть, памяти.

А может быть, маленькому домику за дачей Ковалевского.

Там, где склон спускался к воде.

Где летом росли маленькие сладкие "полевые" помидоры.

Такие помидоры почему-то больше нигде не получались.

И где рыбачка Соня иногда выходила к берегу встречать его баркас.

А он, делая вид, что оказался там совершенно случайно, подворачивал к берегу и выгружал очередную корзину кефали. В крайнем случае - ставридку. Еще крайнее - хамсу.

После чего получал в награду несколько помидоров.

И считал эту сделку исключительно выгодной.

Дверь.

На пороге появилась дама.

Не женщина.

Не гражданка.

Именно дама.

Дама полусвета, как значилась она в раньшей Одессе.

В хорошем тёмном велюровом платье.

В перчатках.

С маленькой сумочкой усыпанной чем-то, похожим на брильянты.

И с таким видом, будто весь мир ей что-то задолжал, а она пока ещё не решила, взыскивать долг или подождать.

- О! - произнёс кто-то. - Сонька Золотая Ручка!

Дама остановилась.

Медленно сняла перчатку.

Посмотрела на говорившего.

- Для кого Сонька. А для кого, между прочим, Софья Александровна Гольдштейн.

В комнате стало тихо.

- Простите.

- То-то же.

После чего она с интересом посмотрела на Воронцова.

Воронцов слегка поклонился.

- Софья Александровна, enchanté!

- Вот сразу видно воспитанного человека.

- Стараюсь.

- И правильно. Ваша мама имела бы нахэс.

С этими словами она заняла единственное в комнате кресло.

Будто оно всё это время ждало именно её.

Дверь. Снова.

На пороге человек во фраке.

Настоящем.

Хорошем.

Дорогом.

Явно импортном.

В руке он держал длинный чёрный футляр.

Было совершенно очевидно, что внутри лежит скрипка.

Потому что ничего другого приличный человек в таком футляре носить не станет.

А идти с ним на Привоз за картошкой было бы просто смешно.

Он огляделся по сторонам.

- Простите, господа, а директора оперного театра здесь никто не видел?

- Какого именно? - спросил Воронцов.

- Любого. Мне один из них должен шестнадцать рублей двадцать шесть копеек.

- С каких пор?

- Давно. Но деньги, как хорошая музыка, не стареют.

- Додя, - вздохнула Софья Александровна.

- Что?

- Вы совсем не изменились.

- Неправда. Школа Столярского уже не та. И... Изменились расценки.

Моль под потолком явно заинтересовалась вошедшим.

Настроила свои рецепторы.

Вспорхнула.

Потом сделала круг.

Потом ещё один.

После чего резко направилась к фраку, не обращая никакого внимания на находившегося в нём известнейшего скрипача-одессита.

И, судя по всему, начала передавать оттуда какие-то сигналы.

Потому что уже через несколько секунд откуда ни возьмись стали появляться другие моли.

Одна.

Потом ещё две.

Потом пять.

Потом сразу десяток.

Все они летели к фраку с таким энтузиазмом, будто им сообщили о поступлении дефицита в "Берёзку" или сертификатный.

На присутствующих они не обращали никакого внимания.

И вскоре весь фрак оказался окружён восхищёнными насекомыми.

Человек посмотрел на них.

Вздохнул.

И философски заметил:

- Ну хоть кому-то нравится мой концертный костюм от Армани.

Все посочувствовали. Правда, не очень вслух.

- Между прочим, опять ночью бахало, - сказал продавец бычков.

- Слышал, - кивнул Костя.

- И я слышал, - сказал Воронцов.

- И я, - заметила Софья Александровна.

--- И я , - прозвучало из темноты.

- Какой-то хухэм думает, что может завладеть Одессой, - проворчал Беня.

- Поздно, - сказал Воронцов.

- Почему?

- Потому что Одесса принадлежит одесситам.

- И покойникам, - заметила Софья Александровна.

Старик с бычками покачал головой.

- Не совсем так.

Все посмотрели на него.

- В Одессе покойников помнят.

Ими дорожат.

Их выставляют напоказ.

Им цепляют мемориальные доски.

Потому что таких новых, как мы, бабы ещё не нарожали...

И у меня такое есть сомнение, что уже и не родят.

Но потом на наше место приходят другие.

Какие-то совсем другие.

И они сносят наши памятники, крушат наши мемориальные доски, обливают наши бюсты краской...

И если бы они только могли объяснить зачем? Мы не только их история... Они Одессу называют мамой. Идиёты. Мы их папы и мамы... А разве можно ненавидеть и уничтожать своих родителей?

Несколько секунд все молчали.

Потом Додя поправил очки.

- Кстати, о вечном.

- Зачем? - вздохнула Софья Александровна. - О мёртвых или хорошо, или ничего.

- Вот-вот. Я насчёт шестнадцати рублей двадцати шести копеек...

- О! Шоб вы мне были здоровы! Нашли время говорить о деньгах.

Все обернулись.

Из подсобки вышел человек.

Невысокий.

Сутуловатый.

Придерживающий правой рукой правый бок.

- Ефим Борисович!

- Или! А кто же ещё?

- Наконец-то.

- Я за начальником заходил.

И только теперь рядом с ним заметили ещё одного человека.

- Ваня?

- Ну не директор "Облбыта" же, - проворчал Ваня.

- А где Катя? - спросил кто-то.

Ваня помолчал.

Пожевал губами.

И ответил:

- Её память не сохранила.

Неловкое молчание.

Даже Беня, разговорчивый Беня, не нашёлся что сказать.

Первым вступил Ефим Борисович.

- Ну всё. Хватит.

Он хлопнул ладонью Ваню по плечу.

- Прошу к столу.

- Да? - удивился Костя.

- Шо значит да? - возмутился Ефим Борисович. - Что за свадьба без драки, а собрание без закуси?

И словно только этих слов и дожидалась, до сих пор тихо стоявшая где-то в углу старая скатерть-самобранка, вдруг расправилась сама собой, и...

Прямо посреди комнаты возник длинный стол.

Настоящий.

Удобный.

Одесский.

- Чем богаты, - скромно сказал Ефим Борисович. - Манечкиной шейки сегодня нет. Она бы нам такое устроила за рецепт, что лучше не вспоминать. Но кое-что всё-таки нашлось.

На столе появились жареные бычки.

Малосольная скумбрия, которую последний раз видели в Одессе ещё до холеры.

Фаршированный карп.

Форшмак.

Синенькие с чесноком.

Малосольные огурчики.

Помидоры.

Те самые.

Маленькие.

Сладкие.

Полевые.

С дачи Ковалевского.

Отдельно стояла огромная миска молодой картошечки с укропом и молодым чесночком.

Рядом - дунайка с луком, щедро политая жареным постным маслом.

Ещё дальше - горячие пирожки.

С мясом, с капустой, с повидлом.

И отдельно - с горохом.

(Музыкальные - так назывались они)

От одного запаха всего этого кулинарного роскошества Софью Александровну будто подбросило вверх с кресла и она немедленно вслух и очень громко заявила, что худеть начнёт со следующего столетия.

- А выпить? - осторожно поинтересовался Беня.

Ефим Борисович посмотрел на него с укоризной.

- Беня. Обижаете.

- А шо такое? Нельзя спросить?

- За кого вы меня держите?

- Уже ни за кого. Уже наливайте.

- Так нолито уже, - разгладил усы Ваня - Хватит томить.

Тогда слово взял граф.

Осторожно постучал кончиком ножа по бокалу.

Дзинь.

Разговоры стихли.

- Господа, - произнёс Воронцов. - Заседание Совета Одесской Памяти объявляю открытым.

И неожиданно добавил:

- Уыпьем уодки!

На несколько секунд всё словно замерло.

Потом...

Ну шо потом?

Вы не знали?

Выпили.

В торжественной тишине казалось слышно было, как тугая, почти по-ртутному живая и чуть подрагивавшая от холода жидкость, именуемая примитивным и даже чуточку обидным от преуменьшения словом "водка", медленно обволакивает проход в святая святых каждого человеческого существа, неважно, живущего ныне или нет, и падает в желудок.

И уже там, коснувшись чего-то сокровенного, моментально пробуждает горячий, нет, пылающий обратный отклик, рвущийся назад - сначала в гортань, потом в мозг и, наконец, растекающийся блаженством по всему телу.

Минута.

Потом все заговорили одновременно.

Еще минута.

Первым не выдержал Костя. Подошел к столу и невинно глядя в сторону двери взял пирожок. Надкусил. Скромняга.

- А шо вы на меня смотрите? Остынет же-ж.

После чего немедленно потянулся к скумбрийке.

За ним остальные.

Через несколько секунд о торжественности заседания напоминал только Воронцов, который ещё пытался сохранять достоинство и стоял сбоку, завернувшись в шинель.

Впрочем, недолго.

Софья Александровна тоже некоторое время мужественно боролась с собой.

Потом решила, что проиграть такую борьбу не стыдно.

И начала брать с тарелок понемногу.

Но быстро.

Ложечку форшмака.

Ломтик скумбрийки.

Огурчик.

Пирожок.

Ещё ложечку форшмака.

И ещё один пирожок.

---- Мальчики, вы закусывайте, закусывайте, --- игриво напомнила она собравшимся.

- Софья Александровна, - осторожно заметил Беня. - Вы же собирались худеть.

- А шо, уже следующее столетие?

- Ах, да...

- Так шо не отвлекайте меня от диеты.

Костя тем временем, не переставая жевать, незаметно огляделся по сторонам.

После чего отправил в карман пару пирожков.

Потом кусочек крестьянской колбаски.

Потом кусок скумбрии, аккуратно, впрочем, завернув его в салфетку.

- Костя, - сказал старик с бычками.

- Что?

- Вас же поймают.

- Не поймают.

- Для Сони?

Костя сделал вид, что не услышал.

Но карман прикрыл рукой.

Додя ел аккуратно.

Отставив мизинчик.

По одному кусочку.

Будто исполнял сложный скрипичный концерт.

А Беня, наоборот, действовал широко и вдохновенно, словно собирался ограбить весь стол сразу.

В какой-то момент на его брюках расстегнулась верхняя пуговица.

Беня укоризненно посмотрел вниз.

Подумал.

И застёгивать её не стал.

- Таки будет больше места для культуры, - объяснил он сам себе.

И только Ефим Борисович с Ваней почти не притронулись к еде.

Они сидели чуть в стороне.

И смотрели на происходящее.

Как смотрят люди, которые много лет мечтали собрать всех своих за одним столом.

И наконец дождались.

Но тут веселье было слегка прервано.

На пороге стоял высокий молодой человек в полосатых белых брюках и капитанском синем блейзере.

На голове - фуражка с крабом.

В руке - чемоданчик.

Оглядев присутствующих, он уважительно присвистнул.

- О! Господа, рад приветствовать от имени и по поручению.

- Остап! - удивился Додя.

- Он самый.

- Проходите.

- Не могу.

- Почему?

- Дорожный пробег.

- Куда теперь?

- Мы с Козлевичем должны быть в Черноморске через полтора часа.

- Опять?

- Ну, пока его снова не переименовали.

Он взял со стола рюмку.

Поднял её.

- Лёд тронулся, господа... Впрочем, неважно.

Выпил.

Поставил рюмку на стол.

Потом посмотрел на собравшихся и улыбнулся.

- На меня рассчитывайте.

Собравшиеся одобрительно закивали.

- Но денег не просите.

Все понимающе кивнули.

- Запад нам так и не помог, так что...

После чего поправил фуражку.

Подхватил чемоданчик.

И уже от двери добавил:

- Если встретите Шуру Балаганова раньше меня, скажите, чтобы не продавал бензин из канистр под кроватью. Нефть лезет в цене вверх. Так что, иди знай. Может мы еще оправдаем дорогу.

И исчез.

Тут произошло то, чего никто не ожидал.

Даже те, кто ожидал, слегка удивились.

Скатерть-самобранка вздохнула.

Свернулась.

И исчезла.

Вместе с бычками.

Скумбрией.

Форшмаком.

Пирожками.

И прочими вещественными доказательствами существования одесского кулинарного рая.

Стулья сами собой заскользили по полу.

Выстроились ровными рядами.

Потом откуда ни возьмись появилась трибуна.

Настоящая.

С графином воды.

И рифленым стаканом.

Ваня немедленно занял место на трибуне.

Налил себе воды.

Откашлялся.

Постучал пальцем по графину.

Для солидности.

За его спиной медленно проявился огромный плакат.

На плакате было написано:

"Запрещается продавать головы и мозги без предварительной санобработки".

- Правильно, - одобрил Беня. - А то потом жалуются.

- Кто жалуется? - спросил Костя.

- Те, кому продали.

- Так они же без обработки.

- Вот именно.

Ваня ещё раз откашлялся.

- Товарищи...

- Господа, - немедленно поправил его Воронцов.

- Товарищи господа...

- Уже лучше.

- Товарищи господа и остальные присутствующие...

- Вот теперь совсем хорошо, - одобрил Беня.

Ваня вздохнул.

Посмотрел на зал.

Посмотрел на плакат.

На термометр.

Ещё раз откашлялся.

Налил себе воды.

Отпил.

И объявил:

- Первый вопрос повестки дня.

"Что мы потеряли?"

Сделал паузу.

- Второй вопрос повестки дня.

"Чего нельзя было терять?"

Ещё одна пауза.

- Третий и заключительный вопрос.

"И шо теперь делать?"

Было так тихо, что казалось слышно было, как хлопает крыльями стадо моли, пасущееся на фраке Доди.

Даже Беня ничего не сказал.

Что случалось крайне редко.

- Слово предоставляется нашему товарищу, господину Хусиду Ефиму Борисовичу.

После чего Ваня посмотрел на Воронцова.

Словно испрашивая одобрения.

Воронцов слегка кивнул.

Ефим Борисович медленно поднялся.

Придерживая правой рукой правый бок.

Он постоял немного.

Посмотрел на собравшихся.

Потом на Ваню.

Потом на плакат.

Потом снова на собравшихся.

- Значит, так.

Все приготовились слушать.

- Во-первых, я не понимаю, почему доклад должен делать именно я.

- Потому что вы старше всех, - выкрикнул Костя.

- Неправда ваша.

- Тогда шо?

- И, кстати, тут некоторые присутствующие умерли гораздо раньше меня.

- Тоже верно, - согласился Воронцов, читая даты, высеченные у своего же подножия.

- Во-вторых, - продолжил Ефим Борисович, - я категорически возражаю против слова "потеряли".

- Почему? - спросила Сонька Золотая Ручка, она же Софья Александровна..

- Потому что потерять можно кошелёк. Или пуговицу. Или совесть. Хотя последнее встречается значительно чаще.

Несколько человек согласно кивнули.

- А Одессу потерять нельзя. - Потому что Одесса не носовой платок. Её нельзя выронить между 5-м трамваем и булочной на Преображенской.

В комнате засмеялись.

- Тогда как правильно? - спросил Ваня.

- Очень просто.

Ефим Борисович поднял палец.

- Некоторые вещи не теряются. Они есть. Их просто перестают замечать.

-----Ш-ш-ш...-- летала моль.

- Тс-с-с... --- шипел на неё Ваня

- Потерянное можно найти. А незамеченное... оно просто проходит мимо.

Он снова помолчал.

- Вы спрашиваете, что мы потеряли? Я вам скажу.

Мы потеряли Одессу, в которой жили люди, умеющие замечать и ценить.

- Например? - спросила Софья Александровна.

- Например, моя Манечка.

Все заулыбались.

- Опять Манечка, - проворчал Беня.

- А шо вы имеете сказать против Манечки?

- Ничего.

- Вот и молчите в свою тряпочку.

Манечка могла определить настроение человека по тому, как он выбирает селёдку.

Она знала, кто поссорился с женой по тому, как тот просит завернуть колбасу в газету "Правда".

И понимала, что будет дождь, если слышала, что покупатели в хозтоварах начинают спрашивать калоши.

- И что?

- А то.

Раньше человек был человек.

Теперь он клиент.

А это две большие разницы.

Человек умер.

А он всё равно не человек, он клиент.

Даже Додя снял очки.

- И что из этого следует? - спросил Воронцов.

Ефим Борисович посмотрел на него.

- Очень простая вещь.

Он обвёл взглядом зал.

- Исчезает право быть. В своей Одессе.

Не великим.

Не знаменитым.

Не полезным.

Просто быть.

Таким как родила мама.

Без отчёта.

Без анкеты.

Без объяснительной записки.

Без пятой графы.

Жить.

И быть.

И делать Одессу собой.

Как Додя. Как Беня. Как Сонька. Как граф Вор...

Он не успел договорить, как вдруг...

- Шо такое, шо за шум, а драки нет? - вскричал, зажав уши ладонями чувствительный Додя.

- Миль пардон, господа. - извиняюшимся тоном произнёс появившийся в проходе Дюк. - Миль пардон.

Как говорят у вас в Одессе - я дико извиняюсь. Тут у меня.... То ли историческое наследие, то ли историческое проклятие.

За ним тащилось что-то. Оно скрежетало, грохотало, цепляясь за косяки.

Воронцов тяжело вздохнул.

- Опять Потёмкинская?

- Она самая.

- А отвязать?

- Пробовал.

Не отвязывается.

Привыкла.

- Вот, - сказал Ефим Борисович, указывая на Дюка. - Вроде памятник.

Так таки нет.

Вечно живой. И ведь который уже век. И не как какой-нибудь Ленин.

Я не побоюсь этого слова - вот хороший пример того, что из француза можно сделать одессита.

Который, в свою очередь, сделал Одессу. Вот это уже не потеряешь. И не забудешь.

Ефим Борисович сел.

Некоторое время все молчали.

Дюк пытался отцепить от двери Потёмкинскую лестницу.

Потёмкинская лестница сопротивлялась.

Встал Ваня.

Подошёл к трибуне.

Откашлялся.

Посмотрел на графин.

На плакат.

На собравшихся.

И объявил:

- Ну что?

Поскольку никто не ответил, он продолжил:

- Будем считать, что доклад товарища господина Хусида Ефима Борисовича заслушан и принят к сведению.

- Кем принят? - поинтересовался Беня.

- Пока мной.

- Уже хорошо.

- Теперь переходим к обсуждению.

Ваня перевернул лежавший перед ним лист бумаги.

На обратной стороне оказался старый прейскурант магазина "Лоскут".

- Какие будут предложения?

Все молчали.

- Поправки?

Молчание.

- Замечания?

Молчание.

- Тогда приступим к голосованию.

- За что? - удивился Костя.

- Не знаю. Но голосовать уже пора.

Совет всё-таки.

В комнате раздались одиночные смешки.

- Хорошо, - сказал Ваня. - Тогда вопрос ставится так.

Он поправил очки.

- Что из Одессы нельзя было терять?

- Кефаль, - немедленно сказал Костя.

- Ее никто не потерял, - заметил Воронцов. - Есть чуть-чуть.

- Тогда скумбрию..

- Уже теплее.

- Музыку, - сказал Додя.

- Язык, - сказал Беня.

- Женщин, - заявила Софья Александровна.

- Привычки, - тихо сказал Воронцов.

- Манечку, - сказал Ефим Борисович.

- Опять Манечку, - вздохнул Беня.

- А шо вы имеете против Манечки?

- Ничего.

- Вот и замолчите свой рот.

- Запишите Манечку отдельным пунктом, - распорядился Ваня.

И аккуратно сделал пометку на обороте прейскуранта.

---- А евреев? - тихо спросил Дюк. - Раньше они были везде... А теперь раз-два и...

- Перестаньте нас с Ефимом Борисовичем считать, - возмутился Додя. - Вы ещё не заглядывали в паспорта остальных.

Воронцов хотел было возмутиться.

Но промолчал.

- Между прочим, - заметил Беня, - в Одессе еврей - это не национальность.

- А что? - спросил Костя.

- Профессия.

- Какая?

- Одессит.

- Это две большие разницы.

- Это вы так думаете.

- А вы?

- А я думаю, что если человек прожил в Одессе лет двадцать, то он уже немножко еврей.

- Даже я? - удивился Дюк.

- Особенно вы.

- Почему особенно?

- Потому что нормальный француз не смог бы столько лет руководить Одессой. Только еврей. Кстати, может это из-за вас евреев в Одессе называют французами?

Дюк задумался.

- Возможно.

- Запишите и это, - сказал Ефим Борисович.

- Что именно?

- Что Одесса умеет переделывать людей.

Ваня послушно записал.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда переходим ко второму вопросу.

Он посмотрел на листок.

Потом на собравшихся.

Потом снова на листок.

И вдруг нахмурился.

- Так.

- Что такое? - спросил Беня.

- А кто вообще протокол собрания ведёт?

В комнате наступило молчание.

Все немедленно сделали вид, что заняты.

Костя начал рассматривать потолок.

Додя принялся протирать очки.

Дюк - отвязывать Потёмкинскую лестницу.

- Софья Александровна, - торжественно произнёс Ваня.

- Нет.

- Но я ещё ничего не сказал.

- Всё равно нет.

- Почему?

- Ой, глупенький. Когда женщина говорит нет...

------Так да?

------Пока еще "может быть"

------А когда будет "да"?

------ А вы попросите...

------ Ну, пожалуйста.

----- Не-е. Красиво попросите. А то будет насилие над личностью. Абьюз!

- Ну, очень прошу, как родную.

---- О! Другой компот! Я согласная.

- Тогда голосуем. Кто за? Против? Единогласно. Кто-то не голосовал?

Софья Александровна вздохнула.

- Я.

Но встала, подошла к трибуне.

Взяла карандаш.

- Ладно. Буду записывать. Но если почерк не понравится, переписывать будете сами.

- Записывайте, - сказал Ваня.

- Уже.

- Следующий вопрос повестки дня. "И шо теперь делать?"

Софья Александровна приготовилась писать.

- Ну? - спросил Ваня.

- Что ну?

-----Пишите.

- Пусть говорят...

- Таки никто ничего не скажет? - удивился Ваня.

- Почему не скажет? - возмутился Костя.

- Тогда говорите.

- А шо говорить?

- Что делать.

- Так я и думаю.

- Быстрее думайте, я записываю, - сказала Софья Александровна.

- Уже записываете?

- Конечно. Пока от вас толку немного, но место на бумаге ещё есть.

- А если не хватит?

- Тогда вычеркнем самое глупое.

- А как определить?

- Очень просто. Перечитаем всё сначала.

- Хорошо, - сказал Ваня. - Повторяю вопрос: что делать? Кто первый?

- Я, - опять немедленно заявил Костя.

- Записываю, - сказала Софья Александровна.

- Надо вернуть скумбрию...

- Уже было. Но ладно. Куда вернуть?

- В Одессу.

- Откуда?

- Оттуда, где она сейчас.

- А где она сейчас?

Костя задумался.

- А я знаю? Если бы я знал, я бы уже вернул.

- Хорошее предложение, - сказала Софья Александровна. - Невыполнимое, но хорошее.

И записала.

- Следующий.

- Музыка, - сказал Додя.

- Что музыка?

- Надо учить детей музыке. Особенно скрипке.

- Всех?

- По возможности.

- А если ребёнок не хочет?

Додя снял очки.

Подумал.

- Тогда родителей.

Софья Александровна записала и это.

- Следующий.

- Рассказывать истории, - сказал Беня.

- Какие?

- Любые. Как Бабель.

- Это не предложение, - возразил Ваня.

- Это очень даже предложение.

- Почему?

- Потому что пока рассказывают историю города, город жив. А когда истории нет - то нет и города.

Софья Александровна перестала писать.

- Повторите медленно.

- Зачем?

- Это я себе записываю.

- А-а.

- И красиво, - признала она.

- Я знаю.

- Не зазнавайтесь.

- Уже поздно.

- Граф, а вы что скажете? - спросил Ваня.

Воронцов немного подумал.

- Строить.

- Что строить?

- Всё.

- Очень конкретно.

- А что тут непонятного?

Он пожал плечами.

- Если они разобьют дом - построить новый.

Разобьют улицу - восстановить улицу.

Разобьют театр - отстроить театр.

Разобьют лестницу...

- Не надо! - встревожился Дюк и машинально придержал Потёмкинскую.

Воронцов слегка улыбнулся.

- Хороший город всегда строится заново.

- И это всё?

- Нет.

Он посмотрел на собравшихся.

- Самое трудное - не строить дома.

- А что?

- Желание их строить. Не коробки, не "типовые проекты- Кадоры".

В комнате стало тихо.

- Потому что камень найти можно.

Известняк тоже.

Рабочих тоже.

А вот людей, которые верят, что красивый город стоит построить, найти гораздо труднее.

- Записали? - спросил Ваня.

- Записала, - ответила Софья Александровна.

- Всё записали?

- Нет.

- А что не записали?

- Про известняк.

- Почему?

- Я не секретарь строительного управления, я здесь просто жила.

Воронцов слегка поклонился.

Софья Александровна что-то ещё черкнула карандашом.

Ваня взял листок.

Долго его изучал.

Потом снял очки.

Протёр.

Надел обратно.

Снова посмотрел.

- Ну что?

Все ждали.

- Получается следующее.

Он начал читать.

- Вернуть скумбрию.

- Правильно, - кивнул Костя. И добавил: - И побольше камбалы.

- Учить детей музыке.

Додя одобрительно поправил бабочку.

- Рассказывать истории.

Беня скромно кивнул.

- Замечать людей.

Ефим Борисович пожал плечами.

- Строить город.

Воронцов молча наклонил голову.

- Влюбляться.

Софья Александровна сделала вид, что это не она дописала.

- Сохранять память.

- Манечку отдельным пунктом, - напомнил Ефим Борисович.

- Манечка отдельным пунктом.

- Вот теперь хорошо.

Ваня ещё раз посмотрел на список.

Потом поднял глаза.

- Хорошо.

Все насторожились.

- А кто всё это будет делать?

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Даже моль перестала жрать Додин фрак.

Костя посмотрел на Додю.

Додя на Беню.

Беня на Воронцова.

Воронцов на Дюка.

Дюк на Потёмкинскую лестницу.

Потёмкинская лестница промолчала.

- Ну? - спросил Ваня.

Никто не ответил.

- Я, между прочим, серьёзно.

Молчание.

- Мы тут уже час решаем судьбу Одессы. Кто это всё будет делать? Молодёжь или на фронте, или...

Снова молчание.

- Ну, другая молодёжь, - неуверенно предположил Костя.

- Какая именно? - спросил Беня.

- Любая. Которая приедет вместо.

- Это не ответ. Мы уже видели этих "вместо"... Пьют, наркота... Драки...

- А у тебя есть лучше?

- Нет.

И снова стало тихо.

Ефим Борисович задумчиво постучал пальцем по столу.

- А ведь Ваня прав.

- Ой, Ваня - вдруг спела Софья Александровна.

- Не перебивайте.

Ваня расправил плечи.

- Спасибо.

- Не за что.

Ефим Борисович посмотрел на список.

На скумбрию.

На музыку.

На язык.

На Манечку.

На всё остальное.

И вдруг тихо сказал:

- А ведь мы уже ничего не можем.

Никто не засмеялся.

- В каком смысле? - спросил Додя.

- В самом прямом.

Я уже не могу торговать.

Ты уже не можешь играть.

Костя уже не может выйти в море.

Граф уже не может строить Одессу.

- Почему это не могу? - обиделся Воронцов.

- Потому что сначала придётся объяснить строительному управлению, кто вы такой, что вы не тот русский...

- Это да...

- А потом ещё заполнить бумаги.

- Тогда действительно не могу.

- Вот видите.

Снова наступила тишина.

Именно в этот момент за дверью что-то опять рухнуло.

Потом ещё раз.

Потом раздался звук, будто через дверной проём пытались протащить небольшой пароход.

- Лёдя! - закричал кто-то снаружи. - Мы таки заходим или будем ждать, пока они решат все вопросы мирового значения?

- Сейчас!

- Вы это говорили ещё возле Оперного!

- Уже иду!

- Нам ещё на похороны!

- На чьи?

- Не знаю! Но опаздывать неприлично! Там клиент холодеет.

Еще грохот.

Потом труба.

Потом барабан.

Потом чей-то отчаянный вопль:

- Я же говорил, шо контрабас не пролезет!

- А я говорил, шо надо было сначала заносить музыканта, а потом контрабас!

Дверь распахнулась.

В комнату ввалился оркестр.

И только после этого появился Лёдя он же Луня, он же просто Утёсов.

Оглядел собравшихся.

Посмотрел на трибуну.

На плакат.

На графин.

На Софью Александровну с карандашом.

На Ваню с бумагами.

И тяжело вздохнул.

- Господи. Опять заседание.

- Мы решаем судьбу Одессы, - объяснил Ваня.

- И как?

- Пока никак.

- Тогда отойдите.

- Почему?

- Потому что вы её неправильно спасаете.

- А как правильно?

Утёсов обернулся.

- Мальчики!

Оркестр мгновенно подобрался.

- Раз...

Труба поднялась.

- Два...

Барабанщик занёс палочки.

- Три!

И грянуло:

- Легко на сердце от песни весёлой...

Ефим Борисович вздохнул.

Додя улыбнулся.

Дюк отбил такт ногой.

Даже Потёмкинская лестница, кажется, перестала скрипеть.

А Ваня вдруг поймал себя на том, что тоже тихонько подпевает.

И впервые за весь вечер никто не спорил.

Потому что на некоторые вопросы Одесса предпочитала отвечать не словами.

Тут, словно по мановению чьей-то невидимой руки, исчезли трибуна, графин и плакат.

Скатерть-самобранка неожиданно вернулась на своё место.

Вместе с селёдкой.

Со скумбрией.

С бычками.

С баклажанной икрой.

С форшмаком.

И вообще со всем тем, что человечество придумало для примирения после серьёзных разговоров.

Откуда-то появился маринованный арбуз.

Потом вареники с вишней.

Потом с творогом.

- Вот это уже заседание, - одобрил Беня.

Оркестр Утёсова расположился прямо за столом.

Контрабас занял два места.

Трубач - одно.

Барабанщик почему-то сразу три.

Лёдя сидел во главе музыкантов и рассказывал историю о том, как однажды его оркестр одновременно пригласили в цирк, на похороны и свадьбу.

- И куда вы пошли? - спросил Костя.

- На все три.

- Одновременно?

- Конечно.

- И как получилось?

- Великолепно.

Жених был счастлив.

Покойник тоже не жаловался.

А в цирке мы пели вместе с Любкой Орловой, но вы наверное, её и не помните.

Горилка снова лилась рекой.

Софья Александровна уже давно забыла про обязанности секретаря и решала значительно более важный вопрос: что съесть дальше.

Дюк рассказывал контрабасисту историю Потёмкинской лестницы.

Контрабасист не верил.

Лестница обиженно молчала, хотя могла бы предъявить Эйзенштейна в качестве косвенного доказательства.

Даже Ваня перестал наводить порядок.

Потому что порядок окончательно капитулировал.

Именно тогда из дальнего угла комнаты раздался голос.

Негромкий.

Но почему-то его услышали все.

- Господа.

Разговоры стихли.

- Раз уж речь сегодня шла о том, что мы потеряли, что нельзя было терять и что теперь делать...

Позвольте поднять тост.

Все обернулись.

Из дальнего угла вышел человек.

Густая, черная вьющаяся шевелюра.

Длинные курчавые бакенбарды.

Коричневый, обтягивающий сюртук.

В руке трость.

И исписанные листы бумаги в другой.

А сзади прклёвывалась чернильница и гусиное перо.

Он поднял рюмку.

- За Одессу. Которая всегда была больше, чем просто город.

За людей, которые её придумали.

И за людей, которые ещё придумают её заново.

Наступила тишина.

Додя прищурился.

Снял очки.

Протёр их.

Снова надел.

- Подождите... Вы?

Человек слегка поклонился.

- Александр Сергеевич?! - ахнул Додя. - Таки да, вы?

- К вашим услугам.

- А вы давно здесь?

- С самого начала.

- И всё это время молчали?

- Я писал.

Софья Александровна немедленно прикрыла ладонью свои записи.

- Что именно?

Пушкин посмотрел на стопку бумаги.

Потом на собравшихся.

- Вас.

Ваня поправил очки.

Подумал.

И строго произнёс:

- Тогда прочитайте что-нибудь.

- Зачем?

- Для отчётности.

- Какой ещё отчётности?

- А как мы узнаем, что вы настоящий Пушкин?

- Любопытный способ проверки.

Пушкин улыбнулся.

Поправил листы.

И негромко произнёс:

- Я жил тогда в Одессе пыльной... Там долго ясны небеса. Там хлопотливо торг обильный свои подъемлет паруса...

В комнате стало тихо.

Даже моль перестала жрать Додин фрак.

- Продолжайте, - шёпотом сказал Додя. - Красиво.

- Я знаю, - скромно ответил Пушкин.

И в этот момент Ефим Борисович вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

- Ой!

- Что такое? - испугался Ваня.

- Мы же забыли последний вопрос!

- Какой?

- Кто виноват?

В комнате воцарилась тишина.

Все смотрели друг на друга.

Потом медленно повернулись в сторону Пушкина....

Пушкин тяжело вздохнул.

Словно собирался в очередной раз отвечать за всё происходящее в Украине, в империи, в Советском Союзе и некоторых сопредельных государствах.

Кто виноват?

Пушкин.

Ну, да.

Снова раздался тихий стук.

Не в дверь.

Потому что двери не было.

Просто стук.

Будто кто-то очень вежливо просил разрешения войти в память.

Все замолчали.

Стук повторился.

Ваня обернулся.

И вдруг побледнел.

- Катя?

Возле двери стояла полная женщина с корзинкой в руках.

Будто стояла там всегда.

И будто никто её просто не замечал.

- Катя... - повторил Ваня.

- А кто же ещё?

- Но...

Он растерянно развёл руками.

- Мы же говорили...

- Я знаю.

- Но тебя же память не сохранила.

- Ой, тоже мне память. Я уже собиралась разбуваться, так вдруг торкнуло.: ты ж голодный. Тебя дома нету уже сколько. Ты ж ещё вчера утром ушёл.

Ваня молчал.

Потому что возразить было нечего.

Катя поставила корзинку на стол. Сняла полотенце. Под ним лежали ещё тёплые оладьи.

С яблоками.

И большая стеклянная банка сметаны.

Настоящей базарной сметаны с Привоза.

Такой густой, что если воткнуть в неё ложку, она будет стоять.

И попробуйте потом эту ложку вытащить.

- Катя...

- Потом поговорим. Сначала поешь.

Она начала раскладывать оладьи по тарелкам.

Совершенно не обращая внимания на то, что за столом сидели Дюк де Ришельё, Беня Крик, Давид Ойстрах, Александр Сергеевич Пушкин и ещё несколько человек, которых любой учебник истории немедленно потребовал бы вернуть на место.

- Вам два.

Вам три.

Вам один.

Нет, вам два, а то смотреть страшно.

- Мне? - удивился Додя.

- Вам.

И не спорьте.

- Я и не спорю.

- Вот и хорошо.

- А мне? - поинтересовался Беня.

- Вам тоже два.

- Почему только два?

- Потому что я вас знаю.

- Это ещё что значит?

- Это значит, что третий вы всё равно возьмёте без спроса.

Беня подумал. И согласно кивнул.

Через минуту все уже ели.

Даже Пушкин.

Даже Дюк.

Даже Софья Александровна, которая сначала заявила, что она совершенно не голодна, а потом незаметно взяла четвёртый.

- Со сметанкой берите, - распоряжалась Катя.

- Берём, - покорно ответил Беня.

- И не размазывайте её по тарелке.

- А как?

- Ротом.

На некоторое время в комнате воцарилась редкая для Одессы тишина.

Потому что хорошие оладьи - это серьёзно.

Потом где-то далеко послышался крик:

- Точи-и-ить ножи-и-и! Ножницы-и-и!

Катя подняла голову.

На старой стене, возле часов, висел потемневший фаренгейтовский термометр.

Он показывал семьдесят пять градусов.

- Зовсiм з глузду з"iхали, - сказала Катя почему-то по-украински. - Эта ихняя заграница! У людей - 20 градусов, а у их - 75!!!

И все вдруг поняли, что она права.

Тем более, что куранты на Приморском бульваре как раз в этот момент заиграли гимн Одесссы - "Белую акацию".

Ночь закончилась.

Совсем закончилась.

Последние фигуры членов Совета таяли в утреннем мареве.

Но возле несуществующей двери неожиданно появился ещё некто.

Он заглянул в пустую комнату и огорчённо покачал головой.

- Ну вот. Опять меня не дождались...

Откуда-то сверху и немного слева донёсся насмешливый голос:

- А вы бы, Николай Васильевич, поменьше времени на хуторе близ Диканьки проводили. Да с Тарасом Бульбой по Виям не веялись. - Небось опять за галушками гонялись.

- Между прочим, догнал...

И поворчав еще немного о птицах, не долетающих до середины Днепра, тоже исчез.

Где-то совсем рядом, на краю моей памяти, уже просыпался Привоз.

Его вечная сказка продолжалась...

Лос-Анджелес,

июль 2026

_______________________________ _____________________________________

© Кигель Владимир А. Kiegel. Bечная Сказка Привоза

Origin: http://world.lib.ru/k/kigelx_w_a/taledoc.shtml

Создан: 02/09/2026, изменен: 02/09/2026, 70k

Рассказ: США