Теперь уже не было рядом ни Матёрого, ни волчицы, которые всегда возглавляли большие охоты и первыми бросались на крупных жертв - теперь всё надо было делать самим.
Черныш, был сильным и крупным волком и после того, как они на пару, отделив молодого косулёнка от убегающего стада, легко задрали его, он инстинктом понял свою силу и готовность к убийству других, и тогда жизнь стала намного легче...
... В январе наступили сильные морозы. Реки и ручьи промерзли до дна и вода выдавленная на поверхность, шурша салообразным текучим льдом, медленно "плыла" вниз, образуя на поверхности неровности и вздутия.
В эти тяжёлые времена, звери затаились в норах и укрытиях, а копытные отощали и чтобы выжить, должны были кормиться много времени, иногда и днём...
...Мать лосиха и Любопытная, поднялись повыше на перевал, где было поменьше снега, сдуваемого оттуда ветром, выбрали себе площадку, в середине почти плоского вершинного болота и никуда не уходя, прожили здесь все морозы, питаясь молодыми побегами ивы и осины, объедая вершины деревцев и кустов, а если не могли достать, то находя на деревце, тяжёлым телом, ломали промёрзшие насквозь стволики и на сломанных, обгрызали все ветки.
Дневали здесь же, ложась на снег сверху и поджав под себя костистые, длинные ноги, с коротко - жёсткой серой шерстью, на внутренней стороне.
Любопытная старалась всё делать подражая матери, но силы в молодом теле было заметно меньше и потому, она сильно похудела, а ряд широких, плоских рёбер проступили сквозь натянувшуюся на брюхе кожу.
Солнце, в морозные дни не могло пробиться сквозь холодный туман, и отсутствие света и тепла ещё больше угнетали молодого зверя.
Но к началу февраля отеплило...
На небе, чаще появлялось яркое солнце и в затишке, перед густыми сосновыми зарослями, солнечные лучи почти не задерживаемые чистым и сухим воздухом, растапливали снег и кое - где, даже появилась, протаявшая до серой прошлогодней травы, земля.
Лосиха приводила Любопытную сюда, на опушку днём, при самом высоком солнце, и молодая лосиха, может быть впервые за всю зиму, по-настоящему отогревалась и крепко засыпала, а мать лосиха, охраняя её покой, чутко дремала, часто поднимая голову повыше, оглядывала и прослушивала окрестности...
Но место тут было малодоступное и кроме большого стада оленей - изюбрей, кормившихся неподалёку, здесь никого больше не бывало.
... В ту зиму, волчья стая из семи волков, как по жестокому графику, еженедельно задирала то лося, то оленя, то кабанов.
Потом, она исчезла из округи, и это позволило выжить многим копытным, включая и Любопытную.
Постепенно, молодая лосиха отошла от морозного стресса и даже стала поправляться - бока её округлились, шерсть заблестела и плотно прилегла к телу. Она начала дальше отходить от матери, проводя уже несколько часов во время кормёжки неподалёку, но за пределами прямой видимости, и только на лёжку они, по-прежнему, каждый день уходили вместе...
В конце февраля завьюжило, подули снежные ветры, хотя сильных морозов больше не было и потому, лоси переместились на южные подветренные склоны, на которых ветер не делал глубоких наносов снега, пробиваться через которые было трудно даже длинноногим лосям.
Однако это были уже угрюмые последние судороги зимы!
В марте на южных склонах, на местах бывших больших лесных пожаров в осинниках, было светло солнечно и чисто.
Небо, с утра до вечера темно-синим куполом высилось над зелено-ствольной порослью молодых осин и снег, девственно белый, искрящийся и переливающийся под солнечными лучами, прогревался и влажнел на поверхности, а испарения образовывали серую дымку, висевшую над распадками, особенно во вторую половину дня.
В начале весны, когда к полудню, солнце всё выше поднималось на небо, синие, влажные сумерки сменялись прозрачной прохладой ясных лунных ночей, мать Сама, вместе с лосёнком перекочевала за водораздел и остановилась в широкой пади, по которой протекала небольшая, в высоких кочковатых берегах, река Хея.
Кругом ещё лежали глубокие снега, но на южном, высоком берегу реки, в редких сосняках, под деревьями образовались проталины, куда и выходила кормиться лосиная семейка...
...Черныш и молодая волчица к тому времени стали уже мужем и женой, избежав свирепых драк между кобелями-волками - в округе больше не было других волков.
Брюхо волчицы заметно увеличивалось с каждой неделей, и волчья пара отыскала себе логово в старой, покинутой барсучьей норе, очистив её от прошлогодних листьев и занесённого внутрь мусора.
Эта нора, случайно находилась неподалёку от места, куда выходили кормиться лоси - матка и лосёнок-сеголеток.
... Уже под вечер, пробегая вдоль реки, по гребню высокого берега, волки натолкнулись на лосиху и лосёнка Сама.
При виде волков, шерсть на загривке лосихи поднялась дыбом и Сам к тому времени ставший размерами с мать, придвинулся к ней поближе и гневно захрапел.
Волки, разделившись, обежали вокруг лосей и те, поворачивая головы вослед их движению, пристально наблюдали за волчьими манёврами.
Черныш, вздыбив шерсть на загривке, мелкими шагами приближался к стоящим бок о бок лосям, когда Палевая - волчица, перемещаясь, совершила ошибку подойдя слишком близко, к готовой защищаться не на жизнь, а на смерть лосихе.
Мгновенно напрягшись, лосиха прыгнула вперёд, встала на дыбы и обрушила дробь убийственных ударов копыт на Палевую, которая метнулась назад, но вытаявшие кусты черничника, на мгновение помешали ей увернуться от острого правого копыта, и удар попало в заднюю часть тела волчицы, в крестец, рассек кожу и повредил кость правой задней лапы.
Черныш бросился на выручку, но Сам, неожиданно быстро отпрыгнул в сторону и развернувшись тоже поднялся на дыбы и стал передними копытами бить волка.
Чёрная шерсть на загривке лосёнка торчала дыбом, крупные белые зубы-резцы оскалились и после серии ударов копытами, опустившись на мёрзлую землю, Сам старался укусить уворачивающегося, бросающегося из стороны в сторону, волка.
Черныш, пытался забежать сбоку или сзади Сама, но тот не испугавшись, старался ударить разъяренного и испуганного, сверкающего в злобном оскале белыми острыми клыками, Черныша.
Но волк своего добился - отвлёк внимание на себя и лосиха-мать бросила визжащую от боли, укорачивающуюся от ударов Палевую и кинулась к Саму на выручку.
Отступая, крутясь, то влево, то вправо Черныш уводил разъяренных, почувствовавших свою совместную силу, лосей от раненной подруги.
Наконец, он отбежал на несколько десятков метров и лоси, храпя и поводя налитыми кровью глазами, начали медленно, с остановками уходить, иногда имитируя броски - выпады в сторону волка, от которых тот, якобы в нерешительности, отскакивал на несколько шагов назад и в сторону...
Когда лоси скрылись за деревьями в соседний распадок, Черныш вернулся к Палевой, которая лежала и лизала отбитый зад, жалобно повизгивая от пережитого страха и боли - Черныш лизнул её в морду, словно понимая её состояние и жалея.
Вскоре, волчица приподнялась и подволакивая задние лапы, сильно хромая, пошла в сторону логова, сбоку сопровождаемая Чернышом...
Несколько дней Палевая находилась между жизнью и смертью и Черныш, приносил ей, по вечерам приходя с охоты зайцев и птиц, а однажды и кусок косулятины.
Но Палевая ничего не ела и только зализывала рану, жалобно поскуливая, глядя на Черныша влажными блестящими глазами, словно благодаря его за заботу и участие.
Через несколько дней, волчица начала поправляться, но ещё долго скакала по лесу на трёх лапах, а потом прихрамывала почти до первых весенних зелёных листочков.
В положенное время, она родила мёртвых волчат и потому, на лето они остались по-прежнему парой, но жили около норы...
... Наступила долгожданная весна...
Снег расплавляемый солнцем стал тяжёлым и плотным и в берёзовых распадках, в тени, отдавал синевой. Березняки, на фоне ещё не стаявшего снега приобрели коричневый оттенок - почки на ветках набухли.
Издали, на идеально белом, составленном из стволов вертикально поднимающихся от земли, отпечатывались акварельными, лёгкими, тёмно - коричневыми облачками.
И эти мириады будущих зелёных листочков, по весне ещё завёрнутые в нежно - коричневые, клейкие чешуйки, плавали в синеве разогретого воздуха, поднимающегося над замороженной землёй.
В это же время, высокие белые облака повисали в глубине яркого высокого неба, и изредка, сыпали на землю крупяной снежок, через несколько часов стаивающий и увлажняющий проталины.
В сосняках, снег в солнечные дни парил после полудня, и разморенные непривычным теплом звери выходили на высокие берега и чистые вершины бугров погреться, подремать на благодатном солнышке -тайга постепенно просыпалась после зимнего сна-обморока!
По утрам, с первыми синеватыми проблесками наступающего дня, на опушках, в редких березняках и на клюквенных болотах, начали бормотать и чуфыкать разгорячённые тетерева - страстно яростные черныши - петухи.
На рассвете, они демонстрировали свои вокальные способности и кичась силой и блестяще чёрным оперением, расхаживали неподалёку один от другого, распустив хвосты в форме лиры.
Перед солнцевосходом, на тока прилетали тетёрки и тут, распалённая, присутствием "невест" тетеревиная самовлюблённость, принимала формы агрессии!
Тетерева-петухи, растопорщив оперение кидались в яростную драку, гонялись за побеждёнными соперниками и чуть позже, улетали на край тока вместе с "девицами" и там водили любовные "хороводы".
И долго ещё над перелесками, уже под тёплым солнцем, раздавалось загадочное угрожающее бормотание и яростное шипение - чуфыканье.
... В крупно-ствольных сосняках, ещё с вечера собирались глухари и блестя черно - зеленоватым отливом оперения, прохаживались по оттаявшей земле, выискивая в прошлогодней ветоши жучков и личинок, разгребая серую, вымороженную и подсохшую за зиму траву и папоротник, придавленный к земле стаявшим снегом...
В сумерках, перед наступлением ночи, , громко хлопая крыльями, глухари- петухи взлетали на деревья и повозившись там какое-то время, устроившись поудобнее засыпали, чутко вслушиваясь в окружающие сосняки, подмечая, где сидят их завтрашние соперники.
Назавтра, ещё в сплошной темноте петухи, проснувшись, прохаживались по толстой ветке, слушали напряжённую тишину и вдруг, главный глухарь-распорядитель - "регент" глухариного хора, нарушал предрассветную тишину и пробуя голос заводил песню - угрозу:
"Тэ - ке, Тэ -ке..."
Начнёт и не закончив послушает - нет ли ответа из недр настороженного леса, и затем, после паузы, вновь слышится его: "Тэ - ке, тэ - ке..."
Потом продолжает всё громче, всё быстрее, всё азартнее...
Наконец "тэканье" переходит в кастаньетный перебор и сменяется металлическим точением - шипением!
И через короткую паузу, эта страшная вовсе не птичья песня повторяется вновь...
Из глубин бора, этой древней односложной песне - вызову, отвечает один, потом второй, потом третий глухарь и начиналось, возбуждающее ярость соревнование голосов - предрассветная тишина в округе сменялась тэканьем и шипением угрожающе непонятных и опасных звуков.
Мы словно попадаем в далёкое прошлое земли, когда вокруг ещё не было людей, но уже существовали эти странные угольно - чёрные "бородатые" птицы.
Действительно, иногда на фоне светлеющего неба, можно заметить у поющих глухарей трясущуюся от ярости и раздражения бороду, растущую под угловато - костистой прямоугольной головой, увенчанной криво загнутым, белой кости, клювом.
В это же время, изредка, из лесной тьмы доносится угрожающее уханье ночного разбойника филина: "У - у - х, У - х - х...", - и его уханье, разлетается страшным эхом на многие километры.
А сам филин, чёрной крупной, неслышной тенью перелетая с дерева на дерево, выслеживает зазевавшихся нерасторопных молодых глухарей и капалух - глухарок...
... На болотах в это время, просыпаются трубачи - журавли и начинают пронзительно - грустно трубить, оповещая мир о наступающем длинном и тёплом весеннем дне, расхаживая, пока в одиночку, на длинных тонких, ногах - тростинках по их закрайкам, важно и неторопливо оглядывают просторы мёрзлых ещё, кочковатых мочажин, а потом, словно на тренировке или репетиции, вдруг развернув широкие крылья - веера, пускаются в грациозный пляс, переступая по балетному высокими ногами по кочкам и маша широкими крыльями...
Над сумеречными ещё березняками и лесными пустошами, заросшими кустарником, опустив длинноклювую головку вниз, пролетают, посвистывая и хоркая, лесные кулички - вальдшнепы.
Заслышав это хорканье-призыв, с земли взлетают самочки и коротко, пронзительно посвистывая, заставляют петушков сворачивать на свист. Так парочками, а то и троечками вальдшнепы делают облёт знакомых урочищ...
На востоке, над темным ещё горизонтом, тонкой длинной полоской проклевывается зорька и постепенно, завоёвывая пространства высокого неба, появляется дневной свет и тут, где-нибудь в кустах, пискнет первый раз безымянная пичуга, а потом, "токующий" дятел осмелится нарушить дробным стуком, незамутнённую тишину рассвета.
И начинается концерт!
Проснувшись, птицы поют взахлёб, наперегонки, стараясь пересвистать, перестукать, перебормотать, перепеть друг друга.
Поднимается невообразимый шум - стройная весенняя какофония, сложившаяся из задушевных, вдохновенных песен, любовных ухаживаний, значительных обещаний, соблазнительных всхлипываний и вскрикиваний...
И как апофеоз весны и долгожданного ликующего утра над зелено-тёмными, насторожённо дремлющими лесами всплёскивают из за пико-образных вершин высоких деревьев, часовых ночи, солнечные лучи, первые, лёгкие, разрозненные и потом появляется алое, оплавленное ночными заморозками, солнце!
Весенний шум - приветствие животворящему солнцу, достигает в эти минуты апогея, и уже после, медленно идёт на убыль - на этот день птичьи тока заканчиваются.
Тетерева перестаю драться и бормотать, выкрикивая озорные ругательства.
Глухари спрыгивают, слетают на землю и возбуждаемые квохтаньем глухарок, сходятся в пары противоборствующих друг другу заядлых драчунов и начинают, уже при солнечном свете, яростно клеваться, биться сильными костистыми крыльями и драться когтистыми лапами.
Глухарки сидят поодаль, наблюдают за "битвой претендентов" на их ласки, или гордо подняв пёстренькие головки, прохаживаются по земле, любуясь порозовевшими под ало - красными , с золотистым оттенком, солнечными лучами, молодыми, белоствольными берёзками.
На болотах, сменив драчунов чернышей - тетеревов, длинноногие журавли с маленькими длинноклювыми головками на длинных шеях, сойдясь парами стройно и грациозно "пляшут" свои загадочно - причудливые танцы, в неслышный для человеческого уха такт, машут широкими сильными крыльями и перебирая стройными ногами, наслаждаются своим медноголоcым пением!
Они славят наступление весны и праздника жизни, "рассказывают" о длинном перелёте из тёплых стран, навстречу весеннему брачному времени, так долго и тревожно ожидаемого в местах добровольного изгнания, на время длинной холодной зимы...
Но проходит ещё час, солнце поднимается выше и выше и ночная, рассветная сказка заканчивается, лес пустеет и вновь наливается тишиной ожидания, поднимающийся над землёй, тёплый к полудню день.
Однако после, вслед за медлительным и одиноко просторным вечером, придёт ночь, а затем и следующее, полноцветное и громогласно торжественное утро!
В полдень, нагретый солнышком снег начинает таять, и затихшие на ночь ручейки, всё громче лепечут, звенят капелью, журчат пенясь, по рытвинам и оврагам перескакивая препятствия и после полудня, уже набирая силу, потоки воды несутся, рушатся, пенятся, плывут по всей тайге, подгоняемые жарким солнцем, отражающимся золотыми дорожками в образовавшихся разливах и омутах, заливающих прибрежные низинки и луга!
Вскоре, появляются и первые, разноцветные, лёгкие, порхающие бабочки, в зигзагообразном полёте то и дело присаживаясь на травяные былинки, словно яркие цветочки слетающие с неба.
А в загадочно и страшно тёмных ельниках, куда даже полуденное солнце почти не проникает, затаились лесные чудовища - лешие, спрятавшиеся, замаскировавшиеся под воздетые в ярости и мольбе, переплетения корневищ упавших деревьев, прикрытых тёмно - ветвистой хвоей и мохнатым мхом
. Здесь холодно, сыро, полутемно и пугающе громко обрушиваются пласты подтаявшего снега, усыпанного еловыми хвоинками и лесной ветошью, которой, ложась спать, укрываются мохнатоногие лесные разбойницы и ведьмы - кикиморы!
Это кусочек другого мира - арьергард мстительной зимы, надолго покидающей тайгу.
Пройдёт ещё несколько недель и зима, сдавшись окончательно, исчезнет в прошлом, уступив место благодатному, свеже - зелёному, ароматному лету...
...Бурого разбудили лучи солнца, проникшие в берлогу через отверстие входа.
Он долго не решался открыть глаза, прервать эту тягучую дрёму, ворочался меняя положение и наконец, услышав жужжание мухи, отогревшейся под весенним светом и теплом, вылез на поверхность и долго втягивал напоённый непривычными ароматами воздух лежа перед берлогой, чувствуя зуд в начинающей линять, тёплой шубе.
На ночь он вновь забрался в берлогу, но следующим утром, пораньше вновь вылезал на поверхность и гулял перед берлогой, кое - где ещё проваливаясь в хрупкий снежный наст по брюхо...
Через неделю, он оставил берлогу и голодный, но лёгкий, направился на юг, в места летних стоянок.
В одном месте, перейдя реку, с влажными пятнами наледи, в прибрежном ельнике, вышел на след лося, и в развалку побежал по следу, опустив лобастую голову к земле и с шумом втягивая свежий запах.
Выбираясь из чащи, медведь выпугнул с лёжки голенастого лося, который, заметив в кустах мельканье темно-бурого шерстистого пятна, с места перешёл в безудержный скач, и через несколько минут опередил медленного преследователя на добрые двести метров!
На всем ходу, рогатый скакун вылетел на берег неширокой, но переполненной талой водой речки и длинным прыжком преодолел её, попав сильными задними ногами в ледяную закраину и подняв фонтаны брызг...
Медведь подбежал к реке, в нерешительности потоптался на берегу, попробовал перебрести, даже зашёл на полметра вглубь, но передумал и после двинулся вверх по течению, недовольно поваркивая и пофыркивая, словно разговаривая сам с собой.
Заметив упавшее поперёк реки бревно, он взобрался на него и печатая на белом снегу, лежащем на поверхности соснового ствола, абрис крупных лап с отчётливой голой подошвой и веером кончиков отросших за зиму когтей, балансируя, перешел на противоположный берег.
А после переправы, направился дальше, уже забыв о преследуемом лосе...
... Лосиха мать с Любопытной, днём, когда растаяли остро - хрупкие ледяные забереги, переплыли через разлившуюся реку и поселились на, заросшем тальником и ивой, острове.
Здесь, они отъедались, наливающимися весенними соками, корой лиственных кустарников, и на днёвку ложились тут же, в чаще, видя сквозь густые тонкие ветки, как садится большое, дымно - золотистое солнце.
По вечерам, после заката солнца, посвистывая, над рекой, вверх и вниз по течению, проносились легкокрылые стайки чирков - свистунков, а иногда несколько грузных кряковых селезней, и из заводи, приманивая их раздавалось громкое кряканье серой подвижной уточки.
Возбуждённые селезни, дружно закладывали вираж и описав дугу, садились в небольшой заливчик, плавно приводнившись на брюшки, укрытые плотным непромокаемым оперением...
Уточка, при виде стольких пылающих страстью "кавалеров", начинала возбуждённо крякать, а селезни перегоняя друг друга и делая плоскими клювами угрожающие выпады, вступали в короткие схватки, определяя кто сильней и кто станет супругом красавицы уточки.
Наконец самый сильный отгонял назойливых претендентов и пара, в сопровождении вполне дружески и любезно настроенного дружка жениха, отправлялась в тихую заводь, где селезень - фаворит заводил бесконечные ухаживания, а уточка, покорённая его любезными жестами, наконец сдавалась и победитель получал всё, к чему влекла и принуждала его природа...
... Через неделю, когда вода спала, лоси покинули приветливый остров, и перейдя обмелевшую протоку, вышли на гриву возвышающуюся над речной долиной...
Тут, на след лосей набежала собака Кучум, путешествующая с хозяином по весенней тайге, в поисках свободы и приключений.
Хозяин, только что тронулся в новый путь после ночёвки у костра, и потому, не ожидавший такой встречи Кучум - чёрная лайка, с палевыми точками над глазами - "карамистая" как говорят местные охотники, подхватила свежий след верховым чутьём и помчалась вслед лосям, прошедшим здесь несколько минут назад.
Нагнав матку и Сама через километр, Кучум залаял на бегу, но из его пасти вылетели только чуть слышные хрипы - в шее у него была сквозная дырка, образовавшаяся после гнойного воспаления, вызванного простудой, когда он в хозяйской кладовке ночевал на заледеневших остатках капели с протекающей крыши.
И теперь, вместо азартного громкого лая, воздух с шипением выходил из горла через незажившую ещё рану.
Его хозяин, хотел уже переходить заболоченный распадок, после морозной ночи подёрнутый хрупким ледком, когда вдруг услышал единственное взлаивание и потом, увидел на мокрой траве след сохатого.
Он пригнулся к мочажине, рассмотрел свежий след, сопоставил в уме с услышанным голосом Кучума, и бегом поспешил в сторону, откуда собака подала голос...
А через время, разобравшись в собачьих и лосиных следах, хозяин определил, что лосей было два...
Через какое-то время, он остановился и замер, внимательно прислушиваясь и поводя головой. Вскоре, взлаивание повторилось уже в другом направлении и человек быстро зашагал по неглубокой луже среди кочек, задевая сапогами, острые осколки льда, разбитого лосями на бегу.
"Бедный Кучум - вдыхал на ходу хозяин - он об эти осколки льда все лапы себе изрежет"
Кучум тем временем поравнявшись с лосями и даже чуть опережая их, заворачивал чуть влево, прекрасно ориентируясь на местности и постоянно держа в голове то место, где они с хозяином провели ночь у костра - помогал ему в этом и запах кострового дыма, который наносило на чуткую собаку, откуда-то спереди...
Идя по его следам, человек вдруг увидел впереди себя сизоватый дымок костра и с удивлением спросил сам себя "Кто это может быть?", и только подойдя ближе узнал собственное кострище, тлеющее на мёрзлой ещё земле...
"Ага! - обрадовался охотник - Кучум, не слыша меня, решил подогнать лосей к кострищу.
"Вот умница - подумал он!
Но мне надо его отозвать - с его пробитым горлом, он не сможет громко лаять, а двух лосей ему просто не остановить"! - и подойдя к кострищу охотник, громко, призывно засвистел...
Кучум услышал далёкий свист, ещё какое- то время бежал параллельно с лосями, потом остановился решаясь, и повинуясь команде человека, вернулся по своему следу к кострищу, где его ждал хозяин.
А лоси, пробежав ещё с километр, перешли на быстрый шаг, а потом и вовсе остановились и стали кормиться в осиннике, плотной светло-зелёной стеной растущем в вершине неширокой пади - собаки они конечно не испугались.
...Через неделю, Бурый добрёл до знакомых мест и поднявшись на склоны таёжных холмов, стал выходить по утрам на маряны, напитываясь витаминами и белками, содержащимися в появившейся зелени травы и луковицах саранки - яркого сочного, мясистого таёжного цветка, появляющегося из этих луковиц в начале лета.
Медведь, по запаху находил луковицу, часто сидевшую в земле в нескольких сантиметрах от поверхности и острым когтем, как лопаткой извлекал её из земли и чавкая, съедал, уже на ходу, определяя местоположение следующей луковицы.
Ночуя в вершине речного распадка, в мягком, тенисто - прохладном и ароматном пихтаче, медведь, по утрам спускался вдоль извилистой речки, в основное русло, а там сворачивал, влево и, выйдя на просторную поляну - маряну, расположенную на крутом безлесном склоне, кормился до полуденных жаров, а после, уходил на время в ельник, ограничивающий моряну сверху.
За ельником, на гребне холма ещё белел снежный карниз, из которого после полудня начинал струиться ручеёк талой воды.
Иногда, с другой стороны на просторную маряну выходила молодая медведица с маленьким медвежонком - они паслись на другой стороне склона и когда Бурый случайно приближался к ним, медведица, бросая кормиться, начинала сердиться - фыркала и делала угрожающие выпады в его сторону.
Бурый, зная силу и ярость медведиц защищающих своих медвежат, заметив гневающуюся мамашу старался не обострять ситуации и возвращался на свою половину маряны.
...Однажды, Бурый видел, как снизу, на маряну вышел молодой, некрупный медведь и медведица бросилась на него в драку, а пришелец, со всех ног кинулся наутёк!
Возвратившаяся к медвежонку, Барышня, это была она, долго ещё фыркала сердито морща чёрный нос и обнажая клыки, торчащих из фиолетового цвета дёсен и сдавленно порыкивала, озираясь и крутя головой, словно объясняя медвежонку, что он должен опасаться "незнакомых дядей"!
А Бурый, уже забыл свои прошлогодние страсти во время гона и не узнал Барышню, да и не хотел узнавать - мало ли медведиц с медвежатами ходит по тайге...
... Было начало лета и по распадкам тут и там особенно в жаркие солнечные дни, шумели водопады, срываясь со скальных уступов и повисая на мгновения в неподвижном, чистом воздухе, пролетев несколько десятков метров, с шумом и грохотом дробясь на мириады капель и капелек, ударялись о гранитные карнизы, или поднимая из глубины водных ванн, водовороты и клочки пены, проваливались в глубокие омуты, выдолбленные за многие годы в крепком граните, текучими струями.
Недаром ведь говорят, что "вода камень точит"
В предгорьях, на пологих спинах таёжных холмов зацвёл багульника. И этих цветочков становилось так много, что они сиреневыми, легко-невесомыми облачками повисали над южными склонами хребта, завораживая и успокаивая взгляд...
Тайга в таких местах, на время становилась ярко фиолетово - зелёного цвета...
Внизу в долинах, уже давно распустились листочки на деревьях и раскрылись яркие таёжные цветы - жарки, полыхая оранжево-красным на фоне зелёной травы.
Но на склонах, а тем более на гребнях гор, лиственничная поросль ещё не выпустила зелёную, мягкую хвою, и стояла серо - коричневой щетинящейся чащей, ожидая развития лета.
Северные олени кормились на мшаниках посреди пологих и поросших карликовой берёзкой долинок, а в жары уходили на нетающие всё лето снежники и отдыхали там от комаров и мошкары, всё в больших количествах появляющихся над горной тундрой...
Лоси переселились в долину реки, в район бобровых плотин, создавших цепь небольших прудов на неглубокой речке.
...По вечерам, на закате солнца, мать - лосиха и Сам приходили к одному из таких прудов и безбоязненно входили в воду на середину озерца. Напившись, они разойдясь на несколько метров, кормились, погружая, горбоносые головы, с длинными ушами в воду, доставая со дна сочно - мучнистые корневища болотного аира.
Лосиха, изредка переставала жевать, поднимала голову, прислушивалась и убедившись, что в округе всё спокойно, вновь погружала ушастую голову в воду.
Постепенно сумерки сменились ночной темнотой и из насторожённой мглы, в лесной тишине, далеко был слышен плеск воды и фырканье лосей.
...Бурый пришёл на водопой, с другой стороны пруда и услышав непонятные звуки, насторожился, стал красться, аккуратно обходя препятствия, и нюхая воздух.
Лоси стояли почти посередине озерца, и выйдя к берегу Бурый затаился, вглядываясь в темноту. Но его зрение и при солнечном свете не отличающееся остротой, сейчас вовсе не годилось. Другое дело лоси...
Стоило медведю неосторожно переступить с лапы на лапы, треснула веточка под его тяжёлым телом, и лосиха заметив движение, с места прыгнув, поскакала с громким шумом по воде, в разбитой этими звуками тишине, к противоположному берегу - она, своими большими глазами даже в темноте увидела шевеление медвежьей туши и бросилась убегать. За ней, тоже на больших прыжках, последовал Сам.
Отбежав от озеринки с полкилометра, звери остановились и лосиха долго вслушивалась, в ночную тишину, и убедившись, что погони нет, лоси прошли в густой ельник и легли в знакомом месте.
Такие происшествия, однако, были редкостью в их размеренной жизни. Обычно они кормились на озеринке почти до рассвета, а перед утренней зарёй уходили на лёжку, с заметно округлившимся брюхом.
Бурый слышал, как лоси с шумом убегали, выбираясь из озеринки, но он и не собирался на них нападать - медведь из простого любопытства попробовал скрадывать больших зверей.
Сытый и растолстевший, он был неуклюж и неповоротлив. Времена постоянного голода и агрессивности прошли, закончились вместе с весной, и сейчас он был миролюбив и не опасен для других зверей. Корма в это время года, в тайге, хватало на всех...
... Черныш и Палевая вышли на охоту, уже в ночной темноте - пройдя по левому высокому берегу реки, волки рысью, следуя один за другим, обыскивали обнюхивали прибрежные кусты и никого не встретив, переплыли, переправились через речку и взобравшись на противоположный берег, немного прошли по свежему следу глухаря.
Под одной из крупно-ствольных сосен след обрывался и Черныш, подойдя к дереву, понюхал воздух и поскрёб когтями правой лапы по толстой, неровной сосновой коре.
Наверху зашевелилась сонная птица и раздалось сердитое кряканье глухаря, сердящегося на побеспокоивших его волков - он, там, наверху, был в полной безопасности и потому, высказывал своё негодование в полный голос.
Черныш, сердито излаял басом и покрутившись у подножия дерева, последовал дальше.
В это время Палевая, в молодом соснячке, наткнулась на свежие следы кабаньей семейки: кабанихи матери и шести, полосатых ещё маленьких поросят.
Сделав на галопе проверочный круг, Палевая вышла на выходной след и помчалась в погоню. Вскоре её догнал Черныш, проскочил вперёд, и уже верхним чутьём подхватив тёплый ещё запах, понёсся вскачь!
Перевалив через пологий гребень, разделяющий два болотца, волки услышали впереди себя шорох идущей по берегу болота кабаньей семьи и разделившись, помчались напрямик, уже на звук.
Выскочив на болотистый бережок, Черныш заметил мелькание в кустах серо - полосатых поросят, наддал, и врезавшись в стадо, набросился на первого кабанёнка, тот испуганно завизжал и этот визг, трагическим диссонансом нарушил лесную тишину.
Черныш сшиб кабанёнка грудью, и пока тот катился по траве, переворачиваясь и визжа от страха, куснул его несколько раз за голое ещё брюшко, вырвав кусок внутренностей.
Кабанёнок умер мгновенно, но волк, бросив его, продолжая атаку налетел на второго, прижал всем телом к земле и, не обращая внимания на панический визг своей жертвы, вцепившись длинными клыками в шею кабанёнка, задушили его...
Палевая, наскочила на кабанов с другой стороны и тоже загрызла кабанёнка. Кабаниха, с оставшимися в живых, тремя поросятами помчалась, по берегу болотца, влетела в густой ельник и как таран пробивая себе дорогу сильным клинообразным телом, проскочила в самую чащу и там остановилась, дрожа и всхрапывая, испуганно нюхая воздух.
Волки отстали и кабаниха, убедившись, что близкой погони нет, перейдя на крупную рысь помчалась в соседнее урочище, и следом за ней, как по ниточке, не отставая даже на метр, следовали оставшиеся в живых кабанята...
...Наступили дни летнего солнцестояния и потому солнце появившись в пять часов утра, спускалось за лесистый горизонт только в одиннадцатом часу, а после прохлады раннего рассвета, наступала летняя жара достигающая к полудню максимума и звери прятались кто куда, до закатных последних лучей солнца.
Тяжёлая, в апогее развития, хвойная и лиственная зелень изнывала, тяготясь жарой, свисала безвольно и почти безжизненно с напружиненных веток, веточек и ветвей.
В осинниках, круглые листочки, с утра, словно осколки разбитого громадного зеркала отражали солнечный свет, но к полудню, угасали, и давящий жар лился с выгоревшего светло-голубого неба, на уставшую от летнего изобилия землю.
Всё в природе: деревья, кусты, склоны залесённых холмов и даже болотные кочки, приняло преувеличенно округлый, массивный, непрозрачно и неестественно плотный вид и цвет...
В ветреные дни всё вокруг приходило в движение шелестение, трепыхание и дрожание - леса ,под порывами ветра словно паруса Земли гнулись, шумели и прерывисто гудели, пытаясь или помогать, ускорять вращение земли, или противостоять ему - всё зависело, в какую сторону дул ветер...
На третий или четвёртый день жары, следовал день дождливый и тогда, всё съеживалось, провисало, источало влагу и туман, а темно-серые тучи налитые дождевыми каплями до краёв, под тяжестью воды опускались к самой земле, закрывая на время не только горы, но и холмы почти до половины склонов.
К вечеру когда дневной дождь заканчивался и в разрывы высоких белых облаков проглядывало яркое, умытое солнце и земля, истомлённая трёхдневным зноем дышала прохладой и деревья, встряхнувшись, тянулись к небу с первозданным оптимизмом ожидания новой счастливой жизни.
Реки, речки, ручьи и вновь образовавшиеся ручейки шумели, звенели струями на перекатах и рыба оживившаяся на время, двигалась голодная, собираясь в стайки и целые косяки.
На рубеже ночи, водная гладь то тут то там вспенивалась плеском и прыжками играющей рыбы. Оголодавшие комары и мошки, звенели мириадами крылышек и зуд - звон тонкой, односложно-опасной нотой, разливался над тайгой, приводя обитателей леса почти в ужас...
...Любопытная в такие часы жалась к матери, но доведенная укусами кровососущих до истерики, вскакивала и напролом неслась по пихтачу или ельнику, в котором лоси пережидали дни, как солнечные, так и ненастные. Пробежав несколько десятков метров и избавившись на минуту от тучи комаров и паутов, подёргивая кожей на зудящихся от укусов местах, молодая лосиха, замирала в оцепенении, пока новая туча маленьких кровопийц не слеталась с округи вновь, привлечённая запахом зверя.
И всё повторялось вновь и вновь...
...В самые жары, начался у медведей гон.
Барышня с медвежонком в это время поднялась повыше в горные долины и избегая встреч с гонными медведями, спокойно кормилась короткими тёмными ночами на марянах, утром уходя на обдуваемые ветерком горные гребни или скальные останцы, где и проводили жаркие дни.
Бурый ставший ещё на один год старше, громадный, в "шубе" тёмно - шоколадного цвета, вновь устремился в долину, в поисках медведицы,
и нашёл её, томящуюся от нежеланного одиночества.
И начались обычные любовные трогательно - наивные игры, когда молодая медведица, отбиваясь от наседающего, нетерпеливо напирающего Бурого, то бросалась бежать, то, клацая клыками в сантиметре от морды ухажёра пыталась сдерживать его неумеренную страсть.
Так они переходили, перебегали с места на место, пока не настал вожделенный миг, и перевозбуждённый, роняющий из пасти клочки тягучей пены самец, наконец, овладел дрожащей от страха медведицы, встречающей свой первый половозрелый сезон.
В какой то момент, вдруг, из под густых сосен вывернул небольшой, чёрной масти медведишко, но Бурый, словно хвастаясь своими размерами и созревавшей годами силой, поднялся на дыбы, зарычал страшно и свирепо, и одним этим, без боя заставил отступить, а потом и позорно бежать незадачливого соперника...
Инстинктом, медведишко почувствовал смертельную опасность, исходящую от этого громадного соперника с такими тяжёлыми, длинно - когтистыми лапами, и ретировался, предпочтя искать "счастья" в другой стороне...
...Таёжное лето коротко - незаметно, ночи становились длиннее и прохладнее, а в отяжелевшей и подсохшей на жаре листве, кое - где проглянули первые жёлтые прядки.
Со стороны гор всё чаще налетали ветры, и кровососущих заметно поубавилось.
В моховых болотах поспевала голубика и морошка, а дождливых дней стало почти столько же, сколько солнечных.
На предгорных луговинах, трава поднялась в человеческий рост и звери в этом царстве зелени и осенних высоких цветов, пробили свои тропы. Медведи объедаясь дикой, сладко - ароматной лесной малиной и не уходя далеко, ложились дневать в густых зарослях зонтичных, а проснувшись под утро, перейдя только с одного места на другое, принимались сопя и чавкая объедать кусты малинника, пригибая и собирая лапами в пучок, длинные малиновые ветки с осыпающейся от сотрясения алыми сочными ягодками.
Иногда, в малинники прилетали глухари уже закончившие линьку и расхаживая под малиновыми зарослями, собирали "паданку" - склёвывали ягоды с земли...
И никто никого не боялся объесть, потому что ягоды хватало на всех...
...Однажды по утру, по лесной полузаросшей дороге, приехали к малиннику люди, на урчащей разогретым мотором, большой машине.
Они повыскакивали из кузова, устроили костерок на поляне, на берегу речки, громко разговаривая, наспех позавтракали и в нетерпении отправились за ягодой, разошлись друг от друга на расстоянии слышимости голоса.
Средних лет женщина, в мужских, широких штанах и ситцевом матерчатого платочке, кукольно торчащем над головой, увлёкшись поисками самой рясной малины, отошла чуть в сторону и позванивая кружкой о эмалированное ведро присела под густые кусты малины, когда рядом, под одинокой ёлкой проснулся сытый, добродушный медведь.
Услышав непонятные звуки он высунул голову из под ели и увидел пухленькое двуногое существо, что - то довольно напевавшую себе под нос и проворно собирающую в кружку малину.
Сухая еловая ветка под лапой медведя хрустнула и двуногое существо в ярком платочке на голове, не оборачиваясь, спросила: "Это ты Маша?".
Не получив ответа она, прервавшись на мгновение обернулась и увидела громадную медвежью голову с маленькими полукруглыми ушками, торчащими из густой бурой шерсти.
Ягодница сдавленно вскрикнула и на мгновение застыла в ужасе, а потом, протяжно - визгливо закричав нечеловеческим голосом, уронив и рассыпав на траву наполовину наполненное малиной ведро, со всех ног кинулась в сторону поляны!
Медведь испуганный неожиданным, громким криком, метнулся со всех ног в противоположную сторону и буро-коричневым пятном, замелькал по зелёным кустам.
Высунувшись из - за малинника, мужик в кепке, увидев это мельканье, насторожённо приподнялся и оглядевшись быстрым шагом, почти побежал к машине.
Лес зашумел, заголосил перекликаясь и переговариваясь, а ягодники, вскоре собрались на поляне у машины и выслушав уже в который раз рассказ растрепанной бабы о том, что: "Вдруг вижу, как на меня идёт медведь и пасть разинул, а там красный длинный язык болтается!", - засобирались из опасного леса домой.
А мужик авторитетно подтверждал её рассказ: "Смотрю, а он крадётся по кустам, мелькает бурым!"
Машина завелась, заурчала, ягодники уселись в кузове и грузовик, ломая колёсами кустарник, выехал на дорогу. Водитель долго ещё вглядывался в тёмные придорожные кусты, когда свернули на знакомый просёлок, вздохнул с облегчением...
Но наш герой - Бурый был к этому времени уже в своих привычно знакомых местах - поселившись в долине небольшой таёжной речки, он жил размеренной жизнью, восстанавливая силы после месячного сладострастного, временного сумасшествия ухаживания за медведицей.
Ему нравилось быть одному, нравилось полежать на мягкой сухой траве на рассвете и наоборот, вечером выходить кормиться пораньше.
Он шёл от места днёвки на знакомые ягодники - малинники на закрайках старых зарастающих гарей, пересекая пологие неширокие распадки, с сенокосными полянами по широким руслам, и с одиноко стоящими толстыми берёзами...
В одном из этих распадков он обнаружил странную вещь - это была, сваренная из толстых металлических пластин, большая "коробка", с неширокими щелями повдоль, в которой лежало несколько полуразложившихся рыбин, ароматно пахнущих гниющей плотью.
"Ящичек", имел сварную металлическую дверку, замкнутую на завёрнутый до отказа болт и к ящичку, змеёй извиваясь в траве, был прикреплён кусок железного троса, другим концом обвязанного, за крепкий, берёзовый ствол...
Бурого находка заинтересовала, он перевернул "ящичек" несколько раз, попробовал толстыми лапами достать хотя бы кусочек рыбины, но у него ничего не получилось.
Раздражаясь, он засопел, несколько раз со звоном ударил лапой по ящику и послушал слабый звук, который ему понравился...
...Над тайгой солнце веером выпускало последние дневные лучи и зелень берёзовой листвы чуть трепетала под порывами лёгкого ветра. Внизу, под деревьями, уже было сумеречно, но синее небо, отражая заходящее солнце светилось необъятной глубиной, и сквозь сосновые ветки, на гребне распадка, ещё проблескивал золотой краешек солнца...
В вечерней тишине, откуда - то издалека прилетел внезапно зародившийся звук стрекотания мотоциклетного мотора. Он, казалось, то приближался, то удалялся и наконец, продолжая нарастать придвинулся и стали слышны звуки громкого человеческого голоса, пытающегося на ходу перекричать шум двигателя.
Бурый однако, так увлёкся необычной игрушкой, что не обращал на эти звуки никакого внимания.
Наконец, где - то в устье распадка мотор замолк, и вновь наступила тишина. Бурый возбуждаемый запахом рыбы, становился всё настойчивей, ворочая металлический ящик из стороны в сторону, звенел железом ударяя когтями по металлу и сердито рявкал, когда в очередной раз не удавалось залезть внутрь соблазнительного предмета...
...В тот вечер, два охотника из деревни, находившейся километрах в тридцати от этого места, приехали проверить своё "изобретение".
Заглушив мотор, они, разминая ноги походили по травке, переговариваясь и поглядывая на темнеющий сумерками горизонт.
Тишина обступила их со всех сторон и после гула мотора казалась особенно неподвижной, но вдруг, старший насторожился, поднял руку и молодой замолчал, прервавшись на полуслове...
Из глубины распадка раздались, какие-то неясные звуки - то ли звон, то ли стук.
Старший сдёрнул с плеча двустволку, достал из кармана брюк патроны с картечью и пулями зарядился и стараясь на щёлкать пружиной ружейного замка аккуратно привёл стволы в исходное положение. Молодой, повторяя движения старшего товарища, проделал то же самое со своей одностволкой...
Переложив оставшиеся патроны, в нагрудный карман энцефалитки, старший сделал знак рукой второму охотнику и мягко ступая на носки пошёл вверх по распадку, на звук...